Забытый целитель
Роман-трагедия
Людвиг Герхард

Роман посвящается моей супруге в канун нашего полувекового юбилея.

Автор

Дан Грин, «Рассвет над Галилеей» Фото для обложки

«Мак на булыжниках» Авторское фото

© Людвиг Герхард, 2021

ISBN 978-5-0055-4237-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О романе и об авторе

Роман «Забытый целитель» не первый в творчестве Людвига Герхарда, моего коллеги по работе и друга по эмиграции.

Первыми его книгами были научно-фантастические романы серии «Роботсмэн», вышедшие в третьем издании одной книгой «Я Корэф, роботсмэн». Эти «романы из будущего» являются научной фантастикой о вероятных событиях тысячу лет спустя. Историко-философский роман-трагедия «Забытый целитель» – это тоже фантастика о возможных событиях двухтысячелетней давности. Читать его не скучно, хотя он не о любви.

Автором создан образ главного героя в его становлении как личность. Но главной темой сюжета стали его деяния как великого целителя, несправедливо подзабытые или отодвинутые в их значении для истории медицины. Очевидно, этим романом автор стремился привлечь внимание учёных естественных наук к феномену целителей, полагая, что в его основе лежат природные явления особых видов энергии. Врачевание и целительство в истории разных народов известно в течение трёх тысячелетий со времён обожествлённых Асклепия и Эскулапа.

Феноменальные способности Иешуа га-Ноцри притянули толпы нуждающихся. В бурных и часто кровавых событиях того времени на земле Израиля само это явление было недостаточно оценено. «Большое видится на расстоянии», как писал поэт Сергей Есенин.

В святых Евангелиях описана впервые в истории совершенно другая, параллельная медицина, которая существует до сих пор. Автор позволил себе произвести анализ этих книг и прийти к выводу, что многим эпизодам ни святые апостолы, никто другой свидетелями не были и быть не могли. К примеру, никто не мог слышать ни обсуждений узким кругом заговорщиков, ни допросов Иешуа, ни слов Иешуа при аресте или во время казни. Кто это написал, должен был хорошо знать Учителя, поэтому предположил, что мог Учитель говорить. В своих гипотезах автор романа опирается также на реальные события того времени, описанные в летописях и в документах истории.

Пусть не покажутся Вам длинными молитвенные песнопения главного героя или диспуты студентов высшей школы при Храме. Их тематика, их содержание по меньшей мере иллюстрирует скептически настроенным читателям чистоту помыслов иудаизма.

Людвиг Герхард как христианин совершал несколько раз паломничество на Святую Землю, что позволило ему проникнуться душой той Земли и искусно передать это впечатление нам, его читателям.

Александр Давидюк, врач-невролог

Глава 1. Отцы и сын

– Родителей не выбирают.

Они назначены Судьбой.

– И всё же случаи я знаю.

Вы убедитесь, был такой.

На восточной окраине Римской империи, в Иудее, в обычном маленьком городке Ноцри, или Назарет, в неприметном домике было не просторно, но семье Йосефа и Мирьям места было достаточно. Из трёх детей состарившегося плотника и уже немолодой домохозяйки старший, Шуа не очень тянулся к младшим брату и сестре, и не занимался ими. Его не привлекала и игра со сверстниками, не бегал с ними по улицам, не шатался по окраине, не участвовал в мальчишеских разборках или драках. Ему были скучны их разговоры и споры ни о чём, как он полагал. Мальчик был домосед, как часто называла его мама Мирьям, обнаруживая его мечтающим у окна. Нередко приходилось его просто выгонять из дома во двор, чтобы он хоть немного подвигался.

– Шуа, подойди, – сказал сгорбившийся отец, занимаясь ремонтом старой скамьи в доме.

– Что, Оси? – не двинулся с места Шуа, лишь повернул голову, не скрывая недовольства и лени в лице.

Это заметила мать, быстро вытерла руки о фартук и пыталась сама подойти к мужу на помощь:

– Оси, тебе помочь?

Мирьям не хотела очередных обострений отношений между отцом и сыном. С древности было традицией в еврейской семье – разговор отца и сына не прерывался никем из членов семьи. Йосеф остановил Мирьям жестом поднятой ладони.

– Подержи-ка здесь, Шуа, – по-доброму обратился отец к сыну.

Шуа встал и, не торопясь, подошёл к месту ремонта.

Отказ сына овладевать профессией стал для старого и сильно сдавшего за последние годы Йосефа каждодневной болью разочарования и лишения смысла его собственной жизни. Оси серьёзно опасался за будущее детей и супруги. Он продолжал усердно что-то мастерить, не отказываясь ни от каких заказов. Иногда уговаривал сына помочь при очередном возведении дома. Шуа делал это с неохотой, что подавляло самого Йосефа. Постепенно он утратил былой энтузиазм и удовлетворённость трудом и его результатами. Слабея и чувствуя, что ему осталось недолго, Оси понимал, что на нём заканчивается династия плотников и с ним умрёт всё его искусство, создаваемое поколениями, и передать ремесло будет некому. Старшего уже не уговорить, а младшего не вырастить, чтобы успеть чему-то научить. Йосеф ничего другого не умел и ничему другому научить своего сына не мог. Столярно-плотницкому делу его самого обучил отец, да и дед ещё успел чему-то. Но на собственном сыне преемственность плотника споткнулась. А мудрости житейской детей не научишь. Всё равно сделают по-своему, и даже не по-своему, а просто по-другому. Испробуют свой путь, наивно думая, что он оригинален. Штаны и те напялят как-нибудь иначе, приспустят или перетянут. Но только бы от предков отличаться. А для чего?! Наверное, чтобы с ними взрослые считались как с правообладателем свободы. Возможно, чтобы показать своё пренебрежение традициями. Или чтобы просто след оставить? Так оставляет след собачка, пометив столбик.

– Стар я, Шуа, – произнёс устало Оси, когда доска была ловко пришита. – Полвека я возводил своды домов в нашем городе, окна, двери, скамьи, столы. Город не стоит на месте, строится. Пора и тебе приобщиться к труду, ведь скоро и тебе придётся кормить семью, пока малец подрастёт и тоже сможет. Обучишь его. Вместе будет в три раза легче! Время не стоит, придётся думать и о своих семьях. Так что начинай, Шуа, пришло твоё время браться за работу.

– Не пришло, Оси. Моё время, ещё не пришло.

Шуа не называл отца папой. Он с раннего детства, как только заговорил, стал называть его по имени. Причина простая. Это происходит обычно в семьях хорошего общения и дружбы друг с другом родителей, когда они часто обращаются друг к другу по имени. Поначалу Оси это нравилось. Ну кому это не нравится, когда называют его имя? Тем более, когда его произносит ваш ребёнок нежным голоском. Но с годами Оси почувствовал в этом подвох. Шуа стал и маму называть по имени. Так что все попытки уговорить Шуа называть родителей, как этого требует традиция, остались безуспешными.

– Моё время ещё не пришло, Оси, – продолжил Шуа. – Я не хлебом буду кормить. Не хлебом единым питаются люди. Не твою семью я буду кормить. Моя семья – это мой народ.

– Что он такое говорит?! – приблизившись к уху Йосефа, произнесла тихонько, с дрожью в голосе Мирьям и искоса поглядела на сына. – Что это может значить «мой народ»?

Старик в согласии и с горечью закивал головой, глядя на Шуа, и так же тихо произнёс:

– Это может значить, Мирьям, что наш сын нас не признаёт. Это значит и то, что нашу старость никто не обеспечит.

– Не хлебом единым, Оси, – твёрже повторил Шуа и продолжил отрешённо о чём-то размышлять.

Йосеф установил отремонтированную скамью и сел на неё, проверяя её прочность и удобство. Мирьям прибирала мусор. Шуа оставался сидеть, глядя в никуда, и продолжил:

– Я понял, чего ты боишься, Оси. Ты постоянно говоришь об этом, напоминаешь мне и самому себе. Ты боишься смерти. Боишься тьмы, безвестия. Ты боишься превратиться в ничто.

– Да, это так. Но это происходит со всеми. Всем об это неприятно думать, все этого страшатся! Никто не избежал исчезновения тела и души во мраке вечности.

– Вот-вот! Все перед смертью в вечном страхе! И даже убивают, чтобы выжить. К убийству гонит страх убитым быть. Ты не убьёшь? Тогда убьют тебя. Причина в страхе исчезновения навсегда, – Шуа стал выпрямляться и поворачиваться к отцу, как бы прозревая взглядом. – Но, Оси, ты просто перестал верить! Или ты маловер. Вы все, назвал ты всех людей, духовно обнищали, вы нищие духом, вас легко сломить и смертью напугать, что постоянно перед вашими глазами, кровавыми телами тысяч павших, разрубленных и изуродованных тел при нападении врагов на наш Израиль. Смерть близких принимаем без надежды их вновь увидеть. Смерть кажется единственным исходом жизни. Это вам страшно! Маловеры! Вы верите лишь в то, что перед вашими глазами. Глаза не видят ничего в сравнении с тем, что в Мире происходит, оно нам недоступно. Мы созданы не видеть всей картины, всей глубины пространства мироздания. Нам, на Земле живущим, это и не нужно, чтобы выжить. Такой глубины картины мы бы не перенесли душой, так мы слабы, настолько нищие мы духом. Границу между жизнью здесь и жизнью там нужно перешагнуть без страха.

Оси обрадовался речи сына, стал выпрямляться и встал, направившись ему навстречу, расправив руки, готовые к объятию. Но произнёс из радостной груди всего лишь то, о чём не мог не думать, вросший в суету старик:

– Шуа, сынок, послушай. У нас древний род. Основатель нашего рода Авраам. Были цари Давид и Соломон. Десятки поколений нам предстояли. Среди них были и герои, о которых народ слагал легенды!

Шуа как будто бы погас. Он не ответил радостью отцу. Вернулся и присел, откуда встал, и погрузился вновь в раздумья. Потом ответил:

– Да, Оси, я это всё уже знаю… Легенды… Все эти души наших предков давно не с нами. К нам не приходят и с нами не живут. И нет в нас их достоинств. Телами схожи, наследуем мы внешность, чтобы в суете не спутаться с чужими или со зверьми. В каждом из нас неповторимая душа со своим собственным достоинством. У тебя, Оси, своё, плотницкое. У меня будет своё. При жизни каждый внёс свой вклад, свой подвиг, кто-то просто свою лепту. За них мы не в ответе, и славу их мы на себе не носим. Каждый делает своё, как ты или как я. И каждому своё. Скажи, чем ты воспользовался от славы Давида или Соломона? Их примером?! Вот уж смешно!

– Шуа, ты хочешь быть пророком, явиться народу спасителем? Но в Торе сказано пророками, что наш спаситель должен иметь в роду царей! Он должен иметь предков Давида и Соломона! Ты это отрицаешь? Тогда народ тебя спасителем не примет. Так человек устроен. Без родословной доверия не будет.

Шуа задумался и прямо не ответил:

– Носùться улицами и всех оповещать, чьи мы потомки! Я не намерен, я не мародёр. Хочу я свою славу, свой подвиг, своё слово на века оставить. Свой долг хочу исполнить, к чему я призван при рождении. Хочу я людям дать, чего никто им дать не сможет.

– Возьмёшь ты это где?

– Я не возьму. Открою. Чтобы каждый прозрел и увидел свет. Открою людям свет. На свет глаза открою. Я ещё не знаю сам. Я в поиске. Возможно, сделаю открытие, возможно свет зажгу, или придётся факелом зажечься самому и путь осветить.

– Фантазии… Кормиться будешь чем?

– Народ прокормит. Да кто ж об этом размышляет?! Есть вещи поважнее! Что ж мы всё о хлебе?! Люди как-то кормятся, живут. Неужели я не сумею?! День прокормит.

– Дан хлеб на сущее! Хлеб нужно заработать! Когда пойдёшь в народ?

– Уже я в нём.

– Так, значит, ты уже не с нами?

– Нет, уже давно. Возможно, даже гораздо раньше, чем ты предполагаешь. Возможно, до зачатия я был уже не твой.

– Вздор несёшь! Опять об этом! Дух бестелесен, он зачать не может! Господь на человека зачатье возложил. Сам Господь бесплоден. Про небеса и души я с тобой согласен. Всё в свитках Торы есть! Ведь все мы фарисеи по вере и по духу.

– Что толку, что скрыто в синагогах в свитках Алтаря?! Что толку, что вы знаете о Рае в небесах, если вы все трясётесь в страхе в ожидании смерти?!

– Тебе бы стать раввином, но понадобятся годы, а кто ж вас всех прокормит, в то время как ты учишься? Уйдёшь! Куда? Не станешь ли ты блудным сыном?

– Не стану. Я блудным не рождён. Мне путь мой ясен.

– Сынок! Я вижу, ты умён и многое замечаешь, схватываешь на лету. Почему бы тебе не научиться у меня плотницкому ремеслу? Другой возможности, другой профессии тебя никто не выучит. И так останешься пророком-недоучкой. Зачем тебе пророком быть, ведь всё равно в Эдем дорога нам всем одинаково открыта?! Придёт наш час, и ты, и я, и все окажемся в Раю! Лишь праведно прожив, лишь правильно молясь с любовью к Богу.

– Оси, не вали всё в одну кучу. Каждому свой путь в Эдем предписан. Допустим, я сын плотника и обучен плотником. Если это так, то смогу ли я сказать, что я умнее плотника? Нет, не смогу. Меня ты большему, чем знаешь и умеешь сам, не обучишь. Так я и останусь в людях плотником и сыном плотника. Меня никто и слушать не станет. Просто засмеют. Я должен право заслужить! Достоинство своё! Но не твоё и не Авраама, и не Соломона. Какой же я пророк без отражения моих слов в головах людей, без слушающих толп, жаждущих услышать? Хочу учение своё народу проповедать! Не можешь или ты не хочешь меня понять?!

– Меня все в городе и даже за пределами все знают. И ты будешь известен и в почёте.

– Не молоток держать в руке, а Слову научиться. Слова и Смысл – те инструменты, с которыми приду я к людям. Глухой старик!

Йосеф слышал и не слышал. Впрочем, и Иешуа говорил своё, не проникаясь смыслом речи отца.

– Я специально, ради тебя никого не брал в ученики, чтобы тебе всё передать, и чтобы ты стал столь полезен и известен. Я не хочу, чтобы мои способности исчезли, вместе со мной исчезли. Я долго не протяну, родной мой Шуа.

– Я знаю. Даже сколько.

– Ты уже и это знаешь. Ты бросишь старого отца?

– Ты не один, Оси. С тобой Мирьям, да и малые. Соседи кругом, праведные люди, в беде не оставят.

– Что люди скажут о тебе? Ты же сказал, что скоро я покину этот мир. Кто тогда семью прокормит? Ты тоже не бурьян. Мне и тебя кормить пришлось. Я всё же твой отец, я вырастил, я выкормил тебя, я воспитал, одел, обул. Чему-то ведь учил!

– Учил… чему-то не тому. Кормил ты, как велел твой долг. Мы все для исполнения долга призваны. У каждого свой долг. Родительский, я знаю, не оплатный. Птенцов выкармливают птицы без надежды, что вырастут птенцы и в старости родителей прокормят. Так всё устроено в природе. Все посвящают себя детям.

– Но мы живём не в дикости природной. К родителям есть в людях милосердие. Есть нравственность и есть сыновний долг. Ответственность за младших. Мы в этом смысле с тобой в семье равны.

– Мы не равны и долг не равен. В твоём отцовстве сомневаюсь.

– Ты на меня очень похож! Все говорят!

– Все люди братья. Читал я это в Торе. С тобой мы братья – да, но не отец и сын.

– В тебе нет чувства долга? Все люди благодарностью за мелкую услугу отвечают. Тебя зачал, растил, оберегал шестнадцать лет подряд. Не спал ночами, чтобы маме дать поспать. Когда болел, с тобой носился на руках, укачивал ночами, утешал. Играл с тобой часами. Ты был весел. По мне взбирался, лазил, словно по скалам. Носил мне завтрак на работу. А на закате прибегал, мы вместе в синагогу шли… Что между нами произошло, сынок? Что с тобой происходит?

– Я стал другим. Невзрачный бутон весной становится цветком. Это происходит с каждым. И я раскрылся, задумываться стал. Хочу понять весь смысл существования. Мне Яхве стал близок. Хочу понять себя в познании Яхве.

– Ах, Шуа, Отец небесный близок всем! Но Он не познаваем! Он так велик, представить невозможно. Наверно, чтобы это не свело с ума, запрещено об этом даже думать! И смысла нет изображать, что рядом и что в бесконечности одновременно, что в прошлом и что в будущем царит, что правит каждым человеком и Вселенной. Для дураков придуман был запрет, чтобы кумиров не творили. Язычники смешны пред идолами на коленях. А умные постигли всё в смирении. Ты умный, но ты хочешь больше. Ты хочешь всё познать о Яхве! Но это невозможно! Нельзя на это покушаться! – Йосеф широко раскрытыми глазами глядел на сына и поднял палец в назидание.

Шуа это не впечатлило. Он продолжил спокойно:

– Но мне Он стал не только близок. Он стал мне… Как бы тебе сказать. Он стал мне…, я так чувствую, родней. Родней, чем ты и мать.

– Постой, постой! Кто научил такому разумению?! Мы вместе были на всех службах. Такого я не слышал.

– Оси, прости! Ты кажешься мне не родным. Родным и близким кажется мне Отец небесный.

– Он всеми так любим! Всем кажется, Его нет ближе! Всемогущий даже говорил с нашим предком Авраамом! Авраам был первым человеком, кому Господь открылся! Он говорил и с Моше, вручая веру и скрижали. Чтобы Яхве с тобой заговорил, ты, Шуа, должен заслужить, как Авраам и как Моше.

– Не называй меня больше Шуа! Я Иешуа. Договорились? – одёрнул сын отца.

– Конечно! Каждый выбирает себе собственное имя. Ты уже большой, имеешь право. Тогда и ты называй меня Йосеф, – отец закашлялся и вынужден был выйти из дома. Иешуа ответил ему вслед:

– Отлично, договорились.

Мирьям тихонько обратилась к сыну:

– Нельзя так говорить с отцом, сынок. Он твой отец, я мать твоя, я знаю. К тому же он отец твоих брата и сестры.

– Я сомневаюсь, что он мой отец.

– Быть благодарным тоже не мешает. Животные в хлеву и те нас благодарят, что мы о них заботимся. Да так, что кормят!

В это время вошёл Йосеф. Спокойно и с улыбкой к нему обратился Иешуа:

– Йосеф, ты что-то начал о родстве.

Старик присел на скамью и, подумав, ответил:

– По нашей вере Господь является отцом для всех! Он так же мой отец. И был отцом всем нашим предкам! Он душу в нас свою вложил! Духовность в нас от Яхве! Не только верой, но своей моралью Господь нас обязал навечно. Мы этим связаны в одну огромную, непобедимую семью. Но тело обязал Он нас передавать телесно. Ты, между прочим, так же создан, как все люди на земле. Никто нам в этом не помог. Мы справились с Мирьям. Рожать пришлось вдали от дома, даже не в Ноцри, а где-то под Иерушалàимом. Мирьям, ты помнишь где?

– Помню. В хлеву при постоялом дворе в Бейт-Лéхем. Ты роды принимал.

– Да-да! Помню! Я принял в собственные руки мокрую и скользкую крошку, моего первого и долгожданного сыночка! Я был в восторге и радостно произнёс: «Иешуа!» Ты нам действительно спасением и избавлением казался. Мы были счастливы и благодарны за эту помощь Всевышнему! Поэтому решили этим именем тебя назвать. Тем более, что оно из Торы.

Мирьям продолжила, обращаясь к Иешуа:

– Но, добавлю, в Иерушалаим мы добирались на ослах несколько дней. Ну да, целую неделю! Спешили до твоего рождения в Храм, чтобы принять благословение. Успели. Приняли. Но остановиться на ночлег было негде. Всё было забито паломниками и купцами. Пока искали место, добрались до Бейт-Лéхем. Едва успели до темна! Тут я и начала рожать. Конечно, так переутомилась. Наверное, кричала громко, что слышала в тишине округа.

Йосеф усмехнулся:

– Да, помню хорошо, как по дворам собаки лаяли и выли, сочувствовали страданиям человека.

Мирьям с усмешкой продолжала:

– Как раз вернулись на постой с ремесленного рынка в Иерушалàиме три сирийских купца. Они были так счастливы успехам в торговле, что восприняли рождение нашего сына как знамение их удачи. Все трое с радостью в глазах, с улыбкой и поклонами нас поздравляли. Указывали на вечернюю звезду на закате. Она действительно сияла ярко, все её знают. И ты её видел то на закате, то на рассвете. Потом они обращались к небу и говорили, что ты родился под счастливой звездой. Но мне казалось, они просто празднуют свою успешную торговлю. Возможно, выпили немного. Так все делают, празднуя успех.

– Мне это не казалось, Мирьям. Они ведь так и сказали, что новорожденный принёс им удачу в торговле. Ну, были они возбуждены излишне. Но были благодушны. Наверное, впервые так обогатились!

– Они нам принесли достойные дары своих товаров. Там были ткани дорогие, серебряный кувшинчик и даже деньги! Я эти ткани ношу до сих пор. Нам это всё было очень кстати, как, впрочем, любой семье при рождении первенца. Из того кувшинчика потом тебя поили, чтобы ты не хворал. Да вот он! Смотри, Иешуа! Из него и брат с сестрой святую воду пили и не болели.

Йосеф продолжил:

– В Бейт-Лéхем нам на две недели пришлось задержаться. Зато на восьмой день смогли недалеко от Храма совершить Брит-Мила, и ты принял посвящение, как все сыны Израиля!

– Мы с Оси были счастливы! Потом, спустя несколько дней, когда у тебя ранка затянулась, смогли мы тронуться обратно. Да и я окрепла после родов. Тогда уже не торопились и остановки приходилось делать часто. Я никогда, ни до, ни после такой счастливой не была.

Мирьям умолкла. Все молчали. Пора была ложиться спать. Все улеглись, пожелав спокойной ночи. Никто не засыпал, лежали молча с открытыми глазами, и каждый думал о своём.

«Я был в Иерушалàим всего один раз! Моё рождение благословили в Храме Яхве! Не в общинной синагоге» – так думал Иешуа и улыбнулся, засыпая.

Наутро был шáбат. Господь подал пример, как нужно отдыхать – в праздности, чтоб абсолютно ничего не делать. Вся Святая Земля разошлась по синагогам. После службы и чтения Торы семья Йосефа направилась домой. Но Йосеф задержался, чтобы поговорить с раввином.

– О, рàвви! – Йосеф сложил ладони в покорности. – Вся моя надежда сейчас в твоих устах! Нет слов, чтоб выразить моё к тебе доверие и мою покорность перед Всевышним! Своим умом и высотой духовной от близости к Нему ты в силах мне помочь, в чём я бессилен.

– Ну, говори, Йосеф. Яхве тебя слышит.

– Устал я. Нет во мне ни прежних сил, ни силы духа. Стар я. Отпущенное время истекает. Часы мои, что солнце тенью движет, угасают. Тень гор Синая на закате меня достигла и накроет вскоре. Но не могу уйти, чтобы наследие не оставить. Детей мы оставляем – это счастье. Но хочется, чтоб дети следовали нам, чтоб им не только схожесть с нами передать, способности, таланты, но чтобы и умение, и знание, что нам достались от наших предков, чтоб всё это напрасно не пропало. Иначе… Неужели смысл жизни только в том, чтобы кормить семью? Чтоб кто-то прожил одной заботой об одном насущном хлебе?! Зачем всё это было? Чтобы оставить после себя сытые желудки?! Нет! Хочу оставить след весомее. Чтобы моё наследие в наследниках осталось. Тогда уверенным я буду, что след действительно оставил и дети будут счастливы, творя прекрасное и полезное руками и душой. Ну, и кормясь, конечно, моими инструментами. Тогда я буду и за их детей спокоен! – Тряхнул слегка руками в удовольствии в конце тирады Йосеф.

– Так-так. Суть мне понятна, Йосеф. Но нет предмета, – раскрыл пустые ладони и улыбнулся раввин.

Йосеф слегка кивнул и перешёл к предмету разговора:

– Мой сын Иешуа, его ты знаешь хорошо, был с нами ласков и хорош, но вдруг в последние два года его как подменили! Нас с матерью не признаёт! И собирается покинуть отчий дом! От ремесла отца категорично отказался.

– Йосеф. Я знал, что к этому придёт. Твой сын считается среди учеников нашей школы лучшим. Он на пути познания Торы, но к следующим двум частям Танах он не приступил. А впереди ещё и Талмуд. Он знает основы нашей веры лучше всех ровесников в Ноцри. Он ещё юн для освоения Каббалы. Но освоить и это он способен. Другое дело, что он очень близко к сердцу всё принимает, то есть всё буквально. Так что же мы хотим?! Ведь он живой ребёнок! Мне нужно будет подучить его читать между строк, избегать двучтения, понимать образность языка, и не делать поспешных умозаключений. Вера ложится в сердце через ум! Мы этому стараемся учить. Но проблемы твоей семьи, Йосеф, в другом. Эта вечная проблема отцов и детей возникает именно в подростковом возрасте. Она терзала и разрушала семьи с момента их возникновения в глубинах нашей истории. Семья так рушится всегда, чтоб новой воссоздаться. Все семьи разрушаются, чтобы обновиться. Кто это делает в любви и понимании, тот остаётся счастлив в продолжении традиции семейной. Не могут люди обойтись без семьи, если хотят воспитать себе смену.

– Но наш раскол мне кажется просто чудовищным! Я лишён сна и покоя! Я чувствую, что с каждым разговором с сыном меня он добивает!

– С ним незачем вести об этом разговоры. Только во вред себе. Всё осложнила огромная разница в вашем возрасте. Во времени вы сильно далеки. Так мир устроен! – Раввин пожал плечами. – Но и этого здесь оказалось мало! Твой сын утратил интерес к сверстникам. Их уровень ограничен для него. Он может смело завести беседы со взрослыми. Ему есть даже взрослым что сказать и сказанное доказать. Он очень охотно общается с нашей молодёжью, на много старше него. К примеру, подружился с лучшим моим учеником Акимом, ему двадцать. Шуа легко вступает в диалоги и с пожилыми служителями и учителями. Скажу тебе как отцу: я уже с ним говорил о ваших отношениях. Он приходил ко мне не раз. Мы долго говорили. Он общается только с теми, от кого он может что-то новое взять, узнать, услышать. Мне иногда кажется, что он создаёт что-то своё. Он уходит в своих рассуждениях дальше наших писаний.

– Вот именно, рàвви! Я этого боюсь. Святые писания безупречны. Нашему уму достаточно и этих. Нельзя впускать сомнения в умы простых людей. Сомнение порождает неверие. Без всеобщего страха перед Всемогущим Яхве или перед врагами никогда не удастся сделать людей единым народом. Всё снова распадётся и разрушен будет Храм. Наш прошлый горький опыт разве нас не учит?

Раввин выразил восхищение:

– Йосеф! Да ты проявляешь образованность намного выше рядового плотника! Теперь я понимаю, откуда, от кого у мальчишки стремление к познанию и способности. К тому же вы с ним так похожи!.. – раввин присмотрелся к Йосефу.

– Вбивание гвоздей и рубка досок познанию моему не помешали. Кто хочет знать, до знаний достучится… А достучаться было чем когда-то! – с сарказмом улыбнулся Йосеф.

Но эта пошлая, расхожая в их юности молодецкая шуточка не была пропущена ухом старого раввина. Два старых друга спешно закрыли лица ладонями, как бы молясь, но плечи их задёргались от сдавленного смеха. И это прямо в синагоге! При свитках Торы и в присутствии Всевидящего! Быстро успокоившись, раввин продолжил первым:

– Ты помнишь, Оси, как мы с тобой детьми ходили в эту синагогу на уроки? Нас привели сюда за ручку наши папы. Мы были первыми учениками, когда в Израиле ввели всеобщее образование. Мне кажется, отсюда я не выходил. Так и остался навсегда. Здесь в стенах более полувека звучит мой голос, и здесь он в стенах будет похоронен, – раввин с печалью глянул на стены синагоги.

– О, равви! Сколько ты мне передал духовности из этих древних свитков! Ты всех нас обогнал в учении. Я помню, как ты начинал нас просвещать. Когда раввин заболевал, ты вёл уроки, прямо как учитель! Я бы со своими досками с гвоздями и с топором так и остался с плотницким умом и со смекалкой, как стыковать брусочки.

– Твой сын, Йосеф, очень высоко себя ценит. Он тщеславен и амбициозен. Тщеславие – порок, но он врождённый, это не каприз, не выдумка избалованного излишним вниманием отпрыска. Наоборот! Мальчик обделён вниманием. Его душа требует гораздо больше, чем может дать ему твой инструмент.

– Достопочтенный рàвви, я не могу с тобой на этом согласиться. Не мог мой Шуа быть вниманием обделён. Мы глаз с него не спускали! Повсюду либо со мной, либо с матерью. Играли, что-то объясняли. Уроки помогали повторять.

– Ты меня не понял, Йосеф. Я о другом внимании. Мы не знаем, что нужно конкретному ребёнку. Да он и сам ещё не знает. Нам нужно долго наблюдать за ним, чтобы определить, к чему он склонен, каковы его интересы и способности. Ребёнок тоже к нам присматривается невольно. И если видит, что мы ему не пара, то мы становимся ему чужими.

– Так вот почему он говорит, что его отец не может быть плотником! Ты правильно сказал, рàвви! Мы с ним не пара. Это – моё горе, мой приговор! Что будет теперь с семьёй?! Я стар, но и Мирьям не молода. Её уже никто на работу не возьмёт. Умру – и дети в нищете! А в это время, пока мы с матерью за всё переживаем, Шуа повторяет о чувстве близости к Богу! Он отрицает моё отцовство! Боюсь, однажды он может заявить, что…, что… – Йосеф мгновенно набросил на свой рот ладонь и застыл с выпученными глазами при закрытом наглухо рте.

– Ой, я тебя умоляю, Оси! Не фантазируй! Ну что может заявить ребёнок в шестнадцать! Что он уйдёт из дома? – Раввин по-своему продолжил мысль Йосефа: – Так это знаю я прямо от него! Он был у меня на исповеди, и я многое о нём узнал. Я рад тому, что Шуа среди моих учеников. Когда-то Моше, он же Моисей, как произносят греки, не побоялся сорок лет водить наших предков вокруг Земли Обетованной, пока народ созрел и обстановка была благоприятна, и все пришлые племена были задвинуты подальше. Твой Иешуа идёт своим путём и своим сроком. К чему придёт он, мы, скорее всего, не узнаем, не доживём, как не дожил никто из беглецов египетского рабства. Но это уже не наше дело. Бог един, но люди прокладывают к нему свою дорогу, каждый! Нам остаётся лишь умыть руки. Ты, кстати, не забыл умыть руки при входе в синагогу? Не забудь, и когда уйдёшь. Знаешь, я стал забывать. И мне нужно о замене думать. Есть на примете у меня один из дружков твоего сына. Тому уже двадцать, молитвы от зубов отскакивают. Его зовут Аким. Ах! Я же только что о нём говорил! Мне с ним ещё бы годик протянуть, он только созревает, и голос не окреп. Да, так о чём мы? М-да, наш долг исполнен, к чему мы были призваны Всевышним. Это при нас с тобой, Оси, выстроена в Израиле система воспитания ребёнка в союзе школы и семьи. Это мы вместе – школа и семья – вырастили здорового парня и наполнили его духовности богатством. А дальше путь Господний пред нами не был исповедан. Аминь, – раввин развёл руками и преклонил голову, в смирении прикрыв глаза.

Йосеф почтенно поклонился в ответ, понимая, что аудиенция у раввина окончена. На выходе из синагоги он не забыл умыть руки, и тогда почувствовал себя свободным, и с облегчением вздохнул.

Глава 2. Кинерет

Высокие холмы спускались к водной глади.
К «Нагорной проповеди» путь навèрх привёл.
Прекрасен Кинерет по утренней прохладе.
Час расставания с озером тяжёл.

– Между скал на морском побережье
Собрались корабли в дальний путь.
Ты приляг, будет сон безмятежный,
Постарайся скорее уснуть.

А с рассветом навстречу простору
Побегут корабли на ветрах.
Мореходы с волнами поспорят,
Парус вздует и он морем пропах.

Ты усни, тебе море приснится.
А на мачту присядет в пути
Длиннокрылая, белая птица.
Значит, вскоре на берег сойти.

Изумрудные воды струятся.
Плещут волны о борт корабля.
Паруса донесут без препятствий.
Выспись. Утром разбудит заря.

Проходят дни, недели. Герой наш только свитки изучает, общается со старшими учениками ешивы – местной школы для будущих раввинов. Часто они бродят группой по холмам у Ноцри. Но бывает и выезжают на ослах к озеру Кинерет. Там Иешуа чувствовал себя особенно на подъёме духовности.

Так, как-то раз дружная команда старших парней школы весело выехала на ослах рано по утру из Ноцри и добрела до заката к озеру Кинерет. Ребята расположилась в одном из постоялых дворов. Каждый занимался своим ослом и багажом. Это была котомка с вещичками. Продукты были уже съедены в пути. Впрочем, кроме высушенных инжира и фиников. Ребята заказали хозяину на завтрак рыбу с овощами и лепёшки. Восток не ужинает. Затем они пешком спустились к озеру, чтобы в прохладе искупнуться. Солнце скрылось за холмами, за спинами ребят. Зато озеро Кинерет и слева в даль уходящий берег лагуны были ещё освещены ярко розовым закатом. Близ воды уже не стало душно. Воздух у озера освежал. Несколько рыбаков готовились в ночное. Они негромко и коротко переговаривались, грузили сети и постукивали вёслами о борта лодок. У озера было очень тихо. Так тихо, что тишина была слышна. Такая слышимая тишина была заслугой склонов, огромным амфитеатром подступивших к озеру. На сереющей вечерней глади не видно было волн, но кромка берега шелестела камешками от колебания воды. И воздух был недвижим, не отразился в шёпоте листвы, не ощутим ни телом, ни в колыхании ветвей на пальмах, чувствующих всякое движение.

Ребята развязали пояса, скинули рубахи и сбросили сандалии. Рубаха, как мешок, спускалась до щиколоток, сплетённый, как верёвка, пояс, сандалии из кожи и на голове накидка. А что ещё могло спасти от солнца?

На ходу сбросили одежды, вбежали в озеро, подняв волну и крики, шумели, брызгали друг в друга, хохотали, подныривали и плавали, кто как умел. Стало темнеть. Пошли к постоялому двору. Дорогой говорили тихо, городок уже укладывался спать. С рассветом новый день начнётся. Все двинутся трудиться. По холодку запружат рыбаки и фермеры своими телегами, овцами, ослами, верблюдами большую рыночную площадь. За ними выбегут домохозяйки в сопровождении слуг или рабов, что были проданы за бесконечные долги. Начнут кричать торговцы. А кто богат, за них горласто раскричатся зазывалы. Перекричать друг друга им не удаётся, но оглушить округу – развлечение.

Ребятам нравился базарный гвалт. Лишь на базарах кипела жизнь. Всё производство продовольствия и рукоделий, включая и доставку на базар, проходило в тишине кропотливого, тяжёлого труда. Ремесленники изощрялись в фантазиях искусных рук. Базар был праздничным итогом всех стараний, всех трудов. Ради базара люди надрывались в полях и мастерских. Они с базаров ждали благодарность, вознаграждение за отданные силы, потраченное время короткой жизни. Ребятам нравился и дух свободы! Не то, что вчитываться и дышать пергаментом часами в классе. Все они поторопились за хозяйкой и её слугой на рынок. Для их же завтрака приобретаться будут рыба, овощи и фрукты. Да! И горячие лепёшки! И масло, и сладости! По поручению хозяина, его хорошенькая своей молодостью супруга, гордая собой хозяйка, завёрнутая в тонкую цветную ткань, шла торопливо. За ней слуга, держа осла с тележкой за уздцы. А следом догоняла молодёжь, подшучивая друг над другом и смеясь. Но все они не отрывали глаз с изящных, стройных форм красавицы хозяйки, не обронив о ней ни слова.

Базар был ярок. От еды сырой или готовой ослепнуть можно было, так разбегались у ребят глаза. Тем более глаза голодные со вчерашнего обеда! Кошерный рынок! Здесь не кошерным не торговали, но только тем, что списком перечислено в Торе. Корзины и носилки, подводы и тележки, мешки и деревянные лотки, горшки и амфоры были выставлены амфитеатром или продольными рядами – всё было переполнено продуктом. Но для полноценной кошерности здесь многого недоставало. Хотя бы главного – раввина. Но главным здесь в толпе голодной с раннего утра лишь вид продуктов оставался. За остальное, за недостатки Всевидящий простит.

Как и на всяком рынке, и здесь не обошлось без сборщика налогов. Местный мытарь в кругу стражи отдавал последние распоряжения у наполненных телег, готовясь оставить рынок. Как видно, не последнее отняли, но лучшее.

Завтрак наших молодцов начался с молитвы. Её красиво спел Аким как старший. Был завтрак съеден тихо, но быстро. Встав из-за длинного стола, дружная компания покинула постой и вышла за границы городка. Шли бодрым шагом сперва вдоль берега на север. Прошагали мили три. Дорога постепенно отвернула от озера и стала подниматься по пологому склону вверх. Путь не казался тяжёлым, тем более что ребятам нужно было хорошо подвигаться после целого дня укачивания на ослах. Теперь их ноги бежали сами. Компания шли упорно вверх. Друг другу разговором не мешали, и не заметили, как далеко ушли, как оказались на холмах над озером, и только тогда обернулись. Под ними открылся такой простор, такая ширь пространства! Высокие холмы спускались амфитеатром. А там внизу огромной площадью легла отражением небес голубая равнина Кинерета.

Налюбовавшись и стоя отдохнув, ребята развернулись, чтобы двигать дальше к верху. Невдалеке увидели сидящим у дороги под тенью нескольких деревьев человека. Подошли. Это был слепой, просящий милостыню. Ребята обступили его, и Аким поздоровался:

– Шалом алейхем!

– Алейхем шалом, ровутай! (Мир вашему дому, господа—ивр.)

– Скажи, человек, почему ты здесь сидишь? Чего ты ждёшь? Ведь здесь никто не ходит! Почему ты не сидишь на рыночной площади? Там подадут тебе и лепту, и еду.

– Как подадут, так и отнимут. Поэтому я здесь. Теперь и вас дождался. Никто здесь не отнимет, если подадите, – слепой осторожно протянул ладонь.

– Погоди. На рынке ты получишь много больше! Пусть и отнимут, но не всё. Да и ходить не так далёко. Здесь ты получишь гораздо меньше. В чём же выгода?

– Ты прав. Какая выгода! Убытки! Зато не нужно постоянно руками шарить по земле, чтобы успеть схватить монетку, пока её не утащили. Схватить продукты, пока не увели. Всё время шарить, проверять. К тому же душит меня обида, когда отнимут или украдут, ещё и посмеются. А здесь я никому не нужен, нет соперников, тишина, покой и наслаждение покоем! На рынке рядом скот воняет, крик, ржание, телега колесом ещё придавит. А здесь цветов благоухание, птиц пение, кузнечик рядом тихо застрекочет. Такая живая тишина! А воздух! Так хочется его вдохнуть, вобрать в себя пространство! Не входит больше, жаль. В смирении здесь сижу, – незрячий улыбнулся, – довольствуюсь в смирении и жду, кого сюда направит Яхве. Прохожий мимо не пройдёт, обязательно остановится, и пожалев меня в несчастии, накормит в чистоте и денег даст мне прямо в руку. Вы прогулялись и мне прогуливаться нужно. К тому же, молодые люди, смотрите, какая здесь красота, простор! Покой и чистый воздух!

– Постой, какой простор! Ты же не видишь!

– Я вижу вашими глазами, я слышал, что люди говорят. Придя сюда, при мне остановившись, осматривают всё вокруг. Вы дышите здесь воздухом свободы. Не так ли? Я знаю, что красота, простор и воздух родной земли нас делают добрее. Подали бы вы мне на рынке, как сейчас дадите? Я уверен – нет.

– Откуда же ты знаешь, что мы тебе подадим?!

– Да подадут просящему, – тихо произнёс Иешуа. Товарищи одобрили его взглядами и потянулись к сумкам на плечах. Сбросились по одной лепте, кто-то извлёк из сумки яблоко, а кто-то лепёшку.

Студенты попрощались с инвалидом и продолжили свой путь по склону вверх.

– Как много знает он о людях! Он знал, как мы поступим!

– Он знает столько, сколько для его выживания необходимо. О большем он не думает, не нужно.

– И всё же, как приспосабливается человек, лишённый зрения, или конечностей! Он в нас воспользовался тем, чего ему не достаёт.

– Сюда он как добрался?

– Да также, воспользовался помощью людей. Его проводили. Попутчики нашлись. Не может человек прожить без коллектива. Взять нас, к примеру.

– О! Друзья! Прекрасная поляна! Смотрите! Впереди! – воскликнул Иешуа, указав рукой куда-то вперёд, и пошёл туда быстрее. – Там можно расположить тысячи верующих и читать проповеди. Ведь это так необходимо людям!

К поляне подошли, рассыпались по ней. Иешуа уже без пафоса продолжил:

– Здесь тихо. А слышимость… особой чистоты! Прислушайтесь! Слышите? Где-то там стрекочет кузнечик. И озеро перед глазами огромным голубым ковром. Прохлада вечером, когда садится солнце за горой, и утром солнце светит, но не припекает. Друзья! Советую, серьёзно! Присмотритесь! Кому из вас понравилось, воспользуйтесь советом. И я приду послушать. Вам через год заканчивать учёбу. Вы сразу завоюете любовь народа.

– О! Иешуа! Ты поэт! Так далеко планировать нельзя. До проповеди мирянам нам ещё нескоро. Тем более на открытом месте. Нам бы найти место в каком-нибудь глухом селении и только там, в общинной синагоге получить право говорить перед людьми.

– А знаете, друзья! Давайте это место, поскольку он его для проповедей предложил, подарим самому Иешуа. И пусть он здесь прочтёт хотя бы одну проповедь перед народом.

– Действительно, подарим и назовём мы его проповедь «Нагорной»!

– Вот будет здорово! На всю Святую Землю его прославим! Такого ведь никто ещё не делал!

– Договорились! Ну, что, Иешуа, ты готов?

Иешуа опустил голову и пробурчал:

– Нет, ребята, я не готов. Я думал о вас. Мне ещё нечего сказать народу. Мне предстоит ещё учиться долго. Я не хочу повторять людям то, что они слышали до сих пор и что не сделало их счастливее. Мне предстоит пройти дорогами моей судьбы, годами наблюдать и слушать народ Израиля, слушать мой родной народ и услышать его боль, чтобы найти ему лекарство. Израиль, наша родина, несправедливо превращённая в окраину империи. Назвав нашу Землю провинцией, римляне хотят искоренить в нас имя родины и нашу веру. Мне предстоит открыть… Я чувствую, что предстоит! Открыть не просто для себя, но для людей неведомую жизнь, где счастлив будет каждый наш единоверец. Не знаю, что именно хочу и что открою. Но это будет сравнимо со второй Землёй Обетованной. Получится ли у меня и хватит ли на это дело моей собственной жизни? Не знаю. Может жизни не хватить, но сил во мне, я чувствую, с избытком! А может быть поэтому и станет моя жизнь короткой, яркой и с плодами, что сразу и всего себя отдам! Осталось жить, чтобы увидеть.

Весь день компания бродила, привалы делали, подолгу говорили о духовном, цитировали на память мудрости из свитков торы. Переходили из-под тени одних деревьев под тень других, что виделись в дали. Так день прошёл. Вечерело. Обойдя городок Тиберия с южной стороны, компания стала спускаться пологим склоном к озеру. Дорога вилась, между зарослей кустов. Впереди шёл старший группы Аким. Вдруг он резко остановился и слегка присел, расставив руки, развернув назад ладони, и тем заставил остановиться остальных. Ребята беззвучно подтянулись к старшему, сомкнулись их ряды к просвету меж кустов. Перед их глазами открылся берег. На нём купались девушки. Девушки при всей их скромности при людях и в одежде становятся совсем другими вдали от глаз и обнажившись. Загорелые красавицы нагие, стройные и гибкие, прыгали и бегали вдоль берега, бросались с визгом в воду, плескались, весело кричали и щебетали о чём-то меж собой. Ребята молча сжались тесной группой, затаив дыхание, чтобы увидеть всю картину в узком просвете зелени кустов. Забыли, что только что цитатами из Торы по косточкам мораль перебирали. На практике проверка показала их слабость при соблазне самом сладком. Глаза съедали красоту девичью, не нанося той красоте вреда.

Аким развернулся к товарищам и тихо произнёс:

– Впервые такое вижу! Пугать девиц не будем. Пойдём подальше от них, там искупнёмся.

– Ну-у! – завыли остальные тихо. Никто не тронулся с места. Старшему пришлось подчиниться коллективу.

Прошла в молчании и лёгком шевелении голов минута. Иешуа, что только что как все глазами впился, вдруг отстранился и тихо произнёс:

– Друзья, ведь это грех. Как ни крути… к тому же без их согласия.

Все обернулись к Иешуа и выпрямились, выпятив глаза. Кто-то произнёс:

– А в чём же грех? Нет в заповедях запрета видеть голых женщин.

– Да, а в чём грех? Мы ни на что не покушались, ни к чему не прикоснулись.

– Ничем!

Друзья хихикнули и лица растянулись в белозубых улыбках и реплики продолжились:

– Ну и что?! Мы не мужчины, что ли? Нас Яхве наделил способностью стремиться к женским формам. Мне нравятся, и хочется их видеть.

– А у меня всё закружилось, думал упаду! Ребята подпирали, устоял.

– И я упёрся в землю сам!

Все прыснули, успев зажать двумя руками рты.

– А у меня во рту свело и сладко так мне стало. Язык о зубы зачесался, так мне захотелось! Любую! Хорошие такие!

– Подумаешь, язык! У меня зачесались руки… по самые колени!

Не выдержали все, попадали и расхохотались, схватившись за живот. И в тот же миг поднялся страшный визг на берегу. Девицы с криками метнулись к своим одеждам. Не удавалось им прикрыться, путаясь в тряпье. Ребята, что проворней, бросились к просвету, успели видеть, как замелькали попки, прихватывая вещи на ходу, и с криками и визгом исчезли в зелени кустов.

Ребята наши сразу приуныли и поплелись в развалку к пустому берегу купаться. Поплавали, ничто не обсуждая, потом рубахи молча натянули и побрели обратно в город. Дорòгой рядом шли Аким и Иешуа. Разговорились. Первым заговорил Аким:

– Знаешь, Иешуа, я всё обдумал. Думаю, ты прав. Но я сперва как одурел, увидев эту красоту впервые. Я чувствовал себя как в Мёртвом море, и вроде по воде поплыл. Блаженства большего не приходилось испытать. Даже читая свитки, я так не возносился. Думал, что в Раю.

– Я тоже думал так, пока не посмотрел на себя со стороны. Аким, признаюсь, я в мыслях совершал прегрешения, я в мыслях прикасался ко всему, и я в мечтаниях совершал сближение со всеми ими, всех по очереди перебирал. Хотелось мне их всех. Нет ничего прекрасней на Земле!

– Да уж, как видно, знал Всевышний, чем на Земле мужчин занять, чтоб не скучали, – заключил Аким.

– Неужели наши мысли, движения души, стремления к чему-то, всё наше содержание – ничто, поскольку никому не видно?! Неужели всё, что в нас, внутри что происходит, не видно Всевидящему?! Не может быть. Я мыслю, чувствую, переживаю. Всё это для меня – реальность внутреннего мира, сокрытое в моей душе, это ведь жизнь моей души! Помыслить грешное уже нельзя, чтобы Отец небесный не узнал. Есть внешний мир, мы все в нём живы. Есть мир внутри – душа. В ней отражён тот общий, внешний мир. Мне кажется, в моей душе весь мир со мной самим переплетён. Моя душа такая же реальность, как и среда, в которой нахожусь. Я вижу и обдумываю планы, в уме их осуществляю. Если план мой грешен, то есть аморален, то я реально совершаю грех, ведь внутренний мой мир реален! Ну, конечно! Не только ты свидетель моего существования, но и я сам в себе существую, говорю с собой, воздействуют на меня слова других людей. Что же это, если не внутренний реальный мир?! Он в каждом! Поэтому нельзя скрыть от Всевидящего, что существует.

– Да, Иешуа, согласен, мы согрешили. Мне уже скорее бы жениться, чтоб прекратились грёзы по ночам. Рáвви говорит, ещё мне нужен год, чтоб подучиться и стать, как он, раввином. Тогда можно и жениться.

– Аким, мы друзья, но мы такие разные с тобой. Я думаю только об Отце небесном и этим счастлив.

– Да ты ещё пацан! Иешуа! – Аким снисходительно похлопал Иешуа по плечу. – Ты младше на целые четыре года! Вырастешь, как я, тогда посмотрим, как ты заговоришь! А может, закричишь в мучительном томлении?!

Друзья расхохотались, но тут же рты руками позажимали, не нарушая тишину на улице Тиберии в наступившей ночи.

Прошли дни. Молодёжь с утра бродила по холмам, купались вечерами, а днём, пока припекало, по обычаю отсиживались в доме, читая вслух привезённые с собой свитки. Так сочеталось их учение с оздоровлением. Но к озеру со стороны кустов всегда, на всякий случай, подкрадывались осторожно – вдруг повезёт ещё.

Вернулись в Ноцри и распрощались. Смеявшийся со всеми Иешуа, привёл осла домой, но был уже не в настроении. Маленький брат и сестра бросились к нему, как только он вошёл в дом. Оба обняли его и стали весело расспрашивать о путешествии. Присели, Иешуа прилёг и продолжал рассказывать обо всём, что видел и с ним приключилось. О встречах, о беседах. Брат с сестрой не задавали больше никаких вопросов. Иешуа всё сам рассказывал без остановки, последовательно, подробно и очень ярко, да так, что младшим показалось, что и они у озера бывали.

Вошли Йосеф и Мирьям. Младшие дети не скрывали радости, что вся семья снова вместе. Брат с сестрой, смеясь, стали подталкивать и тянуть за руки старшего к родителям, чтобы образовался тесный круг. Иешуа наконец-то улыбнулся, улыбнулись и родители.

Кто создаёт семью, тот в ней и утопает! Семья есть счастья океан. Так дети не дают семье распасться, как океану стать безбрежным, его удерживают берега.

– Нам лучше ни о чём сейчас не говорить, – предчувствуя очередную ссору, тихонько высказалась Мирьям. И это было кстати, ведь все за день действительно устали.

Все пятеро разошлись по своим углам. Углы заполнил вечерний сумрак. Все улеглись и стало тихо.

На утро все поднялись с рассветом. После молитвы и после завтрака дети убежали в школу. Мирьям занялась хозяйством,, а Йосеф направился на недалёкую ферму выполнять заказ.

К полудню Мирьям отнесла второй завтрак Йосефу к месту его работы. Присела отдохнуть. Молчала, пока Йосеф ест. Но долго не выдержала и заговорила:

– Йосеф, давай подумаем иначе. Ну, по-другому посмотрим на нашего умника.

– Ну-ну, – кивнул Йосеф, дожёвывая почти беззубым ртом.

Мирьям невольно под лучами яркого солнца рассмотрела загорелое лицо супруга. Глубокие старческие морщины, ржавые пятна, какие-то наросты густо покрыли иссушенную кожу Йосефа. Мирьям продолжила:

– А почему бы ему, действительно, не стать учителем школы? Пусть учится. Или пусть станет раввином. Учится он хорошо. Даже опережает всех. Ты же мне сам рассказывал, что раввин его хвалил.

– Милая моя Мирьям! Не будем мы себя обманывать. Какой с него учитель? Тем более раввин! Не может ни учитель, ни раввин с убеждением полагать, что он в родстве… – Йосеф оглянулся и очень тихо продолжил, указывая пальцем в небо: – со Всевышним! Об этом лучше бы нам всем заткнуться навсегда! Это – богохульство! А чем оно карается? Побитием камнями! А нас изгонят ото всюду. Нам родины не видеть! Понимаешь?! Речь не о нас, я говорю о наших младших!

Мирьям изменилась в лице, взгляд отразил страх и отчаяние:

– Какое горе нам!.. Мы с ним обречены?! Я с ним должна поговорить. Теперь он не надежда наша, а страшная обуза. Он стал опасен нашим детям. Я не хочу их всех терять. Ценою одного придётся уберечь двоих. Представить страшно мне гонения и нищету. Оси, милый мой старичок, ты хоть не убивайся, побереги себя, не ввязывайся в споры. Ведь на тебе ответственность за нас. Мы пропадём без тебя. Меня уже работать не возьмут. Стара для найма. Да что там! В долг никто не даст! А если и дадут, то наших деток в рабство заберут. А меня вышвырнут помирать на дорогу.

– Хорошо, я обещаю. Изменим отношения с Шуа. Пусть делает, что хочет, даже если он уйдёт, мы возражать не будем. Я слова не скажу. Аминь!

– А я с детьми поговорю.

Ни Йосеф, ни Мирьям не могли предполагать, что много лет спустя судьбу их сына точно так же будут решать в Храме Господнем, где прозвучат такие же слова первосвященников.

К вечеру семья собралась. С малышами уже поговорила мама. Пришли отец и сын. Иешуа сообщил:

– Сегодня был трудный день. Я в классе рассказал о моей поездке к озеру. Всем понравилось. Потом начали спорить о том, правильно ли я говорил и действовал. Учитель был на моей стороне. Вот послушайте…

Мирьям его спокойно перебила:

– Иешуа, мы все уже устали после дня трудов. Давай спокойно лучше о чём-нибудь другом.

– О чём таком другом?! Что завтра будет снова день?! И все мы снова разбежимся?! О том, что будешь ты готовить нам поесть?! О том, сколько гвоздей Йосеф заколотит?! О том, сколько за день новых слов прочтёт мой брат?! Или чему научится сестра?! Или о погоде? Скажу заранее, точней никто не скажет: Безжалостное солнце будет и завтра слепить и печь, как и вчера, и месяцы подряд. Вижу, погодой тоже вас не удивил.

– Всё это важно, Иешуа. Это – жизнь семьи. Что делаем мы, взрослые сегодня и каждый день, то обеспечивает вашу жизнь. Что делаете вы, наши дети, так это вы готовитесь кормить своих детей, чему-то учитесь, что вам пойдёт на пользу и чем потом общине будете полезны. К тому же это должно быть ещё и интересно! Ты ведь учишься тому, что тебе очень интересно, не так ли, Иешуа?

– Да, Мирьям, так, – Иешуа с удивлением смотрел на мать, потом повернул взгляд на отца, но не заметил его внимания к беседе. Йосеф, казалось, сосредоточенно занимался своими инструментами.

Мирьям продолжила:

– Ты ведь решил кем станешь? Вот и хорошо. Путь каждого из нас предначертан. Мы с Оси поняли, что выбора ни у кого из нас нет. Ты выбрал путь. Иди своей дорогой. Мы не препятствуем. Скажи, когда тебя собрать к уходу.

– А как же вы?

– Мы? Как и все, кого бросают дети. Я схороню отца. Потом твои сестра и брат меня схоронят. Всё это называется продолжением жизни.

– Мама! Что ты?! Что ты?! Прости меня! Да ты меня переживёшь!

– Молчи! – вскрикнула Мирьям. – Молчи. Ты матери о смерти сына не говори! Ты уже этим жизнь мне сокращаешь.

– Ну что могу я сделать, если мне так привиделось?

Мирьям подсела к сыну, прижалась к нему и приложила голову к его плечу:

– Давайте-ка все ложитесь спать.

Все послушно улеглись. Мирьям легла последней и запела тихо любимую детьми колыбельную:

На следующий день к вечеру, как обычно, все снова собрались. Пришёл из школы радостный Иешуа:

– Мирьям! Йосеф! Только что, по пути увидел у дороги раненного орла. Крыло было пробито стрелой. Он лежал навзничь. Сперва подумал, он мёртв. Стрелу пришлось переломить, чтобы извлечь. Потом я осматривал крыло и птицу. Долго осматривал, интересно всё так устроено! У меня в руках был мёртвый орёл! Потом мне стало не интересно, и я решил оставить мёртвую птицу, чтобы идти домой. Но обратил внимание, что рана стала затягиваться, а орёл стал оживать! Я продолжал за ним наблюдать. Потом он даже встал на лапы, расправил крылья, разбежался и улетел. Как быстро у орлов раны затягиваются! Я и не знал!

– Да, да, сынок. У орлов, наверное, так и происходит.

Мирьям переглянулась с Йосефом. Он незаметно для Иешуа пожал плечами и продолжил протирать и укладывать инструменты. Иешуа, улыбаясь, устроился на своём месте и быстро уснул.

– Вздор, – шепнул Йосеф на ухо Мирьям.

– Дело далеко заходит, – ответила шёпотом супруга. – Его могут выгнать из школы и нас всех засмеют соседи, да и в городе. В семье безумный!..

– Похоже, он не сочиняет. Ему всё это действительно кажется, и он в это верит. Это – болезнь! Мирьям, скажи ему утром, чтобы никому об этом не рассказывал.

– Боюсь, он сделает наоборот. Лучше я ему скажу, что здесь ничего удивительного нет, об этом знают все. Возможно, это его сдержит. К тому же в школе сильно и не разговоришься.

– Слушай, ведь он тщеславный. Ты ему скажи, что повторять то, что всем хорошо известно, значит выдавать своё незнание. Он промолчит. А теперь спать.

– Какой уж тут сон… – прошептала Мирьям и отвернулась к стенке.

Так в суете прошла неделя, а там и месяц. Закончилась учёба в школе. Настали каникулы. Детей всех в летнюю жару не стали заставлять тащиться в школу и высиживать за свитками часами в чтении, хотя и мудрости святой.

Пришёл из школы и Иешуа. Он был огорчён не только тем, что нет больше доступа ко свиткам, но ещё и потому, что вынужден всё знойное лето снова, как год назад, помогать плотнику на стройках или в мастерской. Иешуа сам уже понял, что ни с родителями и ни с кем нельзя своими мыслями и удивительным, что с ним происходит, делиться. Понял, что не поверят и засмеют. С ним всё время что-нибудь да происходило, но он держал теперь всё в тайне. К труду у Иешуа было отвращение. Не создан был он для труда. Он часто задумывался и отвлекался, это раздражало Йосефа.

Однажды Иешуа проспал уход отца и побежал вдогонку. По пути он обогнал едва передвигавшихся быков, запряжённых в телегу. В телеге лежал на спине, с запрокинутой назад головой мужчина. Рот его был открыт. Мужчина бал без сознания. В руках оставались поводья и кнут. Его голова и тело безжизненно подрагивали от тряски телеги по ухабистой дороге. Иешуа впрыгнул в телегу и натянул поводья. Быки остановились. Тогда он обернулся к лежащему на дне телеги и осмотрел его. Холодное, влажное, бледно-серое тело, впавшие глаза с тёмными кругами. Запах мочи и испражнений, короткое поверхностное дыхание открытым ртом. Иешуа попытался нащупать пульс, как обучали в школе. Но пульс едва прощупывался.

«Он ещё жив!» – с радостью подумал Иешуа и стал тихо, робко петь прощальную молитву, приложив ладони на сердце умирающему. Он знал множество молитв, но ему никогда не приходилось их петь. Молитвы скорее пелись, чем читались. Иешуа продолжал держать руки на груди у человека, не прекращая пение. Но голос его всё громче раздавался в утренней тиши пустой округи. Все уже давно были на работе. Никто не плёлся по дороге. Фермеры работали в полях, мастеровые были в мастерских, домохозяйки не покидали их хозяйства, а дети ещё спали, и где-то в отдалении доносился ветерком тихий звон ударов кузнеца.

Иешуа продолжал петь, не опасаясь быть услышанным. Уверенный, красивый, юный голос, наверное, разнёсся по ложбинам и полям. Иешуа сосредоточился на своих руках, что чувствовали сердце человека. Вдруг он осознал, что сердце стало ощутимее в его ладонях. Ну да! Он почувствовал биение сердца о свои ладони! Иешуа радовался в мыслях:

«Как здорово! Так он не умер! Какая мощь молитвы! Постой, но я же пел предсмертные молитвы! Так, значит, Яхве безразлично, что в словах! Ему важнее обращение к Нему и вера! Я обратился искренно и с честным желанием спасти или облегчить несчастному последние минуты и проводить его к Отцу. Слова молитвы шли из моей души, я чувствовал, что они шли через мои ладони к сердцу человека… Вот он порозовел! Он дышит глубоко! Зашевелился! О Бог мой! Он оживает прямо на глазах! Глаза открыл и смотрит странно на меня. И я его впервые вижу!»

– Убери от меня руки, ты меня прижал спиной к черенку лопаты, отпусти! Ты кто такой? У меня ничего нет, ты зря решил ограбить, – сиплым и охрипшим голосом произнёс человек, не в силах даже пошевелить руками.

– Вы были при смерти. Я думал вы умираете и стал читать прощальную молитву. Я пропел их все, что выучил в школе. И это помогло! Господь услышал и сжалился. Вы живы! – Иешуа быстро выпрыгнул из телеги, поискал в соломе кувшин с водой и дал напиться человеку. Тот смог теперь на локтях приподняться и присмотрелся к Иешуа:

– Так ты меня уже отпевал?.. И я молитвами твоими выжил?

Иешуа пожал плечами в подтверждение и попрощался. Человек взял в руки кувшин и стал жадно пить, провожая одним глазом быстро убегающего паренька.

– Где тебя носило, Иешуа?! Смотри, где солнце. Уже полдня прошло. Ну, ладно, давай впрягайся, вместе мы дотащим побыстрее это бревно. До конца дня мне нужно успеть распустить его на доски. Мирьям должна вот-вот с завтраком подойти. Но мы успеем дотащить. Вдвоём успеем. Давай! Готов?.. Ну, потащили.

Прошли часы. Иешуа распластался на сухой траве. Он был не в силах шевелиться. Всё тело ныло, как будто бы его побили. Ладони жгло, натёр мозоли.

– Всё, Йосеф, оставь меня в покое. Я не работник больше. Эта профессия не для меня. Я раньше сдохну от тяжести труда, чем от голода, ничто не заработав. Пришло мне время уходить от вас. Буду собираться. Обратно не вернусь, я это знаю. Ты вырастил меня, на этом всё. Ты так и не узнаешь кто я… Мирьям… Мама… Вижу, она меня хоронит. Моё тело похитят, и на века распространят легенды обо мне. Стану вечен в памяти людей. Только всё это будет не о том! А пока буду кормиться молитвами на кладбищах. Отец мой в небесах не даст своему верному сыну умереть от голода. И не оставит меня под открытым небом.

– Ну иди! Кому ты теперь нужен?! Пустой и полуобразованный, никчёмный лентяй! Нахлебник! Хвастун и выскочка! Самоуверенный и самолюбивый! Ты так и просидишь свою жизнь на кладбищах. Скорее бы ушёл с глаз моих долой!

– Не злись, Йосеф, тебе нельзя. Тебе ещё семью кормить придётся лет пять. Меня забудь. Я для тебя и бремя, и помеха. Работай, не спеша. Возьми себе помощника, не надрывайся. Всё сам не заработаешь. Зато успеешь много больше выстроить и сделать. Пожалуй, завтра я ещё покинуть дом не смогу. Уж слишком тяжестью работы я побит, да и ладони поистёрты, должны зажить.

– А ты попробуй вылечиться быстро, как тот орёл, что со стрелой в крыле. Чем ты хуже той самоуверенной и дикой птицы?

– И в самом деле! Что же я о себе не подумал! Молиться буду и Отца просить. Возможно, мой Отец небесный мне поможет!

– Не забывай молиться за семью. Как-никак, чему-то в школе ты обучен.

С рассветом проснулся Иешуа и сразу глянул на ладони. Открыты красные участки под снявшейся кожей. Пошевелился. Тело ноет. Подумал:

«Ну вот, теперь я понял поговорку: кто шьёт сандалии, тот босой. Я самому себе и не помощник. Попробую лечиться по-другому. Не со всякой же мелочью к Отцу обращаться. Так жизнь в молитвах можно провести, но ничего не сделается Яхве. В нас руки от Него и голова с душою тоже. Он для чего на Землю нас послал? Чтоб всё за нас здесь делать? Нет! Всё, всё делать нужно самим! Отец за тем следит, чтоб делалось всё праведно и по закону. Ну, а себе как помогу теперь? Терпением, а там, как Отец решит. Послал бы мне помощника, такого же, как я. Мы бы много вместе одолели… Понятно, придётся самому искать. Отцу не до того. Никогда не буду просить у Бога лишнего.»

Иешуа сел и положил стянутые ранами кисти на колени. Всё болело.

Прошла неделя. Зажили раны на ладонях и боли в теле прекратились. Собрался Иешуа. Он не любил прощаться, ему претили обнимания, бодрящие похлопывания друг друга, и поцелуи не переносил. Предков дома не было. Иешуа присел, чтобы глянуть в глазки брату и сестре. Дети к нему прижались. Так с ним прощалось его детство. Оно невозвратимо растворилось. И этих деток он тоже больше не увидит. Потом он встал, набросил на плечо котомку и вышел быстрым шагом. Юноша уходил всё дальше от двора, не оглянувшись. В дверях остались стоять сестра и брат, и неподвижно вслед ему смотрели, пока он не исчез, в последний раз мелькнув далёкой точкой за холмами.

Палило солнце. Дыхание жары заставило детей укрыться в доме.

Глава 3. Бегство

Беглец, не ведая, что будет,

Покинул дом, ушёл один.

Его багаж покуда скуден,

И путь земной совсем не длин.

День разгорался. Жарило огнём с небес безжалостное Солнце, ниспосланное Богом, как будто в наказание. Беглец ушёл от дома далеко, от города всё дальше удалялся. Дорога уводила в даль и не давала парню изменить своё решение. Ни разу он не оглянулся. Всё для него осталось в прошлом. Свободы чувство и чувство избавления от гнёта обязательств родовых расправило самоуверенные плечи, открыло смелое лицо, подняло гордо голову, и задышалось парню полной грудью. Уверенность несла его вперёд. Он знал, с чем справится и что преодолеет. Казалось, ноги и дорога подружились, не принуждают наземь опуститься. Редко проплывает мимо тень деревьев с зеленью травы. Но наш беглец к покою равнодушен. Шагами быстро ферма пронеслась близ мелкого селения. Иешуа боялся остановиться, опасался расспросов. Здесь знают плотника Йосефа га-Ноцри, могут узнать и его как юного помощника. Он торопился. Пустынная дорога несла его всё дальше. В глазах раскачивались каждым шагом тенистых рощиц островки. Шаги отсчитывали время торопливо, а Солнце двигало свои часы по небосводу постепенно, пытаясь сжечь всё под собой.

Задумался Иешуа, как обычно. Оставил ноги топать по дороге без контроля. Сквозь мысли он услышал шум издалека, стал приходить в себя и слышать позади всё приближающийся топот конницы. Иешуа оглянулся. Пять всадников быстро приближались. Иешуа отстранился с дороги в ожидании, что кавалерия пронесётся мимо. Первый всадник, как видно, командир поднял руку и отряд остановился совсем близко от Иешуа. Командир выкрикнул в сторону путника:

– Эй, ты! Подойди!

Иешуа, молча, подошёл. Командир слегка склонился к Иешуа, глянул пристально и строго спросил:

– Ты был в Тиберии? По описанию, похоже, ты, – самоуверенно глянул в глаза Иешуа всадник.

– Да, я был в Тиберии…

– Взять его! – тут же рявкнул начальник, ткнув плёткой в сторону Иешуа.

Иешуа остался стоять. Его сразу обошли два всадника на лошадях, быстро наклонились к нему, схватив за плечи, оторвали от земли и бросили к третьему на круп лошади.

– Ну, наконец-то мы его поймали! – самодовольно рявкнул командир стражников. – Теперь доставим. Там разберутся.

– Я ни в чём не виновен! – успел выкрикнуть Иешуа с большим трудом. Живот придавлен, дыхание сжимало. Ему быстро связали руки и ноги.

– Куда вы меня везёте? Почему со мной нужно разобраться? Я могу и сейчас всё рассказать. – заговорил Иешуа со стражником, который связывал ему руки.

– Командир! – выкрикнул стражник. – Парень хочет говорить.

– Нам некогда. Допрос вести я не уполномочен. В Иерушалàиме заговорит и всё там скажет. Там и немые говорят. Отряд!.. Тронулись! – скомандовал начальник стражников и рванул уздцы.

«Отряд! Четыре стражника у него отряд!» – подумал Иешуа и опустил бессильно голову. В голодном животе, прижатом к лошадиному хребту, всё сжалось. Трясло и било тело. Не знавший никогда насилия, пыток и унижений, юноша не мог понять, что это всё с ним не во сне, а наяву произошло.

Отряд пустился дальше в путь.

«В Иерушалàим! Но я в тюрьму не собирался. Наверное, там разберутся и отпустят. Ни в чём я не виновен. Меня отпустят. Бог свидетель.»

Иешуа хотел ещё задать вопросы всаднику, но так трясло и било в живот, и стук копыт так громыхал в ушах, что говорить не получалось. Повиснув вниз головой, Иешуа потерял сознание…

В тени деревьев был родник. Солдаты стащили пленника с лошади у самой воды, обрызгали прохладой и оставили связанным лежать в тени. Иешуа постепенно приходил в сознание, но был совершенно обессилен. Рядом сидел на камне командир стражников. Он, поглядывая на Иешуа, что-то ел и запивал водой.

«Где я?.. Сколько же времени прошло?..» – с вопросами очнулся Иешуа. Сквозь звон в ушах стал слышим голос офицера:

– Всё мало вам, бездельники и бездари! – жуя свою еду, неспешно с паузами говорил офицер. – Что ж вы так на чужое падки? По виду ты не выброшенный из семьи, холёный, вскормленный. Что заставило тебя отнимать чужое? Зачем было старушку убивать? Теперь тебя распнут. Я бы сам тебя казнил! У меня у самого старушка мать. Если бы это было с ней, тебя бы лично я пытал.

– Господин… в Тиберии в последний раз с друзьями…

– С друзьями, говоришь? Вот-вот! Тебя об этом на допросе спросят. Там, как на исповеди, всё расскажешь. Раввина, правда, там не будет, но кошерный завтрак перед распятием получишь.

– В последний раз с Друзьями… – вновь попытался что-то рассказать Иешуа.

Вдруг за кустами раздались крики стражников:

– Вот он!

– Держи его! Вяжи чёрта!

– Ай! Больно! Гады!

– Здòрово! Ещё один! Наверное, подельник.

Командир вскочил и побежал на крики.

– Я не подельник! Я один! Я ничего не совершал! Развяжите меня! – раздался громкий крик парня и возгласы борьбы. Его, наверное, били при задержании, потому что он всё время страшно вскрикивал при глухих ударах. Связанным притащили его волоком за ноги к роднику. Это был такой же парень, как Иешуа. Отчаянно он выл, ругался и шипел, всем телом бился и брыкàлся, как рыба на сковородке. Глаза метались в ненависти к окружению. Попытки освободиться от верёвок были только мукой. Подошёл командир с двумя вещевыми мешками.

– Чей это мешок?

– Это мой мешок, – прямо и просто ответил Иешуа.

– А этот чей?

Ответа не было.

– Открыть мешки, – скомандовал командир.

В мешке Иешуа оказался почти пустой кувшинчик с водой и остаток лепёшки. Потом был извлечён маленький свиток папируса.

– Что это – командир протянул свиток к лицу лежащего и связанного Иешуа.

– Десять заповедей от Моше и молитва. Писано моей рукой – ответил Иешуа, не глядя на свиток, но глядя офицеру в глаза.

Командир развернул свиток и пробежался глазами по тексту.

– Верно, заповеди и молитва. Помарки есть, но ни одной ошибки. Закончил ли ты школу?

– Мне этой школы мало. Хочу учиться в высшей школе при Храме.

– Ого! Какой запрос! Сперва докажешь на допросе, что невиновен.

– Я на допросе то же самое скажу. В Тиберии я был в последний раз год назад с друзьями, соучениками. Мы брали свитки и учились. А ты, командир, мучаешься по ночам от боли в животе. Днём страдаешь от голода и часто вынужден есть.

– А это ты откуда… А что мне делать? Ничего не помогает! – пожал беспомощно плечами командир. Вдруг спохватился и грозно скомандовал:

– Что во втором мешке?

Во втором мешке обнаружен был сосуд из синего стекла в золотой плетёной оболочке. В руках стражника сосуд восточной формы сверкнул золотом в солнечном луче, пробившемся сквозь сень листвы, как будто Солнце тоже захотело видеть краем глаза. Так был прекрасен сине-золотой сосуд. Извлекли и нож, он был испачкан засохшей кровью, хотя было видно, что кровь пытались смыть. Один из стражников доложил:

– Этот мешок был при нём, – он указал на второго парня.

– Так. Вы двое отвезёте сосуд обратно хозяину. Отвечаете за сохранность головой! Возьмёте у него папирус в подтверждение. Этого с мешком и кровавым ножом везём в Иерушалàим. А этого… Куда ты шёл, парень? – Начальник ткнул в сторону Иешуа кнутом.

– Я, собственно, уже пришёл. Вон там моя община, за холмом. Ещё две мили и я дома. – Иешуа указал в сторону от дороги.

– Развязать невинного! Отдать вещи! Все по коням! А ты держись, паренёк. Ещё не так бывает. Бог видит всё. Он справедлив. Верь и молись.

– Я принимаю всё в смирении. Воля Господа неоспорима. Молюсь я только во славу Его. Аллилуйя! Амен! – Иешуа сложил в покорности посиневшие от верёвки руки, спокойно и открыто глядя на командира.

Командир остановил взгляд на Иешуа, всмотрелся в его открытое лицо.

– Я вижу, ты с судьбой смирился.

– Да. Нам кажется, что сами мы судьбой управляем. Самоуверенность нам силы придаёт осуществлять задуманное Богом.

Конь вдруг заволновался под командиром и в нетерпении на месте стал вертеться, готовый встать на дыбы, и громко заржал над головой Иешуа, и глянув на него огромным глазом. Командир рванул уздцы и героически скомандовал:

– Вперёд, стража! Нас ждут в столице! – и первым поскакал на юг. За ним поскакали двое. Другие двое поскакали на север. Настала тишина. Иешуа услышал над головой перешёптывание листьев с полуденным ветерком. Попил воды, промыл кувшинчик, наполнил его снова. Задумался:

«Смириться… Смириться с тем, что окружает? Или перед Богом? С тем, что вокруг – это смирение овец, червей. Смирение перед Богом доступно только людям.»

Иешуа быстро встал и двинулся решительно навстречу Солнцу, светившему уже с юга. Прошёл ещё пару тройку миль. Прошло и Солнце свой путь по небосводу, отсчитывая час за часом, и расположилось уже справа от дороги. Всё чаще стали подниматься вихри пыли, окутывая путника колючей сухостью, въедаясь в тело, познабливало. Рубаха стала жёсткой из-за смешения пота с пылью, и стала тело раздражать.

Дорога потянулась кверху. С трудом взойдя на холм, увидел путник вдали, у горизонта белую полоску.

«Миль пять до поселения. Туда бы мне добраться до заката. Там заночую» – решил не опытный беглец. – Пора глотнуть воды.»

Шуа извлёк глиняный кувшинчик и отпил. Идти стало полегче. Уже его не так качало, но усталость подкашивала ноги и помутила взор.

«Нет, не дойду. Пройду не больше полумили. Мне кажется, там дерево стоит. Под ним прилягу. Мне бы вытянуть ноги на минуту.»

Себя уже не помнил, как доплёлся и как под деревом уснул. Проснулся. Солнце глядело на него всё так же прямо и сурово из-под кроны, оно и разбудило, припекая и раздражая ярким светом. Иешуа отпил воды и уверенно зашагал по дороге.

Наконец подошёл к селению из нескольких десятков домов. Дорога вела мимо кладбища.

«Здесь и остановлюсь. – решил Иешуа. Прошёл среди могил: – Вот свежая, ещё не покрыта каменной плитой. При ней и потружусь. А если повезёт, то заночую.»

Иешуа опустился наземь, отпил воды и начал петь молитву, совершая в движениях знакомый ему обряд:

Голос молитвы креп и звучал уверенно, становясь громче и слышнее не только в кругу могил, но и за пределами кладбища. Пришла процессия для захоронения усопшего. Иешуа умолк, оставаясь у могилы. К нему подошла пожилая женщина в чёрном со сложенными в прошении руками и обратилась к поднявшемуся Иешуа:

– Шалом алейхем, юноша.

– Алейхем шалом, госпожа!

– Наша община хоронит совершенно одинокого соседа. У него никого из близких не осталось. Некому даже прочесть кадùш. А ты так молод. Будь ему за сына, прочти кадùш у могилы. Мы все просим. Мы заплатим, не волнуйся… Честно признаться, наш раввин сам очень болен и обряда не совершил. Возможно, ты нам и в этом поможешь? – робким голосом спросила женщина, ища ответ в глазах Иешуа.

– Хорошо, госпожа. Я исполню обряд.

– Как твоё имя, добрый человек?

– Иешуа, уважаемая. – Иешуа поднял с земли камешек и положил на могилу. Постоял недолго, развернулся и последовал за женщиной.

Солнце опускалось, нужно было успеть до заката. Иешуа поздоровался с общиной и немедленно приступил к отправлению службы, став перед телом покойного и подняв, как положено, руки, он громко запел приятным юношеским баритоном:

– Амен! – ответило присутствие.

– Амен!

– Амен!

Иешуа закончил пение и поклонился. В полном молчании погрузили завёрнутое в саван тело покойного в могилу и засыпали землёй. Присутствующие по очереди подошли к могиле и каждый положил камень. Последним положил камень Иешуа и повернулся к выходу. Та же женщина подошла к нему, и они вместе вышли за ограду кладбища.

– Здесь благодарность наша, Иешуа, – женщина взяла руку Иешуа и вложила деньги.

Иешуа глянул в ладонь.

– Извини, госпожа, но здесь много больше, чем я заслужил.

– Дорогой Иешуа, ты это заслужил своим согласием нам помочь. Это – деньги покойного.

– Благодарю, госпожа.

– Постой, не уходи так быстро. Мы не знаем кто ты и откуда, куда направляешься. Конечно, это не наше дело, но…. Мы тут поговорили… Ты, похоже, издалека… Солнце завершает день… Вся наша молодёжь на заработках… Видишь ли, Иешуа, дом покойного остался пуст. Его оставить без мужского глаза на ночь нежелательно. Пойми нас, прошу… Не смог бы ты в нём заночевать, пока мы решение подыщем? Прошу, согласись!

– Я согласен, госпожа. Мне это предложение тоже кстати, благодарю. Я знаю, ты сама всё поняла и вошла в моё положение. Ты добрый человек.

– Мне, старой матери не трудно было догадаться. Тем боле, что мы видим на нашем кладбище совершенно незнакомого юношу, в молебне, к тому же у могилы моего супруга. Наверно, что-то произошло в твоей семье, что ты здесь, в дали отчего дома оказался.

– Всё уже в прошлом и я никому ничего не должен. Я просто начинаю свою жизнь. Прости, что совершал молебен без разрешения. Я думал, здесь у могилы и заночую.

– Пойдём, Иешуа. Благослови тебя Всевышний!

– Амен.

– Я познакомлю тебя с общиной ближе. Называй меня Серафима. Сейчас покормим. Уверена, ты ничего весь день не ел. Ты же бежал с самого утра. И что-то приключилось по дороге. После полудня ты обессиленный под деревом уснул.

– И это тебе известно, Серафима.

Женщина усмехнулась:

– Ты весь в дорожной пыли и взгляд у тебя голодный. На руках и на ногах синие следы тугой верёвки. На рубахе сзади и по бокам притёрта зелень трав. Жизнь человека можно прочесть не только по его рассказу. Достаточно присмотреться. Пойдём, нас люди ждут.

На утро в дом покойного пришла Серафима. Она принесла поесть. Иешуа рад был посещению. Пока он ел, женщина его спросила:

– Не хочешь ли познакомиться с нашим раввином. Он уже знает о тебе и пожелал увидеть.

– Конечно! Буду рад. Хотя я тороплюсь.

– Уйти подальше? Чтобы труднее было возвращаться?

– Нет, не поэтому. Возвратиться – для меня это уже не вопрос. Мне бы добраться до столицы. Хочу больших общений, чтобы многому учиться.

– Так думает большинство людей, и в метрополию стремятся. Нет большего одиночества, чем одиночество в толпе. Там человек ничто и никому до него нет дела. Это особенно унижает и вгоняет в отчаяние. Рядом и вокруг столько людей, но друг к другу безразличны. Даже в пустыне человек не так одинок, как в толпе. В пустыне осознаётся неизбежность и неисправимость положения. В толпе как будто до всего рукою можно дотянуться. Но, кроме равнодушных взглядов, толпа тебя ничем не удостоит. В метрополии количество общений не больше, чем в глуши, как здесь. Знакомых по душе, для бесед и время провождения там будет столько же, никак не больше. У тебя не будет времени на всех. Чем больше вокруг людей, тем меньше знаешь каждого. Иерушалàим – моя родина, поэтому и знаю, – Серафима оглядела парня и добавила: – К тому же необходимо головную накидку и рубаху простирнуть, сандалии истоптаны… Глянь пока в вещах хозяина, возьми, что подойдёт. Потом пойдём к раввину. Он ждёт.

Бледный, исхудавший раввин лежал на высоких подушках и едва шевелил бесцветными губами. Тихим голосом, медленно и с паузами произнося слова при затруднённом дыхании, раввин заговорил:

– Так вот он каков… этот юноша!.. Познакомимся… Даниэль… раввин общины.

– Иешуа, в поисках себя, – представляясь, усмехнулся гость.

– Похвально… Начинать всегда нужно с себя… Никто нам не поверит…, что знаем что-то мы о людях…, если не знаем самих себя.

– Знания о людях мне помогут в себе разобраться, – с открытым взглядом ответил Иешуа.

– В себе разобраться может быть это и поможет, но владеть собой… можно за всю жизнь не научиться. Это как понять и проникнуться проблемами и болями другого человека, но помочь ему не суметь. А каковы твои намерения и планы? Впрочем, можешь не отвечать. Не трудно догадаться. Ты хочешь затеряться там, где множество людей. И там продолжить учиться. Не так ли?

– Да, точно так. Хочу поступить в ешиву и выучиться.

В ответ раввин сочувственно закивал головой:

– Поверь, там тебя никто не ждёт. Ты будешь очень долго там никем и никто. А телу с первого же дня необходимо ежедневно пропитание и кров над головой. Есть ли хоть грамота от вашего раввина?.. Впрочем, уверен, нет. Такая грамота очень бы понадобилась, чтобы избежать унизительной нищеты в цепких объятиях дна столицы.

– Рассчитываю представить себя полезным, заслужить доверие.

– Рассчитываешь на удачу… Тебе не дадут подняться. Тебя сделают рабом преступного мира дна столицы. Втянут в преступление, о чём ты знать не будешь, а потом умышленно сдадут властям, чтобы провести тебя кругами ада. Для этого бросят тебя в подвал тюрьмы на перевоспитание. Оттуда ты благочестивым уже никогда не выберешься. Прислушайся к моим словам. Впрочем, уйти всегда успеешь… Я чувствую, теряю силы. Недолго мне осталось. Давно болею, но всему конец приходит.

– Об этом рано, – уверенно сказал Иешуа.

– Рано? – совсем тихим голосом спросил раввин. – Я уже неделю не встаю, так обессилен. Прочти мне молитву, прошу.

Иешуа приблизился к лежащему раввину, опустился на колени у лежанки, положил руку на его грудь и тихо запел. Пел долго, возвращаясь к началу песни и повторяя её снова. Когда закончил, не спеша поднялся на ноги и поклонился.

– Серафима, – тихо обратился Иешуа к женщине, – пожалуйста, останься у больного. А я пойду, мне нужно прогуляться.

– Мне как-то неловко. Всё же здесь семья, – ответила Серафима.

– Больному тоже нужно отдохнуть. Семья не даст ему покоя. Я пойду, мы встретимся завтра утром.

Иешуа вышел, его сопроводили взгляды. Серафима села рядом с лежанкой раввина и уверенно глянула на наблюдавших за всем близких. Все покорно развернулись и разошлись. Стала слышной тишина. Тишина – это не беззвучие. Она звучит, когда всё умолкает. И в этой тишине Даниэль уснул.

Утром в дом к Иешуа пришла Серафима. Она была взволнована, но не встревожена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.