# Охота за слоновой костью

Уилбур Смит

Слоновая кость. «Белое золото» Черной Африки.
«Белое золото», за которое всегда с легкостью убивали.
На глазах документалиста Дэниела Армстронга браконьеры убили его друга и уничтожили стадо слонов.
Теперь начавший расследование Дэниел – один против могущественной транснациональной корпорации. И единственная, кто пытается помочь ему, – антрополог Келли Кинниар.
Но слоновая кость – слишком выгодный бизнес, и теперь охота открыта уже на Дэниела и Келли…
<emphasis>Книга также выходила под названием «В джунглях черной Африки».</emphasis>

Wilbur Smith

ELEPHANT SONG


First published in 1991 by Macmillan


© Wilbur Smith, 1991

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


* * *

> Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

Этот дом без окон, со стенами из песчаника, с крытой тростником крышей Дэниэл Армстронг построил своими руками десять лет назад, когда служил младшим лесничим в Администрации национальных парков. С тех пор дом превратился в настоящую сокровищницу.

Джонни Нзу вставил ключ в тяжелый замок и распахнул двустворчатую дверь из прочной местной тиковой древесины. Джонни – главный хранитель Национального парка Чивеве. В прошлом юный сообразительный матабеле был следопытом и носителем ружья Дэниэла. При свете тысяч лагерных костров тот научил его читать, писать и бегло говорить по-английски.

Дэниэл ссудил Джонни деньгами, чтобы он оплатил первый год обучения в Университете Южной Африки; много позже Джонни окончил этот университет и получил диплом бакалавра.

Два молодых человека, черный и белый, вместе патрулировали обширные пространства Национального парка, часто пешком или на велосипедах. В дикой глуши они подружились, и за годы разлуки эта дружба не стала менее прочной.

Теперь Дэниэл всмотрелся в полумрак за дверью и негромко свистнул. – Эй, Джонни, а ты не терял времени, пока меня не было. Под этой крышей у тебя сокровищ на сотни тысяч долларов.

Джонни Нзу с прищуром посмотрел на Дэниэла, пытаясь угадать по лицу друга, что у того на уме. Но вот он расслабился: Джонни знал, что Дэниэл союзник, понимающий проблему даже лучше его. Тем не менее тема была столь щекотливой и вызывала столь сильные чувства, что в Джонни укоренилась привычка ожидать отвращения и враждебности.

Но Дэниэл уже повернулся к своему оператору.

– Можно тут посветить? Мне нужны несколько хороших кадров внутри помещения.

Оператор прошел вперед, сгибаясь под тяжестью сумок с аккумуляторами, висевших у него на поясе, и включил переносную дуговую лампу. Высокие ряды сокровищ озарил яркий бело-голубой свет.

– Джок, давай-ка пройди вслед за мной и хранителем вдоль всего склада, – сказал Дэниэл, и оператор кивнул и подошел ближе с видеокамерой «Сони» на плече.

Джоку тридцать с небольшим. На нем только короткие шорты защитного цвета и открытые сандалии.

На жаре долины Замбези его загорелая грудь блестела от пота, длинные волосы он перевязал на затылке кожаным ремешком. Выглядел он как поп-звезда, но снимал как настоящий художник.

– Попались, парни, – сказал он и провел объективом вдоль неровных груд слоновьих бивней, закончив рукой Дэниэла, гладящей элегантный изгиб сверкающего бивня.

Потом он отступил, снимая Дэниэла в рост.

Не только докторская диссертация по биологии, книги и лекции сделали Дэниэла международным авторитетом в области африканской экологии. У него был вид здорового человека, много времени проводящего на свежем воздухе, и обаятельная манера держаться, что так выгодно проявляется на экране телевизора. И голос, низкий и убедительный.

В его речи достаточно сказывалось влияние Сандхерста[1], чтобы смягчить немелодичные гласные колониального говора.

Отец Дэниэла был штабным офицером в пехотных частях и воевал в Северной Африке под командованием Уэйвелла и Монтгомери.

После войны он выращивал в Родезии табак. Дэниэл родился в Африке, но отец отправил его завершать образование на родину, в Сандхерст. Потом Дэниэл вернулся в Родезию и поступил в Управление национальных парков.

– Слоновая кость, – сказал он, глядя в объектив, – со времен фараонов – один из самых прекрасных и дорогих природных ресурсов. Слава африканских слонов и их ужасный крест.

Дэниэл неторопливо пошел мимо груд бивней, Джонни Нзу двинулся за ним.

– Два тысячелетия человек охотится на слонов, чтобы добыть это живое белое золото, однако десять лет назад в Африке оставалось еще свыше двух миллионов слонов. Популяция слонов казалась неисчерпаемым источником, достоянием, которое защищали, контролировали и которое давало постоянный урожай… а потом что-то пошло не так, трагически, ужасно. За последние десять лет убит почти миллион слонов. Едва ли можно представить себе, почему это случилось. Мы здесь для того, чтобы понять, что пошло не так и как можно спасти стоящих на грани исчезновения африканских слонов. – Он посмотрел на Джонни. – Сегодня у нас в гостях Джон Нзу, главный хранитель Национального парка Чивеве, представитель новой породы африканских консерваторов. По случайному совпадению имя Нзу на языке шана означает «слон». Джон Нзу – повелитель слонов не только по имени.

Хранитель Чивеве, он отвечал за судьбу одного из самых крупных и здоровых слоновьих стад, что еще сохранились в дикой Африке. Скажите, хранитель, сколько бивней у вас на складе Национального парка Чивеве?

– У нас хранится почти пятьсот бивней, точнее, четыреста восемьдесят шесть, средним весом по семь килограммов каждый.

– На международном рынке слоновая кость стоит триста долларов килограмм, – вмешался Дэниэл, – так что тут ее больше чем на миллион долларов. Откуда все это?

– Ну, некоторые бивни мы подобрали – это бивни слонов, найденных в парке мертвыми; другие – добыча браконьеров, конфискованная моими лесничими. Но большую часть бивней мы получаем в процессе выбраковки, на которую вынужден идти наш департамент.

Дойдя до конца штабелей бивней, они остановились и повернулись к камере.

– Программу выбраковки мы обсудим чуть позже, хранитель. Сначала расскажите о деятельности браконьеров в Чивеве. Насколько они активны?

– С каждым днем положение ухудшается, – печально покачал головой Джонни. – В Кении, Танзании и Замбии слоны истреблены, поэтому профессионалы все чаще обращают внимание на наше здоровое поголовье слонов дальше на юге. Замбия рядом, за рекой Замбези, и приходящие оттуда банды браконьеров организованы и вооружены лучше, чем мы. Они убивают не только слонов и носорогов, но и людей. Мы вынуждены отвечать тем же. Встретившись с бандой браконьеров, мы первыми начинаем стрелять.

– И все из-за этого…

Дэниэл положил руку на ближайшую груду бивней; каждый был уникален. Одни почти прямые, длинные и тонкие, точно швейные иглы; другие согнуты, как натянутый лук. Одни заострены, как копья, другие тупые и толстые. Есть бивни жемчужного цвета, но большинство цвета алебастра; некоторые потемнели от растительного сока, исцарапаны и стерты.

Большинство принадлежало самкам или невзрослым самцам; несколько бивней, взятых у детенышей, не длиннее предплечья человека. Совсем немного больших, могучих изогнутых бивней: тяжелая, зрелая слоновая кость взрослых самцов.

Дэниэл погладил один из таких бивней, и выражение его лица предназначалось не только для камеры. Он вновь со всей силой ощутил грусть, которая заставила его писать об уходе и уничтожении старой Африки и ее зачарованного царства животных.

– Мудрый и величественный зверь сведен вот к этому. – Дэниэл говорил почти шепотом. – Мы не можем не видеть трагической сути перемен, охвативших континент, даже если они неизбежны. Что такое слон – символ Африки? Слон умирает. Умирает ли Африка?

Он говорил абсолютно искренне. Все это точно фиксировала камера.

Именно в этом крылась главная причина популярности его телевизионных программ во всем мире.

Дэниэл с явным усилием взял себя в руки и снова повернулся к Джонни Нзу.

– Скажите, хранитель, слоны обречены? Сколько этих замечательных животных у вас в Зимбабве и сколько в Национальном парке Чивеве?

– В Зимбабве примерно пятьдесят две тысячи слонов, а наши данные по парку Чивеве еще более точны. Всего три месяца назад нам удалось обследовать парк с воздуха, нашим спонсором выступил Международный союз охраны природы. Мы сфотографировали всю территорию парка и на снимках с высоким разрешением пересчитали всех животных.

– Сколько? – спросил Дэниэл.

– Только в Чивеве восемнадцать тысяч.

– Большая популяция, примерно треть всех оставшихся в стране слонов, и все они здесь, у вас. – Дэниэл вопросительно приподнял бровь. – В общей мрачной, пессимистической атмосфере это должно внушать бодрость.

Джонни Нзу нахмурился.

– Напротив, доктор Армстронг, нас очень беспокоит такое поголовье.

– Объясните, пожалуйста, хранитель.

– Очень просто, доктор. Мы не можем содержать столько слонов. Мы считаем, что для Зимбабве идеальной популяцией было бы тридцать тысяч животных. Ежедневно один слон поедает тонну растительности, и в поисках пищи ломает деревья, которым нужны сотни лет, чтобы вырасти, ломает даже стволы диаметром четыре фута. Что будет, если позволить этому огромному стаду процветать и размножаться? Очень просто: парк очень быстро превратится в пыльную пустыню, а когда это произойдет, вся популяция слонов погибнет. И не останется ни деревьев, ни парка, ни слонов.

Дэниэл одобрительно кивнул. Монтируя фильм, он вставит в этом месте серию кадров, снятых несколько лет назад в кенийском национальном парке Амбосели. Устрашающие картины опустошения, голая красная земля и мертвые черные деревья, с которых содрали кору и листву; деревья умоляюще протягивают голые ветви к жестокому голубому небу Африки, разлагающиеся туши крупных животных лежат, как кожаные мешки, там, где их погубили голод и браконьеры.

– У вас есть решение, хранитель? – негромко спросил Дэниэл.

– Боюсь, что очень жестокое.

– Вы покажете его нам?

Джонни Нзу пожал плечами.

– Смотреть на это не слишком приятно, но да, вы можете посмотреть, как это делается.


Дэниэл проснулся за двадцать минут до восхода солнца.

Ни годы, проведенные в больших городах за пределами Африки, ни многочисленные рассветы на севере, ни смена временных поясов в летящих самолетах – ничто не избавило его от привычки, приобретенной в этой долине. Конечно, годы участия в ужасающей родезийской войне в буше, когда он был призван на службу в войска безопасности, только укрепили ее.

Для Дэниэла рассвет – самое волшебное время дня, в особенности в этой долине. Он выбрался из спального мешка и потянулся за обувью. Он и его люди спали одетыми на пропеченной солнцем земле, расположившись вокруг угольев гаснущего костра. Они не стали сооружать защитную бому из колючих ветвей, хотя ночью по всему откосу порой рычали львы.

Дэниэл завязал шнурки на башмаках и неслышно выскользнул из круга спящих. Капли росы, висящие на стеблях травы словно жемчужины, промочили до колен его брюки, пока он шел к каменному выступу на краю утеса. Здесь он нашел место для сидения на камне и плотнее запахнул анорак.

С обманчивой быстротой и внезапностью подкрался рассвет, окрасил облака над великой рекой в нежные оттенки розового и серого талька.

Над темно-зелеными водами Зимбабве клубился туман, он пульсировал, как призрачная эктоплазма; темные стаи летящих уток четко очерчивались на бледном фоне. Утки летели строем, и концы их крыльев казались в неверном свете остриями ножей.

Где-то поблизости заревел лев; рев постепенно стих в раскатах мяукающих хрипов. При первых же звуках Дэниэл вздрогнул. Он много раз слышал львиный рев, но всегда вздрагивал. Ничего подобного в мире нет. Для него это был голос самой Африки.

Потом он увидел внизу, на краю болота, силуэт большой кошки. Лев, явно сытый и довольный, низко держал массивную голову с темной гривой, поворачивая ее из стороны в сторону в такт своей величественной походке.

Пасть была раскрыта, за черными губами блестели клыки.

Дэниэл проследил, как лев исчезает в густых кустах вдоль реки, и вздохнул от пережитого удовольствия. Сзади послышался негромкий звук. Дэниэл вздрогнул, но Джонни Нзу коснулся его плеча, успокаивая, и сел рядом на каменную плиту.

Джонни закурил. Дэниэлу так и не удалось отучить его от этой привычки. Они сидели в дружелюбном молчании, как много раз прежде, и смотрели, как быстро светает, пока не наступил миг, внушающий священный трепет: над темной массой леса показался горящий край солнца. Свет изменился, весь мир стал ярким и блестящим, как драгоценная керамика только из печи.

– Десять минут назад в лагерь вернулись следопыты. Они нашли стадо, – нарушил тишину Джонни, сбивая настрой.

Дэниэл пошевелился и посмотрел на него.

– Сколько? – спросил он.

– Примерно пятьдесят.

Это хорошо. Больше они все равно не смогли бы обработать – в жаркой долине плоть и шкура быстро гниют, а меньшее количество не оправдывало бы использование людей и дорогого оборудования.

– Ты уверен, что хочешь снимать? – спросил Джонни.

Дэниэл кивнул.

– Я тщательно это обдумал. Было бы нечестно скрывать.

– Люди едят мясо и носят кожу, но не хотят видеть бойню, – заметил Джонни.

– Мы рассматриваем сложный, вызывающий переживания объект. Люди имеют право знать.

– У любого другого я заподозрил бы журналистскую погоню за сенсацией, – сказал Джонни, и Дэниэл нахмурился.

– Ты, вероятно, единственный, кому я позволяю так говорить, потому что тебя мне не обмануть.

– Да, Дэнни, меня тебе не обмануть, – согласился Джонни. – Тебе это ненавистно не меньше, чем мне, но именно ты первый объяснил мне, что это необходимо.

– Давай-ка приступим, – предложил Дэниэл. Они встали и молча пошли туда, где стояли грузовики.

Лагерь уже ожил, на кострах варили кофе.

Лесничие скатывали одеяла и спальные мешки, проверяли оружие. Их было четверо, двое черных и двое белых, все двадцати с небольшим лет, в форме национальных парков – защитно-зеленой, с зелеными полосками на плечах; обращаясь с оружием с навыками ветеранов, они дружелюбно, весело болтали. Черные и белые обращались друг с другом по-товарищески, хотя, вероятно, судя по возрасту, все участвовали в войне в буше, причем на разных сторонах. Дэниэла всегда поражало, как мало горечи в них осталось.

Джок, оператор, уже снимал. Дэниэлу иногда казалось, что камера «Сони» – естественное продолжение его тела, как горб.

– Я задам тебе перед камерой несколько глупых вопросов и могу немного поддразнить тебя, – предупредил Дэниэл Джонни. – Мы оба знаем ответы на эти вопросы, но тебе придется притворяться, ладно?

– Валяй.

Джонни отлично выглядит на видео. Дэниэл накануне как раз разглядывал полученные кадры. Одно из преимуществ современного видеооборудования – возможность сразу увидеть результат. Джонни напоминает молодого Кассиуса Клея, до того как тот стал Мохаммедом Али, но черты у него тоньше, фигура изящнее, и он гораздо фотогеничней. Выразительное, подвижное лицо, а кожа не такая темная, чтобы составить большой контраст и затруднить съемку.

Они жались к дымному костру; Джок приблизил к ним камеру.

– Мы в лагере на берегу реки Замбези, солнце только что встало, а поблизости буш, в котором ваши следопыты, хранитель, обнаружили следы стада слонов в пятьдесят голов, – сказал Дэниэл Джонни, и тот кивнул. – Вы объяснили мне, что парк Чивеве не может содержать столько крупных животных и что только в этом году по меньшей мере тысячу их следует удалить из парка, не только по соображениям экологии, но и ради выживания остающихся слоновьих стад. Как вы их собираетесь удалять?

– Нам придется провести выбраковку, – коротко ответил Джонни.

– Выбраковку? – переспросил Дэниэл. – Это значит убить, верно?

– Да. Мы с лесничими перестреляем их.

– Всех, хранитель? Вы сегодня застрелите пятьдесят слонов?

– Мы выбракуем все стадо.

– Но как же слонята и беременные самки? Неужели вы не пощадите ни одно животное?

– Все они здесь лишние, – настаивал Джонни.

– Но почему, хранитель? Нельзя ли поймать их, использовать стрелы со снотворным и переселить куда-нибудь?

– Стоимость перевозки животного размером со слона огромна. Крупный самец весит шесть тонн, средняя самка – около четырех. Посмотрите на местность ниже по долине, – Джонни показал на высокий откос и скалистые холмы; все заросло диким лесом. – Потребовались бы специальные фургоны, а еще пришлось бы построить дороги, чтобы фургоны приехали и уехали. Но даже если бы это было возможно, куда их везти? Я говорил, у нас в Зимбабве около двадцати тысяч лишних слонов. Куда их можно переселить? Для них просто нет места.

– Итак, хранитель, в отличие от более северных стран, например Кении и Замбии, где браконьерство и неудачная природоохранная политика привели к почти полному уничтожению слонов, вы в парадоксальной ситуации. Вы слишком хорошо присматривали за слонами. И теперь вам приходится зря уничтожать этих удивительных животных.

– Нет, доктор Армстронг, мы уничтожаем их не зря. Мы используем их туши, слоновую кость, шкуры и мясо – все это будет продано. А полученные средства пойдут на охрану природы, предотвращение браконьерства и защиту наших национальных парков. Смерть этих животных не просто злодеяние.

– Но почему необходимо убивать матерей и детей? – настаивал Дэниэл.

– Не хитрите, доктор, – предостерег его Джонни. – Вы используете эмоциональную терминологию групп защиты животных – «матери и дети». Назовем их лучше самками и детенышами и согласимся, что самка ест и занимает места не меньше самца, а детеныши очень быстро становятся взрослыми.

– Это вы так считаете, – произнес Дэниэл, но, хоть и предупрежденный перед съемкой, Джонни начал сердиться.

– Подождите! – рявкнул он. – Дело не только в этом. Мы должны уничтожить все стадо. Категорически нельзя оставлять выживших. Стадо слонов – это семейная группа со сложной внутренней структурой. Почти все животные кровные родственники, и в стаде существуют разветвленные социальные отношения. Слон – умное животное, вероятно, самое умное после приматов и, несомненно, разумнее кошек, собак или даже дельфинов. Слоны знают… то есть, я хочу сказать, они понимают…

Он замолчал и откашлялся. Джонни терял контроль над чувствами, и никогда Дэниэл не любил его и не восхищался им больше, чем в этот момент.

– Ужасная истина заключается в том, – хрипло продолжал Джонни, – что, если мы позволим кому-нибудь пережить выбраковку, уцелевшие передадут свой ужас и панику остальным стадам парка. Быстро исказится социальное поведение слонов.

– Нет ли в этих словах натяжки, хранитель? – негромко спросил Дэниэл.

– Нет. Так бывало раньше. После войны в Национальном парке Венки оказалось десять тысяч лишних слонов. В то время мы мало что знали о технике и последствиях массовой выбраковки. Пришлось быстро научиться. Наши первые неловкие попытки едва не уничтожили всю социальную структуру стад. Перестреляв старейших животных, мы уничтожили накопленный ими опыт и запас передаваемой мудрости. Мы нарушили маршруты их миграции, уничтожили иерархию и дисциплину внутри стад, даже их обычаи размножения. Словно почувствовав приближающееся истребление, самцы начали покрывать неполовозрелых самок раньше, чем те были готовы к случке.

Самка слона может зачинать и вынашивать плод не раньше шестнадцати лет, как женщина. От стресса, вызванного выбраковкой, самцы покрывали самок десяти и одиннадцати лет; от таких союзов рождались низкорослые, болезненные детеныши. – Джонни покачал головой. – Нет, мы должны одним ударом уничтожить все стадо.

Почти с облегчением он посмотрел на небо.

Оба услышали за облаками шум самолета, похожий на гудение насекомого.

– Наш разведчик, – пояснил Джонни тихо и взял в руки микрофон. – Доброе… утро, Сьерра Майк. Мы видим вас примерно в четырех милях к югу от нашей позиции. Подаю сигнал желтым дымом.

Джонни кивнул одному из лесничих, и тот взял в руки запальный шнур дымовой шашки. Желтый дым поднялся в воздух и поплыл над вершинами деревьев.

– Принято, парк. Вижу ваш дым. Прошу наведения на цель.

Джонни нахмурился, услышав слово «цель», и, отвечая, использовал другое слово.

– Вчера на закате стадо двигалось на север к реке в пяти милях от этой позиции. В нем больше пятидесяти животных.

– Спасибо, парк. Свяжусь снова, когда увижу его.

Она видели, как самолет резко повернул на восток. Старинная одномоторная «Сессна», в прошлом, во время войны в буше, вероятно, самолет-убийца.

Пятнадцать минут спустя радио снова с треском ожило.

– Алло, парк. Нашел ваше стадо. Больше пятидесяти штук и в восьми милях от вашей нынешней позиции.


Стадо расположилось на обоих берегах пересохшей реки, когда-то проложившей себе путь в низких кремневых холмах. Здесь длинные корни дотягивались до подземных вод, и потому лес был зеленее и пышнее. На акациях, в шестидесяти футах над землей, висели крупные стручки, похожие на длинные коричневые галеты.

Две самки подошли к одному из деревьев с согнутыми под тяжестью стручков ветками. Это были матриархи стада, обе семидесяти лет, исхудавшие старые вдовы с изорванными ушами и слезящимися глазами.

Они связаны друг с другом больше пятидесяти лет. Сводные сестры, погодки от одной матери. Старшую после рождения младшей отлучили от вымени, она нежно помогала ухаживать за младшей, как бывает между сестрами у людей. Они бок о бок прожили долгую жизнь и накопили огромный жизненный опыт и мудрость, добавив все это к наследственному инстинкту, полученному при рождении.

Они поддерживали друг друга в засуху, в голод и в болезнях. Разделяли радость добрых дождей и изобильной пищи. Знали, где скрываются охотники и в каких границах они и стадо в безопасности. Они были друг для друга повитухами, уходя от стада, когда для одной из них приходил срок, и помогали друг другу терпеть родовые боли. Они разрывали друг у друга плодный пузырь детеныша и помогали выращивать малышей, передавать им мудрость и подводить к зрелости.

Дни их собственной плодовитости давно миновали, но стадо и его безопасность оставались их обязанностью и главной заботой. Их радостью и главной ответственностью были молодые самки и новые детеныши, продолжавшие линию их крови.

Возможно, наделять грубых животных столь человеческими чувствами, как любовь, уважение или вера в то, что им понятно кровное родство и известно о продолжении своего рода, – все это выдумка, фантазия. Но никто из видевших, как старые самки подняв уши или резким криком успокаивают разбушевавшуюся молодежь, как стадо в безусловном повиновении следует за ними, не усомнился бы в их власти и авторитете. Никто из видевших, как они ласкают детенышей мягким хоботом или помогают им преодолеть особенно крутые подъемы, не мог не заметить их заботы. А когда грозила опасность, они ставили малышей за собой и бросались вперед, широко расставив уши, вскинув хоботы, готовые ударить по врагу.

Крупные самцы, огромные, массивные, превосходили их величиной, но не хитростью и яростью.

Бивни самцов длиннее и тяжелее, иногда они весят больше ста фунтов. Бивни старых самок искривлены, изношены, потрескались и обесцветились от старости, сквозь серую кожу слоних выпирают ребра, но слонихи никогда не ослабляли бдительность и заботу о стаде.

Самцы поддерживали непрочную связь со стадом из самок и детенышей. С годами они предпочитали одиночество и образовывали небольшие холостяцкие группы из двух-трех животных, навещая самок только когда чувствовали острый запах течки. А старые самки всегда оставались со стадом.

Именно они были той прочной основой, на которой покоилась социальная структура стада. Тесная община самок и детенышей полностью зависела от их мудрости и опыта в повседневной жизни и выживании.

Теперь сестры в полной гармонии направились к гигантской акации, усыпанной крупными стручками, заняли позиции по обе стороны ствола и прижались лбами к неровной шероховатой коре. Ствол был свыше четырех футов диаметром, неподвижный и прочный, как мраморная колонна. На высоте в сто футов расходились огромные ветви, а листва и стручки переплетались, образуя на фоне неба соборный купол.

Две самки принялись одновременно раскачиваться вперед-назад, зажав ствол лбами. Вначале акация оставалась неподвижной, не уступая даже их огромной силе. Старые самки упрямо продолжали действовать, нажимая все сильнее и сильнее, они по очереди обрушивали свой огромный вес на дерево то с одной, то с другой стороны, и акация едва заметно задрожала, верхние ветки зашевелились, словно тронутые ветром.

Самки продолжали ритмично нажимать, и ствол пришел в движение.

Единственный спелый стручок сорвался с ветки, с высоты ста футов, упал на лоб одной из самок и разбился. Самка крепко зажмурила слезящиеся глаза, не прекращая толчков. Вдвоем они добились того, что гигантский ствол начал раскачиваться, вначале громоздко и медленно, потом все быстрее и резче. Упал еще один стручок, потом еще; они падали тяжело, как первые капли ливня.

Детеныши поняли, что предстоит, возбужденно захлопали ушами и устремились вперед. Богатые протеином стручки акации – их излюбленное лакомство. Они радостно окружили самок, подхватывали хоботами падающие стручки и засовывали их глубоко в горло.

Теперь большое дерево раскачивалось из стороны в сторону, его ветви переплетались, листва дрожала. Стручки и маленькие ветки градом сыпались сверху, с грохотом отскакивая от спин самок.

Самки, по-прежнему сжимавшие ствол словно в тисках, упрямо раскачивали его до тех пор, пока дождь стручков не прекратился.

Лишь когда сверху упал последний стручок, они отошли от ствола. Их спины были покрыты листвой и ветками, сухой корой и бархатными стручками, они по щиколотку стояли в опавшей листве и обломках. Потом слонихи опустили хоботы к земле, осторожно подобрали по стручку и сунули в раскрытые пасти, опустив нижнюю треугольную губу.

Слизь лицевых желез, словно слезы удовольствия, покрыла их щеки, когда они начали кормиться.

Стадо столпилось вокруг, вволю лакомясь плодами их трудов.

Длинные змееподобные хоботы поднимались и опускались, стручки попадали в глотку, слышался звук, исходивший от всех этих огромных туш, мягкое урчание множества оттенков; этот звук перемежался высоким попискиванием, едва уловимым для человеческого уха. Необычный хор, выражавший довольство, к которому примкнули даже самые маленькие слонята.

Этот звук словно выражал радость жизни и укреплял связь, существующую между всеми особями в стаде.

Слоновья песнь.

Одна из старых самок первой заметила угрозу для стада и дала сигнал тревоги – резкий, высокий звук, который не воспринимает человеческое ухо. Все слоны мгновенно замерли и стояли совершенно неподвижно. Даже самые молодые слонята реагировали немедленно.

Тишина после радостного пиршественного рева казалась сверхъестественной, а гудение двигателя самолета – слишком громким по контрасту.

Старые самки узнали шум двигателя «Сессны».

За последние несколько лет они слышали его много раз и привыкли связывать с бурной человеческой деятельностью, усилением напряжения и распространением ужаса, который телепатически передается от одной стаи слонов к другой.

Они знали, что этот звук в воздухе – предвестник далеких хлопков ружейных выстрелов и запаха слоновьей крови, который потоки теплого воздуха разносят вдоль откоса. Часто после того, как стихнут гул мотора и ружейные выстрелы, слоны находили обширные участки леса, залитые уже засохшей кровью, и чувствовали запах боли, страха и смерти других слонов; этот запах по-прежнему смешивался со зловонием крови и гниющих внутренностей.

Одна из самок попятилась и гневно покачала головой. Ее рваные уши громко хлопали о плечи – с таким звуком разворачивается грот, ловя ветер.

Потом самка повернулась и бегом повела стадо.

При стаде было два взрослых самца, но при первых же признаках опасности они отвернули и исчезли в лесу. Инстинктивно почуяв, что стадо уязвимо, они искали спасения в одиноком бегстве. Молодые самки и детеныши побежали за матриархами; самые маленькие лихорадочно старались угнаться за матерями. В иных обстоятельствах их торопливость могла бы показаться комичной.


– Парк, прием. Стадо бежит на юг к проходу Имбелези.

– Принято, Сьерра Майк. Пожалуйста, гоните его к повороту на пруды Маны.

Старая самка вела стадо в холмы. Она хотела увести стадо из речной долины, где камни и крутой откос мешают бежать, но звуки самолета впереди не давали ей пройти к началу прохода.

Самка неуверенно остановилась и подняла голову к небу, где в самой вышине громоздились огромные серебряные груды облаков.

Она расправила уши, потрепанные и выцветшие от старости, и повернула голову в сторону страшного звука.

И увидела самолет. Лучи раннего солнца отразились от его ветрового стекла, когда самолет круто повернул и начал снижаться к ней. Он летел низко, над самыми вершинами деревьев, и гул его двигателя перешел в рев.

Обе самки кинулись обратно к реке. Стадо нестройно развернулось, как кавалерийский отряд, и побежало за самками; поднятая слонами мелкая пыль поднялась выше деревьев.

– Парк, стадо направляется в вашу сторону. Вы в пяти милях от поворота.

– Спасибо, Сьерра Майк; летите над ними и продолжайте шуметь. Но не гоните слишком сильно.

– Понял, парк.

– Все л-группы. – Джонни Нзу сменил частоту. – Всем л-группам собраться у прудов Маны.

Л-группы, группы ликвидаторов, – это четыре «лендровера», стоящие на позициях вдоль главной тропы, идущей от штаб-квартиры Чивеве вдоль речного откоса. Джонни разместил их так, чтобы они могли остановить стадо, если оно попытается свернуть. Кажется, теперь это не понадобится. Опытный пилот-разведчик умело гнал стадо в нужный квадрат.

– Кажется, получится с первой попытки, – пробормотал Джонни, тормозя, разворачивая «лендровер» на 180 градусов и полным ходом мчась вниз по тропе. Между песчаными колеями росла высокая трава, и машину подбрасывало на кочках. Ветер дул в лицо; Джонни сорвал с головы шляпу и сунул в карман.

Джок с плеча снимал стадо буйволов, которое выбежало перед ними из леса и пересекло тропу.

– Проклятие! – Джонни нажал на тормоза и взглянул на часы. – Эти глупые найати нам помешают.

Сотни темных бычьих тел двигались сплошным потоком; буйволы тяжело скакали, поднимая белую пыль, хрюкая, мыча и на бегу заливая приминаемую траву жидким пометом.

Через несколько минут они пробежали, и Джонни снова увеличил скорость. Машина ворвалась в облако пыли и запрыгала по выбоинам, оставленным большими раздвоенными копытами. За поворотом тропы стояли на перекрестке другие «лендроверы», а рядом с ними – четыре лесничих, держа в руках ружья и выжидательно повернув назад головы.

Джонни затормозил свой «лендровер» и взял в руки микрофон радио.

– Сьерра Майк, дайте координаты.

– Парк, стадо в двух милях от вас, приближается к Длинному Влею.

Влей – это углубление в травяной равнине; Длинный Влей тянется на много миль вдоль реки. В сезон дождей он превращается в болото, но сейчас представляет собой идеальную территорию для убийства. Лесничие использовали его и раньше.

Джонни привстал на шоферском сиденье и снял со стойки ружье. Он и его лесничие вооружены дешевыми ружьями «Магнум» массового производства, заряженными мощными пулями, рассчитанными на высокую проницаемость. Людей для этой работы он отбирал по их умению метко стрелять.

Убить нужно быстро и как можно более гуманно.

Стрелять будут в мозг, не пытаясь произвести более легкий выстрел в тело.

– Пошли! – приказал Джонни.

Ему не требовалось отдавать приказы. Хотя все эти люди – молодые, суровые профессионалы – проделывали эту работу уже много раз, лица у них были серьезные. В глазах никакого возбуждения, никакого предвкушения. Это не забава.

Им явно не нравилась предстоящая кровавая работа.

Все они в шортах, в вельскунах – прочных южноафриканских башмаках из невыделанной кожи – на босу ногу, одежда для бега, легкая. Единственная тяжесть, которая у них с собой, – дешевое оружие и патронташи на поясе.

Стройные, мускулистые; Джонни Нзу такой же сильный и закаленный, как все остальные. Они побежали навстречу стаду.

Дэниэл бежал за Джонни Нзу. Он считал, что бег и тренировки держат его в хорошей форме, но он забыл, что значит охотиться и быть в такой форме, как Джонни Нзу и его лесничие.

Они бежали как псы, легко летели по лесу, их ноги словно сами находили дорогу среди кустов и скал, упавших ветвей и ям. На бегу они едва касались земли.

Когда-то и Дэниэл так бегал, но сейчас его ноги тяжело ударяли в землю, и он раз или два споткнулся на неровной поверхности. Они с оператором сильно отстали.

Джонни Нзу дал знак рукой, и лесничие вытянулись длинной засадной цепью, их разделяло расстояние в тридцать ярдов.

Впереди лес неожиданно расступился, открылась поляна Длинного Влея, триста ярдов шириной, поросшая сухой светлой травой по пояс человеку.

Ряд охотников остановился на краю леса; все смотрели в центр, где стоял Джонни. Джонни запрокинул голову: он следил за самолетом-разведчиком над вершинами деревьев. Самолет круто повернул и встал на крыло почти вертикально.

Дэниэл поравнялся с Джонни; и он, и оператор тяжело дышали, хотя пробежали меньше мили. Дэниэл позавидовал Джонни.

– Вот они, – негромко сказал Джонни. – Посмотри на пыль.

Над вершинами, разделяя их и самолет, стояла завеса пыли.

– Бегут быстро.

Джонни замахал правой рукой, и засадная цепь послушно изогнулась, приняв форму рогов буйвола, с Джонни в центре. По следующему сигналу люди пошли на поляну.

Легкий ветерок дул им в лицо: стадо не почует их. Хотя инстинктивно стадо бежит против ветра, чтобы не наткнуться на опасность, самолет повернул его, заставив бежать по ветру.

Слоны подслеповаты: цепь людей они увидят, только когда будет поздно. Ловушка расставлена, и слоны бегут прямо в нее, подгоняемые низко летящей «Сессной».

Две старые самки вырвались вперед, их костлявые ноги мелькали, уши были прижаты и заведены назад, свободные складки серой кожи дрожали и качались при каждом шаге. Остальная часть стада держалась за ними. Детеныши начинали уставать, и матери подталкивали их хоботами.

Линия палачей застыла полукругом, как вход в сеть, готовую захватить косяк рыбы. У слонов будет слишком большой разгон, когда их слабые, да еще ослепленные паникой глаза заметят фигуры людей.

– Первыми снять старушек, – негромко сказал Джонни.

Он узнал старых слоних и понял, что с их гибелью стадо растеряется и поведет себя нерешительно. Его приказ передали по цепи.

Самки бежали перед стадом прямо туда, где стоял Джонни.

Он подпустил их ближе. Ружье Джонни держал у груди, высоко подняв.

За сто ярдов от него слоновьи вдовы начали отворачивать влево, и Джонни впервые шевельнулся.

Он поднял ружье, помахал им над головой и крикнул на синдебеле:

– Нанзи инкозиказе, я здесь, уважаемая старушка!

Слоны впервые поняли, что перед ними не древесный пень, а смертельный враг.

Они мгновенно вновь повернули к нему и, движимые генетически усвоенной заботой о стаде, пытались излить на него всю унаследованную ненависть. Они полным ходом неслись к Джонни.

На бегу они яростно трубили и удлинили шаг; из-под их колоссальных ступней поднималась пыль. Уши прижались к голове – верный признак гнева. Слоны возвышались над группой крошечных человеческих фигур.

Дэниэл отчаянно жалел, что не принял мер предосторожности и не прихватил оружие. Он забыл, как ужасен миг, когда ближайшая самка в пятидесяти ярдах от тебя и приближается со скоростью сорок миль в час.

Джок продолжал снимать, хотя теперь яростные крики двух самок подхватило все стадо. Слоны приближались, точно лавина из серого гранита, словно обрушился целый взорванный холм.

Когда оставалось тридцать ярдов, Джонни Нзу поднял ружье к плечу и подался вперед, чтобы погасить отдачу. На вороненом стальном стволе не было оптического прицела. Для такой близкой стрельбы Джонни использовал простой прицел.

С появления в 1912 году «Холланда и Холланда».375 тысячи спортсменов и охотников-профессионалов доказали, что это самое универсальное и эффективное оружие, когда-либо применявшееся в Африке.

Высокая точность, небольшая отдача и трехсотграновая[2] пуля – настоящее чудо баллистики, с плоской траекторией и глубочайшим проникновением.

Джонни прицелился в голову бегущей впереди самки, в складку между близорукими слезящимися глазами. Выстрел прозвучал резко, как щелчок бича, и с обветренной серой кожи на черепе поднялся столбик пыли – точно в том месте, куда целился Джонни.

Пуля пробила голову легко, как стальной гвоздь – спелое яблоко. Она разрушила верхнюю часть мозга, и передние ноги самки подогнулись; Дэниэл почувствовал, как дрогнула земля, когда самка в облаке пыли рухнула на землю.

Джонни прицелился во вторую самку в тот миг, когда та поравнялась с тушей сестры. Не отнимая приклада от плеча, он перезарядил ружье, щелкнув затвором.

Пустая гильза еще чертила свою сверкающую параболу, когда Джонни выстрелил снова. Звуки двух выстрелов почти слились воедино; они прозвучали так быстро, что даже опытное ухо могло бы принять их за один. Пуля опять точно попала в цель; самка, как и первая, умерла мгновенно.

Ее ноги подогнулись, и она упала на брюхо, касаясь плечом сестры. У каждой в центре головы из маленького пулевого отверстия бил фонтанчик крови.

Стадо пришло в смятение. Сбитые с толку животные вертелись, сталкивались друг с другом, приминали траву и вздымали вокруг себя тучи пыли, которые мешали видеть происходящее, так что тела слонов в этом пылевом облаке казались нереальными и были едва различимы. Детеныши искали убежища под материнским брюхом, в ужасе прижимали уши к голове, а лихорадочно суетящиеся матери толкали их и выпихивали наверх.

Лесничие приближались, непрерывно стреляя. Выстрелы превратились в непрерывный рокот. Все стреляли в мозг. Со звуком, с каким наносят хороший удар клюшкой для гольфа по мячу, пуля пробивала череп; слон дергался и вскидывал голову. При каждом выстреле один из слонов падал замертво или, ошеломленный, замирал. Большинство погибало мгновенно; подгибались передние ноги, потом с глухим стуком, словно мешок кукурузы, падала голова.

Если пуля миновала мозг, но проходила близко от него, бегущий слон, пошатнувшись, спотыкался и падал, трубя, бессильно подняв хобот к небу.

Одного из детенышей придавило тушей матери и сломало спину, он лежал и кричал от страха и боли. Некоторые слоны оказывались внутри завала из тел павших сородичей и вставали на дыбы, пытаясь перебраться через трупы. Снайперы стреляли в них, они падали на мертвых, по ним карабкались новые и в свою очередь получали пулю.

Все произошло очень быстро. Через несколько минут все взрослые животные были мертвы; они лежали рядом друг с другом или друг на друге кровавыми грудами.

Только детеныши беспомощно бегали кругами, спотыкаясь о тела мертвых и умирающих, крича и цепляясь за туши матерей.

Стрелки медленно продвигались вперед, все более тесным кольцом окружая гибнущее стадо. На ходу они стреляли, перезаряжали и снова стреляли. Они перебили детенышей, а когда не осталось ни одного животного на ногах, принялись обходить гигантские туши, задерживаясь только для того, чтобы еще раз выстрелить в каждую огромную окровавленную голову. Большинство слонов никак не отзывалось на второй выстрел в мозг, но иногда еще живой слон вздрагивал, вытягивал ноги, слепо мигал – и застывал.

Через шесть минут после первого выстрела Джонни Нзу над территорией бойни в Длинном Влее нависла тишина. Только в ушах еще гудело от ружейных выстрелов. Движения не было, слоны лежали неподвижно рядами, как сжатая пшеница, сухая земля быстро поглощала кровь. Лесничие по-прежнему стояли поодаль друг от друга, подавленные и ошеломленные произведенным ими опустошением, с сожалением глядя на груды мертвых тел. Пятьдесят слонов, двести тонн мяса.

Джонни Нзу нарушил сковавшее всех трагическое оцепенение. Он медленно прошел туда, где во главе стада лежали две мертвые самки. Они лежали рядом, соприкасаясь плечами, поджав под себя ноги, лежали как живые, и только фонтанчики крови из голов нарушали эту иллюзию.

Джонни поставил приклад на землю, оперся на ружье и долго, в трагическом молчании, разглядывал лежащих матриархов. Он не замечал, что Джок снимает. Его действия и слова были не отрепетированы, не подготовлены.

– Хамба габле, амакбулу, – прошептал он. – Идите с миром, старушки. Вы и в смерти вместе, как были в жизни. Идите с миром и простите нас за то, что мы сделали с вашим племенем.

Он отошел к деревьям на краю поляны. Дэниэл не пошел за ним. Он понимал, что Джонни хочет побыть один. Остальные лесничие тоже избегали общения. Не было ни болтовни, ни поздравлений; двое с безутешным видом бродили среди мертвых туш; третий сидел на том месте, откуда сделал последний выстрел, и курил, разглядывая пыльную землю под ногами; четвертый отложил ружье и, сунув руки в карманы, смотрел в небо, на собирающихся стервятников.

Первые птицы-падальщики казались черными точками на фоне собирающихся грозовых туч, как зерна перца, рассыпанные по скатерти.

Птицы подлетели ближе; теперь они парили над головами, образуя кружащие эскадрильи, аккуратно поворачиваясь упорядоченным строем – темное колесо смерти высоко над полем бойни, их тени стремительно скользили по грудам туш в центре Длинного Влея.

Сорок минут спустя Дэниэл услышал рев приближающихся грузовиков и увидел, как они медленно показались из леса. Перед колонной бежала группа полуодетых людей с топорами, прорубая в подлеске примитивную дорогу для грузовиков.

Джонни (он сидел на краю поляны) с явным облегчением поднялся с места и подошел, чтобы распорядиться разделкой туш.

С помощью цепей и лебедок окровавленные туши растащили.

Потом морщинистую серую кожу разрезали вдоль брюха и спины. В ход снова пустили электрические лебедки. Шкура с туши сходила с треском: это рвались подкожные связки. Длинные полосы кожи снаружи были серые и мятые, изнутри сверкали белизной. Каждую полоску укладывали на землю и посыпали крупной солью. Освежеванные туши в ярком солнечном свете казались странно непристойными, влажными, с мраморными прослойками жира и выставленными напоказ алыми мышцами. Раздутые животы словно просились под удары разделывающих ножей.

Тот, что сдирал шкуру, погрузил лезвие ножа в брюхо одной из самок под самой грудиной. Тщательно контролируя глубину надреза, чтобы не прорезать внутренности, он прошел вдоль всей туши, ведя нож как гигантский замок молнии, и огромное брюхо раскрылось, вывалился желудочный мешок, блестящий, словно парашютный шелк.

Внутри мешка, как змеи, шевелились кишки. Они словно жили своей особой жизнью. Точно тело проснувшегося питона, они извивались и дергались под собственной скользкой тяжестью.

За работу принялись люди с бензопилами. Громкий гул двухтактного двигателя казался почти святотатственным в этом месте смерти, голубые выхлопные газы поднимались в пронизанный ярким светом воздух. У каждой туши отпиливали конечности, из-под пил брызгами разлетались обрывки плоти и осколки костей.

Потом принялись резать позвоночник и ребра; туши расчленяли на несколько частей, которые с помощью лебедок грузили в ожидающие грузовики.

Особая группа людей, вооруженных длинными ножами-пангами, протыкала мягкие груды влажных внутренностей, чтобы вытащить из маток слоних неродившихся зародышей. Дэниэл следил, как они разрезают разбухшую матку, темно-пурпурную от покрывающих ее кровеносных сосудов. Из околоплодного мешка в потоке амниотической жидкости выскользнул зародыш размером с крупную собаку и упал на вытоптанную траву.

Он должен был родиться через несколько недель, это был настоящий маленький слон, поросший рыжеватым волосом, который вылезает вскоре после рождения.

Зародыш был еще жив и шевелил хоботом.

– Убейте его, – хрипло приказал Дэниэл на синдибеле.

Едва ли зародыш ощущал боль, но Дэниэл с облегчением отвернулся, когда один из рабочих ударом своей панги отрубил слоненку голову. Дэниэла тошнило, хотя он понимал, что при выбраковке ничего нельзя упускать. Мелкозернистую кожу неродившегося слоненка обрабатывают вручную, она считается чрезвычайно ценной. Кусок, идущий на изготовление сумочки или чемоданчика-дипломата, стоит несколько сотен долларов.

Чтобы отвлечься, Дэниэл отошел в сторону от места бойни.

Теперь оставались только головы крупных животных и огромные груды блестящих кишок. Ничего ценного из внутренностей извлечь нельзя, они останутся на корм стервятникам.

Самый ценный результат выбраковки – бивни, которые еще торчат из голов. В старину браконьеры и охотники за слоновой костью не рисковали повредить бивень неосторожным ударом топора и обычно оставляли его в черепе, дожидаясь, пока хрящевое крепление бивня, которое прочно держит его на месте, размягчится; тогда бивень можно извлечь.

Обычно через четыре-пять дней бивни можно, не повреждая, извлечь руками.

Однако сейчас на это нет времени. Бивни придется вырубать. Делают это самые опытные, обычно пожилые работники, седые, в окровавленных набедренных повязках.

Они сидели возле голов и терпеливо простукивали их своими туземными топорами.

Пока они занимались этой неспешной работой, Дэниэл подошел к Джонни. Джок нацелил на них камеру.

– Кровавая работа.

– Но необходимая, – коротко ответил Джонни. – В среднем каждый слон приносит около трех тысяч долларов – слоновая кость, шкура и мясо.

– Очень многим это покажется слишком коммерческим подходом, особенно когда они воочию увидят, что такое выбраковка, – покачал головой Дэниэл. – Вы должны знать, что Движение в защиту животных ведет ожесточенную кампанию, требуя, чтобы слонов занесли в приложение один Конвенции о международной торговле видами, находящимися под угрозой исчезновения.

– Знаю.

– Если это произойдет, всякая торговля слоновой костью, шкурами и мясом слонов будет запрещена. Что вы об этом скажете, хранитель?

– Это меня очень рассердит.

Джонни бросил сигарету и затоптал. Его лицо стало свирепым.

– Это прекратит операции по выбраковке, не правда ли? – настаивал Дэниэл.

– Вовсе нет, – возразил Джонни. – Мы по-прежнему вынуждены будем проводить выбраковки. Единственное отличие в том, что мы не сможем продавать мясо, шкуры и бивни слонов. Они будут пропадать впустую, и это трагическая и преступная потеря. Мы лишимся миллионов долларов, которые сейчас идут на сохранение дикой природы…

Джонни замолчал и принялся наблюдать, как двое рабочих осторожно извлекают бивень из губчатой прокладки в черепе и укладывают его на коричневую траву.

Один из них искусно извлек из бивня нерв – мягкий, серый студенистый стержень. После чего Джонни продолжил:

– Эти бивни помогают нам оправдывать существование парков и животных, которые в них обитают, перед местными племенами, живущими в тесном контакте с природой на границах национальных парков.

– Не понимаю, – подталкивал его Дэниэл. – Вы хотите сказать, что местные племена недовольны существованием парков и населяющих их животных?

– Нет, если они могут извлекать из этого существования личную выгоду. Если мы сумеем доказать им, что самка слона стоит три тысячи долларов и что иностранный охотник во время сафари тратит от пятидесяти до ста тысяч долларов, чтобы поохотится на самца, если мы сумеем показать, что один-единственный слон ценней сотен, даже тысяч их коз и худосочного скота, если часть денег за слонов вернется к ним и к их племени, тогда они поймут, зачем мы охраняем стада.

– Вы хотите сказать, что местные племена не ценят дикую природу?

Джонни горько рассмеялся.

– «Первый мир» – это мир роскоши и страстей. А местные племена живут на грани нищеты. Мы говорим о среднем годовом семейном доходе в сто или двести долларов, десять долларов в месяц. Эти люди не могут отказаться от земли и просто смотреть на прекрасных, но бесполезных для них животных. Если в Африке должны сохраниться дикие животные, за их жизнь придется платить. В этой жестокой земле не бывает ничего дармового.

– Можно было бы подумать, что тот, кто живет близко к природе, инстинктивно должен беречь ее, – настаивал Дэниэл.

– Да, конечно, но это отношение чисто прагматическое. Существуя внутри природы, первобытный человек тысячелетиями обращался с ней как с возобновляемым источником. Эскимосы жили за счет карибу, тюленей и китов, американские индейцы – за счет бизоньих стад, и инстинктивно использовали тот способ управления природой, который нам недоступен. Они жили в равновесии с природой, пока не появился белый человек с гарпунами со взрывателем и с ружьем Шарпа или пока здесь, в Африке, законы об охоте и элитной дичи не сделали охоту черного туземца на собственной земле преступлением, отдав диких животных на откуп лишь избранным.

– Да вы расист, – мягко упрекнул Дэниэл. – Старая колониальная система сохраняла дикую природу. Но как природа выживала на протяжении миллионов лет до появления белых людей?

– Нет, колониальная система управления дичью была охраняющей, а не сохраняющей.

– А разве это не одно и то же: охрана и сохранение?

– На самом деле они прямо противоположны. Охранитель отказывает человеку в праве использовать природу, пользоваться ее дарами. Он отрицает право человека убивать животное, даже если его существование угрожает всему виду. Будь сейчас здесь такой охранитель, он запретил бы нам выбраковку и не стал бы задумываться над последствиями такого запрета, который – и мы это видели – приведет к гибели всей популяции слонов и уничтожению леса. Однако главнейшая ошибка, допущенная прежними природоохранителями, заключается в том, что они настроили местное черное население против преимуществ контролируемого сохранения природы. Они отказывали племенам в их праве на добычу и вызвали у них враждебность к диким животным вообще. Они отобрали у аборигенов возможность контролировать природу и заставили его конкурировать с ней. В результате средний черный крестьянин враждебно относится к диким животным.

Слоны опустошают его огороды и уничтожают деревья, которые он использует на дрова. Быки и антилопы поедают траву, которой он кормит свой скот. Крокодил сожрал его бабушку, а лев убил отца… Конечно, он возненавидел диких животных.

– Но каково же решение, хранитель? Есть ли оно?

– Со времени обретения независимости от колониального управления мы пытаемся изменить позицию наших людей, – сказал Джонни. – Вначале от нас требовали снять запрет белых на доступ в национальные парки. Разрешить вырубку деревьев, пастьбу скота и строительство деревень. Однако нам удалось приучить местное население извлекать прибыль из туризма, сафари и выбраковок. Оно впервые стало участвовать в распределении прибыли, и сейчас все больше распространяется понимание того, что выгодно сохранять природу и разумно эксплуатировать ее. Особенно среди молодого поколения.

Однако если доброхоты в Европе и Америке заставят запретить сафари или продажу слоновой кости, это сведет на нет все наши усилия. И, вероятно, станет погребальным звоном по африканским слонам, а со временем и по всем диким животным.

– Значит, в конечном счете все упирается в экономику? – спросил Дэниэл.

– Как во всем в этом мире, вопрос в деньгах, – согласился Джонни. – Если нам дадут достаточно денег, мы остановим браконьеров. Если это будет выгодно крестьянам, мы удержим их с их козами за пределами национальных парков. Однако деньги должны откуда-то поступать. Новые независимые африканские государства с их растущим населением не могут позволить себе роскошь обращаться с природными ресурсами как Первый мир.

Они должны их использовать и охранять. Если вы помешаете нам обеспечивать это, вы станете соучастниками уничтожения дикой природы Африки. – Джонни мрачно кивнул. – Да, дело в экономике. Если дичь сможет платить, она будет существовать.

– Превосходно! – Дэниэл знаком велел Джоку прекратить съемку и сжал плечо Джонни. – Я могу сделать из тебя звезду. Ты очень естествен. – Он шутил лишь отчасти. – А, Джонни? На экране ты мог бы сделать для Африки гораздо больше, чем здесь.

– Хочешь, чтобы я спал в гостиницах и самолетах, а не под звездным небом? – Джонни изобразил возмущение. – Хочешь, чтобы у меня на животе наросла аккуратная маленькая булочка? – Он ткнул Дэниэла в солнечное сплетение. – Чтобы я пыхтел и задыхался, пробежав сто ярдов? Нет, спасибо, Дэнни. Я останусь здесь, где могу пить воду Замбези, а не кока-колу, и есть не бигмаки, а бифштексы из буйволятины.


Последние груды засоленного слоновьего мяса и незрелые бивни уложили в грузовики при свете фар. Потом по извилистой дороге поднялись по откосу; штаб-квартиры парка Чивеве достигли в темноте.

Джонни вел зеленый «лендровер» в голове медленной колонны грузовиков-рефрижераторов, Дэниэл сидел рядом с ним на переднем сиденье. Они разговаривали негромко и небрежно, как старые друзья, чувствуя полное единство.

– Убийственная погода.

Джонни рукавом куртки для буша вытер пот со лба. Хотя время близилось к полуночи, жара и влажность изматывали.

– Скоро начнутся дожди. Хорошо, что ты уезжаешь из долины, – сказал Джонни. – В дождь эта дорога превращается в болото, а через большинство рек не перебраться. В ожидании непогоды туристский лагерь в Чивеве уже неделю как закрылся.

– Не хочется уезжать, – признался Дэниэл. – Было как в старые времена.

– Да, старые времена, – подхватил Джонни. – Мы неплохо развлеклись. Когда ты снова появишься в Чивеве?

– Не знаю, Джонни, но предлагаю от души: поехали со мной. Когда-то мы были хорошей командой. Можем стать снова. Я знаю.

– Спасибо, Дэнни. – Джонни покачал головой. – Но у меня здесь работа.

– Я не отступлюсь, – предупредил Дэниэл, и Джонни улыбнулся.

– Знаю. Ты никогда не отступаешься.


Ранним утром, когда Дэниэл поднялся на небольшой холм за лагерем полюбоваться восходом, небо было затянуто темными тучами, а жара по-прежнему давила.

Настроение Дэниэла соответствовало хмурому рассвету. Ему удалось отснять прекрасный материал, он заново открыл свою дружбу и любовь к Джонни Нзу. Но его печалила мысль, что, возможно, они снова увидятся лишь через много лет.

В этот последний день Джонни пригласил Дэниэла на завтрак. Он ждал Дэниэла на затянутой сеткой от москитов широкой веранде своего бунгало с тростниковой крышей; когда-то это бунгало было домом самого Дэниэла.

Дэниэл остановился под верандой и осмотрел сад. Все еще оставалось так, как спланировала и устроила Вики.

Много лет назад Вики, молодую, стройную светловолосую девушку с улыбающимися зелеными глазами, привез сюда Дэниэл. Вики был двадцать один год. Сам он был всего на несколько лет старше.

Вики умерла в той спальне, что выходила окнами в сад, который она так любила. Обычный приступ малярии внезапно вызвал пагубное воздействие на головной мозг. Все закончилось очень быстро, раньше, чем на самолете прилетел врач.

Ее смерть имела необычное следствие: именно в эту ночь пришли слоны, которые, несмотря на множество апельсиновых деревьев и богатый огород, никогда не заходили за ограждение. Они пришли точно в час смерти Вики и опустошили сад. Вырвали даже кусты роз, затоптали цветочные клумбы. Слоны словно чуяли смерть. Словно почувствовали уход Вики и горе Дэниэла.

Дэниэл больше так и не женился и вскоре навсегда оставил Чивеве. Слишком болезненны были воспоминания о Вики, чтобы он мог остаться. Теперь в бунгало живет Джонни Нзу, а за садом ухаживает его красивая жена из племени матабеле Мэвис. Если бы Дэниэл мог выбирать, он не хотел бы, чтобы было по-другому.

Сегодня Мэвис приготовила традиционный завтрак матабеле: кукурузную кашу и кислое молоко, сгустившееся в тыквенной бутылке, – амаси, любимое питье пастушеских племен нгани.

Потом Дэниэл и Джонни вдвоем прошли к складу слоновой кости. На полпути с холма Дэниэл остановился и, заслонив глаза, посмотрел в сторону лагеря для туристов. На берегу реки, обнесенные оградой от диких животных, стояли под фиговыми деревьями круглые коттеджи с тростниковыми крышами.

Такие сооружения, типичные для Южной Африки, называются рондавелями.

– Мне казалось, ты говорил, что парк закрыт для посетителей, – заметил Дэниэл.

Один из рондавелей был еще заселен, и рядом с ним стояла машина.

– Это особый гость, дипломат, посол Тайваньской Китайской республики в Хараре, – объяснил Джонни. – Он очень интересуется дикими видами, в особенности слонами, и вкладывает большие средства в сохранение нашей природы.

Мы предоставляем ему особые привилегии. Он хотел побыть здесь в одиночестве, без других туристов, поэтому я открыл для него лагерь… – Джонни оборвал фразу, воскликнув: – Да вот и он!

У подножия холма, слишком далеко, чтобы разглядеть отдельные фигуры, стояли трое. Когда они с Джонни направились к этим людям, Дэниэл спросил:

– А что произошло с двумя белыми лесничими, которые вчера помогали проводить выбраковку?

– Их мне одолжил Национальный парк Ванки. Сегодня рано утром они отправились домой.

Подойдя к группе из трех человек ближе, Дэниэл разглядел тайваньского посла. Он оказался моложе, чем можно было ожидать от человека, занимавшего такой пост. Хотя европейцу трудно бывает определить возраст азиата, Дэниэл дал послу чуть больше сорока. Высокий, стройный, с гладкими черными волосами, зачесанными назад, так что был открыт высокий лоб интеллектуала. Привлекательный, кожа чистая, почти восковая.

Что-то в его внешности свидетельствовало, что он не чистокровный китаец, в нем есть примесь европейской крови. Глаза черные, но не раскосые, а на верхних веках нет характерной складки кожи во внутреннем углу.

– Доброе утро, ваше превосходительство, – с явным уважением поздоровался с ним Джонни. – Не замерзли?

– Доброе утро, хранитель. – Посол оставил двух черных лесничих, с которыми разговаривал, и пошел навстречу. – Я предпочитаю прохладу.

На нем была голубая рубашка с расстегнутым воротником и короткими рукавами и спортивные брюки. От него действительно словно веяло прохладой, так стильно и элегантно он выглядел.

– Позвольте представить вам доктора Дэниэла Армстронга, – сказал Джонни. – Дэниэл, это его превосходительство посол Тайваня Нинь Чэнгун.

– Представлять не нужно, доктор Армстронг известный человек. – Чэнгун очаровательно улыбнулся и пожал Дэниэлу руку. – Я читал ваши книги и с большим удовольствием и интересом смотрел ваши телевизионные программы.

По-английски он говорил превосходно, словно это его родной язык, и Дэниэл заметно подобрел.

– Джонни рассказывал мне, что вы озабочены состоянием африканской экологии и вносите большой вклад в сбережение природы этой страны.

Чэнгун сделал пренебрежительный жест.

– Я бы хотел сделать больше.

Но при этом он задумчиво разглядывал Дэниэла.

– Прошу прощения, доктор Армстронг, я не ожидал в это время года встретить в Чивеве других гостей. Меня заверили, что парк закрыт.

Хотя его тон был дружелюбным, Дэниэл почувствовал, что вопрос задан неспроста.

– Не волнуйтесь, ваше превосходительство. Мы с моим оператором сегодня днем уезжаем. Вскоре Чивеве будет в полном вашем распоряжении, – заверил Дэниэл.

– О, пожалуйста, не поймите меня превратно. Я не столь эгоистичен, чтобы желать вашего отъезда. На самом деле мне жаль, что вы так скоро уезжаете. Я уверен, у нас нашлось бы, о чем поговорить.

Несмотря на эти заверения, Дэниэл чувствовал, что Чэнгун испытывает облегчение. Лицо у него было по-прежнему приветливое, манеры дружелюбные, но Дэниэл начинал осознавать существование под маской вежливости глубоких слоев и оттенков.

Когда они направились к складу слоновой кости, посол шел между ними, продолжая небрежный разговор, а потом отошел в сторону и стал смотреть, как лесничие и команда грузчиков снимают добытые бивни с грузовиков, припаркованных у входа в склад. К этому времени здесь же оказался Джок со своей камерой; он со всех точек снимал происходящее.

Каждый бивень, еще покрытый свернувшейся кровью, тщательно взвешивали на старомодной весовой платформе, стоявшей у входа в склад. Джонни Нзу сидел за раскладным столиком и записывал вес каждого бивня в толстую бухгалтерскую книгу в кожаном переплете.

Потом он присваивал каждому бивню регистрационный номер, и один из лесничих стальным инструментом ставил на бивень штамп.

Зарегистрированный и проштампованный бивень становился легальной слоновой костью и мог быть продан и вывезен из страны.

Чэнгун с живым интересом наблюдал за этой процедурой. Одна пара бивней, хотя и не самых тяжелых и массивных, была исключительно красива. Стволы изящных пропорций, тонкого зерна, изящно изогнутые – и такие одинаковые, что казались зеркальным отражением друг друга.

Когда их взвешивали, Чэнгун подошел поближе и присел. Чувственной рукой любовника он погладил бивни.

– Само совершенство, – произнес он. – Природное произведение искусства.

Он замолчал, заметив, что Дэниэл наблюдает за ним.

Дэниэл при виде такой неприкрытой алчности испытал неотчетливое отвращение и не сумел скрыть этого.

Чэнгун встал и невозмутимо объяснил:

– Меня всегда зачаровывала слоновая кость. Вероятно, вы знаете, что китайцы считают ее очень благотворным веществом. Мало найдется китайских домов, где бы не было изделий из слоновой кости. Считается, что они приносят хозяину удачу.

Однако интерес моей семьи к слоновой кости гораздо серьезнее обычного суеверия. Мой отец начинал работать резчиком по слоновой кости, и так велико было его мастерство, что к моменту моего рождения он владел магазинами в Тайпее и Бангкоке, в Токио и Гонконге. Все эти магазины специализировались на торговле слоновой костью. Мальчиком я работал помощником резчика в магазине в Тайпее и научился любить и понимать кость, как отец. У него одна из самых ценных коллекций…

Он замолчал.

– Прошу прощения. Иногда я поддаюсь страсти, и она уносит меня, но эта пара бивней особенно прекрасна. Трудно найти такие похожие бивни. Отец пришел бы в восторг.

Чэнгун с тоской смотрел, как бивни уносят на склад и кладут рядом с сотнями других.

– Любопытный тип, – заметил Дэниэл, когда последний бивень был проштампован и унесен и они с Джонни поднимались по холму в бунгало обедать. – Но как сыну резчика удалось стать послом?

Джонни усмехнулся.

– Отец Ниня Чэнгуна, возможно, скромного происхождения, но в низах не задержался. Кажется, он все еще владеет торговлей слоновой костью и большой коллекцией, но сейчас это всего лишь хобби. Он считается одним из богатейших, если не самым богатым человеком на Тайване, то есть, как ты можешь себе представить, очень-очень богат. Как я слышал, он влез во все самые «вкусные» предприятия вдоль всего побережья Тихого океана, да и здесь, в Африке. У него много сыновей; Чэнгун самый младший из них и, говорят, самый умный. Мне он нравится. А тебе?

– Да, вроде бы приятный, но в нем есть что-то странное. Заметил, какое у него было лицо, когда он смотрел на бивни? Оно было… – Дэниэл поискал подходящее слово… – неестественным.

– Ох уж эти писатели. – Джонни печально покачал головой. – Если нет никакой сенсации, выдумываете ее.

И они рассмеялись.

* * *

Нинь Чэнгун с двумя черными лесничими стоял у подножия холма и смотрел, как Дэниэл и Джонни исчезают за деревьями мсаса.

– Мне не нравится, что здесь белый человек, – сказал Гомо, старший лесничий Чивеве, подчиняющийся Джонни Нзу. – Может, стоит подождать другого раза?

– Белый человек уезжает сегодня днем, – холодно ответил Чэнгун. – И потом, тебе уже хорошо заплатили. Сейчас план нельзя изменить. Остальные уже едут сюда, и развернуть их обратно невозможно.

– Нам заплатили только половину обещанного, – возразил Гомо.

– Вторую получите, когда работа будет сделана, не раньше, – негромко сказал Чэнгун, и глаза Гомо стали точь-в-точь змеиные. – Ты знаешь, что должен сделать.

Гомо помолчал. Иностранец заплатил ему тысячу американских долларов. Это его полугодовой заработок. И пообещал еще годовую зарплату, когда работа будет выполнена.

– Ну так? – настаивал Чэнгун.

– Да, – ответил Гомо, – сделаю.

Чэнгун кивнул.

– Сегодня или завтра ночью, не позже. Будьте готовы, оба.

– Непременно, – пообещал Гомо, сел в «лендровер», где уже сидел второй черный лесничий, и они уехали.

Чэнгун вернулся в рондавель в опустевшем лагере для туристов.

Дом был точно такой же, как остальные тридцать; обычно в прохладное время года все эти дома занимали туристы. Чэнгун достал из холодильника питье и сел на затянутое проволочной сеткой крыльцо, переждать самый жаркий час.

Он тревожился. В глубине души он разделял дурные предчувствия Гомо относительно проекта. Хотя они постарались предвидеть все возможные неожиданности и подготовиться к ним, всегда бывает непредвиденное вроде появления Армстронга.

Впервые он взялся за дело такого масштаба. По собственному почину. Конечно, отец знал о других его предприятиях и одобрял небольшие поставки, но на этот раз риск гораздо выше – пропорционально добыче. Если получится, он завоюет уважение отца, а это для него важнее материальных приобретений.

Он младший сын, и ему приходится прилагать гораздо больше усилий, чтобы отвоевать себе место рядом с отцом. Хотя бы только по этой причине он не может потерпеть поражение.

За годы, проведенные в посольстве в Хараре, он упрочил свое положение в незаконной торговле слоновой костью и носорожьим рогом. Все началось с обманчиво небрежного замечания одного из правительственных чиновников среднего уровня об удобстве дипломатических привилегий и доступе к дипломатической курьерской службе. Воспринявший от отца деловую сметку Чэнгун немедленно распознал стремление подойти к нему, понял, что это сулит.

Последовала неделя осторожных переговоров, и Чэнгуна пригласили поиграть в гольф с одним из более высоких чинов. Шофер привел посольский «мерседес» на большую стоянку на окраине столицы, за гольф-клубом Хараре и, как было велено, оставил машину без присмотра. Сам Чэнгун в это время играл в гольф. Он играл на уровне десяти гандикапов, но, когда требовалось, мог изобразить неопытного игрока.

В данном случае он позволил противнику выиграть три тысячи долларов и заплатил ему наличными при свидетелях в помещении клуба.

Вернувшись в свою официальную резиденцию, он приказал шоферу поставить машину в гараж и отпустил. А потом в багажнике нашел шесть крупных рогов носорога, завернутых в мешковину.

Со следующей дипломатической почтой он отправил рога отцу, и тот продал их в своем магазине в Гонконге за 60 тысяч американских долларов. Отец был очень доволен и написал сыну длинное одобрительное письмо, напоминая о своей любви к слоновой кости. Чэнгун исподтишка распространил известие, что он большой охотник не только до рогов носорога, но и до слоновой кости, и ему по торговой сети предложили несколько различных партий незарегистрированной и не проштампованной кости. Потребовалось совсем немного времени, чтобы в замкнутом небольшом кругу браконьеров распространилось известие: появился новый крупный покупатель.

Через несколько месяцев к нему обратился сикх-делец из Малави, который будто бы искал тайваньских вложений в развитие рыболовства на озере Малави. Их первая встреча прошла очень хорошо. Чэнгун посчитал предложение Четти Синга привлекательным и передал его отцу в Тайпей. Отец подтвердил его мнение и согласился на ведение дел с Четти Сингом. Когда документ был подписан в посольстве, Синг пригласил Чэнгуна на обед, а за обедом заметил:

– Я знаю, что ваш достопочтенный отец очень любит прекрасную слоновую кость. В знак моего искреннего уважения к нему я мог бы организовать постоянное поступление кости. Я уверен, вы в состоянии переправлять товар отцу без лишних проволочек. Большая часть бивней будет не зарегистрирована.

– Это неважно. Я терпеть не могу возню с бумажками, – заверил Чэнгун.

Через короткое время Чэнгуну стало ясно, что Синг возглавляет целую браконьерскую сеть, орудующую в тех африканских странах, где еще оставалось много слонов и носорогов. Он собирал белое золото и рог в Ботсване и Анголе, в Замбии, Танзании и Мозамбике. Он контролировал все стороны деятельности этой организации вплоть до создания вооруженных банд, которые регулярно грабили национальные парки разных стран.

Вначале Чэнгун был для него просто очередным клиентом, но вот начало процветать их совместное рыболовное предприятие на озере Малави, они еженедельно вылавливали сотни тонн крошечной рыбки капента, высушивали и вывозили на восток, и их отношения стали меняться. Они делались все более сердечными и доверительными.

Наконец Четти Синг предложил Чэнгуну и его отцу собственную долю в торговле слоновой костью. Естественно, взамен он попросил немалых вложений в торговлю, чтобы расширить масштаб партнерских операций, а также крупную сумму наличными в знак признания добровольного участия в операциях.

В целом это потребовало свыше миллиона долларов. Чэнгун с ведома отца сумел искусным торгом сократить эту сумму вдвое.

Только став полноправным партнером, Чэнгун сумел оценить истинный размах и масштаб операции. В каждой из стран, где еще сохранилась значительная популяция слонов, Чэнгун сумел обзавестись соучастниками в правительстве. Многие его контакты проходили на уровне министров.

Во всех крупных национальных парках у него были свои платные информаторы и чиновники. Одни просто следопыты и лесничие, другие – главные хранители, руководящие парками, те, кто по долгу службы должен был охранять и защищать диких животных.

Партнерство оказалось столь выгодным, что, когда срок службы Чэнгуна истек, его отец через своих друзей в тайваньском правительстве продлил этот срок еще на три года.

К этому времени отец и братья Чэнгуна в полной мере сознавали инвестиционные возможности Африки. Начав с небольшого, но прибыльного рыболовного предприятия, потом благодаря добыче слоновой кости и торговле его семья все больше углублялась в Черный континент.

Ни Чэнгун, ни его отец не испытывали никаких угрызений совести из-за связей с режимом апартеида и начали увеличивать вложение средств в Южную Африку. Они, конечно, знали, как осуждают во всем мире эту политику, знали об экономических санкциях, до того снижавших стоимость земли и другой недвижимости в стране, что разумный делец просто не мог этим не заинтересоваться.

– Достопочтенный отец, – сказал Чэнгун отцу в одно из своих частых возвращений в Тайпей, – через десять лет апартеид и правление белого меньшинства будут стерты с лица земли. И тогда цены в Южной Африке достигнут своего истинного уровня.

Они покупали огромные ранчо в десятки тысяч акров за стоимость трехкомнатной квартиры в Тайпее. Скупали заводы, офисные здания и торговые центры у американских компаний, которые правительство заставляло прекратить деятельность в Южной Африке. За имущество стоимостью в доллар они платили по пять центов.

Однако отец Чэнгуна, который, помимо всего прочего, был управляющим гонконгским автогоночным клубом, оказался слишком проницательным игроком, чтобы класть все яйца в одну корзину. Инвестиции делались и в другие африканские страны. Только что был заключен договор между Южной Африкой, Кубой, Анголой и Соединенными Штатами о предоставлении независимости Намибии. Семья вкладывала деньги в недвижимость в Виндхуке и в рыболовные и горнодобывающие лицензии этой страны. Через Четти Синга Чэнгун познакомился с министрами правительств Замбии, Кении и Танзании, которые по финансовым соображениям благосклонно отнеслись к вложениям в экономику их стран; отец Чэнгуна нашел плату за это вполне приемлемой.

Тем не менее, несмотря на все эти крупные вложения, отец Чэнгуна по причинам сентиментального свойства по-прежнему интересовался первым предприятием по добыче слоновой кости, которое и привлекло его внимание к Черному континенту.

Во время последней встречи, когда сын склонился перед ним, прося благословения, он сказал:

– Сын, я был бы очень доволен, если бы, вернувшись в Африку, ты смог найти большое количество зарегистрированной и проштампованной слоновой кости.

– Достопочтенный отец, единственный легальный источник кости – правительственные аукционы.

Чэнгун умолк, заметив презрительное выражение на лице отца.

– Слоновая кость, купленная на правительственных аукционах, приносит слишком малую прибыль, – сердито ответил старик. – Я полагал, что ты умнее, мой сын.

Отцовский упрек глубоко задел Чэнгуна, и он при первой же возможности заговорил с Сингом.

Четти Синг задумчиво погладил бороду. Это был привлекательный мужчина, и безупречный тюрбан лишь усиливал его привлекательность.

– Я как раз думаю об одном источнике зарегистрированной слоновой кости, – ответил он. – На правительственном складе слоновой кости.

– Вы предполагаете забрать оттуда слоновую кость до аукциона?

– Возможно. – Четти Синг пожал плечами. – Но такое предприятие требует тщательного планирования. Позвольте мне обдумать эту досадную проблему.

Три недели спустя они снова встретились в офисе Четти Синга в Лилонгве.

– Я много думал, и мне в голову пришло решение, – сказал Синг.

– Во сколько это обойдется?

Первый вопрос Чэнгун задал по наитию.

– Килограмм за килограмм, примерно столько же, сколько покупка незарегистрированной кости. Но так как возможность получить эту кость единственная, разумно было бы сразу приобрести ее как можно больше.

– Неважно, пусть будет весь склад!

– Как отнесется к этому ваш батюшка?

Чэнгун знал, что отец обрадуется. На международном рынке зарегистрированная слоновая кость стоит вчетверо дороже незарегистрированной.

– Давайте подумаем, какая страна способна предоставить нам такой товар, – предложил Синг, но было очевидно, что он уже принял решение. – Не Заир и не Южная Африка. В этих странах у меня нет налаженной сети. В Замбии, Танзании и Кении осталось очень мало кости. Остаются Ботсвана, где не проводятся крупные выбраковки, и, наконец, Зимбабве.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Чэнгун.

– Слоновая кость копится на складах департаментов дикой природы в Ванки, Хараре и Чивеве, потом вывозится оттуда на ежегодный аукцион. Мы получим товар из одного из этих источников.

– Из какого именно?

– Склад в Хараре слишком хорошо охраняется. – Четти Синг поднял три пальца одной руки; назвав Хараре, он загнул палец. Остались два. – Ванки – самый крупный национальный парк. Однако он далеко от границы с Замбией. – И он загнул второй палец. – Остается Чивеве. У меня есть надежные агенты в управлении этого парка. Они сообщили, что в настоящее время склад кости почти заполнен и расположен всего в тридцати милях от реки Замбези и замбийской границы. Один из моих отрядов может пересечь границу и через день пешего перехода будет на месте.

– Вы хотите ограбить склад?

Чэнгун подался вперед через стол.

– Совершенно верно. – Синг загнул последний палец. Глядел он удивленно. – Разве не таково было и ваше намерение?

– Может быть, – осторожно ответил Чэнгун. – Но возможно ли это?

– Чивеве – отдаленный, изолированный район, но расположен на реке, которая служит границей между странами. Я пошлю двадцать человек, вооруженных автоматами, командовать ими будет мой лучший и самый надежный охотник. В темноте они на каноэ пересекут реку со стороны Замбии, после дневного марша доберутся до штаб-квартиры парка и нападут на нее. От всех свидетелей они избавятся… – Чэнгун нервно кашлянул, и Синг вопросительно посмотрел на него. – Это всего четыре-пять человек. Постоянным тамошним лесничим я плачу. Лагерь для туристов будет закрыт на сезон дождей, большинство служащих вернется в свои деревни. Остается только хранитель парка и двое-трое служащих.

– А нет возможности не трогать их?

Колебаться Чэнгуна заставляли не угрызения совести. Благоразумно было не рисковать без необходимости.

– Если вы сможете предложить что-то другое, я готов это обдумать, – ответил Синг, и после недолгого раздумья Чэнгун покачал головой.

– Нет, не могу, но, пожалуйста, продолжайте. Хочу услышать план до конца.

– Хорошо. Мои люди избавятся от всех свидетелей, сожгут склад и немедленно уйдут за реку.

Сикх замолчал и с плохо скрываемым злорадством наблюдал за Чэнгуном, предвидя следующий вопрос. Чэнгуна раздражала необходимость задать его: даже для него самого он звучал наивно.

– А что будет с костью?

Синг загадочно усмехнулся, заставляя снова спросить:

– Ваши браконьеры заберут кость? Ведь вы сказали, что отряд будет небольшой. Они не смогут унести столько.

– Вот в этом-то вся красота моего плана. Сам рейд только отвлечет внимание полиции Зимбабве. – Синг улыбнулся своей находчивости. – Мы хотим, чтобы полиция поверила, будто кость унесли браконьеры. И не стала отрабатывать другие версии внутри своей страны.


Теперь, пережидая на веранде полуденный зной, Чэнгун неохотно кивнул. План Синга изобретателен, однако он, конечно, не мог принять во внимание присутствие доктора Армстронга и его съемочной группы. Откровенно говоря, этого никто не мог предвидеть.

Он снова подумал, не отложить ли операцию или не отказаться ли от нее совсем, но почти сразу отверг эту мысль. Люди Синга уже перешли реку и идут к лагерю.

Нет никакой возможности связаться с ними и отправить их назад. Они миновали точку невозврата. Если доктор Армстронг и его оператор еще будут здесь, когда придут люди Синга, от них придется избавиться, как и от хранителя, от его семьи и нескольких служащих.

Ход мыслей Чэнгуна прервал телефонный звонок в дальнем конце веранды. Телефон имелся только в коттедже для особо важных персон. Чэнгун вскочил и быстро подошел. Он ждал этого звонка. О звонке договорились заранее, он входил в план Синга.

– Посол Нинь, – сказал он в трубку, и ему ответил Джонни Нзу:

– Жаль вас тревожить, ваше превосходительство, но вам звонят из посольства в Хараре. Господин, называющий себя мистер Хуань. Говорит, что он ваш подчиненный. Ответите на звонок?

– Спасибо, хранитель. Я поговорю с господином Хуанем.

Он знал, что телефонная линия пересекает сто пятьдесят миль дикого буша от телефонной станции в маленькой деревушке Карои, голос из Хараре звучал в трубке еле слышно, словно доносился из какого-то далекого уголка галактики. Сообщение было именно то, какого он ждал, и, положив трубку древнего телефона, Чэнгун снова позвонил Джонни Нзу.

– Хранитель, мне срочно необходимо уехать в Хараре. Очень жаль. Я рассчитывал отдохнуть у вас еще несколько дней.

– Я тоже сожалею, что вы вынуждены уехать. Мы с женой хотели пригласить вас на ужин.

– Как-нибудь в другой раз.

– Грузовики-холодильники сегодня вечером повезут мясо слонов в Карои. Вам стоило бы отправиться с ними. У вашего «мерседеса» нет привода на все колеса, а в любое время может пойти дождь.

И это тоже часть плана Синга. Рейд должен совпасть по времени с выбраковкой и отъездом грузовиков. Но Чэнгун нарочно поколебался, прежде чем спросить:

– Когда выезжают грузовики?

– У одного неисправен двигатель. – Лесничий Гомо вывел из строя генератор, чтобы задержать отъезд грузовиков до подхода отряда. – Но водитель докладывает, что сегодня к шести вечера машина будет готова к отъезду. – Голос Джонни Нзу изменился, словно ему в голову пришла новая мысль. – Конечно, доктор Армстронг уезжает через пять минут, и вы можете поехать с ним.

– Нет! Нет! – быстро ответил Чэнгун. – Я не могу выехать так быстро. Подожду грузовиков.

– Как хотите. – Голос Джонни прозвучал удивленно. – Но я не могу гарантировать, что грузовики выедут вечером, а доктор Армстронг, конечно, согласится подождать вас час-другой.

– Я поеду с вашей колонной. Спасибо, хранитель.

Чтобы закончить разговор и предотвратить новые возражения, Чэнгун повесил трубку. Он нахмурился. Присутствие Армстронга становилось все более серьезной помехой. Чем быстрее он исчезнет, тем лучше.

Однако прошло еще не меньше двадцати минут, прежде чем он услышал звук работы дизельного двигателя, доносящийся от бунгало хранителя. Он встал, подошел к двери веранды и смотрел, как по склону холма спускается «Тойота-лендкрузер». На дверце машины был нарисован логотип «Армстронг продакшн» – рука, согнутая в локте и демонстрирующая бугор бицепса на манер бодибилдеров, с шипастым браслетом на запястье.

За рулем сидел доктор Армстронг, оператор – на сиденье за ним.

– Наконец уехали.

Чэнгун довольно кивнул и посмотрел на часы. Две минуты второго.

– У них по меньшей мере четыре часа, чтобы уехать подальше до того, как начнется нападение на лагерь.


Дэниэл Армстронг увидел его и притормозил. Он опустил оконное стекло и улыбнулся Чэнгуну.

– Джонни сказал, что вы хотите сегодня уехать, ваше превосходительство, – крикнул он. – Вам точно не нужна помощь?

– Вовсе нет, доктор, – вежливо ответил Чэнгун. – Мы уже обо всем договорились. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

Армстронг вызывал у него тревогу. Рослый мужчина с короткими густыми волосами, в целом выглядящий как человек, много времени проводящий вдали от цивилизации. Прямой взгляд, ленивая улыбка. Чэнгун подумал, что на западный взгляд он может показаться привлекательным, особенно если это взгляд женщины. Но для китайца у Армстронга слишком большой нос, а широкий рот подвижен и выглядит детским.

От него можно было бы отмахнуться: он не представляет серьезной угрозы… если бы не взгляд. Именно этот взгляд заставлял Чэнгуна тревожиться. Внимательный и проницательный.

Армстронг смотрел на него целых пять секунд, прежде чем снова улыбнуться и убрать руку из открытого окна «тойоты».

– Что ж, в таком случае до свидания, ваше превосходительство. Надеюсь, у нас еще будет возможность поговорить.

Он переключил скорость, приветственно поднял правую руку и поехал к главному выходу из лагеря.

Чэнгун смотрел ему вслед, пока машина не исчезла из виду, потом повернулся и посмотрел в сторону холмов, неровных и острых, как зубы крокодила.

В двадцати милях к западу одну из грозовых туч озарила яркая молния.

На глазах у Чэнгуна из брюха туч пошел дождь, вначале светлоголубыми полосами, потом, когда полило сильнее, тьма, непроницаемая, как свинцовый лист, скрыла далекие холмы.

Четти Синг не мог бы рассчитать лучше. Вскоре долина и откос превратятся в сплошное болото. Полицейский отряд, отправленный расследовать происшествие в Чивеве, обнаружит, что долина непроходима; но, даже если ему удастся добраться до штаб-квартиры парка, тропический дождь выгладит все холмы, уничтожит любые следы продвижения грабителей. Пусть только они прибудут побыстрей, лихорадочно взмолился Чэнгун. Пусть сегодня, а не завтра. Он взглянул на часы. Еще нет двух. Закат сегодня в семь тридцать, хотя с такими густыми тучами стемнеет раньше. Пусть сегодня, повторил он.

Чэнгун взял бинокль и потрепанный экземпляр «Птиц Южной Африки» Робертса. Ему пришлось старательно демонстрировать хранителю, что он страстный любитель природы.

Но это был предлог, чтобы появиться здесь.

Потом он сел в «мерседес» и поехал к офису хранителя за складом слоновой кости. Джонни Нзу сидел за столом. Как у любого гражданского чиновника, половину времени хранителя занимало заполнение различных форм и составление отчетов. Когда Чэнгун вошел, Джонни оторвался от груды документов.

– Я подумал, что, пока жду грузовики, могу съездить к источнику у фиговых деревьев, – объяснил Чэнгун, и Джонни сочувственно улыбнулся, увидев бинокль и путеводитель. И то и другое – непременные спутники наблюдателя за птицами, а Джонни всегда сочувствовал тем, кто разделял его любовь к природе.

– Я пошлю за вами, когда колонна будет готова выступить, но не могу обещать, что это будет сегодня вечером, – сказал Джонни. – Мне сказали, что в одной из машин перегорел генератор. Запасные части здесь ужасная проблема; мы вывозим и продаем слишком мало, чтобы платить за все необходимое.


Чэнгун спустился к сделанному людьми источнику. Менее чем в миле от лагеря Чивеве в небольшом влее пробурили скважину. Ветряная мельница направляла ручеек воды из скважины в грязный бассейн, чтобы привлечь к лагерю птиц и животных.

Когда Чэнгун остановил свой «мерседес» на смотровой площадке над источником, небольшое стадо куду, пившее воду, испугалось и убежало в соседние кусты. Это были крупные антилопы бежевого цвета, со светлыми полосами на спине, с длинными ногами и шеями, с огромными, свернутыми в трубку ушами. Головы самцов украшали широкие изогнутые рога.

Чэнгун слишком волновался, чтобы пользоваться биноклем, хотя стаи птиц спускались к источнику на водопой. Огненные вьюрки сверкали, как крошечные языки пламени, а радужно-зеленое оперение скворцов отражало солнечные лучи. Чэнгун не только был талантливым резчиком по кости, он хорошо владел и акварелью. Одна из его любимых тем – как раз дикие птицы, которых он изображал в традиционной китайской манере.

Но сегодня он даже не взглянул на птиц, садящихся на воду. Вставив сигарету в мундштук слоновой кости, он нервно курил. Именно это место он выбрал для встречи с руководителем браконьеров и сейчас, беспокоясь, тревожно осматривал окружающие кусты.

Однако первым признаком того, что он здесь не один, стал голос за открытым окном «мерседеса».

Чэнгун невольно вздрогнул и повернулся к человеку, стоявшему у машины.

У человека от левого глаза до верхней губы тянулся шрам. Из-за этого губа была приподнята, словно в кривой сардонической усмешке. Четти Синг предупреждал Чэнгуна об этом шраме. Идеальная особая примета.

– Сали? – чуть задыхаясь, спросил Чэнгун. Браконьер продолжал смотреть на него. – Ты Сали?

– Да, – подтвердил тот, улыбаясь только половиной рта. – Я Сали.

Шрам отчетливо выделялся на лилово-черной коже. Человек был невысок, но широкоплеч, с мощными мышцами. Одет в ношенную рубашку и грязные, в пятнах пота шорты.

Он, очевидно, пришел издалека: его босые ноги по колено были покрыты дорожной пылью. В жару от него остро несло застарелым потом, и Чэнгун брезгливо отодвинулся. Жест не остался незамеченным, и браконьер снова широко улыбнулся.

– Где твои люди? – спросил Чэнгун, и Сали ткнул пальцем в сторону окружавших источник кустов. – Вы вооружены? – спросил Чэнгун. Улыбка Сали стала дерзкой.

Он не снизошел до ответа на такой вопрос. Чэнгун понял, что облегчение и нервное напряжение делают его слишком болтливым.

Он решил вести себя сдержанно, но не успел сдержаться и опять спросил:

– Ты знаешь, что вы должны сделать? – Сали пальцем потер шрам на лице и кивнул. – Нельзя оставлять свидетелей. – По выражению глаз Чэнгун увидел, что браконьер его не понял, и повторил: – Вы должны всех убить. Когда придет полиция, никто не должен с ней говорить.

Сали согласно наклонил голову. Четти Синг все ему подробно объяснил. И Сали принял приказ с радостью. У него была давняя вражда с департаментом национальных парков Зимбабве.

Только год назад два младших брата Сали с небольшим отрядом перешли Замбези для охоты на носорогов.

И наткнулись на отряд лесничих, бывших участников партизанской войны, вооруженных, как и они, автоматами АК. В бою один из братьев был убит, второй ранен в спину и на всю жизнь остался калекой.

Несмотря на ранение, в Хараре его судили и приговорили к семи годам заключения.

Поэтому Сали не испытывал особой любви к охранникам парка, и это было заметно по его лицу, когда он подтвердил:

– Мы никого не оставим в живых.

– За исключением двух лесничих: Гомо и Дэвида. Ты их знаешь.

– Знаю.

Сали уже приходилось работать с ними.

– Они будут у склада с двумя большими грузовиками. Проверь, все ли твои люди поняли: нельзя их трогать и ни в коем случае не выводить из строя машины.

– Я скажу.

– Охранник будет в своем офисе. Его жена и трое детей – в бунгало на холме. В лагере есть еще четверо слуг и их семьи. Убедитесь, что они все окружены, прежде чем открывать огонь. Никто не должен уйти.

– Ты болтаешь, как обезьяна на дикой сливе, – презрительно сказал Сали. – Я все это знаю. Мне сказал Четти Синг.

– Тогда иди и делай, что велено, – резко приказал Чэнгун. Сали наклонился в окно «мерседеса», заставив Чэнгуна отодвинуться и задержать дыхание.

Универсальным жестом, обозначающим деньги, Сали потер большой палец об указательный. Чэнгун наклонился и открыл бардачок «мерседеса». Десятидолларовые банкноты были перехвачены по сто штук резиночками. Чэнгун считал их, вкладывая в руку Сали. Три пачки по тысяче долларов каждая. Каждый килограмм слоновой кости на складе подешевеет примерно на пять долларов. Но все равно на рынке в Тайпее будет стоит тысячи.

С другой стороны, для Сали эти пачки зеленых банкнот были огромным богатством. За всю жизнь он никогда не держал в руках столько денег. Обычное его вознаграждение за добытого хорошего слона – за то, что он рисковал жизнью, проникая глубоко в запретную зону и сталкиваясь с отрядами охотников на браконьеров, за то, что рисковал жизнью, стреляя в огромного зверя легкими пулями из «АК», вырубая бивни и перетаскивая огромную тяжесть по пересеченной местности, – так вот, обычная награда за весь этот риск составляла тридцать долларов за слона – около доллара за килограмм кости.

Сумму, которую вложил ему в руку Чэнгун, Сали мог заработать за пять лет опасных трудов.

Что такое в сравнении с этим жизнь нескольких служителей парка и членов их семей? Требуются лишь небольшие добавочные усилия при минимальном риске.

За три тысячи долларов это сущее удовольствие.

Оба были очень довольны договором.

– Я буду ждать здесь, пока не услышу выстрелы, – сказал Чэнгун, и Сали широко улыбнулся, обнажив крупные ярко-белые зубы, до самых зубов мудрости в глубине рта.

– Тебе не придется долго ждать, – пообещал он и так же неслышно, как появился, исчез в кустах.


Дэниэл Армстронг вел машину неторопливо и ровно. По стандартам Центральной Африки дорога была вполне приличная; ее регулярно разравнивали, поскольку мало у кого из гостей Африки есть привод на все четыре колеса. Но Дэниэл все равно не торопился и не гнал машину. В его «тойоте» было все необходимое для разбивки лагеря. Если только была возможность, он никогда не останавливался в гостиницах или других казенных местах. Отелей не только мало и они далеко друг от друга, но в большинстве случаев питание и удобства гораздо ниже стандартов, которые Дэниэл может сам себе обеспечить.

Сегодня он будет ехать, пока солнце не сядет, а потом найдет симпатичное место в лесу или на берегу ручья и откроет ящик с продуктами и бутылку «Чивас»[3].

Он сомневался, что им удастся доехать до прудов Мана, и, конечно, они не доберутся до главного шоссе с асфальтовым покрытием, которое идет от моста Чирунду на юг к Карои и Хараре.

Джок – приятный спутник. Одна из причин, по которым Дэниэл его нанял. Все прошедшие пят лет они работали вместе.

Джок – независимый оператор, и, подписывая новый контракт и получая финансирование, Дэниэл всегда вызывал его. Вместе они преодолели огромные пространства Африки – от запретных берегов Побережья Скелетов в Намибии до пустынных голых гор Эфиопии и глубин Сахары. Хотя у них не сложилась глубокая и сердечная дружба, они недели проводили вместе в диком краю, и между ними редко возникали трения.

Дэниэл вел тяжело груженную машину по петляющей дороге вниз с откоса, и они дружелюбно болтали. Когда их внимание привлекали птица, животное или необычное дерево, Дэниэл останавливал машину, проводил наблюдения и делал записи, а Джок снимал. Они не проехали и двадцати миль, как им попался участок дороги, по которому накануне ночью прошло большое стадо слонов.

Слоны наломали веток и свалили много деревьев. Некоторые стволы полностью перекрывали дорогу. Со стоящих деревьев была содрана кора, белели голые стволы, покрытые слезами сока.

– Мошенники, – улыбнулся Дэниэл, разглядывая опустошение. – Похоже, им нравится перегораживать дороги.

Но это доказательство того (если такие доказательства кому-то нужны), что регулярные выбраковки совершенно необходимы. Лес мопане может пережить только ограниченное число таких разрушительных кормлений.

Они смогли столкнуть с дороги или объехать большую часть упавших деревьев, хотя раз или два приходилось цепью привязывать ствол к «тойоте» и оттаскивать его в сторону, чтобы проехать. Поэтому прошло больше четырех часов, прежде чем они достигли дна долины и повернули по лесу мопане к развилке у прудов Маны, близ которых снимали выбраковку слонов.

В это время они говорили о том, как Дэниэлу лучше смонтировать фильм из огромного материала, который у них отснят.

Внутри Дэниэла росло возбуждение, как всегда на этой стадии производства. Все у него, в катушках пленки. Теперь он может вернуться в Лондон, где проведет недели и даже месяцы во взятой в аренду монтажной студии «Касл филмз», погруженный в необычайно благодарную работу – соединение одной сцены с другой и создание комментария к ним.

Но хотя он думал о словах Джока, все его внимание было обращено на окружающее. И все равно он едва не пропустил это. Проехал целых двести ярдов, и только тогда понял, что миновал нечто необычное. Возможно, сказался военный опыт, полученный в буше, когда любой необычный знак на дороге мог предупредить о пехотной мине или спасти от страшной смерти под колесами. В те дни он гораздо быстрее отреагировал бы на необычное, но прошедшие годы притупили его рефлексы.

Он резко затормозил; Джок осекся и вопросительно посмотрел на него.

– В чем дело?

– Не знаю. – Дэниэл повернулся на сиденье и повел «лендкрузер» обратно по их колее. – Вероятно, ничего, – сказал он, но в сознании оставалось смутное подозрение.

Он остановился, поставил машину на ручной тормоз и выбрался из кабины.

– Я ничего не вижу, – сказал Джок, высовываясь из окна с противоположной стороны.

– В том-то и дело, – согласился Дэниэл. – Здесь какое-то слепое пятно.

Он показал на пыльную поверхность дороги, изрытую ямками и следами удивительного граффити буша. Маленькие v-образные следы франколина и других птиц, змеиные полосы ящериц, более крупные следы антилоп и зайцев, мангустов и шакалов сплетались в сложный ковер – за исключением одного места на дороге, где мягкая поверхность оставалась ровной и нетронутой. Дэниэл присел и некоторое время разглядывал эту поверхность.

– Кто-то стер следы, – сказал он.

– И что в этом такого странного?

Джок выбрался из каюты и присоединился к нему.

– Может быть, ничего. – Дэниэл встал. – Или все. Как посмотреть.

– Выкладывай, – предложил Джок.

– Только человек способен стереть свой след, и то только тогда, когда замышляет что-то дурное. К тому же в глубине национального парка вообще не должны ходить люди.

Дэниэл обошел участок мягкой земли, где ветками с листвой были тщательно стерты следы, и подошел к высокой траве на краю дороги. И сразу увидел новые признаки стирания следа. Отдельные травянистые кочки примялись, словно люди использовали их для перехода. Похоже, прошла большая группа, и Дэниэл почувствовал, как у него по коже предплечья и по затылку побежали мурашки.

«Есть!» – подумал он. Как в старые времена, когда группа разведчиков находила следы террористов-повстанцев. Сейчас он испытал то же возбуждение, от которого захватывает дух, и тот же каменный страх во внутренностях.

Потребовались немалые усилия, чтобы отбросить эти чувства. Опасные дни давно миновали. Но он все же прошел по следу. Хотя те, кто его оставил, принимали некоторые элементарные предосторожности, они были поверхностными. В войну отряды зулусов действовали более профессионально. В пятидесяти футах от дороги Дэниэл увидел первый четкий отпечаток человеческой ноги, а через несколько ярдов стало ясно, что весь отряд пошел по звериной тропе, выстроившись цепочкой и отказавшись от всяких попыток скрывать следы. Люди решительным шагом направились к откосу и лагерю Чивеве.

Дэниэл удивился, поняв, как велик этот отряд. Он насчитал от шестнадцати до двадцати отдельных следов.

Пройдя по следу двести или триста ярдов, Дэниэл остановился и задумался. Судя по величине группы и направлению, откуда она пришла, логичнее всего было бы предположить, что это браконьеры из Замбии пересекли реку Зимбабве в поисках слоновой кости и рогов носорога. Это объясняло и их стремление скрыть свой след.

# Сноски

1

Военное училище сухопутных войск, находится вблизи деревни Сандхерст графства Беркшир. –Здесь и далее примеч. пер.

2

Вес пули измеряется в гранах, один гран – 64 миллиграмма.

3

Марка виски.