Золотая шпора, или Путь Мариуса
Евгений Ясенов

© Евгений Ясенов, 2021

ISBN 978-5-0055-4101-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

– Уважаемые друзья! Просьба сосредоточиться и не отвлекаться на всякую ерунду! Особо нервным лучше отойти в сторону. Я сдаю. Десять карт. Возражений нет?

– Есть. Предлагаю двенадцать.

– Тебе, Крон, лишь бы в разговор встрять! Ну почему, ради всего святого, двенадцать? Десять-то – самое что ни на есть игровое число.

– А двенадцать – мировое, эзотерическое. Что матери-истории важнее?

– Мало ли их, эзотерических…

– Ладно, грамотеи. Двенадцать так двенадцать. Сдаю! Всем – по три карты. Я на прикупе.

Пауза. Рука с перстнем на длинном бледном мизинце нервно постукивает по столу. Кто-то за кадром насвистывает старинную пиратскую мелодию.

– Ну и сдача, Ромео! За такую сдачу – смычком по рылу!

– Не в картах удача, Чебурек, а в голове.

– Кто ходит?

– От сдающего. Начинай, Чебурек.

– Висельник!

– Я же сказал – в голове удача, в голове! Думать надо, дорогой товарищ! Ну, теперь держись!

– Что там? Сила? Могучий ход. Батч?

– Пас!

– Чебурек?

– Справедливость!

– Друзья, ну объясните же ему, что на амбразуру бросаются только самовлюбленные идиоты!

– Не учи отца бороться…

– Молчал бы уж, отец! Твое слово, Крон?

– Отшельник!

– Вот! Учись, Чебурек!

– Слышишь, родной, отвяжись, а?

– Твой ход, Батч.

– Пас.

– Что-то ты больно мудришь. Чебурек?

– Колесо Фортуны!

– И с этим ты сидел? Поздравляю. Что ж, господа, круг сделан, карты – на стол. Крон?

– У меня – Любовники.

– Чудно. Батч?

– Маг, Смерть и Небесная Молния.

– Откройте, ребята, прикуп. Что там?

– Шут!

– Так и есть. Крон – твоя игра. Давай расклад.

Руки с длинными тонкими пальцами нервно тасуют десять карт. Карты медленно, с хрустом выкладываются на стол.

– Висельник. Маг. Справедливость. Отшельник. Сила. Колесо Фортуны. Смерть. Небесная Молния. Любовники.

Та же рука припечатывает к столу последнюю карту – чуть в стороне от остальных.

– Король расклада – Шут.

Молчание. Шут на карте подмигивает и поворачивается спиной.

Глава 1. Мариус встречает черного рыцаря

Его звали Мариус, и его считали бездельником, а иные – просто придурком. На самом деле, он лишь по-своему понимал жизнь. А это почти всегда гарантирует, что вас станут считать придурком.

"Хорошо!" – подумал Мариус.

Жизнь и в самом деле задалась. Мариус раскинулся на ласковой траве, вдыхал ее острый аромат со страстью наркомана, ублажающего ноздри отборным кокаином. Глаза Мариуса сонно блуждали по ребристым склонам горы Краг – второй по высоте в бесконечной гряде Лиловых гор. Вершину венчал белый тюрбан облаков. Оранжевый жук с перламутровой спинкой, забравшийся на рукав красной куртки Мариуса, был устранен мощным щелчком. Избавившись от досадной помехи, Мариус вновь широко распахнул радужные занавеси своих неторопливых мыслей. Мариус блаженствовал, пристроив под голову латаную-перелатаную пастушью сумку. Пользуясь случаем, овцы разбрелись по всему лугу. Верные подружки Мариуса – Хильда и Ранда (собаки) – овцам препятствовали, но совершенно без удовольствия. Минута, отшуршав свое, падала ничтожной песчинкой в нижнюю колбу мировых часов, освобождая место следующей песчинке… Упоительно изумрудная трава. Пронзительно свежий воздух. Пушистые облака резвы, как бригантины, и серебряно-светлы. Существование их имеет скорый и печальный конец. С разбегу врезаются они в исполинскую стену Лиловых гор. Эта стена, как старое, тупое, иззубренное лезвие, беспощадно рвет нежную молочную облачную плоть.

Овцепас, считал Мариус, не должен быть суетлив, но – спокоен и основателен. Овцепас должен уметь подумать о чем-то нетленном, значит – выйти за рамки известной триады ПБД ("похлебка, брага и девка"), выведенной городскими умниками в качестве квинтэссенции крестьянского счастья. Овцепас должен, хотя бы, просто уметь подумать – пусть время от времени. Так рассуждал Мариус, и рассуждал молча. Ибо молчание – необходимое условие размышления, как свидетельствует античный мудрец Фигурант, которого Мариус не знал и который был, как говорят, порядочным брехуном.

Тот, кто много молчит – мало ошибается, полагают сальвулы. О них Мариус хотя бы слыхал.

В Черных Холмах о Мариусе отзывались как о парне с великой ленцой.

Злоязычны людишки! Кто теперь вспоминает, как почти полгода бездельник Мариус махал молотом в кузнице дядюшки Сильва – и не умер, и от дядюшкиных подмастерьев не отстал. А кто, спрашивается, с тринадцати лет отцу на пахоте пособляет? Опять же, он, бездельник Мариус. Отчего так злоречивы люди, отчего с языков их капает яд лукум? От зависти это. Ведь высшее-то счастье в жизни – найти работу по себе. Мариусу удалось, другим – нет. Вот и злобствуют. Братцу Хенрику-то всего девятнадцать, а жизнью недоволен, как закоренелый каторжник. Отчего это? Станешь с утра до вечера вилами навоз ворошить – особо не возрадуешься. Тяжкий труд достался Хенрику. Завидует он Мариусу. Зависть и злоба – они покрепче кровных уз оказываются.

Для противоположного примера Мариус взял Расмуса, своего дружка и сменщика на овечьей вахте. С одной стороны, шустр и работящ. С другой – сообразителен и на язык остер. Думающий человек, одним словом. Поэтому, в отличие от тугодума Хенрика, не навоз окучивает, а пасет овец. Кто там говорит: "Разницы нет"? Да известно ли почтенной публике, что такое работа овцепаса? Ежедневные принудительно-оздоровительные прогулки на свежем воздухе, которые еще и оплачиваются – вот что это такое. Такой модус вивенди, а равно модус операнди, любому покажется идеальным. Мариус закрыл глаза. Морфео, старинный бог приятного забытья, клюнул его в темя. И Мариус, не сопротивляясь, уснул под мерный шум глянцевитого водопада, рождающего реку Ронгу (которая, в свою очередь, несет воды в Кельрон – реку великую).

Абсолютный покой (который, как ничто, относителен) разбился вдребезги. Услышав сквозь сон бешеный лай, Мариус с мукой открыл свои лазоревые глаза. Сел, тряхнул головой. Сориентировался по солнцу, понял, что спал совсем недолго. Рядом с собой он обнаружил ту же неизменную пастораль: безмозглые овцы подкрепляются сочной травой, не брезгуя приправой в виде ароматных цикламен. Голубое небо, пушистые облака. Да одинокий шершень, вдруг возникший ниоткуда и брякнувшийся на уцелевшую цикламену.

Лай вносил отвратительную дисгармонию в это царство божие – будто Потрошитель ворвался в пансион благородных девиц. Источник лая находился за уступом скалы. Дорога, уходившая туда, вела прямиком в Междугорье – зловещую страну с мрачными долинами, головокружительными обрывами, коварными оползнями и прочей отрадой авантюриста. Простому смертному те края противопоказаны. О Междугорье и о северных землях в королевстве Ренига слагались самые дикие небылицы. Мариус к этим сказкам относился сдержанно. Для него северные земли лежали в ином, недоступном измерении, как для евнуха – жены султана. Там более, что Мариусу ни разу не удалось увидеть человека, побывавшего в Междугорье.

Но были и такие, как дед Гнилое Ухо. Этот старый пердун всем и каждому болтал о парне, который лет сорок назад смог совершить невозможное. Парень вернулся из-за гор. Но – слегка не в себе. "Ты был там?" – спрашивал его. "Был!" – отвечал парень. "И что там?" – спрашивали его. В ответ парень лишь диковато улыбался, просветленно глядя вдаль. Послонявшись по деревне с неделю, он исчез. "Вернулся в Междугорье!" – авторитетно заявлял дед Гнилое Ухо. Впрочем, не стоит забывать, что деду Гнилое Ухо давно зашкалило за восемьдесят. В таком возрасте многое припоминается избыточно ярко.

Соблазнительное соседство Междугорья почему-то не провоцировало население Черных Холмов на подвиги. Для крестьян этот мрачный край представлял собой нечто, напрочь лишенное практического интереса. Скорее всего, причиной тому оказывалась как раз непосредственная близость. Рампант, абориген с Острова Зеленого Дракона, равнодушно попирает ногами янтарь, который море щедро выносит на островное побережье – а в Гислане или Гинардии этот янтарь ценится наравне с золотом и гораздо дороже человеческой жизни. Большое (прости, Господи, за банальность!) видится на расстоянии.

Лай за скалой не утихал. Чертыхнувшись, Мариус вскочил на ноги.

"Дьявол вас раздери", – мысленно сказал он собакам.

Обогнув скалу, Мариус замер, пораженный.

Хильда и Ранда, неистово щерясь, наскакивали на долговязого бородача в черной шляпе и черном плаще, перепоясанного красным кушаком. За кушак была многозначительно заправлена плетка-двухвостка. Бородач, не говоря лишнего, удерживал собак на дистанции при помощи дорожного посоха. Удерживал ловко – боевые овчарки, как ни тщились, подступиться к человеку не могли. К бородачу примыкали каурый мерин и вороная кобыла с белыми бабками. Тяжело привалившись к лошадиной шее, полусидел на кобыле человек в черных нагрудных латах с двумя поперечными желтыми полосами.

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда

«…Гуго Аркард, который был шестым ребенком в семье и, не имея никакой надежды на наследство, избрал удел странствующего рыцаря, исколесил всю страну, прослыв неистовым и чудным искателем приключений. За несколько лет скитаний он собрал вокруг себя с десяток молодых дворян, столь же обездоленных и предприимчивых.

Летом 407 года, находясь на постое во владениях архиепископа Густанского, эти люди подписали соглашение об основании Ордена Пик, поклявшись не щадить ни жизни своей, ни средств, когда таковые появятся, в борьбе с грехопадением церкви и для религиозного обновления всего человечества.

Гуго Аркард возглавлял Орден 48 лет – до самой смерти, которая случилась в монастыре Куртин. К тому времени Орден Пик стал весьма состоятельным. Утверждали, что сподвижники Аркарда под его руководством добыли для ордена несметные сокровища. Проверить сие невозможно, ибо все, что касается внутренних дел Ордена, покрыто непроницаемой тайной. Столь же секретной является и деятельность его рыцарей. Во всяком случае, богатства, которыми организация, несомненно, обладает, не используются для личного преуспеяния ее членов, ни для борьбы за власть. Цель остается прежней, такой, как ее определил Гуго Аркард. Но как именно ее Орден воплощает, знает лишь несколько человек. Поэтому в народе распространено мнение, будто Орден Пик готовит заговор с целью господства над миром, для чего растит тайных агентов во множестве. Агенты эти, оставаясь неузнанными, живут среди людей, подготавливая успех грядущего великого переворота.

…В народе существует поверье, что давший приют и кров рыцарям Ордена Пик, вызывает неисчислимые беды на своих детей и внуков, ибо, по своим обетам, рыцари должны приносить в дар нечистой силе мальчиков и девочек не старше 14 лет. Рассказывают также, что особым агентом или сотрудником Ордена выступает Рюбецаль, который, как тебе, милый мой Рауль, известно – горный дух, являющийся в обличье серого монаха.

Увидев Мариуса, долговязый с посохом, желтой, точно окунутой в охру бородой, с бескровными тонкими губами, с головой большой, как у мандрила, принялся выразительно жестикулировать, указывая на горы за своей спиной, на рыцаря, на собак и на Мариуса. Он хотел произвести впечатление глухонемого, и ему это вполне удавалось. По одежде его можно было принять за кого угодно. Черная шляпа и черный широкий плащ – лучшая маскировка для того, кто хочет скрыть свои занятия и намерения. По жестам долговязого оруженосца Мариус понял: рыцарь, его хозяин, ранен или болен, во всяком случае – нуждается в помощи.

Мариус с трудом отозвал собак и в раздумье почесал переносицу. Не было печали – черти накачали! Для простого человека рыцарь Ордена Пик, тем паче явившийся со стороны Лиловых Гор – хуже, чем тридцать три несчастья, вместе взятых. "Прошли бы вы стороной, ребята!" – подумал Мариус. Но молчаливый бородач имел совсем другие планы. Он достал из-за пазухи некий мешочек. Раздался заманчивый звон. Так мелодично поет только презренный металл. Мариус сплюнул на траву.

– Ладно, пошли! – он сделал приглашающий жест, но денег не взял. Возможно, пока…

Лачуга, где скучали овцепасы, стояла на краю гигантского луга, в самом начале неодолимого подъема на сиреневую гору Олькар. Здесь упоительно тихо, а у самой избушки тешит непроницаемой кроной толстый вековой платан. Он одинок и потому особо значим. Он – монумент изначальной флоре.

Мариус с бородачом сгрузили черного рыцаря с кобылы и перетащили его в хижину. Рыцарь несколько раз охнул, но быстренько затих, потеряв сознание. Бесчувственный, он был освобожден от зерцал, и глазам Мариуса предстало то, что скрывалось под доспехами и шлемом. Благородного вида мужчина лет 35, с длинными сальными светлыми волосами. Усы и борода чуть потемнее, на бороде – то ли засохшая грязь, то ли запекшаяся кровь. Глаза замутненные, серые, блуждающие. Глаза мелкого мошенника, избитого на месте преступления. Плотная рубаха мышиного цвета. На груди, у сердца вышит герб – маленький красный олень. Рядом – непонятная надпись (для Мариуса все надписи непонятны, ибо читать он не умеет). Олень явно скучал на тоскливой серой материи, но осознавал свой долг и нес его с гордой добросовестностью. Голова благородного животного смотрела строго в зенит. "Шея не болит?" – мысленно спросил Мариус оленя. "Да пошел ты!" – мысленно ответил тот.

Долговязый глухонемой тем временем успел освободиться от плаща и остался в черной кольчуге. При помощи Мариуса он уложил рыцаря на лавку. Почувствовав жесткую поверхность, тот пришел в себя. Долговязый медленно ощупал левый бок хозяина – жестом начинающего любовника, несмело определяющего эрогенные зоны партнерши. Затем осмелел и нажал рыцарю на одно из ребер. Рыцарь вскрикнул и тут же обмяк. Мариус с долговязым обнажили пострадавшего до пояса. Но левом боку поджарого тела обнаружился ужасный кровоподтек. Из прочих особых примет заслуживали внимания: широкий сизый рубец в районе левого соска и покореженная, как бы изжеванная кожа на правом плече. Старые раны.

Рыцарь в забытьи тяжело хрипел, словно в горле у него застряла кость. Его буквально сжигал сильный жар. Требовалась помощь, которую Мариус, в принципе, мог оказать, имея начальный медицинский навык. Но зачем без крайней необходимости касаться нечестивого тела? Впрочем, от Мариуса почти ничего не потребовалось. Все заботы принял на свои костлявые плечи долговязый. Он вынул из загашников кисет, знававший лучшие дни. Далее все развивалось стремительно. Из кисета на стол вытряхивается некоторое количество бурой высушенной травы. Появляется жестяная коробочка с драконом на крышке (язык у дракона малиновый и отвратительно длинный). Из коробочки подсыпается еще один ингредиент – голубоватый порошок с черными фракциями. Все смешивается. Повинуясь молчаливой просьбе, Мариус разводит в очаге огонь. В водогрейке закипает вода. Мариус выходит из лачуги, предоставляя долговязому возможность вершить свои темные делишки. Мариус абстрагируется от того, что там происходит. Он уверен, что в лачуге совершается святотатство, так что лучше уж проманкировать законами гостеприимства.

Шло к вечеру. За горами притаились сумерки, готовясь взять свое – как обычно, по-женски: мягко, но неотвратимо. С женщинами всегда так: сначала ты их, но в итоге непременно – они тебя. "Что будет?" – думал Мариус, механически сгоняя овец. Всякое лезло в голову. От нирваны не осталось и следа.

Нельзя сказать, что Мариус так уж сильно прислушивался к россказням об Ордене Пик. Его природный скептицизм всегда и во всем требовал доказательств. Байкам о рыцарях-кровопийцах, которые питаются мясом пятилетних девочек, Мариус верил, но не очень. Не вызывало, однако, сомнений, что, узнав о контакте с рыцарем Ордена, сельчане подвергнут Мариуса обструкции, и попробуй потом отмойся. Подорвать репутацию легко – а репутация у Мариуса неплохая. Безвредный лоботряс – чего лучше? Никакой ответственности и максимум свободы. Правда, и перспектив не предвидится. Но что такое перспективы? Жалкие миражи, за которыми гонятся недалекие людишки в стремлении преуспеть в жизни.

Закончив с подопечными овцами, Мариус решился заглянуть в лачугу. И чуть не поперхнулся от изумления. Рыцарь, которого пару часов назад с жизнью связывала лишь тончайшая пуповина, свободно сидел на лавке, подпираемый сзади свернутым плащом. Щеки его порозовели, глаза заблестели.

Мариус, робко маячивший в дверях, был замечен.

– Ну-ка, хозяин, иди-ка сюда! – позвал рыцарь надтреснутым голосом.

"Кто у кого в гостях?" – подумал Мариус и, несмело шаркая, переступил порог. Опустив на пол вымытую лохань, он выпрямился и, хоть страшновато было, посмотрел прямо в глаза рыцарю.

Ничего особенного не случилось, Мариуса не пронзила молния, не заледенела кровь в жилах. Глаза у рыцаря оказались большие, добрые и усталые.

– Как тебя зовут? – спросил рыцарь.

– Мариус! – ответил Мариус.

Рыцарь взглянул на оруженосца. Тот покопался в котомке, извлек оттуда сверток и подал начальнику.

– Ты должен понимать, кто я такой, – сказал рыцарь, морщась от остатков боли. – Мое плачевное положение объясняется просто. В дороге на нас напали разбойники. Сражаясь с ними, я получил ранение. Чудом нам удалось спастись. С нами Бог, Единый и Всесильный!

"Насчет Бога – дудки, – подумал Мариус. – С вами черт, это известно каждому, и нечего примазываться к чужим заслугам."

– И вот я – здесь, – подвел жирную черту рыцарь. – Причем не случайно, а с особой миссией. Мы здесь, чтобы передать тебе этот сверток.

– Мне? – Мариус ошеломленно выпучил глаза и широко открыл рот – шире невозможно.

– Да, тебе! Держи же! – властно настаивал рыцарь.

Повинуясь чужой воле, которая сковала все его мысли, Мариус принял сверток, сознавая лишь одно: он делает противоположное тому, что следовало бы.

Под серой тканью в свертке оказалась шпора. Мариус поднес ее к огню. В отблесках пламени шпора озарилась неземным сиянием.

– Шпора золотая, – сообщил рыцарь. – Ты должен держать ее при себе до тех пор, пока не встретишься с ее хозяином. Не спрашивай, как ты его узнаешь. Уверяю тебя, это случится само собой.

Мариус ничего не понимал, потому что не испытывал ничего, кроме безграничного ужаса перед будущим. Он ясно увидел черную до жути пропасть, на дне которой горит кровавое пламя, и пляшут лысые рогатые слуги Черного Демона. В эту пропасть Мариус уже начал падать. На дне его ждали все прочие смертные грешники.

– Если ты передашь шпору по назначению, получишь щедрое вознаграждение, которое изменит всю твою жизнь. Если нет – жди беды. Ты, должно быть, слыхал, что с рыцарями Ордена Пик лучше не ссориться? Слыхал, наверное, что мы умеем привлечь на голову недостойного Божью кару, которая настигнет тебя, где бы ты ни скрывался?

Наступившую тишину прервал резкий треск хвороста в очаге. Этот домашний звук показался Мариусу зловещим, как свист пули. Несчастный овцепас съежился.

Рыцарь изучал хозяина лачуги холодным, но отнюдь не злобным взглядом. Так смотрят на жалкого пса, слишком грязного и блохастого, чтобы заводить с ним какие-то особые отношения.

Мариус нервно сглотнул и хрипло произнес:

– Нет! Не хочу!

Рыцарь поморщился, как от зубной боли, и схватился за мочку левого уха.

– Не хочешь? Ну, давай! – и он протянул руку за шпорой.

Мариус с громадным облегчением отдал сверток. Он чувствовал себя спасенным от верной погибели. В тот же момент что-то очень неприятное коснулось его спины между лопатками.

– Не шевелись, дурень! – резко приказал рыцарь.

Мариус уже понял, что в спину ему упирается нож внушительных размеров. Он был уверен насчет размеров. Когда вас урезонивают лезвием между лопаток, отчего-то верится, что это лезвие – не маленькое. Бессловесный оруженосец споро, как заправский тюремщик, связал Мариуса.

– Ты отправишься с нами, – жестяным голосом сообщил рыцарь.

– Куда? – леденея, промямлил Мариус.

– В обитель Ордена, – усмехнулся рыцарь. – Устраивает?

Нет уж, это Мариуса никак не устраивало. "Вот зараза!" – подумал он. Обитель Ордена Пик, чертог зла и тьмы… Что проклятые нечестивцы там сделают с беспомощной жертвой? Мариус представил, как его отдают на заклание. Какое заклание – оставалось только гадать, но гадать не хотелось.

Мариуса бесцеремонно толкнули в угол. Там он пролежал четверть часа, боясь пошевелиться. Рыцарь, прикрыв глаза, казалось, дремал. Оруженосец поддерживал огонь в очаге. Выторговать почетные условия капитуляции представлялось сомнительным. "Сволочи!" – подумал Мариус.

– Ладно, ваша взяла, – сдался он.

Рыцарь открыл глаза.

– Развязать! – приказал он оруженосцу, теребя мочку левого уха.

Потирая затекшие руки, Мариус угрюмо поинтересовался:

– А если я потеряю эту вашу шпору? Или украдут ее у меня?

– Чего? – переспросил рыцарь.

Дикция Мариуса была далеко не идеальной. Его часто не понимали и просили повторить сказанное. Тогда Мариус, обиженно нахохлясь, замыкался в себе, плаксиво оттопырив губу.

– Говорю: если потеряю ее или украдут, – нарочито громко и внятно сказал он.

– Не кричи. Это все очень просто: если жизнь тебе дорога, шпору ты не потеряешь.

– Как это?

– Потому что, потеряв ее, ты очень скоро умрешь. Способ смерти… – рыцарь кашлянул, поморщившись, и добавил: – В любом случае, ты найдешь средство выполнить задачу. Для человека нет ничего невозможного, что превосходило бы его желание. Желание – вот что важно.

Мариус задумался над этим. Но, прерывая ход его мысли, рыцарь продолжал:

– Ты ведь знаешь бродячего музыканта – Толстого Лео?

Ну, кто не знал Толстого Лео! Весельчак, непревзойденный балагур, он со своей гитарой исходил северную Ренигу вдоль и поперек. Он пел песни собственного сочинения, хорошо понятные простым людям – веселые и грустные, о любви и дружбе, о дальних странах и высоких горах. Его повсюду ждали. Но лет пять назад он бесследно исчез.

– Он был нашим человеком, – сурово улыбнулся рыцарь. – Он заключил с Орденом договор и выполнял важнейшую работу. Его считали лучшим агентом Ордена. Но вдруг он стал мудрить, спорить, отказываться от поручений. А однажды позволил себе потерять документ, который, попав в чужие руки, причинил нам огромный вред. Он пытался скрыться, убежал в Гислан. Но от Бога не скроешься. Кара настигла его в тот самый момент, когда ему мерещилось избавление – как это обычно и случается с клятвопреступниками. Для наказания Бог выбирает наилучшее время… Я могу сказать, что тебя ждет, если ты нарушишь наш план, – безжалостно добивал рыцарь Мариуса. – В обители Ордена тебе устроят проверку, испытание на чистоту веры. Выдерживают ее немногие. Самый стойкий сойдет с ума, когда ему, подвешенному к потолку, несколько часов или суток на макушку капает ледяная вода. Есть также испытание огнем, есть каменный ящик…

– Почему вы меня выбрали? – в отчаянии воскликнул Мариус.

– Так распорядилась судьба, – туманно объяснил пришелец. – И прекратим на этом бесполезную дискуссию. Мне необходимо отдохнуть.

Мариус замер в нерушимом горестном оцепенении.

– Не ищи ответов там, где их нет, – посоветовал рыцарь, закрывая глаза. – Просто живи и ни в коем случае не расставайся со шпорой. На все вопросы ответит время.

Спать Мариусу пришлось на улице, под навесом. Впрочем, разве то был сон! Смутные призраки, мрачные чудовища смущали его взбудораженный ум. Стандартные, освященные временем пугала, посредством которых ренские отцы и матери внушали чадам своим почтение к чужой воле, родительской – прежде всего. Мариуса поочередно посетили и шестирукий великан, обитающий в подземном пламени, и черный дракон, выбирающий жертв в полнолуние, и всадник в серебристом плаще, посланник Черного Демона, скачущий по небу на вороном коне. С первым лучом рассвета Мариус облегченно вздохнул. Эфиры, мрачные духи кошмаров, бегут от солнечного света, как черт от ладана. Это известно всем. Знающий человек сообщит кроме того, что в дневное время Орден Пик теряет львиную долю своей магической силы.

Мариус не любил ранних пробуждений. Организм его предпочитал поздние отходы ко сну и полноценные семь часов отдыха. Но по роду деятельности приходилось постоянно подниматься ни свет, ни заря. Мариус так и не научился переносить это стоически. Вскочить на ноги без раздумий и всяких там "просто полежу еще пять минут" – задача почти невыполнимая. Но работа есть работа. Мариус поежился. Сыро, черт! День намечается пасмурный. Скорее всего, и без обложного дождичка не обойдется. Значит – забот поболее, чем в ясную погоду.

Вспомнив о заботах, Мариус покосился на изгородь, к которой вчера вечером были привязаны лошади. Удивительно, но факт: ни благородной вороной кобылы рыцаря, ни каурого конька оруженосца. Мариус заглянул в лачугу. Никаких следов богомерзких гостей. Приснились они, что ли? Но тут Мариус заметил водогрейку, в которой плескались еще дымящиеся остатки зеленоватого пойла. Не дыша, опасаясь ядовитого испарения, Мариус вынес оскверненный сосуд – осторожно, держась за самый край. Выплеснул настой на землю за изгородью и, наподдав ногой, сообщил водогрейке необходимое ускорение. За грудой грубозернистых каменных обломков раздался звон. В сторону шмыгнул перепуганный полоз.

Давно известно: лучше не сделать и пожалеть, чем пожалеть о том, что сделал. Потому Мариус, сцепив зубы, пробормотал: "Черта с два!" Что значил сей решительный вердикт, сам он вряд ли мог объяснить. Емкая фраза вместила слишком много противоречивых мыслей. Проницательный ум, способный разложить всю массу ощущений и импульсов по полочкам, вычленил бы основное в душе Мариуса: протест. Мариус категорически возражал. Он не хотел сотрудничать с Орденом Пик. Слишком мизерные шансы на спасение души. Кто хоть раз побывал в аду, всегда будет пахнуть смолой (народная мудрость).

Молодая память услужливо выудила из вчерашнего разговора ключевую фразу: "Ты, должно быть, слыхал, что с Орденом Пик лучше не ссориться?" Так оно и есть. Но бывают ситуации, когда деваться некуда. Приходится идти на обострение.

Из своей пастушьей сумки Мариус вынул шпору. Отразив шальной солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, шпора брызнула огненным сиянием, рассыпав во все стороны сотни искр. Мариус посмотрел на шпору, на груду осколков, за которыми пропала водогрейка, и бережно уложил золотую штучку в сумку.

Золото – гипнотический элемент. Оно обладает властью над любым человеком. Независимые натуры способны свести это влияние к более или менее относительному минимуму. Но избавиться от него вовсе? Невозможно! Объективный арбитраж вряд ли признал бы Мариуса сильной личностью. Власть золота он ощутил так же неотвратимо, как импотент – приближение очередного эротического кошмара. Мог ли он с этой властью бороться, если даже не сознавал, что она сидит в его душе, подобно раковой клетке?

Сотрудничать с Орденом Пик – погубить душу. Но до приезда стригалей еще полторы недели. Достаточно, чтобы наедине с собой обдумать передрягу и найти достойный выход.

Глава 2. Как был убит гвардеец герцога Тилли

Стригали задерживались. Есть ли где-то на свете стригали, которые поспевают вовремя? В ожидании этих балбесов, недостойных упоминания, Мариус устал обдумывать возможные последствия и начал нервничать. Критические ситуации легко делали его мнительным. Он психовал. В данном случае, ему хотелось побыстрее рассказать свою невероятную историю Расмусу. Облегчение, с каким человек перекладывает проблемы на плечи ближнего, позволяет человеку как-то существовать.

Опоздание стригалей объяснялось просто. Дождливая погода задержала все работы на селе. Вот староста Ури Боксерман и распорядился: стригалям повременить с отъездом на пастбище до выполнения полевых работ, с них, стригалей, причитающихся.

В ожидании этих балбесов Мариус обломал все зубы о заковыристую дилемму: как бы, Орденом Пик не осквернившись, жизнь себе драгоценную сохранить. И рыбу съесть, и здоровье, как говорится, сэкономить. Дилемма древняя, решить ее пытаются многие, но преуспевают лишь особо ловкие. За двадцать два года жизни Мариус убедился, что особой изворотливостью Бог его не наделил. Тут вся надежда на друга Расмуса, шустрого и сообразительного в любом деле.

Считается, что секрет – половина успеха. Но Мариус с самого начала понял, что чересчур мнителен для такой тайны. Если ею не поделиться с ближним, тайна просто погребет Мариуса под своей тяжестью. Значит, надо поделиться. Кандидатура на роль поверенного вариантов не имела.

Расмус был не просто сменщик. Он был друг. Полноценный. Не какой-то там сомнительный «товарищ», не вялый довесок к твоему «я» – самый настоящий друг, часть тебя самого, причем, как и положено, лучшая часть. Зачем доверять тайну кому-то еще, если есть друг? Тем паче, что с родней Мариусу не повезло, причем крупно. Братец Хенрик – надутый индюк, мало его в детстве по заднице палкой лупили. Отец – брюзгливый мужик с отечным лицом, считающий Мариуса главной ошибкой своей жизни. Кто еще? Да никого. Нет – Расмус, только Расмус. Есть люди, достойные тайны, как, впрочем, и тайны, достойные людей.

Всю жизнь они с Расмусом рядом. Из этой близости оба привыкли черпать силы, и потому единственную продолжительную разлуку они восприняли особенно болезненно. Им едва исполнилось по 19, когда король Рениги Андреас Плешивый объявил войну соседу, императору Фицара, злобному демону Кейфу, пожирателю невинных девушек. Деревню обязали представить троих солдат для королевского войска. Одним из рекрутов стал Расмус. Такой, понимаете, вираж судьбы. Поначалу фицарский император, пожиратель девушек, оказался трусливым толстяком. При первом же серьезном натиске неприятеля он бросил дворец, столицу и страну. Вступая в Ларик, главный город Фицара, рассказывал Расмус, немало пришлось подивиться тамошней распущенности нравов. Круглоголовые фицары, народ веселый, безалаберный и горячий, предавались похоти в любой подворотне. Зов плоти был у них законом нации. Голос разума следовал на почтительном удалении, поспевая всегда лишь после того, как уже проливалось семя. Надо сказать, солдаты Андреаса Плешивого вовсю использовали национальную фицарскую специфику. У самого Расмуса, если ему верить, случился бурный роман с рыжей фицаркой. Фигурой ее природа наделила просто невероятной. Впрочем, безапелляционно заявлял Расмус, все фицарки до 30 лет не знают, что такое плохая фигура… Но речь не о том. Миф о злодее Кейфе развеялся в чаду ежедневных попоек. Энтузиазм солдат сошел на нет. И вскоре армия Рениги отправилась домой, понуждаемая к тому наглыми наскоками неизвестно откуда вынырнувшего имперского генерала Рувольда.

Как известно, Бог помогает не той армии, которая больше, а той, которая лучше стреляет. Война окончилась ничем. Злокозненный Кейф и Андреас Плешивый, ласково улыбаясь друг другу, подписали договор о вечной дружбе. Расмус, овеянный боевой славой, вернулся в деревню. Полуторагодичный вакуум в душе Мариуса заполнился привычным дружеским теплом. И больше они не расставались.

И даже ни разу не ссорились. А ведь были поводы! Взять хоть красотку Фриду. Этакая, знаете ли, вострушка и певунья! Как благоухала она цветами и травами, когда Мариус, погнавшись за ней через луг и настигнув за первыми деревьями леса, опрокинул на бело-зеленый ковер из медуницы и начал покрывать смуглое девичье лицо быстрыми, умелыми поцелуями. Нельзя сказать, что Фрида так уж старалась избежать своей участи. Но потом Мариус узнал о том, что накануне подобные пленительные минуты с той же Фридой пережил Расмус. И так же она клялась в вечной любви. Что противнее всего – почти в тех же зарослях. Долго еще Мариус не мог спокойно смотреть на медуницу. Так вот между двумя приятелями пробежал огромный черный кот. Конец дружбе? Мариус был к этому готов. Но, посидев вместе вечерок за бутылочкой очищенного самогона дядюшки Сильва, двое прелюбодеев пришли к единственно верному заключению, истинность которого освящена веками: нет такой женщины на свете, которая стоила бы дружбы двух мужчин.

И вот наступает момент, о котором жутко думать. Пути расходятся. Орден Пик – сила ужасная. Он разорвет дружбу, как ветер – паутину.

Прислонившись спиной к гигантскому стволу дуба, Мариус сидел, держа в поле зрения дорогу. Оттуда, снизу, из лощины Хромого Черта должны появиться стригали. Порой Мариусу казалось, что никаких стригалей и нет вовсе, что он их себе придумал и что Черные Холмы – всего лишь красочная фикция, ложный продукт его мозговой деятельности, а на самом деле единственная реальность – золотая шпора у него за пазухой. В ее-то существовании никак не усомнишься. Вот она, здесь, у сердца. А вернее сказать – на сердце. Как камень.

Стригали прибыли в тот же день и, глухо сетуя на злую судьбу, тут же принялись за работу. Мариуса в предгорьях больше ничего не задерживало.

В ночь перед отъездом он спал крепко. Сон оказался цветным и богатым на сюжеты. В основном Мариусу снилась Фрида.

Умывшись и позавтракав наскоро зажаренным фазаном, которого завалили стригали по пути на пастбище, бедолага-овцепас оседлал игреневого конька и порысил в сторону Черных Холмов.

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда:

"Во времена Андреаса Плешивого границы королевства оставались неизменными и таковыми сохранены до наших дней. Самой прочной из них во все времена полагалась северная, ибо Великая горная гряда равно непроходима для одиночного путника и для войска. Достигнув Лиловых гор в 596 году после завоевания Санаха, Ренига здесь и остановилась, не в силах преодолеть эту огромную каменную страну. Обитатели Междугорья знают множество тайных троп, связывающих Север и Юг, но молчат о том, храня безопасность своего народа.

Чаще других изменялась западная граница, ибо она разделяет владения старинных врагов – королевства Рениги и империи Фицар. С востока Ренигу омывает величайшая река мира – Глинт. К северу от впадения ее в море Изабеллы границу королевства на протяжении полутора сотен миль составляет морское побережье, в свое время захваченное у Талинии. К востоку от Глинта расположены: Талиния, Союз свободных общин и страна степняков Джанг. Власть короля Рениги в данный момент далее Глинта не распространяется. В былые дни ренские короли владели здесь обширными землями, которые присвоили после победоносного похода Рогера Великого. Тогда были разгромлены и приречные общины вольных хлебопашцев, и варварские лесные народности, удалось потеснить даже степняков. Но еще при жизни короля Рогера стало очевидно, что земли эти гораздо легче захватить, нежели удержать. Чуть ли не в день смерти великого государя в лесной части общинных земель, близ Зеркальных Озер, вспыхнул мятеж. Королевский гарнизон был наголову разгромлен.

За прошедшие четыреста с лишним лет короли Рениги неоднократно говорили о необходимости вернуть эти земли, но ни один правитель не оказался настолько силен, чтобы отважиться на новый изнурительный поход. В 720 году, в правление Иоанна Тщедушного, приречные общины подняли восстание, изгнав королевского губернатора. Дабы наказать непокорных, король Иоанн послал за Глинт мощное, как считали, рыцарское войско. У деревни Картельден цвет воинства Рениги сошелся с армией вольных хлебопашцев и свободных горожан. Врезавшись в ряды пехотинцев, рыцари учинили ужасную сумятицу. Но натиск этот был остановлен тучей стрел. Вольные хлебопашцы – искусные лучники, славящиеся умением попадать с пятидесяти шагов в мелкую монету. Беспрерывно поражая рыцарей из своих громадных луков, общинники остановили захватчиков, латы которых не выдерживали ударов стрел. Довершили разгром королевской армии горожане в ближнем бою, особыми крючьями стаскивая рыцарей наземь и добивая их короткими мечами. Разгром при Картельдене означал конец рыцарства, конец целой эпохи, которую часто называют "золотым веком Альбентинов".

Опыт сражения при Картельдене подтверждает правило: в войне – увы, мой Ральф – часто побеждает тот, кто первым перестает придерживаться установленных правил…

Андреас Плешивый, весьма тонкий политик в некоторых вопросах, понял, что мешок денег бывает лучше доброго войска, даже если этот мешок – твой, и ты его отдаешь. Заключив соглашение с Союзом свободных общин, он получил право свободной торговли в его владениях. Справедливо все же говорит наш добрый друг князь де Линь: "Лучше иметь десять процентов в хорошем деле, чем сто – в плохом"…"

Расмус имел свой шарм, хотя, конечно, с Мариусом тягаться он не мог. Ему не хватало правильной красоты. Честно говоря, красотой Расмус вообще не мог похвастать. Другое дело – Мариус. Его бархатные ресницы, его золотистые кудри, лазоревые глаза сводили с ума деревенских девиц. Стройный, длинноногий, он вышагивал среди коровников и навозных куч с величием принца крови. Слабый пол при одном взгляде на Мариуса таял на месте. Деревенские мужички по-доброму именовали Мариуса «гусаком». За ту же благородную осанку.

Два друга были похожи, как скаляр и вектор. Стройностью Бог и Расмуса не обидел, подарив ему, однако, более длинные и тонкие ноги. Нравился ли Расмус девчонкам? Что за вопрос? Конечно, да – несмотря на свои уродливо торчащие зубы, бескровные губы и светлые глаза, похожие на глаза призрака. Любят ведь не только красавчиков. Любят, прежде всего, мужественных, отчаянных, дерзких. С античных времен повелось: мужчина должен быть чуть красивее обезьяны.

Расмус на сей счет не волновался. Обезьяньего в его лице и его фигуре было чуть больше, чем перца в свадебном пироге. Повторяем: парень имел свой шарм. Это был тот типаж, который так вдохновляет беззастенчивых бумагомарак, сочинителей сентиментального чтива. Завидев Расмуса, они тут же бросились бы к своим столам описывать его "светло-оливковое лицо, дышащее печатью подлинного героизма". По поводу его раскосых светло-серых, пугающих глаз они бы сказали: "Неизбывно хищно сощурены". О взгляде: "Тяжелый, как десница Господня". О губах: "Тонки, как уста святого, и жестки, как у подвижника". О подбородке: "Грубый, будто высеченный из мрамора, он свидетельствует, что этот человек не остановится на полпути". И далее: "Низкий этот лоб, эти густые темные сросшиеся брови выдают упрямца, но упрямца целеустремленного, чье упрямство созидательно, угодно Богу и потому относимо к достоинствам, никак не к недостаткам". Уф!

Расмус был боец, вояка, победитель. Свободолюбивый, как необъезженный мустанг. Мужчина с самой что ни на есть большой буквы. При этом не башибузук какой-то. Это был самец, сохранивший все то первородное, что заложила в самца природа. В этом и крылся секрет его успеха. То изначальное, что природа заложила в самок, заставляло деревенских девок опадать, как перекисшее тесто, перед широкоплечим Расмусом, тонким в талии, обезоруживающе победоносным. Он в упор этих девок не видел, пока ему не наступала пора воспользоваться одной из них. Тут он выбирал жертву, оценивал, презрительно выпятив губу, всем своим видом давая понять, что уж как-нибудь и без женского мяса обошелся бы. Поражений Расмусу испытывать не довелось. Проиграть для него было так же немыслимо, как бродяге стать шталмейстером. По этому поводу Тильда, старшая сестра Расмуса, подозрительно мудрая для своего пола и ведьма к тому же, замечала: "Ты, Мусти, не знаешь, где остановиться. Тебя и прибьют из-за этого. Хорошо бы тебе морду пару раз начистили. Подходящая наука". Расмус в ответ усмехался: "Горьким быть – расклюют, сладким быть – проглотят". И кому-кому, но уж бабам уступать ни в чем не собирался. Ну, а если они пытались сопротивляться – просто брал свое. Насилие, говорите? Какое насилие? Брал то, что принадлежало ему по праву рождения. Ведь дикарь в джунглях не спрашивает манговое дерево, принадлежит ли дереву манго, которое этот дикарь срывает. С женщиной спят или сразу, или никогда – был девиз Расмуса.

Но, если бы он проявлял смелость только с женщинами, то перестал бы уважать себя. Никто не мог вспомнить, чтобы паренек хоть чего-то испугался. Никто. Да что говорить! Он, пожалуй, единственный в деревне, осмеливался произнести вслух слово «ракал». А это, знаете, вершина героизма. Что такое «ракал»? Дикий кабан, еще не прирученный. Потрясающе сильный и смертельно опасный зверь. Первый враг крестьян Северных провинций. Того, кто здесь произносил вслух слово «ракал», тут же одергивали: "Беду накличешь!". Для определения ракала в устной речи существовало огромное число эвфемизмов – "огненный черт", "отец демона", "тот кто живет в лесу"… А Расмусу эвфемизмы были до лампочки. Он верил в свою силу и отрицал идиотские предрассудки. "У тебя точно есть харат!" – говорила ему сестра Тильда. Она, как ведьма, знала такие вещи. Что такое «харат»? Колдовская сила, которой обладали инглуды, демоны, возникшие из дыхания первоначального великана Мертина.

Друзья сидели в домишке Мариуса, за столом. Мариус – на лавке, Расмус – на специальном рундуке, в котором отец хранил то, что считал вещами особой ценности. Рундук требовал решительной модернизации. Владелец рундука оглушительно храпел за стеной. В противовес, за окном успокоительно звенело соловьиное глиссандо.

Расмус посмотрел на друга и горестно покачал головой:

– Вот простофиля! Вырасти вырос, а ума не вынес!

Это Расмус мог. Пословицами и прибаутками сыпал направо и налево, достигая порой то, чего не достигнешь отточенным красноречием. На столе нелепым мертвенным мазком улегся лунный блик. Что Мариус мог возразить? Уж влип, так влип, не поспоришь. Но он знал друга. Расмус – не из тех, кто тратит время на бесплодные упреки. Он не станет жевать тягучую дидактическую жвачку. Он – человек практический.

– Что делать добираешься, чума? – спросил Расмус.

– Ничего! – угрюмо отрезал Мариус.

Расмус взъерошил жесткие, как проволока, черные свои волосы.

– Я одного не пойму, – покачал он головой. – Как ты сообразишь, кому эту чертову шпору отдать?

– Оказано же – он сам меня найдет! – раздраженно напомнил Мариус.

– Не пойму, – скривился Расмус. – А ну как тебя завтра на отработки к герцогу Тилли загребут? А случись война – и в армию попадешь? Тогда что? Как они тебя найдут?

Мариус не ответил. Он предпочел иной поворот темы.

– Ты-то сам что бы делать стал?

– Мне-то самому никогда это дерьмо не всучили бы, – заявил Расмус.

– Да уж, – иронически протянул Мариус. – А в горы проехаться, в обитель Ордена не хотел бы?

– Да они бы ко мне на шаг не подошли, – усмехнулся Расмус. – По голове им дрыном – и весь разговор! Это ты только, тюха, дал себя связать.

Мариус не сомневался – дружок так просто себя связать бы не дал.

– Ладно, смелый, – зло сказал он. – На словах ты герой. Да речь не о тебе. Мне-то что делать?

Расмус поскреб подбородок.

– Не знаю пока, – признался он.

По улице кто-то пробежал. Послышался женский визг и многозначительный громкий шорох. Шалит молодежь! Расмус повел головой в сторону шумов. Шуршал бы и он, если бы не дружок-дурачок, который хуже ребенка. А мы, к сожалению, в ответе за братьев меньших. За тех, кого приручили.

– Ладно, давай расходиться, – сказал Мариус устало.

– Ну, чего обиделся? – воскликнул Расмус. – Правда ведь, не знаю. Дай подумать. Чего торопиться? Не на пожаре.

– Да иди уже, иди к своей Соньке, кобель хренов! – выкрикнул Мариус. Нехорошо выкрикнул. С глубинной злостью. Случались у Мариуса внезапные перехлесты эмоций, когда разум почти отключался, а сигнальные системы переходили на автопилот. Порой Мариус даже сознавал, что говорит лишнее или просто порет чушь – но остановить поток отрицательной энергии не мог.

Расмус медленно приподнялся, упираясь стальными кулаками-кувалдами в стол. Губы его злобно растянулись, обнажив почти волчьи клыки.

– Не ори, как петух резаный, – сказал он с расстановкой. – Сам нагадил – чего теперь на людей кидаешься?

Мариус опустил голову. Сказано справедливо. Не поспоришь.

Расмус вышел из домишки, хлопнув дверью. Отец за стенкой поперхнулся храпом, всхлипнул и тут же опять завел свои рулады. На душе у Мариуса стало вовсе паршиво. Что это происходит, люди добрые? Отчего жизнь наперекосяк пошла? Ведь она была так светла и радостна! Кому же понадобилось, чтобы этот прозрачный кристалл бытия рассекла, как непреклонный меч, чья-то злая воля? Мариус вскочил, побуждаемый внутренним отчаянием. Ему хотелось вылететь из помещения – и двигаться до изнеможения, идти, куда глаза глядят, пока ноги не протрубят отбой, а тело не рухнет в придорожную канаву, а ум отрешится в усталом забытьи. Мариус даже дошел до двери. Но сильный импульс тут же трансформировался в упадок душевных сил. Махнув рукой, страстотерпец яростно покорился судьбе, причем не без мазохистского сладострастия. Фатум есть фатум. Другими словами, каждому – свое.

Но почему так мало?

Мариус спал, как убитый. Он в самом деле чувствовал себя умершим. Тело, по крайней мере, не жило. Это оказалось не страшно, наоборот – крайне легко. Чем стенать о судьбе своей бренной плоти, лучше сопрячься с душой, наблюдая за страннейшими извивами разума. Мариуса поражало, что душа отказывается признавать эти извивы чем-то родственным. Она с возмущением их отстраняла. Она их воспринимала как свою блевотину, как зловонные извержения, которые, будучи исторгнуты, теряют всякую связь с организмом, их породившим. Душа Мариуса производила моральную пересортицу. Мотивация? Причины? Следствия? Все – ерунда и порочная практика. Надпочечники функционировали идеально. Содержание адреналина в крови поддерживалось с изумительной четкостью.

Сон был ярок и красив. По краю пропасти несся золотистый конь. Он мог летать. Мариус это знал. Но к чему торопить события? Покорный ходу вещей, конь несся, не теряя сцепления с землей, вожделенно кося глазом в зовущую бездонную пропасть. Он ждал – момент придет. И дождался. Не вписавшись в очередной поворот, да и не очень-то желая вписываться, конь ринулся мощной грудью в восхитительную пустоту. И не полетел. Что-то отказало в его воздухоплавательном аппарате. Оскалившись в ужасе, конь рухнул вниз. Полет был леденяще бесконечен. В конце концов, благородное животное рухнуло на неизбежные острые камни. Тут же, естественно, превратившись в гору истекающего мяса и мелко искрошенных костей. Возле кровавых мослов выросла монументальная багровая фигура мясника с гигантским тесаком. Взмах сверкающего лезвия – и первая порция доброкачественной конины осталась в руках исполина, и дебильная ухмылка увенчала харю кирпичного цвета. Мариус, по природе брезгливый, наблюдал за дикой оргией с холодным интересом. И даже расстроился, когда пропасть с жертвенным мерином начало затягивать черное марево. Только блеск тесака, молнии подобный, еще разрезал мрак… Нарастающую тьму разорвало грубое вторжение.

Кто-то бесцеремонно расталкивал Мариуса. С трудом размежая свинцовые веки, борясь с рябью в глазах, Мариус худо-бедно различил с десяток людей, столпившихся у кровати. Вернуться к действительности оказалось непросто. Жизнь билась где-то снаружи, за почти ощутимой преградой – липкой, вязкой, отвратительной, непроходимой, как стена из мокроты. Мариуса вполне устраивало пребывание вне жизни, по эту сторону клейкой массы. Но чувствительные толчки вынудили его вернуться.

Очнувшись, Мариус заметил, что лица окружающих в лучшем случае недружелюбны, в худшем – откровенно враждебны. Он несколько удивился этому. Впрочем, его полулетаргия пока еще мешала воспринимать ситуацию адекватно. Поэтому свирепые физиономии односельчан его скорее позабавили.

– Что скажешь, бездельник? – грозно спросил сосед, главный недруг – Ханс Три Телеги.

– Чего? – не понял Мариус. Гортань выпускала звуки с неохотой, как бракованный флюгельгорн.

– А ну, давай быстро объясняй, что тут к чему! – гаркнул Ханс Три Телеги, наслаждаясь неожиданной властью. Мариус увидел за спинами галдящих односельчан бледного, но спокойного отца и насмерть перепуганного братца Хенрика. Последний превосходно исполнял мимическую сценку на тему: "А самое главное, что я тут совершенно не при чем!"

– Чего объяснять? – недоумевал Мариус, садясь в постели. Тут он посмотрел на свои руки. Дьявол, в чем это они измазаны? Грязь? Он поднес ладони к глазам. Да нет, кровь! Мариус лихорадочно осмотрел себя в поисках раны. Это движение вызвало бурю враждебных эмоций присутствующих. Уже с опаской поворачивая к ним голову, Мариус успел понять: вряд ли эта кровь – его. С нарастающим ужасом он заметил, что темно-красными пятнами покрыта вся постель. Более того, к двери тянулась кровавая полоса, широкая, как реккельский тракт.

– На двор его! К плетню! – послышались бешеные крики. Ряд бесцеремонных пинков – и вот Мариус уже на пороге, вот его уже толкают вдоль кровавой полосы, которая тянется по двору, уходя за сарай. Поворот к плетню…

На земле, окруженное чудовищной кляксой запекшейся крови, лежало неподвижное тело. Нож торчал в груди. Мариус узнал свое верное оружие: клинок из длинной полосы закаленного железа, рукоятка – из «козьей ноги». Такие ножи делали себе многие парни, и во избежание путаницы Мариус пометил свое оружие маленькой подковкой. Подковка предательски блестела на солнце. Лицо покойника было цвета породного мела – или, если возможно, еще белее. Мариус обратил, наконец, внимание на внешность убитого. Рябое лицо, совершенно незнакомое. Но что лицо! С невыразимым отчаянием Мариус увидел на покойнике черно-лиловый мундир, означавший принадлежность к личной гвардии герцога Тилли. И этот мундир сейчас был равнозначен смертному приговору для Мариуса.

Глава 3. Расмус пускается вдогонку за непоседой Вилли

"Грамотеем" Уго называли по праву. Он умел не только буквы различать (дело, в целом, нехитрое), но и писать (что для Черных Холмов – сродни фокусу). Буквы из-под пера Уго выскакивали красивые, круглые, тугие, как вишенки. В деревне Уго появился несколько лет назад. Сейчас ему было под тридцать, но насколько «под» – вот вопрос. Может статься, что и двадцать пять. Затрудняла приговор черная борода, удачно маскировавшая смуглое лицо с глянцевитой кожей. Впрочем, вопрос о возрасте странного человека в Черных Холмах не обсуждался. Столь чужеродные люди существуют как бы вне времени.

Отношение к нему в деревне сложилось однозначное: чужак, отщепенец. Непонятный уже одним желанием покинуть город и переселиться на лоно природы. Но, конечно, годы, проведенные в Черных Холмах, приблизили чужака к земле, сиречь – к правильной жизни. От горожанина в нем осталась только прическа: откинутые назад прямые черные волосы, падающие на плечи (особая примета: седая прядка над правым виском). С первых дней Уго старался работать наравне с деревенскими. Вообще-то, тут одного старания мало. Пахать – не в дуду играть. Навык нужен. Но Уго схватывал все на лету. Упорен оказался, переимчив и крепок, хотя и тонок в кости. Стал заправским хлебопашцем. Мало показалось. Ко всему имел Уго интерес. Освоил ремесла: кузнеца, столяра, плотника, скотника, лесоруба, стеклодува и чеботаря. Раздался в плечах, мышцы на руках и груди забугрились. Хотя нет. Чего врать-то без необходимости? Руки у грамотея остались сравнительно тонкими, но силу приобрели необыкновенную. Как-то пришлось Уго в борьбе на руках одолеть Грязного Лайма, признанного деревенского силача, квадратного дядю с огромными бицепсами. С тех пор уразумели в Черных Холмах: эта маленькая птичка при случае побьет иного грозного сокола. Наконец, в результате пятилетнего пребывания на сельхозработах кожа былого горожанина задубела и посмуглела окончательно. Стал Уго вылитый диджан. Общественность насторожилась. Диджанов в Черных Холмах не жаловали. А Уго и без того держался в стороне.

Не любили его. Кто – за дурацкие шуточки, кто – за независимый нрав, кто – за неясное прошлое. А многие – за то, что не видели, как Уго питается. Да, именно так. Никто этого не видел. Можно ли нормально относиться к человеку, который за три или четыре года чего-нибудь не съел на ваших глазах? Но главное – Уго, общаясь поголовно со всеми, как-то необъяснимо со всеми же удерживал дистанцию, исключавшую панибратство. Жил на отшибе, без постоянной бабы (еще один странный штришок). Подруги, которых он порой все же заводил, более недели у него не задерживались. И сообщить какие-то особые подробности из жизни грамотея ни одна не смогла бы, потому что ничего, кроме постели и кухни, не видела.

О причинах появления Уго в Черных Холмах болтали всякое. Большинство считало его злодеем, скрывающимся от правосудия. Сомнения терзали и деревенского старосту Ури Боксермана. Опытный стратег, он дал кривотолкам забродить, после чего, вроде как вынужденно, на самом же деле – застраховавшись со всех сторон, пригласил Уго совершить поездку в Реккель. Уго согласился с разочаровывающей готовностью. Вернулся староста умиротворенный, как инок. Уго был показан начальнику городской стражи, который подтвердил, что сей смертный ему известен, никакие грехи за ним не числятся. Решил покинуть прекрасный наш Реккель и за плугом ходить? Что ж, парень, видно, с левой резьбой. От сумасшедших в нашем славном Реккеле и так отбою нет. Пусть хоть одним меньше станет.

Так и зажили.

Именно к грамотею Расмус и явился под вечер. Мариус сидел в погребе – местной камере предварительного заключения. Староста, тертый калач, выставил у погреба надежнейшую стражу.

Надо сказать, что староста попал в серьезный переплет. Убийство служилых людей герцога Тилли, губернатора Северных провинций – преступление тягчайшее. Карается оно в лучшем случае пожизненными галерами. Но такая удача – вряд ли. Скорее всего – покатится твоя головушка, как спелая дыня. Покатится, снятая с плеч умелой рукой реккельского палача. Но при чем здесь староста? Убивал ведь, слава Богу, не он. Да при том, что, не дай Бог, преступнику удастся сбежать – и головой поплатится уже староста. Закон Северных провинций строг, но справедлив: "Буде лишен жизни человек на службе губернатора, то повинен он смертию. Буде же по недосмотру городского головы ли, сельского старосты ли, цехового мастера ли случится сие злоумышление, то наказать должно и такового плетьми сечением публичным или иным способом – смотря по обстоятельствам". Очень категорично изложено, хотя язык ветхозаветный – так ведь принимался закон еще во времена Просперо! Впрочем, староста смысл, по крайней мере, этой статьи понимал четко. Поэтому должен был беречь Мариуса, как старушка – свои девичьи воспоминания. А ну как уйдет этот рыжий идиот из-под стражи… Холодок бежал меж лопаток всеподданнейшего Ури Боксермана, когда думал он о таком повороте. Будь староста на месте герцога, сразу решил бы: "Дело нечисто! Может, этот Боксерман сам в убийстве замешан – вот и дает преступнику из-под стражи бегать?" О-хо-хо, тяжела ты, доля начальника! И, по-хорошему, век бы не заниматься руководящей работой – но, увы, лишь она ведет к достатку, деваться некуда.

Словом, из-под бдительной опеки старосты Мариуса могло освободить лишь чудо. А чудеса случаются, только если они хорошо подготовлены. Поэтому Расмус пришел к грамотею Уго.

Грамотей сидел на подворье, на лавке собственного изготовления. Он был одет в синюю рубашку без рукавов. Левое плечо его украшала видная издалека яркая татуировка: две переплетенные змеи на фоне солнца. Из татуировки брал начало глубокий шрам, лишь чуть-чуть не доходивший до локтя. Челюсти Уго методично двигались, пережевывая какую-то жвачку.

– Привет, друг Уго, – хмуро поздоровался Расмус.

– Здравствуй, братец, коль не шутишь, – усмехнулся в бороду Уго.

Пройдет день или два – и Мариуса увезут навсегда. Утопающего надо спасать, пока он еще не утонул, и Расмус это правило понимал прекрасно. Ни на кого из сельчан в серьезном деле положиться нельзя. Бойцов-то вроде хватает, но здесь не удаль нужна, а такая храбрость, на какую только друг и способен. – Потолковать надо, – хмуро сказал Расмус.

– Присаживайся, – Уго подвинулся, уступая гостю место на лавке. Потом раздумал: – Нет, наверное, нам лучше зайти в дом. Так?

– Так, – хмуро согласился Расмус.

Освобождение Мариуса потребует не только смелости, но и смекалки. И с тем, и с другим у Расмуса все было в порядке. Способов освобождения существует масса. Пусть раньше Расмус такими делами не занимался – что из того? Главное – уверенность в себе, а навык придет, если есть мозги. Подкоп – вот первое, что пришло Расмусу в голову. "Не годится!" – тут же забраковал он вариант. Под тюрьму отвели самое капитальное строение в Черных Холмах. Каменный подвал, для стратегических запасов деланный. Эти стены так просто не пробьешь. Требуется время, которого нет. Далее. На дверях помещения с каменным подвалом – громаднейший замок. Ключ – у старосты. Украсть ключ? Наверное, можно. Даже у старосты, этого недремлющего цербера. А что потом? На охрану подвала староста снарядил отборных мужиков из особо преданных. Ради такого случая даже оснастил стражу мушкетом, который устарел еще до того, как староста родился – но в Черных Холмах более грозного оружия не видали. В общем, лобовая атака почти не имела шансов на успех. Мужички, не дрогнув, пальнут в любого, кто приблизится к подвалу. Хотя, в общем, рискнуть можно было бы. Стремительный Расмус, призвав в союзники фактор внезапности, получал определенные шансы. 30 на 70. Однако вся гнусность ситуации состояла в том, что явное освобождение Мариуса никоим образом не облегчало его положения. Оно сыграло бы роль сигнала тревоги. Шорох по округе, конечно, поднялся бы невообразимый. И на беглецов тотчас открыли бы большую королевскую охоту с участием губернаторской стражи, что резко снижало шансы – до уровня 1 на 99.

Расмус пристально посмотрел на странного человека, умеющего писать. Кто он? Можно ли ему доверять хоть в малом? А кому вообще можно доверять? Доверять нельзя никому. Как говорят мудрецы сальвулы: "Никогда не сообщай своим друзьям того, что не должны знать твои враги". Счастлив тот, кому в этой жизни не нужны конфиденты.

Уго вертел в руках деревянную игрушку, почти готовую, которую обрабатывал вчистую с необыкновенным тщанием. Имел человек такое хобби. Еще мастерил бусы из стекляруса и дарил их бабам. Еще клепал чеканки и украшал ими стены своего дома. Пробовал работать по майолике…

Итак, обрабатывал Уго детскую игрушку. На Расмуса даже не смотрел. Движения его были четкими и вдохновенными – как у ваятеля, припавшего к глыбе мрамора. Расмус, обычно чуждый нерешительности, замялся. Слишком многое стояло на кону.

– Слыхал про Мариуса? – мобилизовавшись, начал Расмус.

– Слыхал, – бесстрастно отозвался Уго. Его речь имела милую особенность: сонорные время от времени вдруг начинали звучать как спиранты, из-за чего казалось, будто Уго запихал за щеки орехи и ни в какую не желает с ними расставаться.

– Да разве он убить-то может? – горячо воскликнул Расмус. – И придурку понятно, что его подставили.

– Может быть, – холодно заметил Уго. – Мне-то какое дело?

Уго буквально выставлял напоказ свое безразличие. Стараясь держать себя в руках, Расмус продолжал:

– Выручать его надо, вот что. И быстро. Я тут подумал – и решил с тобой посоветоваться. Ты человек ученый, ты можешь помочь.

Черные, слегка навыкате глаза Уго оторвались, наконец, от игрушки и с веселым удивлением остановились на собеседнике:

– Чего ради?

Хороший вопрос. Но на него у Расмуса припасена домашняя заготовка.

– Мы тебе заплатим, – веско обронил он.

Голосом сладким, как марципан, Уго поинтересовался:

– Вы? Чем? Прошлогодним навозом?

– Золотом! – с невыразимым апломбом заявил Расмус.

Уго славился своей выдержкой.

– Чем? – спокойно переспросил он.

– Ты что – глухой? Золотом, золотом!

Уго в легком недоумении откинулся назад, наморщил лоб и раздраженно сжал губы.

– Ладно. Давай по порядку. Почему ты пришел ко мне? – спросил он, делая ударение на «мне». – Я что – всенародный староста?

Еще один хороший вопрос. На него не ответишь до конца вразумительно.

– Нет, ты глухой, – ехидно заметил Расмус, уходя от комментариев. – Сказано: потому, что ты ученый человек.

– Будет тебе фуфло нести, – неожиданно резко перебил его Уго. – При чем тут ученость? Тебе ж не книжку прочесть надо. Тебе, как я понимаю, боевые товарищи требуются. А мы ведь не то, чтобы друзья.

– Может, друг любезный, подскажешь, кто мне помогать возьмется?

Бесспорно, лучший вопрос вечера! Уго задумался. Задумчивость ему шла.

– Ты, пожалуй прав, – протянул он понимающе. – В деревне таких не сыщешь…

То-то и оно! Забиты, запуганы людишки. Нет пассионариев. Сплошные амебы какие-то. – А ты им – золото, – провокационно посоветовал Уго. – Некоторые, любезнейший, очень любят золото.

– Знаю, – согласился Расмус. – Но старосты они боятся больше.

Страх этот был безотчетным, инстинктивным и повальным, с успехом выполняя функции осевой подпорки мироздания в Черных Холмах. Для обитателей деревни староста воплощал многие начала. Он был грозен, как кара Божья, неизбывен, как мутный поток великого Кельрона, и инороден, как сальвул. Для сиволапых в своем большинстве сельчан он представлялся парящим в недосягаемых высях, в параллельном мире даже, откуда метал молнии и сквернословия. Узнав, что кто-то провинился (с его точки зрения), он возглашал во все свое хайло: "Подать суда детей нечистой силы!" И штрафники приближались к этому мощному старику с ярко выраженной готовностью ответить за все именно в качестве детей нечистой силы. При желании староста мог легко внушить подотчетному народу, что он – именно первосотворенный человек Гюнрад, созданный из древовидного обломка, найденного на берегу моря, и что он, как некогда Гюнрад – владыка мира в эпоху тысячелетнего золотого века.

Столь глубинный сервилизм могли одолеть лишь передовые члены общины. Расмус и Уго представляли эту ничтожную когорту – каждый по-своему.

– Мне не бойцы нужны, – сказал Расмус, тяжелым взглядом своих прозрачных глаз сверля собеседника. – Мне ты нужен.

– Зачем? – вкрадчиво поинтересовался Уго.

Вот грань, переступать которую без гарантий уже опасно. Расмус это ясно понимал.

– Так ты согласен? – спросил он, прищурившись.

– За что я буду работать? – невинно поинтересовался Уго. – За золото, так?

– Верно.

– Оно у тебя есть?

– Есть.

– Ну-ка, интересно было бы взглянуть!

– Ты согласен или нет?

Уго тонко улыбнулся, став похожим на плутоватого маклака.

– Нет, так мы с тобой никогда не договоримся. Выкладывай все – или прикрываем лавочку. Только не надо про золото! Об этом расскажешь своей бабушка после полуночи.

Расмус яростно зыркнул на непростого собеседника.

– Осел и в Густане конем не станет, – заметил он после тяжелой паузы. Хотел сказать резче, но в последний момент обуздал эмоции. – Есть у нас золото!

Взор Уго затуманился. Ноздри его длинного носа трепетали, как у наркомана. Он широко усмехнулся:

– Ладно, допустим. Дальше что?

Расмус собрался с духом.

– Нужно сделать бумагу от герцога Тилли, – медленно сформулировал он. – Да такую, чтобы Маса отпустили и никогда потом не искали.

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда:

"… В 660 году король Себастьян Благословенный умер от воспаления легких. Крепкое здоровье правителя сделало эту смерть неожиданной для близких, хоть и достиг он уже преклонного возраста. 17 февраля в Золотом зале дворца Альбентинов первый кардинал Ригес объявил новым королем Рениги старшего сына покойного – Лего. Потомки третьего королевского сына – Гвидо – получали в наследственное владение огромный надел на севере страны, который после покорения санахов находился в прямом владении короны. Отныне надел признавался герцогством и получал название Тилли – по детскому прозвищу, которое Гвидо дали родители.

…Герцоги Тилли, люди разные – властолюбцы и простаки, злодеи и весельчаки – имели один общий фамильный изъян. Всех их время от времени охватывали приступы беспричинного гнева, и тогда удержать их могла только грубая физическая сила. Зная это, наиболее трезвомыслящие в роду Тилли держали при себе специально натасканных слуг, которым поручалось усмирять хозяев во время припадков. Если же таких слуг под рукой не оказывалось, происходили ужасные случаи. Вспомни, любезный Рауль, хотя бы историю с племянником короля Рогера III, которого изувечил на придворном празднике в 878 году тогдашний герцог Тилли, Матиас Обжора.

…В 713 году для отражения нападения горулов в направлении Хальбронна было выслано пять собранных в спешном порядке отрядов. Один из них, возглавляемый Матиасом Рыжим, третьим герцогом Тилли, двигался впереди всех и насчитывал пять тысяч человек. Этому отряду пришлось вступить в бой с неприятелем прежде, чем подошли остальные войска – горулы оказалась более быстроходными, чем ожидалось. Войско герцога Тилли затаилось у северного залива озера Лард. При строительстве дороги из Хальбронна в Сторк лес тут основательно вырубили и образовалась гигантская поляна. Здесь воины герцога Матиаса и встретили горулов.

Сведения о неприятельской армии до герцога доходили самые разноречивые. Тем, кто ее видел, она казалась несметной – впрочем, это свойство всякого победоносного войска. Впоследствии оказалось, что всего в Ренигу вторглось 200 тысяч горулов, а к озеру Лард вышел лишь передовой отряд числом в 45 тысяч. Но все-таки перевес в силах получился огромный, и Матеас Тилли это сразу увидел. Спешно выстроив три своих стрелковых полка (каждый по 500 бойцов), он создал первую линию обороны и получил время для того, чтобы с выгодой расположить остальные свои силы. В его воинстве три тысячи были тяжелой конницей, которая не могла успешно действовать, поскольку ее стесняли: с одной стороны – лес, с другой – озеро. Но подметил герцог Тилли и другое: более половины горульского войска также составляла кавалерия. Он понял, что природные особенности поля битвы дают ему преимущества, которые умный военачальник обязан использовать. И Матеас Рыжий принял решение, которое рыцарь-латник должен был полагать позорным. В Великом рыцарском своде, принятом за двести с лишним лет до нашествия горулов, записано: "Лишь прямой бой честен и не роняет достоинства сражающихся". Умение приспособиться к обстановке не входило в список воинских добродетелей эпохи Альбентинов. Матеас Рыжий смог стать выше этих предрассудков. Он решил уклониться от прямого боя, который бы наверняка привел его войско к разгрому.

Первые же залпы стрелков герцога Тилли привели в расстройство походный порядок врага. Сбившись в кучу, передовые части горулов полегли под ураганным ружейным огнем. Возникла давка, горулы никак не могли развить стремительной кавалерийской атаки, благодаря которой всегда одерживали свои победы. В авангарде их войска воцарился хаос. Попытавшись развернуть свою знаменитую легкую артиллерию, горулы внезапно обнаружили, что цель исчезла. Герцог Тилли отвел своих воинов под защиту леса. Придя в себя и перестроившись, горулы в походном порядке двинулись через лес по широкой Хальброннской дороге. Но путь этот оказался обильно полит кровью. Герцог Тилли предусмотрительно расположил своих стрелков за деревьями по обеим сторонам дороги, откуда они поражали неприятеля, после каждого залпа отходя в глубину леса.

Что до рыцарей, то их герцог отвел чуть дальше, спешил и расставил в несколько линий, преградив путь неприятелю. Горулы дошли сюда, понеся серьезный урон от бесконечной ружейной пальбы. В свирепом бою полегли все латники герцога Тилли, но потери врага оказались вдвое, если не втрое большими. В этой сече, в последней линии обороны, погиб и Матеас Рыжий. Стрелки, рассыпавшиеся по лесу, досаждали горулам и далее, пока те не выбрались на открытое пространство. Из 45 тысяч у горулов осталось тысяч 12, уже ни на что не способных…»

Давешний разговор с Уго Расмус вспоминал с досадой. Как же так? Он, хладнокровный и сильный, совершенно потерял голову. Он устроил дикое представление, бесполезное и потому позорное. Стыдно.

После решительного отказа Уго сотрудничать Расмус почувствовал отчаяние. Что оставалось делать? Как мы уже знаем, Расмус не привык к поражениям. И он решил, что настало время для грубого натиска. Заставить, любой ценой заставить проклятого грамотея сделать то, что требуется! Верный, длинный, узкий нож, как всегда, оказался на месте – за голенищем. Клинок блеснул молнией. А друг Уго – отменной реакцией. Он тут же выдернул из-за пояса широкий нож с резной костяной рукояткой. Резким движением Уго опустил на стол кулак, из которого как бы вырастало грозное голубоватое лезвие.

– Гляди, не промахнись, боец, – ледяным тоном сказал он. Его жилистая рука без напряжения, привычно держала оружие. На большом пальце Уго обнаружилась маленькая татуировка – не татуировка даже, скорее метка: неправильный синий четырехугольник. С минуту двое с ножами молчали, внимательно глядя в глаза друг другу. Затем Расмус наконец осознал, что прессинг провалился. Сунув нож за голенище, он вышел, хлопнув дверью. Когда Расмус уже скрылся из виду, лимонного цвета физиономия с полностью атрофированными мышцами высунулась из-за угла домишки. Такие хари снятся особо нервным детям в наиболее темные ночи. Она напоминала кустарно исполненную посмертную маску. Но вдруг осклабилась, показав розовые острые зубки, и, пробормотав: "Малкут!", исчезла за углом домишки.

Жаль, думал Расмус, что не удалось избежать дешевого фарса. Нервы заставляют человека проявлять не лучшие свои качества. Расмус занервничал и потерял лицо. Слава Богу, что хоть о шпоре сгоряча ничего не сболтнул. Вспомнив о шпоре, Расмус задумался. Где она сейчас? Расмусу не удалось присутствовать при задержании друга, но добрые люди описали все детально. Мариус был выдернут из постели, связан и почти тут же, предварительно обысканный, брошен в подвал. Окажись при нем золотая шпора – разве народ упустил бы такую деталь? Разговоры о сенсационной находке мигом бы распространились по деревне. Может, староста, этот могучий ум, наложил свою цепкую лапу на драгоценную штучку? Впрочем, при таких обстоятельствах и таком обилии свидетелей, пусть даже совершенно ручных, воровать поостерегся бы даже сборщик налогов. Люди, конечно, забиты, но даже ручной мартышке однажды надоедает выполнять команду хозяина – и она кусает его за палец. Староста, тонкий психолог, такие вещи чувствует и не станет провоцировать народ, слегка опьяненный зрелищем золота.

Где же, в таком разе, шпора?

И вот тут Расмуса озарило. Успеха он добивался, когда действовал самостоятельно. Придя к Уго, он изменил себе. Так действуй же сам, сказал себе Расмус. И опрометью бросился на свой двор, где в сарае вкушал заслуженный отдых верный друг обоих овцепасов. Кто такой, спросит любознательный читатель? Резвый мерин-оптимист по кличке Леший. Расмус взнуздал верного друга. Небо начинало робко темнеть. Через пару часов непроницаемый мрак окутает все. Но откладывать отъезд невозможно.

Тихонько, по малолюдью, Расмус вывел Лешего вниз, на огороды, к широкой впадине, где незамеченным, как ему казалось, укрылся в дубняке. Чуть погодя, выбравшись из зарослей, Расмус вскочил на верного друга – и стремглав поскакал в направлении славного города Реккеля.

Идея, пришедшая в голову Расмусу, была проста, как любая гениальная мысль. Прошло всего часа четыре, как староста, этот умудренный человечище, послал в Реккель нарочного с директивой – доложить наместнику губернатора о кошмарном происшествии в Черных Холмах и попросить стражи для сопровождения преступника в означенный Реккель (с последующим заточением в губернаторскую тюрьму, скорым судом и справедливым возмездием). Посыльного звали Непоседа Вилли. Личность, надо признать, колоритнейшая. Лесоруб, а в свободное время – отменный плотник, могучий, как вековые деревья, в поединок с которыми он вступал с юных лет и которые неизменно падали ниц, сокрушенные его смертоносным топором, не ведающим промаха, как боевой молот Тока, ренского бога войны.

Понятно, почему староста, этот инженер человеческих душ, послал в Реккель именно Непоседу. Зубодробительный лесоруб твердо числился в "золотой когорте" властителя Черных Холмов – среди двух десятков прихвостней, подхалимов, наушников и костоломов, преданных старосте душой и телом. Непоседа бестрепетно верен и мифически могуч. Плюс – имеет воображение кукушки. Голова огромная, как макитра, и такая же пустая. Староста мог не волноваться: его цепной великан, его любимый выдвиженец задание выполнит. Собственно, бояться-то старосте чего? Разве ожидает он, что Непоседе станут мешать? Разве предполагает, что какой-то Расмус начнет свою самостоятельную игру?

А Расмус, истязая Лешего, летел по реккельской дороге. Лошадь ему было жалко. Но Мариуса – еще больше. Да и верно говорят: жалеть коня – истомить себя. И Расмус нахлестывал верного друга, прикидывая, где сможет настичь Непоседу. По всему выходило, что громадный лесоруб не сможет одолеть весь путь без ночевки. Слишком он тяжел и неповоротлив. На этом Расмус и планировал отыграть четырехчасовую фору, которую имел противник.

Скачки происходили в новолуние. Относительное, правда. Малая-то луна уже выросла на треть, а вот Большая только покинула материнскую утробу (кто же ее мать?). Так что на излишнее освещение Расмус не мог пожаловаться. Реккельский тракт, конечно, ухожен и наезжен. Все-таки одна из главных дорог Северных провинций! Но тракт без ям и кочек – как старый полковник без орденов. А бешено летящему коню мизерная впадинка – чувствительнее канавы. Расмус ежесекундно рисковал свернуть себе шею. Ну, и Лешему, без сомнения.

На скаку думается не очень. Но Расмуса вдруг пронзила неприятная мысль. А что, если Непоседа Вилли решит скакать до Реккеля без ночевки? Торопиться ему вроде некуда – но кто знает, какие инструкции он получил? Может, ему приказано нестись именно без остановки. Знаем мы старосту, этого матерого перестраховщика!

Предположим, что Непоседа не остановится на ночлег. Возможно ли в таком случае «съесть» четырехчасовую фору? До Реккеля – почти 90 миль. При самой бешеной гонке из лошади не выжмешь более 15 миль в час. Итого – 6 часов. Даже племенной гисланский скакун не выдержит. Остановки неизбежны. Тем более, Непоседа – наездник далеко не ахти. Расмус и сам, конечно, не лихой джигит. Но уж получше в седле держится. Да и лошадка, если честно, досталась Непоседе слабоуздая. Да и дорога идет все больше по холмогорью. Все это хорошо, это – благоприятствующие факторы. На этом можно отыграть какое-то время. Скажем, час. Ну, полтора. Но четыре? Нет, тут, пожалуй, никаких шансов нет. Непоседа, скорее всего, уже на полпути к Реккелю.

Значит, дело безнадежно? Слюнтяй Мариус так и решил бы, сложив покорно лапки, согласно своей гипотезе о непротивлении судьбе противодействием. Но Расмус, слава Богу, изведал в своей молодой жизни всякого. Есть старинное воинское правило: только подумаешь, что потерпел поражение – и глазом не успеешь моргнуть, как тебя разобьют наголову. Нельзя раскисать, надо верить в успех до конца. И Расмус нахлестывал Лешего, уверенный, что часа два такого темпа животина выдержит.

Через пару часов Расмус дал отдых несчастной лошади, отдышался сам и подумал: ведь ничего не будет потеряно, даже если Непоседа поспеет в Реккель первым. Человек, имеющий голову на плечах, и руки, растущие откуда полагается, много чего способен придумать и совершить. В крайнем случае – отбить Мариуса у стражи. И даже в самый разгар конвоирования. Почему нет? Может, так оно будет даже к лучшему. Расмус взбодрился от неожиданной идеи. Действительно, неожиданное нападение на конвой ликвидирует проблему освобождения любезного друга из подвала, которую, не снимает, скажем, устранение Непоседы.

Расмус живейшим образом представил, как конвой останавливается на ночлег с арестованным Мариусом. И как он, Расмус, выводит из строя по очереди всю стражу и разрывает на приятеле путы.

Расмус зажмурился, оберегая глаза от стоявшей вокруг темени. Так что, может, в самом деле? Вернуться в Холмы и дождаться конвоя? Расмус рывком поднялся на ноги, подошел к Лешему, похлопал его по мокрой шее и, затягивая подпругу, проворковал:

– Что, бедняга, отдышался? Не жалеет тебя хозяин? Ты уж потерпи. Вернемся – уж я тебе праздник устрою. А сейчас Маса выручать надо. Ты это пойми.

Расмус вскочил в седло. Леший – наверное, проникшись ответственностью – понес хозяина с неожиданной легкостью. В направлении Реккеля, вдогонку за Непоседой. От только что придуманного заманчивого плана Расмусу пришлось отказаться. Перевесило маленькое соображение. Если Непоседа успеет добраться до Реккеля, об убийстве в Черных Холмах узнает наместник герцога Тилли. Если Непоседа не доедет – наместник пока останется в неведении. А это важно, подумал Расмус. Это позволяет выиграть время. Так перехватим же Непоседу!

Ночь прошла, как один застывший мучительный миг. Двужильный Леший держался из последних сил. Наконец, рассвет простер над землей свои оранжевые крылья. Вьюрки приступили к утренней распевке. Свежесть утренней влаги и ранней травы ударила в голову Расмусу. От белых цветов черемши зарябило в глазах. Он тормознул на околице неведомой деревни. Согбенная старушка шествовала рядом с коровой, чувственно придерживаясь за рог. Непонятно было, кто кого ведет.

– Бабуля, далеко ль до Реккеля? – крикнул ей Расмус.

Старушка посмотрела на него игриво и неожиданно пробасила:

– Часа полтора тебе будет, милый.

Поблагодарив за весть, которая не показалась ему ни доброй, ни худой, Расмус продолжил преследование. Вот признак близящегося города: полуразрушенный виадук. Вот трактир, на котором вывеска: две ослиные головы и надпись: «Третьим будешь?» Вот возвышенность, и теперь до самого Реккеля дорога пойдет под уклон. Внизу змеится тракт, уходящий за горизонт. Расмус придержал очумелого Лешего, присмотрелся. И к радости неимоверной, а также к безмерному изумлению увидел впереди всадника, столь громоздко восседающего на дебелом скакуне, что никаких сомнений не оставалось: это на всех парах к наместнику губернатора торопится Непоседа Вилли, несмышленыш-лесоруб.

Глава 4. Как родился план грамотея Уго

Золотое правило вора: действуй так, будто берешь свое. Спокойно, без суеты. Так, как ведет себя медведь на пасеке. Уго чувствовал себя вором: он ведь пришел в чужой дом и ищет ведь чужую вещь. Вспомнив золотое правило, он вернул своим действиям природную непринужденность, гоня прочь подступавшее напряжение. Охладить эмоции помогала жвачка. Уго сам составлял ее для себя из смолы, воска и мяты.

В этот ранний час дом Мариуса был пуст, как кошелек философа. Все отправились на работы. Да и всех-то: отец да брат (мать Мариуса покинула худший из миров лет пять назад, не в силах перенести свою унылую жизнь). Момент для осмотра Уго выбрал самый правильный. Если по глупой случайности (которую не предусмотришь) его застанут здесь – неужели он не заморочит голову этим лапотникам? Уго даже не задумывался, что станет молоть, если придется оправдываться. Главное, как учил отец Клемм – никогда не терять самообладания. Тогда для тебя нет безвыходных ситуаций, мой мальчик.

У плетня, где нашли труп, земля еще хранила темные следы. Пролилось кровушки, кажется, немало. Напрягая с трудом привитые навыки следопыта, Уго оперативно, но со всем возможным тщанием изучил следы. Сразу припомнились головоломные задачки, которые ставили им, юнцам-послушникам, в лесах под Валтиной. Всякие доброхоты наоставляли столько следов, что Уго отложил выводы до лучших времен. Это стадо вытоптало все, что можно! Совсем отчаявшись, Уго вдруг обратил внимание на плетень. Интересная, черт возьми, деталь! Верхняя часть плетня обагрена кровью и разворочена. Высота плетня – человеческий рост. Вот и подумай. Чуть позже Уго обнаружил подозрительные пятна и с наружной стороны плетня.

Темно-бурый след, еще не окончательно затертый, недвусмысленно тянулся от дома. Или к дому – с какой стороны посмотреть. Уго осторожно шел по следу, цепким глазом прощупывая смежную территорию. Но так и не смог заметить ничего достойного.

Настало время заглянуть в помещение, решил он.

Для начала – сосредоточиться на комнате Мариуса. Что сразу же бросается в глаза? Кровь. Море крови, въевшейся в деревянный пол. Такое количество крови, что трудно остаться спокойным. Понятно, как должна была реагировать сельская темнота на такое зрелище. Неповоротливые крестьянские мозги, не знакомые с волшебным искусством абстрагирования, принимают во внимание прежде всего непосредственную картину и на ее основе генерируют доступные выводы – сколь однобокие, столь и окончательные, ибо никаких вариаций крестьянское мышление не допускает в принципе. Когда эти люди видят человека, с ног до головы перемазанного кровью, а рядом лежит труп, они рассуждают без затей: убийца и есть тот, кто выпачкан в крови! Трагический конфликт между умом теоретическим и умом практическим. По Тотлесу. Курс истории античной философии, лекция 26.

Уго заглянул в каждый уголок. И был вознагражден за прилежание. Рядом с кроватью Мариуса, у самой стены, нашел он неприметный сверточек, а в нем – шпору из чистейшего золота.

Итак, размышлял Уго, возвращаясь домой, Расмус, этот горячий парень, не фантазировал, суля золото за сотрудничество. Только почему это золото валяется, как ржавое железо, совершенно без призора? Или у дружков – овцепасов столько драгоценностей, что они просто пинают их ногами?

Бесспорно, дело представляет интерес. Мы имеем дело с самой настоящей тайной, хотя в самых общих чертах цепь событий восстановить несложно. Скорее всего, никакой Мариус не убийца. Во-первых, не тот человек. Впрочем, это не довод: кто только не убивает! Главное в другом: ничто против него не свидетельствует. Напротив: все скупые следы говорят о его невиновности. Похоже, сценарий загадочного происшествия таков. Некто по причинам, которые пока трудно вообразить, убивает человека герцога Тилли и подбрасывает свежий труп на территорию Мариуса. Подбрасывает через плетень, оставляя там кровавые следы. Сам незнакомец тоже проникает во двор. Зачем? Потому что хочет, чтобы подозрение надежно повисло на Мариусе. Незнакомец весьма достоверно организует кровавую дорожку к дому, к постели Мариуса, разрисовывает кровью самого рохлю – овцепаса (как, однако, должен был спать паренек!). Совершив все эти манипуляции, незнакомец исчезает. Можно сказать, мавр сделал свое дело.

На вопрос – зачем? – ответить невозможно, обладая нынешним убогим массивом информации. Но дефицит фактов не усугубляет положение Мариуса – напротив, облегчает его. Это просто. Главный вопрос в любом расследовании – кому выгодно? Теперь спросим себя – зачем понадобилась Мариусу смерть гвардейца? Разумного ответа не найдешь, сколько не ищи. Это раз. Второе: верх идиотизма – оставлять настолько очевидные следы. Глупо до безумия: зарезать человека в своем доме, вытащить труп во двор и, никак его не спрятав, не замаскировав кровавую дорожку, оставив в теле убитого свой нож, да еще с обагренными кровью руками (апофеоз нелепости!) преспокойно улечься спать. Абсурд! Но абсурд – понятие слишком тонкое для своеобычной логики селянина. Его, селянина, совершенно не волнуют дедуктивные ответвления, которыми изобилует любая мысль. Ему, селянину, доступна лишь генеральная линия рассуждений, конечный пункт которых просматривается с самого начала.

Альтруизм – дело благородное. Но Уго не верил в то, что бескорыстная любовь к человеку входит в перечень добродетелей. Сейчас, будучи почти уверенным в невиновности Мариуса, он не собирался ничего никому доказывать. Хотя мог бы попытаться. Но зачем? Восстановить справедливость? Спасти жизнь невинному? Нет и нет. Такие вещи – в руках Божьих. Если Бог захочет, он сделает из Уго орудие справедливости. Ну, а если Мариус умрет за то, чего не совершал… Что ж, значит, как раз в этом и состоит высшая справедливость. В конце концов, сказано же в Учении: "Кровь мучеников – посев веры". Ситуация такова, что рыпаться не стоит. Мариус обречен, для него уже можно рыть могилу. Уго перебрал в уме всех достославных обитателей Черных Холмов. Совершенно немыслимо найти среди них хотя бы одного, кому нужна смерть герцогского гвардейца. Парадокс в том, что у Мариуса, как и у прочих, нет мотивов для преступления. Но правосудие в любом случае потребует искупительной жертвы. Чиновник, который приедет из Реккеля для расследования, наверняка знаком с понятием абсурда. Но он слишком хорошо понимает, что от него требуется по службе. Любые доказательства невиновности Мариуса он разобьет одним вопросом: "А кто убил?" Казуальность тут несколько однобокая, но другая закону и не требуется. Резюме: поскольку, кроме Мариуса, преступление никого в Черных Холмах не затрагивает – шансов у Мариуса нет. Он умрет. Это ясно, как будущее бесприданницы.

Если, разумеется, горячий парень Расмус не поможет дружку. Уго не исключал, что Расмус способен на сверхусилие. В Холмах это была колоритнейшая фигура с мощной по здешним меркам энергетикой. Если он задумает дерзкое предприятие, у него может выйти. Что ж, пусть попытает счастья. Возможно, его-то как раз и избрал Господь орудием справедливости.

Однако, сказал себе Уго, остаться в стороне тоже нельзя. Событие произошло явно неординарное. Для Черных Холмов – сенсация, о которой будут вспоминать десятилетия. При осмотре места преступления Уго мельком подумал, что убийство герцогского гвардейца – из тех явлений, ради которых он и торчит в этой глуши. Теперь Уго спросил себя: откуда возникла такая мысль? Решив проанализировать свои ощущения, он начал с того непреложного для себя постулата, что Мариус – не убийца. Условимся, решил Уго, что Мариуса подставили. Если ничем не примечательного овцепаса подставляют столь радикальным образом – разве это не исключительное событие? Ну, а если он не рядовой? Если в своих предгорьях (в предгорьях происходит всякое) он как-то схлестнулся с людьми, способными играть жизнью герцогских гвардейцев? Тогда тем более происходит нечто из ряда вон.

С самого начала эта цепочка силлогизмов сидела в подсознании Уго. Он привык доверять своей интуиции, поскольку знал: она в ладах с разумом. Тело реагирует раньше, чем мозг. Потому он, особо не задумываясь, пришел на место преступления. Еще ничего не зная наверняка, он чуял – посмотреть стоит.

«С утеса молодой орел пустился на добычу», – бормотал Уго строки своего любимого Оскара Метцеля. Загружая сверток с драгоценной шпорой в свой тайник, утроенный по всем законам секретного дела, деревенский грамотей уже точно знал, что предпримет.

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда:

"…Главное знание Гильдии алхимиков – тайну превращения металлов – следовало передавать из уст в уста, от единственного в мире человека, ею владеющего, достойнейшему из его учеников. Последний, узнавая тайну, давал клятву свято хранить это знание.

И только в 397 году Гильдия алхимиков отступила от правила передачи тайны. Произошло это так. Старый хранитель тайны, Альберт Бельд, достигнув шестидесятилетия, посвятил в секретное знание достойнейшего из учеников, Ларса Риккена, молодого человека лет двадцати пяти. Судьба последнего была поистине замечательна. Сын вельможи, приближенного к Густаву Торну, первому министру, который в ту пору был куда могущественнее короля, юноша рос в обстановке роскоши, излишеств, воспитывался в духе распутства и вседозволенности. Ларс достиг двадцатилетия, унаследовав после смерти отца огромное состояние. При дворе молодой аристократ начал играть все более видную роль. Определенно поговаривали, что ему обещана должность хранителя королевской печати. Сластолюбие его не знало границ. Кто мог отвергнуть домогательства человека с его деньгами и его влиянием? Но нашлась такая женщина. Звали ее Стелла Фредерикс, и она совсем недавно похоронила мужа, с которым жила в ладу, хотя и без сильной любви. Эта смерть послужила знаком для развратного Ларса, который давно заглядывался на красавицу Стеллу. Он стал открыто добиваться ее любви, превратив ухаживание в преследование. Наконец, дама решила положить этому конец. Встретившись как-то раз с Ларсом Риккеном, она заметила: если уж он так смакует с кем ни попадя ее достоинства, притом в весьма фривольном тоне, не пора ли посмотреть своими глазами на те части тела, о которых он столь часто говорит, но до сих пор не имел случая лицезреть? Надо ли говорить, что юный развратник принял предложение с восторгом. Встреча красавицы Стеллы и беспутного Ларса действительно состоялась. Дама, как и обещала, показала ему ту часть тела, что обычно скрываема одеждами. Но, к ужасу своему, Ларс увидел не вожделенные женские прелести, а серовато-бледную кожу, изъеденную ужасными язвами.

Потрясение Ларса Риккена оказалось столь сильным, что он, к изумлению всех придворных, не ведавших истинной подоплеки, покинул свет и стал отшельником, пожертвовав почти все фамильное состояние на богоугодные дела. В добровольном уединении он пребывал около трех лет, пока судьба не свела его с Альбертом Бельдом, хранителем секретного знания Гильдии алхимиков. Несколько бесед, между ними состоявшихся, убедили старика, что перед ним – человек незаурядной воли, своеобразного ума, умеющий быть фанатично преданным той цели, которую перед собой ставит. Именно это и требовалось. Альберт Бельд решил сделать Ларса-отшельника своим первым учеником.

Безусловно, главный алхимик действовал из самых благих побуждений. Но вышло так, что оказался он демоном-искусителем, скорее всего, сбившим с пути истинного успокоенную душу. Через два года Бельду исполнилось шестьдесят. Настал тот крайний возраст, в котором главный алхимик должен передать свое знание первому ученику, специально к сему подготовленному особым образом. Бельд льстил себя надеждой, что любимый его Ларс полностью готов воспринять ту необъятную тайну, которая наполняла смыслом существование Гильдии. Посвящение состоялось. Ларс был сосредоточен и спокоен, преисполнен сознанием своего предназначения, с трепетом в голосе принес клятву. На самом деле в голове его уже тогда бродили мысли совсем иные, ибо через четыре месяца он исчез с тем, чтобы объявиться впоследствии в мрачном сообществе недавно образованного Ордена Пик.

Как ты, уже, наверное, догадался, любезный племянник, Ларс Риккен появился в Ордене не с пустыми руками. Он принес с собой великое знание Гильдии алхимиков. Неизвестно, кто и когда подбил его на этот шаг, но с приобретением бесценного секрета сила Ордена возрастала многократно. Рецепт изготовления драгоценных металлов позволял этой организации осуществлять самые дерзновенные планы, ибо золото в нашем мире, увы, всесильно. Гильдии алхимиков пришлось спешно готовить нового первого ученика, но непоправимое свершилось: тайное перестало быть тайным.

Ну, а чтобы наша сегодняшняя беседа, милый Ральф, не показалась тебе слишком тяжеловесной, напоследок вернемся к красавице Стелле Фредерикс. Как свидетельствует «Биография королей Рениги», все страшные язвы, которые она показала Ларсу Риккену, были произведением одного художника, имени которого история не сохранила. Болячки на теле прекрасной дамы он изобразил с удивительной достоверностью. Поистине: хитрость сделала мужчину человеком, а женщину наделила властью над мужчиной…»

В лице Уго староста обнаружил личность, как минимум, равновеликую. Иметь дело с равными в им же созданном мире подхалимов и трусов он давно отвык, потому Уго внушал ему если не страх, то какие-то смутные опасения. Когда необходимость вынуждала все-таки общаться с грамотеем, господин Боксерман вел себя, как осторожный энтомолог, трогающий бережным пинцетом неведомый науке экземпляр. Разумеется, храня свою репутацию, староста не мог показать, что в глубине души дает слабину. Он орал на Уго так же оглушительно, как и на остальных, называл его лоботрясом и проходимцем. Но, если на остальных это действовало безотказно – одним криком староста внушал народу все, что хотел – то Уго встречал эти вопли с ледяным равнодушием и скрытой иронией. И староста терялся, прикрывая смущение новым потоком брани.

В конце концов, между ними установилось нечто вроде общественного договора. Уго, дав старосте понять свою независимость, формально (играя на публику) ему подчинялся. Староста молча признал особое положение Уго в общине и не доставал его придирками – как всякого, кто имел несчастье родиться в Черных Холмах личностью.

Староста Ури Боксерман был плотен, как хряк, и хмур, как постящийся монах. Огромная его физиономия кирпичного цвета не знала иного выражения, кроме гневно-брезгливого. На сей раз, однако, на лице старосты нашлось достаточно места тревоге.

Уго приблизился к главному человеку Черных Холмов и, по всем правилам деревенского политеса, остановился в пяти шагах от него, деланно поклонился – так, чтобы руки свободно свисали, служа знаком отсутствия злых намерений. Прямые черные волосы Уго, по городской моде откинутые со лба, переместились вперед и скрыли плотным занавесом лицо, маскируя возникшую на несколько секунд глумливую гримасу.

– Добрый день, господин староста! – звучно поздоровался Уго.

– Привет! – буркнул Боксерман.

Староста сидел в своем обширном дворе рядом с роскошным бергамотом и густой каприфолью. Сверху его могучую фигуру прикрывал навес. Староста нервно барабанил пальцами по столу. По двору уверенной походкой разгуливали цесарки. Староста служил живым подтверждением древней мысли: "Бездеятельность – сестра свободы". Он готовился к приему пищи. Перед ним дымился громаднейший сычуг. Староста был в шальварах сомнительного происхождения и дикой расцветки. Как всегда, не один – его окружали двое мужиков с одинаково каменными харями. Один – проныра Генрих Зуб, второй – пропойца Лотар Лоб. Обоим полагалось заниматься сейчас полевыми работами. Послушать старосту – так нынче каждая человеко-минута на счету. Спросить бы его, что делают здесь в разгар трудового дня два здоровых бугая?

Староста сверлил взглядом Уго.

– У меня дело серьезное, – сказал Уго, намекая на тет-а-тет.

– Ну? – староста не захотел понимать.

– Я хотел бы поговорить с господином старостой наедине, – конкретизировал Уго.

Староста задумчиво забарабанил пальцами. Выглядело так, как будто все мысли отхлынули у него к ногтям – глаза не выражали абсолютно ничего. Стеклянный взгляд – верный способ скрыть, что у тебя на уме.

– Отойдите туда, – наконец, приказал староста своим преторианцам, указав на весьма отдаленный курятник, откуда, однако, те могли прекрасно наблюдать за ходом предстоящей беседы.

– Ну? – повторно буркнул староста, когда держиморды удалились.

– Выслушайте, не перебивая, – Уго сразу сменил тон, заговорив уверенно, быстро, энергично, сохраняя, впрочем, лакейский изгиб в пояснице – для наблюдающей братии. – Я слышал, бездельник Мариус попал в нехорошую историю. Надеюсь, вы понимаете, что вам придется оправдываться перед городским чиновником.

– Я-то здесь при чем? – фыркнул староста, нервно колыхнув телом.

– Я же просил не перебивать! – раздраженно напомнил Уго и, сердито сдвинув брови, продолжал: – Вам придется отвечать не за убийство, понятно, а за то, что оно совершено в Черных Холмах. И вы это понимаете, не кривите душой. Староста в ответе за все, что происходит на его территории. Теперь представьте, что приезжает чиновник и начинает допрашивать Мариуса. Вы знаете, что этот тюлень может нагородить? Год потом расхлебывать будете…

– Чего нагородит? – староста, хитро щурясь, давал понять: вижу, приятель, как ты меня берешь на пушку, но не на такого напал. Уго остался безразличен к столь жалкому лицедейству.

– Например, он расскажет о странных людях, которые в любое время дня шастают во двор старосты. Я бы на месте Мариуса на них и свалил убийство, – лупатые глаза Уго порой могли становиться удивительно пронзительными.

Ури Боксерман нервно закашлялся. Странные люди действительно существовали. Кто они – знал лишь староста. Уго предполагал, что контрабандисты или разбойники, с которых староста имеет нехитрый профит.

– Ты хочешь сказать, что ему надо закрыть рот? – спросил староста, предпочитая пока не замечать инсинуаций.

– Именно так. Но каким образом? Чиновник может приехать и завтра. Вам, господин Боксерман, уже сегодня надо прощупать Мариуса, узнать, как он собирается отвечать следователю. Главное – вбить в его башку правильные ответы. За них вы подарите несчастному надежду на спасение.

– Ты хочешь сказать… – протянул староста понимающе.

– Только надежду, – умильно улыбнулся Уго. – Для вас главное – чтобы его поскорее увезли в город. Там с ним и разбираться не станут. Конечно, если вы им предложите свою версию.

– Чего? – не понял староста.

– Ну, если они будут знать только то, что вы хотите, чтобы они знали. Я ясно выражаюсь? И лучше даже, если они вовсе не станут говорить с Мариусом. Хотя нет. Для порядка, они, конечно, все равно его допросят. Ну, а он будет петь с вашего голоса, зная, что иначе в живых не останется.

– Что ж, придумано, может, и неплохо, – с огромной натугой признал староста.

– Можно еще почище штучку запустить. Появится чиновник – а мы ему тут же протокол допроса.

Староста недоуменно уставился на Уго.

– Ну, запишем то, что Мариус должен сказать, и он свою подпись поставит. Вот если сварганим протокол – тогда чиновник, может, и не станет никого допрашивать. Опять же, вам плюс за служебное рвение.

– А записывать слова этого бездельника, конечно, станет грамотей Уго, – ехидно и понимающе констатировал староста с милой улыбкой, напоминающей оскал гиены. – Ты вот объясни мне, мил человек, чего тебе-то надо? Чего ты в это дело влез?

Уго позволил себе фамильярную улыбку.

– Есть резон. Уж поверьте, любезный господин Боксерман, не просто так. За просто так, вы же знаете, и чирей не вскочит.

Уго ловко ввернул одну из любимых поговорок старосты и довольно ухмыльнулся.

Старосту чрезвычайно раздражало, что он не владеет ситуацией. Его бесили подначки Уго. В предложении грамотея он чуял скрытый подвох. Разглядеть его пока не мог, но надеялся, что опыт, сын ошибок трудных, рано или поздно поможет.

Староста чуял недоброе за версту. Он на этом деле железные зубы заработал.

Насмешки Уго староста решил пропускать мимо ушей. Тот, кто правит, должен уметь владеть собой. Для выпускания пара существуют другие ситуации. Тем более, что выгода в предложении Уго просматривалась очевидная. Сначала староста подумал, что вся эта волокита с протоколом – лишняя трата времени. Но, пораскинув мозгами, увидел достоинства идеи. В своей многогранной жизни староста десятки раз был свидетелем того, как неожиданно проявляют себя люди в отчаянных ситуациях. Чертов Мариус может выкинуть невероятный фортель. А бумага лишит его возможности импровизировать. Бумага пришпилит его к месту, как Господь Бог – грешников в аду.

Таким вот порядком Уго (в своей знаменитой хламиде) и староста (поглотивший свой сычуг) оказались у огромного амбара. Здесь, в подвале, и мариновали Мариуса, этого лиходея.

Амбару, казалось, нет конца и края. В дальних его углах царила темень, оттуда доносились чавкающие звуки. Носферату, демон ночи, выжидал там, пока не зайдет солнце. Амбар был сработан явно не для нужд села. Размеры помещения превосходили все мыслимые нужды. Если бы в Рениге водились слоны, сюда могло бы войти несколько видных экземпляров. Снаружи амбар выглядел, как потешная крепость. Узкие бойницы, никаких окон, вокруг – ров. Красная черепичная крыша. Построено по инициативе и под личным руководством Ури Боксермана, старосты. Зачем – пес его знает.

Уго припомнил интерьер самой мрачной тюрьмы в стране – замка Альтер на полпути от Густана к Хальбронну. Такая же гнетущая обстановка царила и в амбаре деревни Черные Холмы. На всю жизнь в память Уго врезались надпись на стене каземата в замке Альтер: "Пусть Бог спасет от тех, кому веришь. От тех, кому не веришь, спасешься сам". Как славно сказано – и как актуально, подумал Уго, глядя на старосту.

Спускаться в сырое подземелье господин Боксерман не захотел. Да, наверное, и не смог бы. Не пролез бы в отверстие. Караульные подняли Мариуса на поверхность. Златокудрый красавец был связан, бледен и нервозен. На мир смотрел глазами, расширенными от чувств. Красоте его при задержании односельчане нанесли некоторый урон: правая часть лица почти вся посинела, а где не посинела – там кровоточила. Убийц в Черных Холмах не жаловали.

Не обращая никакого внимания на Уго, как будто того вовсе не существовало, Мариус уставился на старосту, оцепенев от ужаса. Парень, похоже, не ждал ничего хорошего как от визита первого человека деревни, так и от жизни в целом. Да и кто в его положении считал бы себя везунчиком?

Но надежда умирает последней. На этом Уго и собирался сыграть.

Староста распорядился принести стол. Караульные из Черных Холмов имели бы хорошие шансы в чемпионате мира по подноске предметов. Во дворе староста расположиться не захотел. Предпочел интимный полумрак амбара. Светобоязнь у него, что ли? Из угла амбара, мерцая желто-зеленым, на непрошеных гостей смотрели глаза Носферату.

– Ничего ведь не видно, – заметил Уго, устраиваясь для письма.

Староста приказал: "Да будет свет!" Караульные вприпрыжку доставили для ученого человека факелок, который угнездили на импровизированную подставку. Лишние уши были тут же отосланы прочь.

Затянувшиеся приготовления, казалось, парализовали Мариуса. Он не шевелился, не мигал и, вполне возможно, не дышал. Он очень напоминал деревянные, скверно раскрашенные статуи святых и грешников, кои входили в перечень культового инвентаря, обязательного для каждой церкви.

Итак, Мариус стоял, как истукан, в позе рахита и со скупой мимикой олигофрена.

– Ну-ка, мерзавец! – прорычал староста. – Выкладывай, как все было!

Мариус побледнел, как привидение. Громадный синяк на его лице приобрел благородный светло-голубой оттенок. К тому же Мариус напрочь позабыл, как владеют языком, куда именно пропускают воздух и какие голосовые связки напрягают при речи.

– Отвечай, демон тебя побери! – рявкнул староста так, что во все стороны прыснули мыши, а в дверь испуганно просунули головы бдительные караульные.

Мариус судорожно глотнул. Надежды на то, что он заговорит, не было никакой.

– Господин староста, так у нас ничего не выйдет, – вмешался Уго. – Он вас до смерти боится. Тут надо по-другому…

– Так я что – целоваться с ним должен? – свирепо фыркнул Ури Боксерман.

– Дозвольте мне поговорить с ним наедине, – вкрадчиво попросил Уго. – Он сделает все, что вам нужно.

Староста с великим подозрением осмотрел грамотея. В действиях этой шельмы он вновь ощутил скрытый подвох. Своему чутью староста доверял, как отцу родному. Да больше, больше! Но решительно не мог понять, чего же следует опасаться. Что, скажите на милость, может выйти из разговора наедине? Может, черт, они сообщники? И вся карусель затеяна как раз этого разговора ради? Может, намечается грандиозное надувательство? Поразмыслив, староста успокоил себя. Невозможно поверить в заговор ужа и ежа. Кроме того, здесь, в Черных Холмах, все – под контролем. Импровизации исключены. Староста сердито поднялся и, грозно хмыкнув, покинул амбар.

Уго облегченно вздохнул. Полдела сделано! От старосты удалось отделаться, а это главное. В любом поединке задача номер один – достичь перевеса. В партии против старосты перевес Уго уже получил.

– Присядь, друг Мариус! – Уго говорил мягко, напевно, работая на контрасте с брутальным Ури Боксерманом.

Мариус, как завороженный, глядел на ласкового грамотея. Наконец, с большим опозданием до него дошел смысл сказанного. Мариус перевел взгляд на стул, осиротевший после ухода старосты. Тяжкое раздумье – и Мариус с опаской присел на краешек. – Теперь слушай внимательно, если хочешь спасти себе жизнь.

Уго перевел дух, подыскивая оптимальные формулировки.

– Ты должен рассказать мне всю правду. Если что-то утаишь, это обернется против тебя, и спасти тебя я не смогу.

Уго видел, что Мариус воспринимает речь. Но, Бог ты мой, какие заторможенные рефлексы у этого овечьего пастыря!

– Наверное, проще, если ты будешь отвечать на мои вопросы. Вопрос первый и главный: ты убил гвардейца?

Мариус энергично и отрицательно замотал головой.

– Так я и думал. Впрочем… Ну, да ладно. Вопрос второй: знал ли ты убитого?

– Не… Я… В первый раз… – бормотал Мариус.

– Понятно, – усмехнулся Уго. – Кого-то подозрительного рядом с двором накануне видел?

Отрицательный кивок

– Так, – протянул Уго, несколько озадаченный. – Ладно, идем дальше. Как получилось, что ты лежал в кровати, весь перепачканный кровью?

– Не знаю, – промямлил Мариус со слезой в голосе.

– Это как же?

– Не помню ничего. Спал я, а когда проснулся, в доме было полно народу, и кругом кровь.

– Хорошо. Допустим. А что было до того, как ты лег спать?

Мариус замялся. Пауза затягивалась.

– Правда и ничего, кроме правды, – напомнил Уго, чувствуя, что начинается самое интересное.

Мариус обреченно вздохнул и пробормотал:

– Мы сидели с Мусти, и я… я ему рассказывал… рассказывал… про золотую шпору.

– Про что? – Уго начинал волноваться и возбужденно глотать некоторые звуки.

– Про золотую шпору.

– Это еще что такое? – Уго без всякого труда изобразил крайнее удивление.

И Мариусу пришлось рассказать все. С каждым словом он все больше запутывался в сетях, искусно расставляемых грамотеем. Уго оказался большим мастером выпытывать необходимое и не упускать мелочей. В конце концов, Мариус, разоружившись перед собеседником, почувствовал невыразимое и совершенно неожиданное облегчение. Уго ощущал себя в шкуре хитрюги-стряпчего, для которого обжулить клиента – первичный профессиональный навык. Пока все шло замечательно. С мизером улик так гениально вычислить ситуацию – это знаете ли… Теперь, понимал Уго, все упрощается – хотя бы в том смысле, что остается только действовать. Быстро и четко.

– Сказать по правде, о твоей шпоре я знал, – обронил Уго небрежно.

– Откуда? – выпучил глаза Мариус.

– От друга твоего, Расмуса. Он собирался тебя освобождать, а меня вербовал в подельщики и собирался расплачиваться золотом.

– Зараза! – выкрикнул Мариус в сердцах. – Он что – с дерева свалился? Мне же с ней нельзя расставаться, с этой шпорой!

– Парень действовал правильно. Он не мог дожидаться, когда тебе голову отрубят.

– Ну, отдай он тебе шпору – что дальше? Орден Пик меня тут же и прихлопнул бы. Какая разница?

Уго усмехнулся. Когда припрет, паренек умеет мыслить логически.

– Не волнуйся. Как ты понимаешь, с Расмусом мы не договорились, – успокоил он Мариуса.

– Ну, и что Мусти дальше делать стал?

– Понятия не имею, – сказал Уго и подумал: а действительно вопрос интересный. Такой ретивый субъект, как Расмус, наверняка не успокоится, пока не решит задачу.

– Да все равно, шпору-то я потерял, – грустно развел руками Мариус.

– Не переживай, – спокойно заметил Уго, знавший о судьбе шпоры побольше Мариуса. – Главное для тебя – отсюда вырваться. Тебе нужно сейчас подписать бумагу, что ты сознаешься в убийстве.

Мариус оторопело раскрыл рот:

– Да ведь меня тут же прямиком на плаху отправят. Нет, я правду говорить буду!

– И кто тебе поверит? Никто, кроме твоего Мусти. А вот бумага тебе действительно поможет…

– Это как же?

Уго хотел избежать долгого разговора – староста мог потерять терпение. Но требовалось немалое время, чтобы растолковать остолопу – овцепасу план, экспромтом родившийся тут же, в амбаре. Поэтому Уго решительно рубанул рукой воздух:

– Давай, братец, договоримся так: если веришь мне, то не задаешь лишних вопросов.

По глазам Мариуса было видно, что он и сам не знает, верит ли этому страннейшему человеку, говорящему парадоксами. Он мучительно соображал, ухудшит ли свое положение, подписав бумажку… И, как обычно, не в силах просчитать арифметически все многообразие ситуации, остановился в самом начале, плюнул, махнул рукой и решил, что нынешнее положение ухудшить невозможно. Раз так – почему бы не поверить грамотею?

Через пять минут Уго показался из амбара с вожделенной бумагой. Помахивая ею, подошел к старосте. Тот, выхватив документ, прочел по складам: "Я Мариус Люкс, сознаюсь, что убил человека в мундире гвардии его светлости герцога Тилли, в чем раскаиваюсь." Текст был выведен каллиграфически. Внизу стояла корявая буква «М». Ее под опекой благодетеля-грамотея вывел Мариус – первую букву в своей жизни.

Прочтя бумагу, староста удовлетворенно сощурился.

– С этой бумажкой мы с вами, господин староста, горы свернем, – бодро сказал Уго.

Именно это он и собирался сделать.

Глава 5. Как сработал план грамотея Уго

И был полдень. И нещадно палило солнце, словно не май стоял на дворе, а самый разгар июля. И живописная процессия показалась из-за холма. Из-за одного из холмов, кои окружали деревню и вершины коих оставались свободными от растительности (в силу необъяснимых причин) и оттого всегда выглядели черными, дав, собственно, название деревне. Во времена незапамятные, еще до горульских войн…

Словом, был полдень. И работники, ускользая от жары, направлялись с полей в благодатную тень. Заслуженный отдых! Тут-то они и увидели, как надвигается со стороны Реккеля грозная процессия.

Во главе кавалькады на прекрасном белом коне восседал человек, при виде которого замирало все живое. Работники, как по команде, оборвали праздную болтовню и смех. Всадник выглядел как одушевленное проклятие Господне. Весь в черном, сухой, как осока, в шикарных сапогах из юфти, в черной шляпе с высокой тульей – покрой "охотник за ведьмами". В мрачном седоке легко угадывался шпион либо вершитель правосудия. В пользу последней версии говорил состав кавалькады – шесть разномастных молодцов в красно-желтых мундирах, видных за милю – как лягушка на скатерти.

Мундиры губернаторской стражи.

Сельчане сразу все поняли:

– За овцепасом приехали!

Два дня назад Мариус поставил подпись под своим смертным приговором. После этого Уго как сквозь землю провалился. В сыром подвале, отбиваясь от армады черных злобных мышей, Мариус жил смутной надеждой.

Староста волновался не на шутку. Непоседа Вилли куда-то крепко запропал. Староста допускал непредвиденные осложнения, но всему есть предел. Трехдневное отсутствие – это уже слишком. Ведь Непоседе ясно было сказано: передать информацию губернатору – и тут же назад, не теряя ни часа. Поэтому старосте и не нравилось, как развивается ситуация.

В частности, ему не нравилось исчезновение грамотея Уго.

Но вот голопузый и сопливый Ральф, сын Белого Ульфа, летит со всех ног в облаке пыли и вопит что есть мочи:

– Едут, едут!

И староста, наконец, расслабляется. Надевая парадный кафтан с остатками галуна, он выходит за ворота, чтобы во всеоружии встретить чиновника из Реккеля. Старосте тревожно, он не любит оправдываться, но чутье подсказывает: все обойдется. Дурачок Мариус запуган и болтать лишнего не станет. Вчера староста сам, уже без Уго, имел с овцепасом разговор и накрепко вбил в эти деревянные мозги все, что считал нужным.

Но, несмотря на весь свой опыт, староста испытал поносный страх, едва взглянув в лицо приезжему чиновнику. Это было лицо трупа. И, сдавалось, жизнь покинула его давненько. Тусклые бесцветные глаза, тонкие ввалившиеся губы, острый выдающийся подбородок. Увидев такого красавца, да еще и худого, как скелет, староста невольно попятился. Но тут же овладел собой и со льстивой улыбкой, чуть не переломившись надвое – насколько позволяло брюхо – подкатился к важному гостю с грацией инвалида, объевшегося кислицы:

– Добро пожаловать в Черные Холмы, ваше превосходительство!

Чиновник непринужденно соскочил со своего белоснежного жеребца чистейших гисланских кровей – тут же один из красно-желтых стражников подхватил поводья. Впившись в старосту леденящим взором, чиновник просипел голосом Короля Сквозняков:

– Я – следователь Рогер Кафербас из Главной Канцелярии губернатора. Надо полагать, вы – староста данного поселения?

– Точно так, ваше высокопревосходительство. Зовут меня Ури Боксерман, – с легким трепетом ответствовал староста. Ничего себе! Из Главной Канцелярии! Дело принимает серьезный оборот! Осторожность, староста, и еще раз осторожность. От такого вурдалака хорошего не жди.

– К делу! – каркнул вурдалак.

Старосте пришлось покрутиться. Он представил ясновельможному гостю подробный отчет о происшествии в Черных Холмах. Староста был аптекарски точен в формулировках. Он решил сыграть на единственной струне, которая, по его прогнозам, могла отозваться в душе такого безжизненного сухаря. Он повел речь об упадке нравов. Он произнес страстный монолог о моральном разложении современной молодежи, которая в самом юном возрасте уже заражена многочисленными пороками, среди которых пьянство – еще не худший. Ну, а с пьяного какой спрос? Так и тут вышло. Пьян он был, господин следователь, овцепас – то. В беспамятстве и нож со стола схватил. Такова она, нынешняя молодежь: чуть что – и сразу в драку. Мы-то с вами, ваше высокопревосходительство, разве в молодые годы могли себе такое позво…

– Будет вам, дражайший, околесицу нести, – ледяным тоном оборвал старосту Рогер Кафербас.

Обескураженный староста застыл с открытым ртом. Из-за плеча следователя выглянуло рогатое чудище. С его отвислой мясистой губы обильно капала красная слюна.

– Объясните лучше, почему вы не знали о нахождении гвардейца на вашей территории и не обеспечили ему положенный прием?

Староста почувствовал холодную лапу у себя на желудке. Приподняв старосту, эта лапа перенесла его на бешено крутящуюся карусель. Без сомнения, это была карусель судьбы. Божья рулетка.

Староста посмотрел окрест и мрачно выругался про себя. Рядом уже начал консолидироваться народ, с нескрываемым удовольствием наблюдавший за редкой сценой – живоглота Боксермана разносят в пух и прах. Разогнать бы вас, скоты, подумал староста. Но как? Сегодня здесь заправляет этот черный глист.

Однако вопрос задан, надо отвечать.

– Так ведь никто не дал мне знать, ваше высокопревосходительство, – затараторил староста, багровея от волнения, – что он должен прибыть. Да и когда такое было, чтобы гвардейцы в одиночку разъезжали…

– Ваше дело – не рассуждать, а исполнять предписания, – просипел Кафербас. – Гвардеец – фигура заметная, не велика трудность загодя узнать о его приближении. Ну да ладно, о вас мы поговорим позже. Проведите меня к арестованному, – следователь не разговаривал, а как будто тянучку тянул, приводя в изнеможение собеседника своим свистящим хрипом. Так, наверное, говорят неудачливые самоубийцы, вынутые из петли.

"О вас мы поговорим позже". Эта фраза старосте не понравилась. Пряча тревогу, он залебезил пуще прежнего:

– Осмелюсь доложить, ваше высокопревосходительство, у меня есть признание негодяя, – и он протянул следователю пресловутую бумагу.

Кафербас внимательно прочел ее, хмыкнул и сказал бесцветным тоном:

– Что ж, прекрасно. Наша задача упрощается. Ребята, – он обратился к шестерым стражникам, – даю вам час на отдых. Вы, староста, позаботьтесь, чтобы хоть в этот раз государственных людей приняли как следует. Я же все-таки хочу посмотреть на арестованного и поговорить с ним.

"Чертов хмырь!" – подумал Ури Боксерман.

В сумерках амбара Кафербас почувствовал, как в его костлявую руку что-то тычется. Он обернулся. Сзади подобострастно изогнулся староста с небольшим свертком. Сверток, похоже, старосте очень мешал, потому что он всячески пытался передать его следователю.

– Это у вас что еще? – холодно осведомился Кафербас.

– Возьмите, ваше высокопревосходительство. В Черных Холмах умеют встречать нужных гостей.

Следователь развернул сверток и увидел монеты, любовно уложенные в столбик. Золото, магический металл. Двадцать дублонов. По нормативу. А еще говорят, что раболепство дорого стоит.

– Взятка? – бесстрастно поинтересовался Кафербас и, взвесив подношение в руке, опустил его в свой карман, прибавив:

– Что ж, любезный, возможно, я ошибался на ваш счет, – и с каким-то особым значением потер кричаще безвкусное кольцо с желтоватым сферокристаллом на своем тонком среднем левом кривом пальце.

Наконец, из подвала извлекли Мариуса.

– Вывести на улицу? – спросил староста, потея от усердия.

Не обращая на него внимания, следователь спросил понурого овцепаса:

– Подтверждаешь ли ты свое письменное признание?

Мариус не только был обреченным, но и выглядел таковым. Чуть помедлив, он ответил:

– Да.

– Ну, о чем тут еще говорить, – махнул рукой Кафербас. – Подготовьте его к конвоированию да накормите хорошенько. Ему понадобится много сил в дороге.

Староста распорядился, просветленный, как богомолец после евхаристии. Он так обрадовался, что все обошлось! Так обрадовался, что даже забыл спросить – а куда же, собственно, делся Непоседа Вилли?

Приезд столь презентабельной команды из Реккеля взбудоражил Черные Холмы. Перерыв на обед неслыханно затянулся. Но гнать людей на поля было некому. Шакалы старосты оказались не при делах, потому что вожак решал другие вопросы.

И лишь один из толпы наблюдал за конвойной командой не с пустым любопытством, а с предметным интересом. Это был Расмус Баттон, друг человека, которого увозили стражники.

Стараясь не выделяться из толпы (задача при его росте нереальная), Расмус очень пристально изучал стражников. Ничего особенного он не увидел. Никакой неуемной силы, которая переполняет настоящего бойца и которая сразу видна. Каждым своим движением боец излучает уверенность в себе – даже когда спит. Он – как сосуд с бродящим вином, которое только и норовит вырваться на свободу. Ну, а эти – сплошные увальни. Лишь один, бровастый рослый бородач, с широкими плечами и ухватками вахмистра, производит впечатление. Расмус взял его на заметку.

А вообще, такое впечатление, что в Черные Холмы послали самые что ни на есть отбросы губернаторской стражи. Впрочем, обольщаться не стоит. Внешность обманчива. В подтверждение сакраментального тезиса Расмус припомнил однополчанина – Бешеного Арнольда, плюгавенького маломерка. Арнольд был студенист и спотыкался на каждом шагу. Вечно мечтал о чем-то своем, высоком. Меланхолик. Нелепый человечишка. Как он попал в армию Андреаса Плешивого, никто не мог понять. И вот в лесочке, на подходе к знаменитому фицарскому городу Буген, трое солдат – ренов, имея в своих рядах Расмуса и Бешеного Арнольда, натыкаются на взвод вражеских мушкетеров числом, кажется, десять. "Хана!" – подумал тогда Расмус. Но не тут-то было! Арнольд хватает с земли дрын, принимается им неистово вращать – и мушкетеры отлетают в стороны, как тряпичные куклы. Отлетают и не торопятся подниматься. И то сказать: сложно встать с переломанной ногой или отбитыми почками. Расмус так толком и не успел поучаствовать в деле. Позже Арнольд выдал свой секрет. Оказывается, он вырос в Гинардии, где и обучился туземной науке рукопашного боя, которая совершенно игнорирует мускулатуру, делая упор на умении выплеснуть энергию в нужный момент. Кроме жира, мускулатуры Арнольд за неимением времени не нарастил. Он был постоянно занят тем, что в ожидании дела копил эту самую энергию.

Кстати, Арнольд рассказывал Расмусу о хитрости, которую применяют гинардские бойцы системы Децебел. Перед схваткой они наносят на руки слой молочая. Когда он высыхает, поверх укладывается еще один слой. Затем, тем же макаром – еще несколько. И сверху все щедро полируется ядом кус-кус. В бою каждый порез смертелен для противника (уж боец системы Децебел позаботится о том, чтобы яд попал в кровь врага). А сам боец защищен от действия отравы броней из молочая.

Чего только не придумают!

Но вернемся к Арнольду. Внешность обманчива. Не дай тебе Бог, друг Расмус, недооценить противника, сказал себе овцепас, друг овцепаса.

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда:

"По странному закону жизни, знаменательные события происходят случайно. Но в истории ничего случайно не бывает.

Мы приблизились к одному из любопытнейших моментов нашего повествования, к перевороту Вика Ринтела. Однако, по иронии судьбы, роль самого графа Вика в этом событии оказалась ничтожной. Колесо истории вращал человек, который тогда мог делать с государством Ренига все, что заблагорассудится.

Звали его Герман Шухер и никаким, даже самым захудалым, дворянством его род не был облагодетельствован. Сын чиновника из Крульса, он страшно не любил учебу в школе, но уже с младых ногтей проявлял замечательную изобретательность. Юный Герман сторонился сверстников, не принимая участия в обычных мальчишеских забавах. Он все свободное время пропадал в той части Крульса, где проживают и работают судейские. Почему у десятилетнего отрока пробудился интерес к этой профессии, объяснилось много позже. Герман Шухер с детства мечтал повелевать судьбами тысяч людей. Но он трезво оценивал жизнь и ставил перед собой только задачи, которые мог выполнить. Рискну допустить, племянник, что столь практичного ума Ренига никогда не рождала.

И вот этот мальчик, размышляя, как ему достичь власти, приходит к выводу, что человеку его сословия и положения, а также наклонностей, путь наверх один: стать законником. В те времена (впрочем, и в наши тоже) судейские обладали властью, может быть, не столь великой, зато весьма явной для человека простого. Что такое «король» или «герцог», Герман не ведал. Он подозревал, что верховные правители кем-то повелевают, но как это происходит, не представлял. Законники же как вершители судеб постоянно находились перед глазами. Разве не убеждался молодой Герман многократно, что могут они, нимало не затруднившись, лишить человека всего – или, напротив, сделать страдальца богатым и счастливым? Словом, Герман Шухер решил стать законником. В этом мальчишеском теле обитала несокрушимая воля. Итак, постоянно заговаривая с судейскими, вблизи домов и контор которых отирался, он добился своего: в 12 лет его взял в обучение видный крульский синдик, а через пять лет Герман уже числился одним из его помощников.

Далее шло, как обычно. Герман обзаводится первыми связями, начинает практику, уходит от хозяина. Тогда-то и проявился впервые его талант, ибо наш Герман показал себя непревзойденным мастером юридических вывертов. 10 лет образования ему хватило, чтобы великолепно изучить все законы. К тому же он понял, в чем следует искать счастье: в том, что для простоты называют "темными делишками" (хотя, признаюсь, таковым мне кажется любое судейское дело). Имея умнейшую голову на плечах, Герман вскоре стал незаменимым в своем роде.

Тут-то и вступает в дело случай. В довольно неприятную историю попал граф Вик Ринтел, губернатор Западных провинций. Человек молодой, жизнелюб, он весьма основательно запустил руку в государственную казну. Все уже почти открылось, но тут один из приближенных губернатора, знакомый по кое-каким делам с Германом Шухером, порекомендовал этого ловкого человека своему покровителю. Так узнали друг друга люди, содружество которых принесло впоследствии столь тучные плоды. Произошло знакомство в 834 году. Графу Ринтелу едва исполнилось тогда 28 лет, ловкачу Шухеру недавно минуло 26.

Шухер оправдал свою репутацию, сделав так, что история о растрате государственных денег превратилась в историю о благодеяниях, на эти деньги совершенных. К тому же по бумагам, которые Шухер раздобыл почти законным путем, получалось, что деньги вернулись в казну, да еще с излишком. Признаюсь, милый Рауль, не понимаю, каким образом этим юристам, равно как и бухгалтерам, удается создавать из пустоты нечто весьма осязаемое. Итак, Шухер выручил графа. Губернатор отблагодарил услужливого законника, обеспечив ему место в Судебной палате города Густана – предел мечтаний для любого человека в мантии. Тотчас у Германа явились многочисленные конкуренты, ибо в столице тайные услуги нужны всем, и ценность их возрастает. И что же? Через пять лет мы видим Шухера, одолевшего противников, обласканного теми благородными и богатыми людьми, кто не стесняется обойти закон. А, поскольку таковых всегда большинство, то слава о Шухере гремела по всему Густану. Впрочем, не гремела, нет, ибо слава его была шепотная, закоулочная.

Имея в клиентах даже членов королевской семьи, тут бы Шухеру и успокоиться. Но живой ум, коим наградила его природа, не мог принять покой. Для таких людей успокоение есть смерть. Не достатка жаждала душа Германа, не популярности. Он стремился к власти. Власть же никогда не бывает абсолютной, следовательно, и стремление к ней бесконечно.

Еще восемь лет напряженного, выматывающего, порой опасного труда – и Шухер знал о каждом из сколько-нибудь влиятельных людей достаточно, чтобы в любой момент прибрать этого человека к рукам. На него трудилась огромная армия доносчиков, осведомителей, тайных агентов, курьеров. В теле государства он создал организацию, которая работала стократ лучше самого государства.

Не прерывалась связь Шухера с Виком Ринтелом. Они поддерживали друг друга, хотя в конце концов власть пройдохи-юриста стала куда более весомой, чем влияние губернатора Западных провинций. И вот наступил 849 год. Звездный Совет возглавлял тогда герцог Андреас Тилли – следовательно, он и являлся действительным правителем Рениги, поскольку король Мартин II вмешивался в государственные дела лишь по великой хвори (а здоровьем его Бог не обидел). Итак, герцог Тилли стоит во главе страны. И вот в марте 849 года ему бросают обвинение, неопровержимо подтверждаемое документами, которые предоставляет граф Ринтел. Сумма растраты чудовищна. Главу Звездного Совета помещают под арест, через месяц судят и приговаривают к пожизненному заключению. Разумеется, у кормила власти его сменяет Вик Ринтел. Откуда же взялись столь прямые улики против вельможи, хоть и не безупречных достоинств, но ведь явно не дурака, чтобы открыто красть в таких размерах? Как оказалось возможным в кратчайшие сроки организовать и провести судебный процесс против человека, обладавшего гигантской властью? Масса косвенных доказательств подтвердила впоследствии, что все дело сфабриковал и провернул Герман Шухер посредством своей тайной организации.

Придя к власти, Вик Ринтел по-своему отблагодарил Шухера. Вначале Шухер получил задание создать Тайную канцелярию – для того, чтобы его секретная организация стала частью государственной машины. Когда задачу он выполнил, происходит нечто загадочное. Герман Шухер, никогда не жаловавшийся на здоровье, погибает, в два дня сожранный неведомой болезнью желудка. Его смерть так же походит на естественную кончину, как поцелуй – на исповедь. Каждый волен думать о странной гибели Шухера в меру собственной фантазии, поскольку никаких фактов историки впоследствии так и не добыли. Но зададимся вопросом: кому была выгодна эта смерть? Как ни рассуждай, неизменно наткнешься на графа Вика Ринтела. Будучи губернатором, он нуждался в тайной власти Шухера. Став главой Звездного Совета, он с той же тайной властью уже не мог мириться, если хотел стать действительным властителем Рениги. Либо граф Вик, либо Герман Шухер – кто-то из двоих должен был отойти в сторону. Как сказал один известный тебе авантюрист: "Счастье есть ловкость ума и рук"…"

Расмус встретил сумерки дрожью. Не прохлады от – возбуждения из-за. Он кожей чувствовал приближение развязки.

Расмус исключал неудачу в предстоящем деле. К отчаянному предприятию с сомнениями лучше не подходить. Тут уж так: либо в стремя ногой, либо в пень головой. Все великие дела кажутся безнадежными, когда их планируешь. В великих делах что нужно? Вдохновение и уверенность в себе. Квалификация, то есть и настрой. Расмус дрожал от нетерпения. Ожидание становилось невыносимым. Говорят, как раз искусство ждать – главное достоинство солдата. А вот Расмус, хотя всегда считался отменным солдатом, в перечне своих добродетелей терпения не имел. Расмус наблюдал, как конвой располагается на ночлег в Доме Путника. Желто-красная братия шумно удалилась под гостеприимный кров, утянув с собой Мариуса. Чуть позже к этой компании присоединилось исчадие ада, называющее себя следователем Рогером Кафербасом. Оно (исчадие) мрачной тенью проскользнуло мимо зарослей бузины циклопической, где Расмус свил себе временное гнездышко и откуда время от времени осторожно высовывал голову, неосознанно имитируя картину великого Дерико Карабани "Засада подлого горула". Полами своего плаща исчадие едва не задело Расмуса по лицу. Следом за Кафербасом на подворье забежала грязная шавка и остановилась у бузины. Расмус замер. Шавка принюхалась, но по доброте своей лаять не стала, а справила малую нужду. Брызги щедро оросили Расмуса. Матюгнувшись шепотом, он осторожно отодвинулся. Сделав дело, миролюбивая шавка убралась восвояси.

Дом Путника – особенное здание, в котором никто не обитает постоянно, но в котором может остановиться всякий, кто оказался в дороге и нуждается в крове. Дом, где согреваются сердца и наполняются желудки. По законам Рениги, такое помещение должно содержаться в каждом населенном пункте, даже самом захудалом. Пусть лачуга, пусть землянка – но должен быть гарантированный кров везде, куда забросит путника его хромая судьба. Власти Рениги придумали такую систему не из альтруизма, а для поддержания порядка на дорогах. Зная о гарантированном крове, рассуждали они, путник преисполнится покоя и не станет искать лишних приключений. Денег на поддержание Домов Путника правительство не тратило ни гроша, потому за их содержание спрашивало по всей строгости с местных властей. Результаты не замедлили сказаться. Путник в Рениге действительно стал спокоен, как нигде. Первую половину программы правительство выполнило. Но вот дисциплины на дорогах не прибавилось. Даже наоборот: после появления Домов путника разбойники изъяли из своей работы исконно присущий ей анархизм и трансформировали ее в организованный бизнес. Отныне они знали, где и когда грабить. Таким образом, сработал закон о непреднамеренных последствиях, который правители Рениги, как и вообще любые правители, никогда не учитывали.

Поселок, куда переместилось действие нашей истории, имел славное название Курица. Расмус знал его неплохо. Несколько лет назад один предприимчивый малый, Стефан Хардиг, развернул здесь мощную сукновальню. Он угадал с местом для бизнеса. Повсюду в радиусе десятков миль, вплоть до предгорий, разводили, выпасали и стригли невероятное количество овец. Бесчисленные тонны шерсти изнывали по сбыту. Местные шерстобои не справлялись с переработкой сырья. Хардиг появился, как мессия, решил проблему и озолотился вмиг. К нему стала стекаться шерсть со всей округи, в том числе – и та, которую вырабатывала община Черных Холмов. Расмусу случалось доставлять шерсть в Курицу. Места вокруг были благодатны. Змеиный извив величавого Кельрона делит равнину на две неравнозначные части. С одной стороны – спокойный пейзаж из размеренно чередующихся лугов, полей и зеленых холмов. С другой – чудный сосновый лес. Знаменитый лес. Считалось, что сосны Северной Рениги дают самый чистый в стране воздух. Те аристократы, которых заботило собственное здоровье (а ведь, рано или поздно, аристократ начинает думать о вечном), валом сюда валили. Чуть ниже по течению для них соорудили курортное местечко Чистые Воды. Прелестные желтые типовые домики изумительно вписались в темно-зеленый сосновый ландшафт. Слегка душный, но бодрящий воздух, праздничный запах хвои, непуганые белки, снующие через тропинки…

Так вот, о Доме Путника в поселке Курица. Строение под него отвели весьма поместительное, окруженное изящным палисадом. Расмус здесь ночевал в предыдущие свои приезды. Внутреннюю планировку знал. Оставалось лишь не оплошать, когда настанет время «Ч», сделать все четко, овеществив свой дерзкий план.

Коротыш-часовой остался снаружи. Он походил взад-вперед – для порядка. Его силуэт постепенно растворился в сумерках, лишь ствол мушкета поблескивал в лунном свете. Ориентируясь на этот маячок, Расмус подкрался ближе. Часовой стоял, вперив взор молодого Вертера в звездное небо цвета индиго. Там, вверху, наливаясь чернотой, умирали серебристые облака. На крышу дома, коричневую при дневном освещении, выпустила густой клуб сепии гигантская каракатица, нависшая над горизонтом. Часовой душераздирающе зевнул и уселся на крыльцо. Он страшно скучал. Он не отрывал взгляда от испещренного светилами свода, как какой-нибудь Анаксагор, считающий небо своим отечеством и созерцание звезд – задачей жизни.

"А вот мы тебя сейчас развлечем!" – подумал Расмус. Пошарив на земле, он нашел то, что требовалось – увесистый камень. Подбросив снаряд, оценил его предполагаемую траекторию. Да уж, не повезло часовому. Нарвался он, прямо скажем. В таких ситуациях Расмус не мажет. Как говорит сестрица Тильда: "Тебе, Мусти, Бог при рождении лично пожал правую руку". Часовому можно заказывать отходную. Камень в руках Расмуса – такое же безупречное оружие, как кипарисовые стрелы бога-воителя Халя, не ведающего промаха.

Расмус уже почти размахнулся. Но тут заскрипела и отворилась дверь. На пороге обозначился темный силуэт. Расмус вновь затаился. Что-то знакомое почудилось в этой фигуре. Тут Малая луна выглянула из-за тучи. В ее мертвенном голубом свете Расмус увидел, что на крыльце стоит не кто иной, как грамотей Уго.

У Расмуса отвалилась челюсть. Появление этого проныры в Курице было загадкой почище Семи Сундуков Принца Вечности.

А Уго, по-хозяйски оглядев темень вокруг себя, звучно приказал:

– Расмус, выходи!

До предела ошарашенный, Расмус предпочел не реагировать.

– Выходи, я знаю, что ты здесь! – тем же повелительным тоном распорядился Уго.

Расмус, тихо выругавшись, показался во весь свой чудный рост.

– Милости просим в дом, уважаемый! – отечески пригласил Уго.

– Мое дело, где хочу, там и ночую, – грубо ответил Расмус, потихоньку приходя в себя.

– Логично, – в голосе Уго появилась легкая смешинка. – Ну, а если все-таки пожелаешь зайти… Любезный Лотар, – обратился он к часовому. – Не препятствуй, пожалуйста, этому человеку. Он – друг.

И Уго исчез. Расмус напряженно думал. Положение дурацкое, что и говорить. Смелый план теряет всякий смысл. Надо быстро приспосабливаться к новым условиям. Но в голове нет ничего, кроме яростных, хотя и не совсем мотивированных проклятий в адрес Уго. Расмус стоял – дурень дурнем, с досадой представляя, как сейчас, глядя на него, в душе покатывается со смеху любезный Лотар.

Ну и ладно, пускай себе веселится. Расмус демонстративно уселся на землю прямо перед крыльцом и принялся соображать. Итак, Уго не просто наличествует здесь (это еще может оказаться игрой случая), но и руководит стражниками, а те его приказы выполняют. В каком же, прах его возьми, он выступает качестве? Уго всегда казался Расмусу «мутным» парнем – и вот, наконец, подтвердил репутацию. Видимо, немалый он чин в службе губернатора. Но, возразил себе Расмус, разве станет важная шишка пять лет безвылазно гнить в глухомани, подобной Черным Холмам? А это смотря кто, развивал мысль Расмус. Секретный агент, например, станет.

Но удивительнее всего – как же узнал этот оборотень о его, Расмуса, присутствии в бузине? Будь Расмус суеверным, тут же решил бы, что без демонического вмешательства не обошлось. Но Расмус привык в реальной жизни обходиться здравым смыслом, который привел его к единственно допустимому выводу: Уго каким-то образом его выследил.

Впрочем, эти гипотезы можно отложить до лучших времен. Как быть дальше – вот о чем стоит подумать. Войти в Дом путника? Наверняка его, Расмуса попытаются обезвредить. Что там кудахтала эта сволочь Уго? Какой, к черту, Расмус друг губернаторской страже? Вот уж точно: у лисицы искал петух обороны… А раз не друг, то и делать в Доме Путника нечего. Надо искать новые возможности. Но, как ни напрягался Расмус, ничего так и не смог придумать. "Дрянь дело. Хуже жареных яиц", – сказал он себе. Может, ничего не предпринимать до утра? По крайней мере, бездействие не причинит никому никакого вреда. Сегодня враги готовы к акциям того, кто сидит в бузине. А завтра? И завтра будут готовы. Черт, черт, черт! Но нет безвыходных ситуаций! Есть слюнтяи, которые придумывают всевозможные оправдания своей слабости. А, имея голову на плечах, выход найдешь всегда. Правильно говорят фицары: "Делай, что должен, и будь что будет".

Расмус поднялся, чтобы занять стратегически грамотное положение. Но еще раз взвизгнула дверь – и на крыльце нарисовался новый персонаж.

Ошибиться Расмус не мог. Он видел перед собой знакомую до боли фигуру друга своего Мариуса с гордо откинутой бестолковой головой.

– Мусти! – голос друга был не просто бодрым, а каким-то невероятно веселым.

– Здесь я, – отозвался Расмус. Нет, это явно не галлюцинация.

– Чего ты там стоишь? Заходи!

"Приманка!" – мелькнула было идея у Расмуса. Но верить не хотелось. Не мог Мариус пойти на подлость в отношении друга. Даже под угрозой смерти.

И Расмус решился. Глубоко вздохнув, о подошел к крыльцу и проследовал в помещение. Как только он оказался внутри, Мариус обнял товарища, радостно тряся золотыми кудрями.

– Ты чего такой веселый? – сдержанно поинтересовался Расмус.

– А чего мне печалиться? – непонятно отпарировал Мариус, веселый, как вошь на собаке.

Расмус растерянно оглянулся. Из больших сеней в комнаты вели две двери. Одна комната оставалась свободной. В другой за буйным табльдотом разместилась компания стояльцев, во главе которой можно было заметить ораторствующего Уго. На столе – набор продуктов "займи, но выпей". Выпивка, впрочем – тут же. Ни малейшего намека на конвойных и следователя Рогера Кафербаса. Что ж они, испарились?

Мариус подтолкнул Расмуса. Тот вошел в комнату с удивительной компанией. Ему пододвинули табурет. Он сел. И тогда Мариус начал рассказывать самую невероятную историю, которую Расмусу приходилось слышать в своей жизни.

Глава 6. Боров принимает гостей

Правда, как известно, относительна. Желать стерильной правды – столь же бесплодно, как мечтать о любви всех женщин сразу. Рассказ об освобождении Мариуса дал Расмусу лишь часть истины, причем часть малую, как он подозревал.

Вот резюме этого фантастического рассказа. Пункт первый. После разговора с Мариусом в фортифицированном амбаре Уго отдает старосте бумажку с ложными признаниями арестованного овцепаса. Но в плане хитроумного грамотея это – лишь отвлекающий маневр. Не для благополучия старосты хлопочет Уго. Цель ловкой операции – единственная: получить повод для беседы с Мариусом, причем беседы наедине. Пункт второй. Чего ждет Уго от этой беседы? Тут мы отступаем от рассказа Мариуса, который, пока что не подозревает о мотивах Уго. Но читатель – фигура особенная. Он зачастую знает больше, чем все персонажи, вместе взятые. Читатель – любимый ребенок автора. Для него автор готов на все. Поэтому сейчас наш читатель узнает самое сокровенное.

Итак, чего ждал Уго от встречи с Мариусом? Самого главного. Он надеялся прояснить ситуацию с убийством. Он желал проверить, стоит ли дело того, чтобы им заниматься. Он хотел – и действительно смог – узнать правду о золотой шпоре. И понял, что Мариуса надо спасать. Уго долго сидел в предгорьях в ожидании настоящего дела – и вот, наконец, дождался. Все-таки Бог делает орудием справедливости не Расмуса, а его, понял деревенский грамотей в сумерках амбара. "Когда пришла полнота времени, Бог послал сына своего", – ни к селу ни к городу вспомнилась ему фраза из Учения. Меньше мозги надо забивать Хахалем и его "Философией религии", сказал себе Уго.

Определившись таким образом, он срочно родил идею. В цейтноте, в условиях амбара она, возможно, вышла недоношенной. Но, в целом, с ней можно было работать. Для ее успеха требовалось, чтобы злосчастный Мариус подписал еще одну бумажку. Тут текст выглядел поинтереснее: "Утверждаю, что убийство гвардейца его светлости герцога Тилли я совершил по приказанию старосты деревни Черные Холмы, господина Ури Боксермана, под угрозой лишения средств к существованию. О тайных помыслах господина старосты не ведаю". Уго решил, что не стоит изображать перед правосудием полную невинность Мариуса. Слишком очевидны улики. Из ситуации выжимай не более того, что она может дать – учил отец Клемм.

А вот напраслина, возведенная на старосту – ход по ситуации удачный. Прямое обвинение должностного лица, доставленное в канцелярию губернатора до прибытия (что существенно!) конвоя с Мариусом в Реккель, совершенно изменит ситуацию. "Чем больше ложь, тем легче в нее верят", – вспомнил Уго высказывание одного мерзавца. Что получится после получения службой наместника фальшивого признания Мариуса? Вместо скоростного дознания в Судебной палате, где смертельный приговор неизбежен, как Новый год, последует более-менее длительное следствие. Поклеп на старосту передадут в Тайную канцелярию, ведающую государственными преступлениями должностных лиц. А там никогда не торопятся. Конечно, Мариуса все равно не оправдают. Но, пока будет тянуться дознание, Уго сможет поднять кое-какие связи и спасти парню жизнь одним из ста сорока известных ему способов спасения жизней.

Мысль проверяется действием. Пункт третий операции: Уго торжественно вручает старосте отвлекающую бумажку, лицемерно поздравляет его с успехом – и в тот же час его уже можно видеть на некотором удалении от Черных Холмов, на реккельском тракте. Уго торопится. Его гонят мысли о том, что эмиссар старосты, Непоседа Вилли, успел добраться до Реккеля и сообщить об убийстве гвардейца дежурному клерку в управлении губернаторской стражи. Уго не исключает, что в пути может повстречать конвой, посланный за Мариусом из Реккеля. Ничего, пусть берут несчастного овцепаса под стражу, пусть везут. Кто-то должен делать и черную работу.

Однако все происходит совершенно иначе. Непоседа Вилли как в воду канул. Не встретил Уго и конвойных. Очутившись в Реккеле, он, не мешкая, узнает по своим каналам, что никаких гонцов из Черных Холмов в эти дни служба губернатора не принимала.

Ситуация решительно меняется. Исходя из этого, Уго придумывает грандиозную комбинацию. Имея в Реккеле знакомцев всех состояний и профессий, он в рекордные сроки вербует шестерых волонтеров, готовых играть нехитрые роли губернаторских стражников. Найти для них настоящую желто-красную форму – дело техники. Рекрутирование и экипировка – это пункт четыре. Комбинацию венчает привлечение замечательного уникума, который соглашается стать на некоторое время следователем Рогером Кафербасом. Никакого Кафербаса, собственно, не существовало в природе. В миру этого самородка знали как актера, играющего резко характерные роли. Звали его Михаэль Пфайфер. В Реккеле он оказался проездом, а вообще-то представлял в театре "Блуждающий дух" с резиденцией в чудном городе Литии – одном из немногих, уцелевших со времен Лигийской империи, устоявших под смерчем цивилизации. Труппа «БД», бесспорно, уступала в классе коллегам из столичного "Золотого яблока", обласканного вниманием и попечением его величества. Но из вульгарной утробы провинциального театра порой вылуплялись настоящие таланты. К их числу, несомненно, принадлежал Рогер Кафер… простите, Михаэль Пфайфер. По удачному стечению обстоятельств, этот заслуженный деятель искусств оказался доступен, когда Уго сколачивал свою фальшивую конвойную команду. Актер воспринял задачу, склонился перед ее масштабом и с изумительной достоверностью перевоплотился в мерзейшего судейского чиновника. Женщины и собаки при его приближении просто-таки прятались в зарослях.

Повесть о чудесном избавлении Мариуса продолжается. Пункт пятый. Экспедиция самозванцев (пока еще они в цивильном платье) достигает поселка Курица. Здесь происходит ключевая метаморфоза. Войдя в Дом Путника рядовыми обывателями, самозванцы покидают его шестеркой красно-желтых стражников. Во главе их – существо, состоящее в прямом родстве с демонами зла – инглудами, черный следователь Кафербас. Выход прикрывает влажная непроглядная ночь. Уго решил не травмировать население Курицы дешевыми эффектами в свете дня.

Сам Уго остается в Доме Путника. Ехать в Черные Холмы он не собирается. Черным Холмам он уже сказал: "Прости – прощай". Была без радости любовь, разлука будет без печали.

Как блистательно сыграл свою роль актер Пфайфер, читатель уже знает. Вырвав Мариуса из рук старосты, команда самозванцев возвращается в Курицу. Теперь им остается проделать обратный вольт – в разгар ночи покинуть Дом Путника мирными обывателями.

Пораженный Расмус слушал невероятную историю, не перебивая. С такой беспримерной наглостью ему еще не доводилось сталкиваться. И вроде все замечательно, и все в выигрыше, и староста в дураках. Только Расмусу операция совсем не нравилась. Ведь далеко не безразлично, кто освобождает Мариуса. Если бескорыстный друг – это хорошо. Совсем другое дело – нынешняя история. Зачем Уго влез в такое отчаянное предприятие, Расмус не мог уразуметь. Соответственно, дальнейшие планы этого непрошеного благодетеля тонули во мраке.

– Чего ж ты, земляк, не помог, когда тебя просили? – недружелюбно спросил Расмус, глядя прямо в лупатые глаза Уго.

Смутить этого пройдоху не могли, кажется, двадцать тысяч прямых взглядов. С непередаваемой гримасой он сказал насмешливо:

– Запомни, уважаемый, я ничего не делаю второпях. Чем больше спешишь, тем длиннее путь, – процитировал Уго Учителя сальвулов. – А ты гнал меня, как на пожар. И разве ты хотел мне что-то объяснять? Нет и еще раз нет. Ты что, за дурака меня держишь?

– Дураком я тебя не называл, – сердито бросил Расмус.

– Только дураки лезут в воду, не зная глубины. Когда друг Мариус мне все объяснил – тогда я и принял решение. Понимаешь? Сделал то, что ты мне и предлагал – помог ему.

– Зачем? – быстро спросил Расмус. Он все-таки надеялся загнать этого мутилу в угол. И, поскольку Уго замешкался с ответом, саркастически заметил: – Где ж ты был все эти годы, отец родной?

– Да, – флегматично согласился Уго. – Раньше я о Мариусе не заботился. Так ведь этого и не требовалось.

– А это у тебя ремесло такое – от смерти спасать?

– Да, но не всех, – терпеливо ответил Уго.

– А кого?

– А того, кого надо. Послушай, друг Расмус, твоя проблема в том, что ты вечно торопишься. Не мельтеши! В более подходящей обстановке я тебе объясню, что смогу. Пока, поверь, не время.

Расмус скрипнул зубами.

– Ладно, – процедил он. – Дальше что?

– Дальше мы едем в Реккель. Если позволишь, сейчас мы закончим ужин и немного поспим. Ночью, часа в три, выезжаем. В Реккеле я устрою Мариуса в безопасном месте. Позже мы сумеем переправить его в более отдаленные края. В Талинии, я думаю, он найдет покой. Поживет там с годик, а потом посмотрим.

– А он согласен? – кивнул Расмус на друга.

– Спроси его сам.

Расмус повернулся к Мариусу.

– Ну?

– Мне сейчас – хоть к черту на рога. Все лучше, чем на плаху.

Расмус с сомнением покачал головой. Заправляет тут ловкач Уго. Это, что ни говори, никуда не годится! Придется подрезать ему крылышки. Но, конечно, не сразу. Что ж, повременим.

– У кого порося пропало, тому и в ушах визжит, – мрачно прокомментировал Расмус слова друга. – Ладно уж. Поесть-то дадите?

– Сатур вентур нон студит либентур, – подал голос актер Михаэль Пфайфер.

– Чего? – переспросил Расмус.

– Ничего, – ответил актер. – Подходи, милый друг, к столу, угощайся, чем Бог послал.

После ужина, за трубочкой, Расмус едко спросил Уго:

– Открыл бы хоть – как узнал, что я здесь?

– Элементарно, – с готовностью отозвался Уго. – Логика, друг Расмус, и здравый смысл. Я видел, что для спасения друга ты готов на любую крайность. А на следующее утро после нашего разговора ты вдруг исчезаешь из деревни. И болван бы сообразил, что ты начал действовать. Раз в деревне освободить друга не смог, а в Реккеле сделать это почти невозможно – какой вывод? Ты будешь выручать его по дороге в Реккель. В каком месте? Конечно, там, где конвой остановится на ночлег. Ведь так ты рассуждал?

– Ну, так, – неохотно признал Расмус.

– Я не был абсолютно уверен, что ты затаился возле Дома Путника, но догадывался, что такое вполне возможно. Решил проверить, вышел на крыльцо и окликнул тебя. Не ошибся, как видишь. Да и вовремя окликнул, а то ты, чего доброго, уделал бы нашего Лотара.

Расмус деликатно промолчал.

– Ладно, пора спать, – устало произнес Уго и, хитро глядя на Расмуса, спросил: – Тебя будить, когда мы соберемся отчаливать?

– Не понял, – вскинулся Расмус.

– Ну, попрощаться с Мариусом, может, захочешь.

– А чего мне с ним прощаться, – усмехнулся Расмус. – Я его бросать не собираюсь.

– Это как? – недоуменно поинтересовался Уго. Ноздри его нервно затрепетали.

– Да так. Поеду с вами. Или прогонять станете?

– Нет, не станем, – Уго не смог скрыть досады. – Глупо просто это ты придумал. Тебе-то чего в бега пускаться?

– Это уж мне виднее, – отрезал Расмус. – Говорю – значит, надо.

– Что ж, – неохотно подвел черту Уго. – Пусть будет так. А все-таки зря. Пожалеешь ведь.

– Там посмотрим, отец, – сказал довольный Расмус, посасывая трубку. – Будет лихо, будет и тихо.

И, решив на сегодня все вопросы, отправился на боковую. Поступил, то есть, согласно Учению, в котором сказано: "Не заботьтесь о завтрашнем дне: довольно для каждого дня своей заботы".

…Они ехали, купаясь в пьянящей ауре мая. Вокруг развернулась идиллия, которую так любили изображать придворные пейзажисты эпохи Андреаса Плешивого и которая удивительна, когда встречаешь ее в реальной жизни. Молодые поселянки в цветастых юбках, исключительно легко снимаемых в случае необходимости. Поселянки по – щенячьи жизнерадостны. Они улыбаются во всю ширь смуглых лиц. Ландшафт оживляют купы деревьев, рассеянных в беспорядке на вершинах холмов, на склонах и, наконец, просто где попало. Противовес хаотичным насаждениям – стройные тополиные куртины, упорядоченные, как гренадерская рота на плацу. Но, в том или ином виде – свежая молодая зелень повсюду. Другой визуальный пласт создают круглые рыбные пруды, коих бесчисленное множество. В воде, закатав по колено штаны, орудуют компании благообразных мужичков, радостно наполняющих емкости феерически жирными сазанами и хариусами. Усталый путник на убегающей вдаль дороге. Барашки. Еще барашки. И, повторим еще раз – май, который, собственно, и заставляет воспринимать местность в виде картины придворного мазилы.

– Не впрок природы буйный пир для безответных душ! – пробормотал себе под нос Уго.

Вдруг Расмус узнал место, где он два дня назад метким ударом палкой поверг наземь Непоседу Вилли.

– Стой! – крикнул он главе кавалькады – здоровому бородачу по имени Ласковый Мартин. Все недоуменно повернулись на крик.

– Я сейчас, – и Расмус, соскочив с коня, бросился в заросли. Вот и дерево, к которому он привязал Непоседу, заткнув ему рот гигантским кляпом. Но никакого Непоседы нет и в помине. Видно, кто-то наткнулся на эту тушу и освободил ее. Может, отходит Ввили в одной из ближайших деревень. Вот и слава Богу. А то как-то противно становилось на душе, как вспоминал Расмус этот свой сомнительный подвиг. Убивать нельзя, даже такого лизоблюда, как Непоседа. Поэтому Расмус и не прикончил его, хотя мог бы. Понимал, конечно, что Непоседу, привязанного к дереву, могут сожрать волки, или еще что приключится – но тут уж как судьба распорядится. Ну, а жив остался боксермановский прихвостень – и то хорошо. Расмус облегченно вздохнул и присоединился к спутникам. Он не мог видеть, как после его ухода два юных чертенка с коричневыми подпалинами высунулись из кустов и, добродушно хихикая, ушли под землю.

Ближе к Реккелю дорога, считавшаяся одной из лучших в Рениге, стала и вовсе идеальной. Даже после ливней телеги ехали тут, как по стеклу. Началось полное безлесье. Еще холмик, еще поворот – и глазам пилигримов из Черных Холмов предстал, умещенный в овальной низине, как в гигантской чаше, веселый город Реккель.

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда:

"…Сюда, к старинной переправе через Кельрон, и направился диджанский правитель Руган после учиненных фицарской армией зверств. После разгрома Лигийской империи городок, заложенный у переправы еще в незапамятные времена, пришел в запустение и превратился в деревню. Единственное стоило любопытства из здешних примечательностей. То были священные камни. Предки нынешних санахов установили их, наверное, две тысячи лет назад. Этим камням приносились молитвы. Каждый из камней сбоку имел изображение ушей – чтобы сила, которую священные валуны воплощали, лучше расслышала молитвы…

Переправа через Кельрон никогда не теряла своего значения. Потому торговые пути, которые стали развиваться после возникновения Рениги, Санаха и Талинии, сопрягались как раз в этом месте. Диджаны обосновались вблизи переправы в 120 году. Поначалу жили они не скученно, а рассеялись вдоль Кельрона, образовав общины хлебопашцев и овчаров. Со временем, однако, диджаны стали склоняться к торговле, чем заниматься любили и умели еще при империи.

… В 158 году правитель диджанов Зугир приобрел у Марка I грамоту на право владения переправой через Кельрон. Марк I, пришедший к власти в трудный для Рениги час, нужду в деньгах испытывал сильную и постоянную. Сумма сделки была сохранена в секрете. Но, по слухам, Зугир уплатил королю Рениги около 5 тысяч старых золотых дублонов, что на тот момент составляло едва ли не половину королевской казны. Просто невероятно, что за 30 лет, прошедшие после переселения в Ренигу, диджаны смогли составить себе подобное состояние. Впрочем, этот народ всегда славился способностью делать деньги из воздуха – а такой народ, Ральф, бессмертен. Вот с 158 года и ведет историю славный город Реккель. Как только грамота короля Марка была получена Зугиром, сюда стали стекаться диджаны со всех окрестных земель, оставив на своих полях и выпасах нанятых ими ренских крестьян. В 200 году в Реккеле проживало уже 60 тысяч человек, из них 45 тысяч – диджаны. На месте переправы появился мост, который сейчас называется Старым. Он соединил Ренигу и Санах, сделав сообщение между приграничными районами двух государств легким и удобным. Со стороны Рениги у моста возникла Рыночная площадь. Вокруг нее и стал расти город.

…Скандальное сватовство предводителя диджанов Рохана к принцессе Линде позволило графам Зарлитам наконец-то найти столь желанный повод для овладения Реккелем. Случай оказался более чем удобным. По существу, все знатные роды Рениги объединились, забыв распри, в возмущении против диджанов. Граф Маркус Зарлит, использовав это возмущение, а также слабеющую власть короля, при поддержке Кумендов и Деримов подступил к Реккелю. Город был очень слабо укреплен для обороны против столь серьезного войска – а насчитывала армия дворян около 8 тысяч бойцов. Диджаны, отнюдь не легкомысленные, страдали пороком гораздо худшим. Их вера в силу денег не знала границ. Они считали, что никакие стены не оградят город так, как это сделает золото, употребленное правильным способом. Из укреплений Реккель защищали только низкие и не сплошные стены с запада и с юга. К тому же диджаны воевать не умели, ибо давно в том не испытывали необходимости. Первый же штурм нападавших дворян оказался решающим. Граф Маркус Зарлит взял город 21 июня 321 года. Тут же он отдал приказ об избиении всех диджанов. На улицах Реккеля целую неделю лились потоки крови. Когда граф Зарлит покинул, наконец, город, оставив в нем свой гарнизон, из 200 тысяч живших здесь диджанов осталось в живых дай Бог тысяч 50…»

Славный город Реккель был снабжен четырьмя мостами, переброшенными через Кельрон. Горбатый Санахский мост, игриво выгнутый и легкий. Широкий Торговый – парадный, украшенный красноватым камнем раф. Старый мост, который уже и не совсем старый, недавно его основательно подновили – и теперь он затейливо щетинится стрелами и пиками литой ограды, а въезды с обоих сторон украшают каменные пилоны. Наконец, аскетический Торговый, прокопченный, немилосердно изъезженный, крепкий, широкогрудый, готовый вынести любую работу.

Какому мосту оказать честь? Не мудрствуя лукаво, Уго выбрал ближайший – Санахский. Но к досаде и удивлению увидел он, что у въезда на мост располагается караул губернаторских стражников. Не фальшивых – настоящих. Хуже всего, что стражники немилосердно обыскивали всех проезжающих и их поклажу.

– Стой! – скомандовал Уго своей кавалькаде.

– А ну-ка, друзья, от греха подальше – в заросли! – скомандовал он Мариусу с Расмусом. У Расмуса вертелось на языке решительное возражение, но, взглянув на могучие фигуры стражников, он промолчал.

Уго подъехал к караулу и спешился, делая вид, что озабочен состоянием упряжи своего скакуна. На самом деле его орлиный взор проникал в самую суть происходящего.

Неужели, думал Уго, такая активность губернцев связана с происшествием в Черных Холмах? Да быть того не может! Невероятно, чтобы староста, даже если он прозорливей всех живых, успел проникнуть в глубь такого хитроумного плана. Он поймет, что одурачен, чуть позже – когда вернется домой Непоседа Вилли. А может, Вилли успел вернуться? Что тогда? Мог ли староста уже связаться с людьми губернатора? Да нет же! Уго готов был ставить миллион (которого не имел) против ржавого гвоздя, что никто из Черных Холмов не обгонял фальшивый конвой. А более короткой дороги в Реккель не существовало.

Однако факт оставался фактом. Стражники, как придирчивые бракеры, осматривали каждого проезжающего со всех сторон, ощупывали, возможно, даже обнюхивали. Плюс скрупулезный досмотр провозимого товара с вываливанием оного на землю и обследованием транспорта. Ругань, проклятия, стенания…

Уго не сомневался, что узнает причины этого кавардака, попав в Реккель. Но как туда прорваться? Вся проблема – в золотой шпоре.

Она прикорнула за пазухой у Мариуса. На своем законном месте. Мирно дремала на теплой груди хозяина. Как только Мариуса освободили от пут, Уго вернул ему шпору, которую, как мы помним (а, может, уже и подзабыли), нашел в доме Мариуса и надежно припрятал. Вернув себе шпору, рыжий овцепас судорожно прижал ее к груди. Уго был поражен. Мариуса словно подключили к обоим полюсам батареи, которая питает человека силами, необходимыми, чтобы улыбаться, держать румянец на щеках и не горбиться.

Итак, шпора находилась у Мариуса. Уго предвидел реакцию стражников, найди они золотую штуку за пазухой у простого парня – не принца крови, не торговца-диджана, а бесспорного крестьянина, на лбу которого социальный его статус запечатлен несмываемой печатью. Найдя шпору, караульные тут же задержат Мариуса, препроводят его куда надо – и так далее. Начнутся разборы, которые ничем хорошим не окончатся. Может, передать драгоценный предмет кому-то другому из компании? Но кому? Беда этой компании в том, что нет в ней людей, при ком золотая вещь смотрелась бы естественно.

Хорошо бы шпору как-нибудь незаметно протащить через кордон, подумал Уго. И здесь все карты в руки тому единственному, который и может выручить. В огни рампы выходит мессир Михаэль Пфайфер.

И он пошел. Злобные псы в красно-желтой форме долго выспрашивали у него – кто таков, откуда и зачем. Пфайфер в ответ щебетал соловьем. Фразы выскакивали из него легко, как горошины из стручка. Он не пытался выдать себя за другого. Да, он – популярный актер, участник знаменитой труппы, о которой, по досадной случайности, достойнейшие из стражников не знают ничего, но это дело поправимое, поскольку представления продолжаются, так что милости просим. Контрамарки обеспечены.

Расслабить стражников оказалось труднее, чем выжать слезу из могильного камня. Их деревянные рыла не дрогнули. Осмотрев упряжь, эти рыцари долга перешли к собственно Пфайферу. С ним работало двое. Затаив дыхание, компаньоны актера наблюдали за действиями мессира Михаэля. О, было на что посмотреть! Шпора, незаметная для стражников, но видимая для своих, мелькала молнией, стремительно переходя из руки в руку Пфайфера, пропадала в его широких рукавах, вновь появлялась на свет божий и вновь исчезала в бесчисленных складках одежды.

– Чистая работа! – удовлетворенно констатировал Уго, когда ловкач Пфайфер, улыбаясь во все лицо и раскланиваясь во все стороны, двинулся по мосту. Наконец, его многоцветный кафтан скрылся за горбом Санахского моста. Убедившись, что крайне неудобоисполнимая миссия выполнена, Уго облегченно вздохнул.

Без особых помех проникли в город трое селян из Черных Холмов. Что взять с вшивых лапотников? Тем не менее, их тщательно и с некоторым сладострастием обшарили красные потные лапы караульных.

– Куда следуем? – сдвинув брови, спросил пузатый начальник стражи.

– К торговцу пива – толковать насчет поставок, – без запинки выложил Уго и по-свойски подмигнул. – Без товара нет навара.

– Ну, дуйте к своей пивной бочке! – напутствовал селян начальник под хохот подчиненных.

За мостом их ждал актер, который, к удивлению Расмуса, никуда не делся, не убежал с золотой шпорой (и все-таки: химера ли честность, господа?). Мариус принял шпору, а тем временем шестеро товарищей по приключению присоединились к нашим героям – и компания под руководством Уго вторглась в город.

Часть населения Рениги считала Реккель красивейшим городом королевства. Уго явно относился к этой части. Стоило ему увидеть остроконечные башни старой городской стены, как радостно заблестели его всегда спокойные черные глаза.

Кавалькада из десяти верховых плавно двигалась по Кленовой улице. Жуя свою вечную жвачку, Уго объяснял, что сие есть одна из первоначальных улиц Реккеля, и чем она замечательна, так это тем, что действительно обсажена первосортными кленами, которые двумя зелеными стенами высятся по обе стороны дороги. По словам Уго, о породе здешних кленов аборигены заботятся, как о невинности своих дочерей. Так что и сегодня здесь возможно наблюдать такие же чудесные деревья, какие росли тысячу лет назад, еще до прихода ренов.

Поведение Уго свидетельствовало, что в Реккеле его знает каждый камень. С особой теплотой, присущей блудным сыновьям, он смотрел на проплывавшие мимо дома, все выкрашенные в неудачный бледно-зеленый цвет. Со смаком вдыхал Уго воздух, наполненный острой свежестью невидимого, но близкого Кельрона, терпким ароматом пряностей и непобедимым рыбным духом.

Уго любил Реккель. Город, с которым связано столько лет жизни, не любить преступно. Город, в котором ты живешь, постепенно берет твою душу – как пройдоха-демон Шестипальчик. Но, в отличие от Шестипальчика, дает взамен не губительную власть над людьми, а возвышающее чувство родного места, где за тебя – даже воздух. Человек, оторванный от дома, обречен на поражение. Каждый город обладает чудовищным энергетическим потенциалом, который сам же и распределяет между теми, кто его любит. Такова была концепция Уго.

К полудню всадники достигли, наконец, Рыночной площади. Размеры ее поражали. Площадь уходила в бесконечность. Тем не менее, на ней не оставалось ни одного свободного участка. Везде бурлила жизнь. Шла торговля всем, что только мог предложить покупателю изобильный рынок Рениги. А мог он предложить: чудесную пшеницу, превосходные фрукты, прочнейшие кожи, сладчайший мед, благородную древесину, изысканнейшие вина, первоклассное оружие. Да много ли чего еще было ему доступно – бездонному, неохватному рынку, сыну всех торговых перекрестков, отцу нынешнего мирового порядка, рынку королевства Ренига, опутавшему весь свет и всем светом впитанному? Потому на кипящей, циклопической площади предлагали также импортные товары: талинскую посуду и ткани, какао и пармезан, санахские драгоценные камни, ренеты и дюшесы, фицарские сладости и лен, чернобурок и боевых птиц, гисланские ковры, муар и ваниль, вересковый мед и янтарь с острова Зеленого Дракона, гранаты и джут из Гинардии, хеланские кружева и полотно и даже легендарных, ни на одно существо не похожих, карликов из Сальвулии.

Рыночная площадь была энциклопедией жизни – как театр. Театр жизни, на котором одновременно разыгрываются интермедии, драмы, бурлески и кто знает, что еще там у них разыгрывается. На просцениуме – две краснолицые фигуры в богатой, но изодранной одежде под вывеской "Портер и сотерн". Они тщательно выговаривают слова и скрупулезно выверяют движения, свирепо пошатываясь. Далее – выфранченный драгун у прилавка с изукрашенной конской сбруей на любой вкус и по любой цене. На лице драгуна – неподдельное счастье. Чуть левее – зубодер, принимающий под открытым небом. Он весь в желтом – выглядит очень оптимистично, по контрасту с нечеловеческими пытками, которым он подвергает клиентов. Он ловок, как карманник, и улыбчив, как коммивояжер. В глубине сцены – монополька, торгующая баснословно дешевым вином «Муха». Вокруг – плотная толпа алчущих реккельских лаццарони. Рядом – чумазый торговец вненациональной наружности. Он зазывает честной народ на стаканчик крюшона – жалкая попытка приобщить людей к прекрасному. Тут же нуждающимся составляют раствор для победы над похмельным синдромом: 25 капель мятного спирта на стакан воды. Выпить залпом. У дома с квадригой на фронтоне ясноглазый рапсод поет о птице счастья завтрашнего дня. Заглушая эти серебристые звуки, ярко-малиновое рыло горланит: "Отец торгует на базаре, мамаша гонит самогон, сестра гуляет на бульваре – деньжонки прут со всех сторон". За спиной этого исполнителя разворачивается дикая свара: насмерть бьются две необъятные торговки в крестьянских одеяниях. Из нутра Рыночной площади тянет тухлятиной. Представление в разгаре.

За волнующимся человеческим морем угадывалась характерная архитектура Старого моста, а еще дальше, на противоположной стороне Кельрона – ажурное здание с двумя узкими и высокими башнями. Мариусу этот пейзаж был знаком. Пару раз он ездил в Реккель для продажи меда с пасеки Толстого Миха. Расмус же оказался в славном городе впервые и потому вертел головой во все стороны.

– Что это? – спросил он, указывая на ажурное здание.

– Дом для блядей герцога Тилли, – ответил Мариус с видом знатока.

Уго расхохотался, показывая здоровые, крепкие белые зубы:

– Не совсем так, друг Мариус! Это – отель герцога Тилли. Здесь его светлость останавливается, когда ему приходит в голову идея посетить наш город. Ну и, конечно, женщин своих здесь имеет – тут ты, братец, прав.

На площади происходило кое-что необычное. Бросалось в глаза изобилие стражников в красно-желтых мундирах. Они то и дело нарушали естественный рабочий ритм площади, взрезая людские толщи, задерживая того или иного обывателя по своему усмотрению, опрокидывая прилавки вместе с товаром. Эти хамы дошли до того, что нарушили ход поединка боевых кабанов. Народ, наблюдавший за схваткой, недовольно заурчал. На кабанов были сделаны ставки. Что ж, пропадать им? Да и вообще, бой кабанов – это святое. Единственный, кто мог сказать спасибо стражникам – желтый кабан. Он явно проигрывал, и, весь в крови, тяжко дыша, жалобно привалился к деревянному барьеру. Его соперник, кабан красный, яростно вертел головой, удерживаемый целой толпой загонщиков. В его глазах умерло все, кроме дикой ярости. Он жаждал крови. Эту кровь у него бессовестно отобрали.

В боях кабанов всегда участвуют: с одной стороны – желтый зверь, с другой – красный. Они представляют одну породу. Просто распределение окраса умельцы-селекционеры в свое время направили в организованное русло. Красных и желтых в результате рождалось поровну. А уж затем их натаскивали: красных – с акцентом на атакующие действия, желтых – с упором на оборону. При этом успехи и поражения распределялись тоже примерно поровну, потому что оборона – такой же верный путь к победе, как и наступление, просто он требует большего умения.

– Давайте-ка, друзья, побыстрее отсюда, – сказал Уго.

И они направились по улице, круто уходившей в гору. Комментарий Уго: "Это – Лунная улица, и много понастроено на ней зданий, которые могли бы украсить любой город мира, ну а для Реккеля они – дело обычное". Нельзя было уличить Уго во лжи. Красовались во множестве на обочинах Лунной улицы дома с затейливой лепниной, с фигурными окнами, с золотом по фасаду, со стройными колоннами, с блестящими крышами. Это было сердце Реккеля, место обитания здешнего нобилитета.

– Особняк графини Зарлит, – указывал Уго на эксцентричное двухэтажное здание, длинное, из розового талинского камня гаф, с шикарным подъездом, к которому как раз доставляли в паланкине некое значительное лицо.

– Судебная палата, – и палец Уго отсылал спутников к серому с черным аскетическому строению, снабженному здоровенными рифлеными нефритовыми молочными колоннами. От палаты отъезжал пышный экипаж, запряженный семериком. Лошади тащили белую карету с золотыми вензелями. Внутри, по заверению мессира Пфайфера, находился кто-то из герцогов Санахских.

– Гильдия астрологов, – и перед друзьями вырос затейливый желтый домище с голубыми замысловатыми разводами по фасаду, а из дома еще возносилась огромная башня со сверкающим куполком. У железных ворот, ограждавших двор гильдии, царило строгое, холодное, принципиальное безлюдие.

Гильдия астрологов находилась на углу площади, которую Уго назвал "Площадью двух Лун". Ее украшал чудной фонтанище. Струя била очень высоко, долго спорила с земным притяжением, но, конечно, проигрывала в этом споре и, дойдя до своей верхней точки, опадала водным туманом, в котором, как хотела, плескалась радуга. На краю фонтана устроилась каменная баба, видимо, развратная, ибо надеть ничего, кроме юбки, не удосужилась, зато играла на дудке, а ей с тоской внимала чудовищная рыба с распахнутой квадратной пастью.

– Раньше тут был источник, – объяснил Уго. – Существовало поверье: тот, кто хочет вернуться в Реккель, должен выпить здешней воды. Потом на месте источника устроили фонтан, и поверье пришлось изменить. Думали-думали – и придумали: стали бросать в фонтан монеты. У фонтана строился в боевой порядок жидкий отрядец стражников губернатора. За этой процедурой увлеченно наблюдали из окон горожанки, виноградными гроздьями вывалив на подоконники свои бюсты. Кряжистый капрал, чувствуя, что служит объектом внимания, беспрестанно крутил усы, и хрипло орал на подчиненных. За всем этим из тени затейливой арки с интересом наблюдала группа густо накрашенных девиц с горящими глазами. С девиц не сводила глаз дамочка в розовом, в уродливой зеленой шляпке, с красным зонтиком и полусонным шпицем. На дамочку, укрывшись за углом, пялились два молодых человека с желтыми лицами, в одинаковых дешевых коричневых костюмах, по виду – закоренелые студенты.

На студентов не смотрел никто. Они как-то выпадали из мироустройства.

Влево от фонтана уходила прекрасная эспланада с ухоженным цветником.

– Белая Аллея! – объяснил Уго. – Лучшая улица в мире.

Этот бесконечный поток славословий уже начинал утомлять. Тем более, что прогуляться по лучшей улице в мире Уго почему-то не предложил. Устав от подъема по крутой мостовой, Мариус с Расмусом вознамерились хотя бы отдохнуть под сенью фонтана, покрасоваться перед горожанками, но неутомимый Уго не дал им и духа перевести, утянув всю компанию в темный переулок.

– Все уже, пришли! – унял он возникший ропот. Десять усталых путников с десятью лошадьми в поводу сгрудились у больших двустворчатых ворот. Уго побарабанил в них особенной морзянкой – и вот ворота распахиваются, возникает унылый юноша в кожаном фартуке и приглашает войти. Куда? Во дворик с парой-тройкой фруктовых деревьев, с сараем и беседкой, увитой плющом. Застекленная веранда обширного дома также замаскирована прихотливым плетением из плюща.

В беседке располагался неопрятный старикан с коричневой брюзгливой физиономией – из тех, что убеждены в несправедливости судьбы, которая им чего-то не додала в молодости, и потому они получили право учить всех жить. Старик имел на редкость отталкивающий, так сказать, габитус, чтобы не сказать – внешний вид. Зыркнув на вошедших и угостившись из пивной кружки, этот симпатяга гнусаво процедил, чуть шамкая:

– Веди прямо к хозяину.

Юноша послушно кивнул белобрысой немытой головой. И вот вся компания проходит застекленную веранду, затем – прихожую, где снуют какие-то шаблонные люди среднего роста в кожаных фартуках, затем – вниз по ступенькам, сквозь интенсивный дразнящий запах солода в комнатенку с темно-желтыми лужами на земляном полу, с огромной колодой (она же – стол) и пятью – поменьше (они же – стулья). Расмус и не заметил, как дематериализовались шестеро молодцов, исполнившие роли конвоиров.

В противоположной от входа стене имелась еще одна дверь. Туда и нырнул юноша бледный.

А мгновения спустя дверь распахнулась, и в проеме возник необъятный бородач в сакраментальном кожаном фартуке. Толстыми волосатыми руками он сгреб Уго и прижал его к себе, насухо вытерев им свою спецодежду.

– Ну, слава Богу! Что-то вы там закопались, а?

– Три дня всего, Боров, – сказал Уго, оставляя всякие попытки высвободиться из объятий страшного человека.

– Да? Черт! А казалось – больше. Ну ладно, – и Боров выпустил Уго. – Что ж, присаживайтесь, поговорим, – и, заглянув в помещение, из которого появился, он крикнул: – Эй, балбес! Неси людям пива!

Уго снял свою хламиду, отдал ее Борову и опустился на одну из маленьких колод. Мариус с актером последовали его примеру. Расмус остался стоять.

– Что с тобой, друг Расмус? – спросил Уго устало.

Расмус томным взглядом посмотрел в глаза грамотею. Потом выдавил:

– Если это ловушка – кое-кому я обещаю неприятности. Догадываешься, кому?

– Как не догадаться, – спокойно ответил Уго, в точности сымитировав томный взгляд Расмуса.

– Это хорошо. Еще раз об этом подумай, – Расмус сердито обвел взглядом помещение, которое очень походило на ловушку. – Ты ведь хитрец у нас.

– Что за хреновина? – хмуро поинтересовался Боров у Уго.

Из таинственной двери вынырнул белобрысый юноша с четырьмя пивными кружками в одной руке и длинной вяленой рыбой на блюде – в другой. Все это он угнездил на большую колоду и замер, ожидая дальнейших распоряжений.

– Что-то я не понял, – грозно свел брови Боров. – Ты кому пива не принес? Мне, что ли?

– Да нет, хозяин, я…

– Мухой чтоб обернулся!!!

Не успел Боров закончить эту фразу, как юноша уже испарился. Гигант досадливо плюнул, произнеся:

– Балбес! – потом перевел взгляд на стоящего Расмуса, затем – на сидящего Уго.

– Чего он кобенится? – спросил Боров Уго.

– Не волнуйся, старик, – рассеянно проговорил Уго. – Друг Расмус устал с дороги.

Демонстративно не реагируя, Расмус сел.

– Дай нам, Боже, завтра тоже! – продекламировал Михаэль Пфайфер и осушил свою кружку залпом.

Мариус тоже как следует воздал должное пенному напитку. Расмус махнул рукой и отпил из кружки. Пиво оказалось прекрасным: горьковатым, резким, легким – удивительно живым.

Боров пожал плечами.

– Какие-то приятели у тебя странные. Ну да ладно. Как управились?

– Да рассказывать нечего, Боров. Нормально. Все по чертежу. Давай ты лучше про городские новости. Что у вас за шум на улицах? Набедокурил кто?

– Ты про стражников? Да два дня назад банда Седрика напала на карету, а в карете везли золото в губернаторскую казну. Много золота. При карете была охрана, 10 человек с карабинами – всех уложили на месте, на пару с кучерами и казначеем. Золото, понятно, забрали подчистую. Теперь по приказу герцога все дороги перекрыли, а в городе орудует стража. Проверяют всех подряд.

– Зачем, интересно? – подал голос актер Пфайфер. – Трижды ослом надо быть, чтобы с награбленным золотом явиться в Реккель. А, насколько я слышал, старина Седрик – совсем не осел.

– Рассуждают так: в городе можно легко и незаметно сбыть золото. Куда еще Седрику деваться со своей добычей? – объяснил Боров.

Мессир Михаэль с сомнением покачал головой, явно оставаясь при своем мнении.

– Шикарно! – оценил ситуацию Уго. – Но откуда знают, что это Седрик поработал? Он что, свою визитку оставил?

– Да больше-то некому! Нет на Севере других таких отчаянных ребят. Охрану с карабинами завалить – нешуточное дело! Седрик – он вообще чего хочешь вытворит. Пару лет назад за его голову губернатор назначил сказочную награду. Слыхал, что потом было?

– Не слыхал.

– Седрик сам пробрался в резиденцию наместника. Сам! И говорит: "Ну вот, я доставил свою голову. Давай награду!"

– И что? Дали? – заинтересовался Расмус.

– Дали! – сказал Боров, строго посмотрев на него.

– Ну, это мы встряли, друзья! – покачал головой Уго. – Как же мы из города выберемся?

– А вы что – из банды Седрика будете? – рассмеялся Боров.

– Нет, старик. Но хватит об этом. Что еще новенького? Наши знакомые как поживают? А то я в прошлый раз толком и расспросить не успел.

– Эльза замуж вышла, – сказал Боров, пристально глядя на Уго.

– Все! Жизнь кончена! Пойду в женский монастырь ночным сторожем! – пошутил Уго. – И кто же этот смертный?

– Офицер один. Ловкий парень: два года назад еще поручиком был, а сейчас – командир личной охраны герцога в Реккеле.

– Разрази меня Ток! – присвистнул Уго. – А живут они где?

– На улице Мудрецов – там, где лавка часовщика Якоба, знаешь? В особняке напротив. Красный такой.

– Интересно, что женщины находили в мужчинах, когда не было денег? – вопросил Уго, воздев руки. – А знаешь, старик, как поступают горулы, если застают парочку на месте прелюбодеяния? Берут прочный мешок, зашивают в него бабу с мужиком, а еще – кошку. И бросают все хозяйство в море. Здорово, правда?

– Девушка – как бутылка. Нельзя ее отпускать, пока не увидишь донышко, – наставительно сказал Боров.

– Сам придумал? – улыбнулся Уго.

– Нет. Слышал где-то, – признался честный гигант.

Нет ничего утомительнее для посторонних, чем беседа двух друзей после длительной разлуки. Общение Уго и Борова затянулось до позднего вечера. Не по одной еще кружке пива было принесено белобрысым балбесом. Уже с миром отбыл актер Пфайфер, чтобы никогда больше не появляться на наших станицах. Уже у Мариуса в голове завертелась бешеная карусель…

Но прежде кое-что прояснилось. Боров оказался пивоваром. Целебный продукт вырабатывали тут же, в подвале, за таинственной дверцей. В первом этаже дома Боров еще и содержал трактир, где торговал своим пивом. Этажи повыше занимала гостиница "У двух лун". Боров был женат, имел двоих сыновей. Отец Борова, основатель пивной династии, умер, когда молодому гиганту исполнился 21 год. С той поры прошло почти десять лет. Боров выдержал все удары судьбы, семейное дело не загубил, даже придал ему новый импульс, расширил производство и теперь договаривается о поставках в ряд ключевых злачных мест города, кроме того – мечтает выкупить гостиницу, чтобы навсегда избавиться от ее хозяина, мерзкого горбуна, который с Боровом во вражде, ибо полагает, что пивоварня и трактир привлекают крыс и тараканов, которые потом досаждают постояльцам. "А хоть бы и так?" – пожимает плечами Боров. – "Не будет крыс – не будет пива". И этой фразой доказывает, что пивовары знают толк в диалектике.

Слегка развеялся туман вокруг персоны грамотея Уго. Несколько фраз, оброненных говорливым Боровом, позволяли приоткрыть тайну этой загадочной личности. Грамотей оказался сыном солдата-наемника. Папаша славился как любитель рискованных авантюр, которые и ввели его в могилу до срока (хотя кто знает свой срок?). Мать Уго трагически пострадала впоследствии каким-то неясным образом.

Выяснился еще один момент. Шестерых молодцов, исполнивших роли конвоиров, предоставил Боров из своих подчиненных. Поняв, что обязан пивовару спасением, Мариус сделал героическую попытку встать, чтобы отблагодарить самоотверженного человека. Но хозяин ласковым движением руки пригвоздил гостя к месту, всем своим видом говоря: "Подумаешь! Вот уж не стоит благодарности!".

Наконец, уставших от пива Мариуса с Расмусом провели на верх, в апартаменты. Покачиваясь, как фелука на пятибалльной волне, Расмус достиг открытого окна. Внизу просматривался навес. Далее в сумерках темнела беседка, откуда исходило сдавленное бормотание. Свежий воздух бодрил, как нашатырь. Но небо мрачнело на глазах. Становилось тревожно. Темнота – друг чего? Злодейства.

Расмус осмотрел комнату. Бурые потеки на стенах. Откуда они здесь? В дальнем углу – какой-то люк. Куда он ведет? Расмус попробовал его поднять. Люк не подавался.

Расмус посмотрел на друга, который распростерся на кровати, не сняв даже своей замечательной красной куртки.

– Ложись спать, – зевая, пробубнил Мариус.

Но Расмус знал, что не может позволить себе такой роскоши, как сон. По навесу очень легко забраться в комнату. Можно войти и через дверь. Нет, дружочек Уго, нас на мякине не проведешь! И споить меня, дружочек, не так просто, как доверчивого Маас. Ведь половину того, что наливали люди Борова, я выливал под стол, мысленно злорадствовал Расмус. Он был почти уверен, что грамотей не заметил его маневров.

Расмус передвинул кровать вплотную к двери. Убедившись, что вход более или менее заблокирован, он сел у окна. Нет, в такую ночь глаз смыкать нельзя!

Глава 7. Астролог Хлор и его зеленый кристалл

Пробуждение Расмус всегда считал наказанием Божьим – своего рода сумерками духа. Ему требовался час, чтобы прийти в нормальное состояние. После пробуждения Расмуса лучше было не трогать.

Стучали в дверь. Расмус все вспомнил и вскочил на ноги. Совсем еще юное солнце заливало подоконник. Мариус спал сном праведника.

– Кто там? – крикнул Расмус.

– Три калеки и святой индюк! – послышалось из-за двери, и грянули раскаты громового хохота. Расмус узнал голос Уго и дикий смех Борова.

– Чего надо?

– Ну ладно, хватит! – решительно рыкнул Боров. Он пнул дверь. Кровать, как пушинка отлетела в сторону. Расмус выхватил нож. Хозяин, сунувшийся в комнату, опешил, увидев такой оборот. Из-за спины Борова вынырнуло глумливое лицо Уго, отороченное причесанной, по обыкновению, бородой. Молодой человек следил за собой.

– Оружие, друг любезный, дурной работы не любит, – со своей противной усмешечкой сказал Уго. – Так что прибереги свой замечательный нож до лучших времен.

Расмус подумал и решил не зарываться, ограничившись выразительным жестом, который у талинов означает: "Видал я тебя на толстом суку!". Мариуса, спокойный, как сальвулянский божок, поднялся с кровати, сполоснул свою ангельскую физиономию над лоханью, в которой плавал вверх брюхом черный таракан. Нехитрый туалет завершился надеванием треснувших в нескольких местах сапог и укладыванием за пазуху свертка с золотой шпорой.

– Друг Мариус, а ведь шпору-то придется оставить здесь, – бесстрастно произнес Уго.

Расмус замер.

– Где здесь? – спросил Мариус без всякого выражения.

– Под охраной нашего уважаемого Борова.

Вот она, ловушка, понял Расмус. Надо срочно думать о выходе. Хорошо, что окно открыто. Путь один: выскочить на навес, спрыгнуть в сад – там, глядишь, к воротам прорвемся или через каменную ограду перемахнем.

Мариус, не повернув головы качан, достал сверток со шпорой и передал Борову. Расмус задохнулся от возмущения.

– Ты что делаешь, чума? – выдавил он.

Мариус резко к нему обернулся:

– Она твоя?

Бешенство от собственного бессилия захлестнуло Расмуса. Он с размаху саданул кулаком в стену. Помогло слабо. Шпора уже покоилась в кармане Борова.

– Пойми, уважаемый: нам конец, если стража губернатора найдет у друга Мариуса золото, – сказал Уго, нагло жуя свою чертову жвачку.

Расмус решил пойти на обострение и демонстративно плюнул в окно, на навес. Это очень не понравилось Борову. Он угрожающе двинулся в сторону гостя. Расмус презрительно улыбался, щеря свои кривые клыкастые зубы. Со взъерошенными черными волосами, с широко расставленными длинными ногами, в плотно облегающей кожаной куртке он напоминал дикого горного кота шаррах. Он приготовился стоять насмерть. Но Уго остановил порыв Борова:

– Старик, только без мордобоев!

Бормоча проклятия, Боров повернулся с грацией гиппопотама и удалился, шевеля толстыми пальцами.

– Друг Уго, дай нам поговорить, – попросил Мариус. И, глядя на дверь, закрывшуюся за грамотеем, сказал: – Рас, так мы далеко не уйдем.

– Мы уже пришли, прах тебя возьми! Шпору у нас забрали, как у котят. Домой вернуться не можем. Дальше-то что?

– Не скули. И на людей не кидайся, а то дальше я обойдусь без тебя.

– Что?! – Расмус чуть не умер от обиды. Мариус молчал.

– Ты веришь этому патлатому хрену? – ожив, спросил Расмус.

– Верю.

– Ну и дурак. В чужую дудку не наиграешься.

– Сам дурак.

Милое окончание разговора! Насупившись, Расмус спустился по лестнице вслед за дружком, беспрестанно ворча в том духе, что нет уж, он останется при своем мнении, а борьба с шайкой Уго только начинается. Хеланцы советуют: не считай игру проигранной, пока не выиграешь, – так мог бы сказать Расмус, да не знал хеланских мудростей. Зато знал жизнь.

Внизу Расмус подвергся очередному испытанию. Пришлось сесть за завтрак местного изготовления. Сочная ветчина с огромными ломтями подового хлеба и неизменным пивом – угощение выглядело очень подозрительно. Однако, Расмус угостился. И угостился изрядно. Потому что есть хотелось, несмотря на опасность отравы. Семь бед – один ответ, подумал Расмус, насыщаясь. Пусть не думают, что я испугался.

А потом совершенно налегке, оставив, черт возьми, шпору в лапах Борова, трое из Черных Холмов покинули укрытие. Их маршрут знал лишь хитрец Уго. Впрочем, идти пришлось недолго – лишь до известной читателю Площади Двух Лун. До здания Гильдии астрологов.

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда:

"Получив поддержку первых королей из династии Рослингов, церковь к началу 200-х годов приобрела достаточно сил и золота, чтобы начать борьбу за власть. Хотя, мой Рауль, как мы знаем из Святого Иеронима, – божья организация сильна по-настоящему лишь бескорыстием своих помыслов. Церковь, борющаяся за власть, теряет связь духовную с Господом – а в чем, как не в этом, ее подлинная сила?

Для того, чтобы разорвать эту связь, нужен лишь энергичный и властолюбивый человек, каким оказался во времена первых Рослингов кардинал Ригес. Используя беззаботность и леность короля тогдашнего Марка II, Ригес добился для себя права третейского суда в делах между подданными государя. Так кардинал стал, в сущности, независимым правителем. К тому времени наука и вообще всякое знание, не находя поддержки верховной власти со времен падения империи, пришла в запустение. И только книжки из Лиги, из чувства долга сохраняя предшественниками накопленные знания, пытались их развивать.

Важность этой работы поняла церковь. Стремясь главенствовать в сфере духа, она решила взять забытых всеми книжников под свое крыло. Кто бы мог подумать, что книжники откажутся наотрез? Но так случилось. Они воспротивились, потому что сама религия Чистой Веры оставалась для них глубоко чуждой. Встретив сопротивление, церковь пошла на решительные меры, чтобы получить знания книжников без посредства самих книжников. Священники с благословения Губерта I разграбили Великую библиотеку в Лиге, совершив то, на что не дерзнули даже орды диких ренов при завоевании империи. Редчайшие фолианты разошлись по монастырям, где подверглись вульгарному перетолкованию. Понятливые, способные юноши насильно привлекались в монастыри для посвящения в Божьи книжки.

Политика кардиналов бала сколь груба, столь и тонка. Не отвергая того

великого, чего достигла античность, они заставляли это великое работать на себя. При кардинале Ригесе положение стало таковым, что кроме монастырей, нигде более не шли научные изыскания, а философия была сделана служанкой теологии.

Но нечестные приемы, если к ним прибегать постоянно, начинают работать против того, кто их применяет. Пытаясь возвыситься над королевской властью и не зная в этом никакой меры, церковь взрастила себе такого мощного соперника, как Хан Сиг, величайший министр Рениги. Он отлично понимал, что государство, теряя контроль над развитием свободного знания, перестает быть государством, уподобляясь слепцу без поводыря. Он долго и тщательно готовился к борьбе с Ригесом. Первым – и сразу же сокрушительным – ударом, который Хан Сиг нанес кардиналу, стал королевский указ о создании Гильдии книжников. Подготовленный министром, он был подписан Марком III в 230 году и обещал весьма серьезную поддержку каждому, кто станет заниматься научным делом в заведениях создаваемой Гильдии…

В 291 году из сообщества книжников выделилась Гильдия астрологов. Традиции этой науки заложили лигийские звездочеты. Астрология – вот, пожалуй единственное знание, которое уважали первые короли Рениги и которому они покровительствовали, а знаменитый принц Роберт и сам пытался заниматься астрологией. Однако после торжества религии Чистой Веры астрологам пришлось вести жизнь скрытную. Первый же кардинал – Арбус обвинил астрологов в теургии, что есть искусство повелевать богами и духами.

Но обвинить – не значит подчинить. Астрологи обладали большой внутренней силой, которая надежно удерживала их от соблазнов продать тайные знания сообщества церкви. Эта сила воспитывалась специальными упражнениями, в ученики же астрологов попадали только юноши, специально отобранные по твердости характера и самопожертвованию…»

Садик во дворе Гильдии астрологов благоухал. Белые цветы жасмина, как обычно, брали количеством. Маленькие, но многочисленные, они заполнили приторным ароматом всю округу. Толстомордый привратник в драных напульсниках, делавших его похожим на отставного вышибалу, вяло двигал челюстью. Увидев Уго, он окостенел. Уго по-хозяйски, своей боцманской походкой подошел к нему, обнял за плечи и что-то зашептал старику в ухо, покрытое редкой серой порослью. Привратник ожил и стал кивать головой с пугающей частотой, затем дернул за какую-то веревочку. Из дверей выскочил всклокоченный дистрофик с вытаращенными глазами в грязно-коричневом кафтане.

– Доложи, что пришел ученик Уго Тарриль с приятелями. Смотри, не перепутай! – сказал ему толстомордый. Голос у него оказался тонкий и скрипучий.

Бормоча "Уго Тарриль, Уго Тарриль", носитель кафтана исчез.

Мариус с Расмусом неловко топтались на дорожке из белого гравия, под аркадой из розового лимонника, обнимавшего витую перголу. Кругом стоял разноголосый щебет. Уго конфиденциально беседовал с жирным привратником. Но беседа их не затянулась. Уго успел спросить:

– Как здоровье, Нильс?

Привратник ответил с ипохондрическим вздохом:

– Простатит, панкреатит с фистулой, папиллома, скорбут в легкой форме…

Тут появился все тот же грязно-коричневый рукосуй и, нервно дернув щекой, сделал широкий приглашающий жест.

Помещение поражало размерами и изобилием активной голубизны, которая отовсюду била в глаза: со стен, с купола (здесь, правда, небесную лазурь живописец разбавил пушистыми напластованиями). Свод поддерживался высокими рифлеными позолоченными колоннами. Пол был выполнен в зеленом камне таф – теплых, глубоких тонов. Ноги утопали в зелени – настолько теплыми и глубокими казались эти тона.

Пройдя несчетными коридорами, анфиладами и лестницами, подняв несметное количество бархатных портьер, друзья оказались перед громадной дверью. Усилие невидимой услужливой руки – и последняя преграда устранена. Вслед за Уго деревенщина из Черных Холмов проникает в громадные покои, где триста человек могут спокойно станцевать гавот, если убрать мебель – громоздкую, как каменные бабы острова Отшельников. И чего только не стоит и не лежит на этой мебели!

Бесконечное множество предметов, о назначении которых ни Мариус, ни Расмус понятия не имеют, фантастически разнообразные, но единые в своей непонятности. Они серебристо мерцают в полумраке ниш. Они радужно искрятся в пламени свечей из бронзовых канделябров. Они гипнотизируют страшной матовой теменью черного дерева. Выделяются два бокаловидных сосуда в человеческий рост из неведомого миру оранжевого металла. Глаз успевает выхватить из нагромождения всякой всячины хитро сплетенный змеевик, соединенный с чем-то явно жароупорным. А из затемненного угла хищно выступает чрезвычайно членистоногое сооружение, оклеенное станиолью. Общий вид комнаты жуток, похоже на хорошо оснащенную камеру пыток.

Подавленные зрелищем, Мариус с Расмусом не сразу заметили человека. А его, казалось, не заметить было нельзя. Величественный старик с седой бородой и длинными волосами, которые в отменном порядке ниспадали ему на плечи. Классическая внешность Предвечного – как ее принято изображать. Облачение старика составлял темно-синий вельветовый балахон без малейших следов перхоти на плечах, отороченный выпушкой из белого меха и украшенный редкими серебряными звездами. В старике, однако, великолепный балахон не превалировал. Глаза – вот что поражало. Удивительные глаза. Темно-серые, с неземной желтой склерой, глубоко посаженные, они содержали мощный коктейль чувств и страстей: участие, доброта, грусть, проницательность, жестокость. Лишь горячий блеск зрачков просачивался из-под бесстрастной маски, которую надел на себя старик в балахоне. Глаза завораживали, перед ними невозможно было хитрить и скрывать, как перед отцом, который все сыновние грехи знает наперед. Причем старый астролог выглядел не просто отцом, но отцом всеобщим – патологоанатомом человеческих душ.

Приблизившись к величественному незнакомцу, Уго преклонил колено, нагнул карикатурно короткую шею и произнес:

– Приветствую тебя, учитель!

Длинные его волосы в беспорядке свесились, закрыв лицо. Старик сделал шаг навстречу Уго, погрузил в его прическу свою жилистую смуглую руку. Примерно с полминуты он нежно перебирал волосы Уго, чуть не мурлыча от удовольствия. Но прошло тридцать секунд – и старик опомнился, открыл глаза, с сожалением убрал руку, а Уго поднялся.

– Ты изменился, ученик, Тарриль, – сказал старик звучно.

– Мне пришлось. Я жил совсем не так, как раньше.

– Ты жил лучше, чем раньше?

– Просто иначе.

Старик покачал головой:

– Ты никогда не изменишься! Что поделаешь – беспокойным ты создан. Это до сих пор меня печалит. Но я смиряюсь перед высшей мудростью. Тебе предначертан иной путь. Тебе – лучшему из моих учеников!

Помолчали. Затем Уго сказал:

– Учитель, позволь представить моих спутников. Это овцепасы Мариус и Расмус из деревни Черные Холмы, что у северной излучины Кельрона.

Старик пристально посмотрел на двух друзей. Мариус под этим взглядом съежился. Расмус, казалось, не в силах был оторвать глаз от черных плит на полу.

– Насколько я понимаю, этим людям и обязан я счастьем твоего прихода, дорогой Уго? – жестко спросил старик.

– Да, учитель, – без обиняков признал Уго. Его нежно изогнутые губы дрогнули. – Извини, я не бескорыстен в отношениях с тобой. Но у меня нет выбора. Только ты один можешь разрешить множество вопросов, от которых зависит моя судьба. А она сейчас крепко связана с судьбами этих парней.

Старик помолчал.

– Они знают, с кем им придется иметь дело?

– Нет, учитель. Я не знал, вправе ли я…

– Вправе. Испытание, которому я их подвергну, делает секреты излишними.

Обращаясь к спутникам, Уго объявил, с трудом удерживаясь от патетики:

– Перед вами – сиятельный Хлор, первый астролог Рениги, глава Гильдии, магистр, кавалер Ордена Звезды и изобретатель стендера.

Оглушенные, друзья застыли с полуоткрытыми ртами. Главный астролог – фигура легендарная, а в некотором роде даже более сверхъестественная, чем деревенский староста. Нельзя сказать, что Главный астролог был распространенной темой разговоров в Черных Холмах. Но базовую информацию о нем деревенские массы все-таки имели. Известно, что

считать астрологов людьми – это… как бы сказать… не вполне корректно, что ли. Они всю жизнь балансируют на грани богохульства и остаются при этом вполне живыми. Простому человеку такое искусство недоступно. Простому человеку богохульство выходит боком, и часто – тут же, на месте прегрешения. Астрологи могут себе позволить такое, что простому крестьянину и в кошмаре не пригрезится. Строго рассуждая, если свести в одной точке пространства крестьянина и астролога, может произойти нечто вроде удара молнии либо извержения вулкана – смотря по обстоятельствам. Причем это бедствие будет занесено на счет крестьянина, и не просто так, а как наказание за ужасный проступок, который, разумеется, крестьянин не совершал. Вот такая ситуация.

Пока два друга лихорадочно просчитывали, каким боком им может выйти новое знакомство, Уго выложил Хлору все – о Мариусе, шпоре и гвардейце герцога Тилли. Хлор был само внимание. В глазах его зажегся фиолетовый огонь, он даже подобрался весь. "Ну, сволочь, сдал с потрохами!" – подумал Расмус об Уго, слушая его бойкий треп. Скоро историю о золотой шпоре начнут рассказывать в Реккеле на каждом углу. Чего же добивается Уго – в сотый раз подумал Расмус. И в сотый раз не нашел ответа.

Услышав, что золотую шпору пришлось оставить в заведении Борова, старик взгрустнул, но предосторожность одобрил.

– Видимо, ты пришел за гороскопом? – спросил он.

Уго слегка задержался с ответом.

– Не совсем так, учитель. Видишь ли, я думал, что ты, возможно, согласишься активизировать кристалл…

Хлор сдвинул брови – и Мариусу захотелось забиться в ближайшую щель.

– Подумай, о чем ты просишь! – гневно воскликнул астролог. – Кристалл мы активизируем, лишь когда определяются судьбы государств, народов или великих людей.

– Но, учитель, мне кажется, случай с Мариусом не вполне обычен, и он достоин высшего испытания, – спокойно возразил Уго, хотя и было заметно, что возмущение магистра и кавалера на него подействовало.

Глубокие морщины пересекли благородный лоб Главного астролога. Нелегко давалось ему решение. Друзья устали переминаться с ноги на ногу. "Вот свинья, хоть бы сесть пригласил!" – подумал Расмус. Наконец, лицо старика прояснилось:

– Хорошо, – твердо сказал он. – Я сделаю это.

– Спасибо, учитель, – порывисто отозвался Уго.

– Не стоит, ученик, – отмахнулся Хлор. – Даже не из любви к тебе я делаю это. Действительно, ты прав. Все главные логические линии твоей истории пересекаются в одной точке. Вывод однозначен. Похоже, этот парень уготован для важной миссии. Не будем же медлить и приступим к делу.

За кабинетом Главного астролога открылся очередной коридор. Он вел к хитрому приспособлению, которое, включенное расторопным служакой, со свистом понеслось вверх. "Лифт!" – подумал Мариус и удивился: что за слово пришло ему в голову? Посвистев немного, приспособление остановилось, вся компания выгрузилась на площадку. Мариус выглянул из окна и невольно отшатнулся. Перед ним, как на ладони, лежал город Реккель – отлично просматривались даже леса, находящиеся в десятке миль по ту сторону Кельрона. Мариус вспомнил огромную башню с золотым куполом, которая гигантским пальцем выпирала из здания. Вероятно, лифт поднялся на самую ее вершину.

Еще несколько шагов, и вот компания – в тихом кабинете с вековечной дубовой мебелью. Повсюду в беспорядке разбросаны и расставлены массивные фолианты. Дирижерский взмах руки ведущего астролога – и вся троица присаживается на длинную скамью со спинкой и подлокотниками. Этакий декаданс. Сам магистр скрывается в своей комнате. Трое посетителей начинают ждать.

Хлор отсутствовал полчаса. Ровно тридцать минут. Все это время Уго вяло отбивался от расспросов Мариуса, ремонтируя свой левый мокасин. Как обычно, Уго не хотел говорить лишнего и с удовольствием не сказал бы ничего. Видно, на совесть изучал парень в детстве Картезиуса с его знаменитым: "Тот хорошо жил, кто хорошо скрывал".

Что же все-таки выудил у него настырный Мариус? Что Хлор в данный момент с помощью магического зеленого кристалла заглядывает в будущее. Что обычный гороскоп, составляемый по звездам, тоже дает довольно точный ответ в руках такого мастера, как Хлор, но кристалл дает абсолютно точный ответ. Этот кристалл раздобыл, путешествуя на подступах к Пустыне Гномов, один из астрологов много сотен лет назад. С тех пор камень находится в Реккеле, на одном и том же месте, ибо только в той точке, где он сейчас установлен, кристалл и проявляет свои невероятные свойства. Постороннему бесполезно подступаться к кристаллу – он признает только одного хозяина: того, кто в данный момент возглавляет Гильдию астрологов.

Переварив информацию, Мариус задал вопрос, который напрашивался:

– Выходит, он нам расскажет все, как будет?

– Нет, друг Мариус. Знаешь, почему? Вот, к примеру, он скажет тебе, что в таком-то месте тебя поджидает банда Седрика. Что ты сделаешь?

– Поеду другой дорогой.

– Вот видишь! Получается, что кристалл предскажет неправду. А такого быть не может по определению. Если тебе суждено встретить Седрика, ты должен его встретить так или иначе. И именно там, где покажет кристалл. Потому что он сообщает будущее, которое уже определено. Вот поэтому магистр откроет тебе только то из увиденного, что никак не способно изменить будущее.

Мариус пытался постичь сказанное. Не справившись с непосильной задачей, он задал еще один вопрос, который напрашивался:

– А зачем нам это знать? Мы ведь все равно ничего не изменим, как ты говоришь? Зачем же?

– Есть судьба и есть жребий, – непонятно сказал Уго. – Жребий дает тебе шанс, судьба его отнимает. Бороться с судьбой бесполезно, но знать, где будет брошен жребий, все-таки важно. Иначе ни у кого не было бы шанса. Понимаешь?

– И кует, и дует, и сам не знает, что будет, – подал голос Расмус.

Но Мариусу уже показалось, что он ухватил за белую гриву вороную лошадь, на которой скачет богиня истины Тортилла. Он понял: что бы ни случилось в дальнейшем – хорошее, плохое ли – надо принимать без страха, не избегая трудностей, ибо все это шаг за шагом приближает к цели, от которой никуда, к сожалению, не денешься…

Из таинственной комнаты Хлор вышел задумчивый.

– Шафран – это порошок из рылец крокусов, пряность и пищевая краска, – сообщил он. Мариус с Расмусом недоуменно переглянулись.

– Что показал кристалл, учитель? – спросил Уго.

– Ничего.

– Как ничего?

– Совсем ничего.

Все помолчали. Чрезвычайность ситуации ощутили даже Мариус с Расмусом.

– Невероятно! Не было случая, чтобы я не смог активизировать его. Наши летописи вообще такого случая не содержат со времен Просперо. Но Просперо – особый случай.

– И каков вывод, учитель?

– Вывод-то прост, дорогой мой Уго. Береги этого парня, как зеницу ока. Он должен выполнить задачу, суть которой мы постичь не в силах и которая ведома только Высшему Разуму. Он должен выполнить задачу – иначе я даже затрудняюсь сказать, что случится.

– Поворот истории? – замирающим тоном, столь ему не свойственным, спросил Уго.

– Не будем торопиться. Я думаю, мы все увидим в свое время. А пока… – старый алхимик подошел к Мариусу. Тот поднялся. Долгим, бесконечно долгим взглядом посмотрел Хлор в глаза овцепаса. Мариус оцепенел. Он видел только зрачки – они то расширялись, то сужались, они пульсировали, с ними пульсировала Вселенная.

– Я испытаю его своим эликсиром, – пробормотал Хлор.

– Вы думаете, это окажется сильнее кристалла?

– Ни в крем случае! Эликсир выявляет совсем иное. Он позволяет уловить скрытые мотивы поступков, квинтэссенцию намерений, о которых сам человек и не подозревает.

Соединенный с Хлором невидимой пуповиной, Мариус, как в полусне, миновал комнату, в которой на мощной подставке покоился зеленый кристалл, на своде было изображено звездное небо с двумя лунами, а в окно устремлялась расширяющаяся труба. Они оказались в крохотной клетушке с белыми стенами и черным полом, с кроватью и стулом. Неестественная стерильность помещения рождала в душе беспричинную жуть, которая только усиливалась большой гравюрой теургического содержания, висевшей на стене. Белые стены слепили – свет, исходивший из единственного окна, без потерь отражался от их абсолютной белизны. Комната казалась искривленной в пространстве. Эффект иррадиации, друзья мои!

Хлор усадил Мариуса на кровать и протянул ему флакон с темно-синей жидкостью, проговорив:

– Абель Бальбо!

Мариус сделал глоток. Жидкость оказалась тягучей и терпкой на вкус. Чего еще ожидать от жидкости с таким цветом? В помещении вдруг возникла мягкая флуктуация. Мариус почувствовал, как его голову окутывает что-то нежное, невесомое. Мариус парил в облаке розового пуха. Ласковое щекотание, волшебная нега, крики экстаза… Вокруг струились матово-белые потоки, из которых вырастали столь же матово-белые многосуставчатые, неестественно подвижные руки. Темнота – она существовала неосязаемо, как природный радиоактивный фон – продуцировала каскады красных, желтых, зеленых искр. Крылья огромных птиц, опахалам подобно, овеивали Мариуса. Становилось свежо. Золотистый светящийся шар спускался откуда-то сверху. Он надвигался – ближе, ближе – пока не ослепил Мариуса своим сиянием. И в этом сиянии увидел наш герой темный силуэт. Пристально, до боли всматриваясь, он понял, наконец, что это за силуэт: черный рыцарь. Рыцарь исторгался из пасти отвратительного чудовища, которое, в свою очередь, порождалось чем-то до такой степени омерзительным, что разум отказывался опознавать это существо. Или этой стихии – бес его знает. Эпицентр монструозного образования находился в малиновом неугасимом пламени. Рыцарь надвигался. Мариус с ужасом ощущал, как пронзительная темень закрывает от него мир, полный звезд. И он закричал – отчаянным животным криком.

И тут же тьма рассеялась, разгоняемая золотистым блеском. Мариус сразу понял, где он: в своей постели – дома, в Черных Холмах. Он спал, но видел все, что тем временем происходило рядом. Шла роковая ночь, ночь убийства герцогского гвардейца. С холодеющим сердцем Мариус видел человека, входящего в комнату. Совершенный незнакомец. А далее… Незнакомец втащил за собой бесформенный куль и швырнул его на пол у кровати Мариуса. Оцепенев, Мариус смотрел, как куль на глазах превращается в труп гвардейца. Незнакомец, тщательно вымазав руки в крови убиенного, подступил к Мариусу. Черты его лица проступили яснее – и Мариус с содроганием узнал оруженосца черного рыцаря. Жилистый бородач, великий немой, он принялся щедро орошать Мариуса кровью гвардейца. От души плеснул на руки спящему, на грудь, на постель. Кровь лилась из трупа рекой. Окончив свой труд, бородач протянул куль обратным ходом. Свет померк.

И тут же вновь рассеялся мрак. Бородатый оруженосец, конечно, был тут как тут – но уже в более партикулярном платье: коричневая суконная куртка, синие штаны, запыленные стоптанные сапоги. На обувь Мариус всегда обращал внимание в первую очередь, поскольку его собственные сапоги давно оставляли желать лучшего. Бородач находился в той самой комнате гостиницы «У двух лун», где они с Расмусом сегодня ночевали. Он двигался уверенно и быстро, как лоцман в родном проливе. Он прошел к кровати Расмуса, что-то сунул в его дорожную сумку. И испарился, ртути подобно.

Глава 8. Рыжий Алоиз разгадывает загадки

В дорожной сумке Расмуса неизвестно откуда появились две вещи. Записка на свитке бумаги – настолько плотной, насколько и прочной. И свиток пергамента. На нем компаньоны увидели нечто.

"Вечными красками", изобретенными пару веков назад в Гинардии, на пергаменте были изображены четыре концентрические окружности. Получалось три внешних кольца и внутренний круг. Последний делился на три доли. В первой доле была изображена шпага, во второй – сердце, в третьей – крест.

Общими отрезками три внешних кольца делились на двенадцать секторов каждое. В ближнем к внутреннему кругу кольце помещались двенадцать сочетаний больших и малых чисел. В среднем (самом объемном) – двенадцать фраз на всеобщем языке, по содержанию – цветистая белиберда. В секторах внешнего кольца красовалось двенадцать изображений зверей, существ и предметов.

– Добра много, да головой не пролезешь! – хмыкнул Расмус.

Схема на пергаменте была непостижима, как лопотание дебила. В противоположность этому, содержание прилагаемой записки отличалось жесткой конкретикой: "Разгадав загадку, ты узнаешь, кто убил гвардейца и где найти хозяина золотой шпоры. Для того, чтобы найти разгадку, точно следуй приказам головоломки, выполняй их в срок – и ты придешь к цели, когда еще не будет поздно. Собирай слова, чтобы произнести их в нужное время, в нужном месте – там, где добудешь последнее слово. Задача не будет считаться выполненной, если ты не сумеешь собрать три талисмана, изображенные здесь". Писано по-ренски.

– Ну, земляк, принимай подарочек! – сказал Расмус, сочувственно похлопывая друга по плечу. – Поди, разгадай ее, хреновину эту!

Мариус болезненно дернул головой. Он еще не вполне отошел от экспериментов Хлора.

– Загадка предназначена нам. Значит, и разгадать ее мы в состоянии, – рассудил Уго. – А кое-что вообще можно понять сразу.

– Да ну? – удивленно поднял брови Расмус.

– Эти вот рисунки, – Уго указал на внешнее кольцо, – без сомнения, знаки Зодиака.

– Чего? – не понял Расмус.

– Ну, Зодиак – это… – Уго безуспешно попытался найти понятные слова. – Ладно, позже объясню. А вот, я думаю, три талисмана, которые другу Мариусу необходимо собрать, – он указал на шпагу, крест и сердце.

– Все? – холодно спросил Расмус.

– Пока все, – раздраженно ответил Уго.

– Да ты, друг Уго, мастак по разгадкам, – издевательски заметил Расмус. – Сказано: ученый дураку поправит башку. Вот уж спасибо, растолковал!

Уго молча свернул оба документа и вышел. Он спустился по лестнице, покинул гостиницу "У двух лун" и углубился в недра старого Реккеля. Уго рассеянно шагал по Змеиной улице. В его голове теснилось великое множество соображений. Идеи судорожно метались, не находя отправных точек. Откуда им было взяться, этим точкам? Но Уго знал: мысли нужно отпустить в свободный полет. Порезвившись, они вернутся в мозг, как в обжитый скворечник, и почти наверняка принесут в клюве готовый ответ. Пока что работа ума кажется хаотичной – но настанет момент, и каждая судорожная мыслишка, коих сейчас миллион, ляжет в фундамент удачной гипотезы. Только так они, гипотезы, и рождаются. Принуждение обостряет разум. Истинно, Вольфрамус!

Уго не дошел до пересечения Змеиной улицы с улицей Мудрецов. Он успел лишь миновать заведение Алекса Цулле, лучшего реккельского постижера, затем – вывеску с роскошной надписью "Аппретура глазета" (Уго всю жизнь мечтал узнать, что же такое аппретура). И вот – ничем не примечательный серый дом. Он древен, как руины империи. От возраста здание слегка покосилось набок, приобретя необъяснимый антикварный шарм. Дом напрашивался на уважительное отношение – как старик, которого согнула в дугу почтенная жизнь, который видывал то, что нам и не снилось, и при этом умудрился не слишком нагрешить. Над дверью древнего здания красовалась контрастно яркая (зеленая на желтом) и свежая (жесть, "двадцатка") вывеска: "Алоиз Тефтель, торговля древностями".

Толкнув дверь, Уго уверенно вошел. В лавке действительно торговали древностями. Дневной свет падал на витрину и стеллажи весьма сложным образом, по-своему освещая каждый выставленный предмет, что усугубляло индивидуальность экспонатов, и без того очевидную. Уникальность каждого отдельного предмета мешала воспринимать лавку господина Тефтеля как обыкновенную барахолку. В подборе товара чувствовался своеобразный вкус. Предметы на стеллажах объединялись в свой уютный микрокосм: позолоченный киот эпохи королевы Изабеллы, разукрашенная лубянка, к которой вполне мог приложить руку кто-то из мастеров альбентинского возрождения, набор малахитовых шкатулочек (привет из Санаха), дешевые резные костяные шахматы, в которые, может быть, играл еще дедушка бога Рагулы, ореховый поставец, щедро облитый редчайшим лаком «ларик», потрепанный веками сардоникс, алхимический тигель, диковинно раскрашенное чучело удода в пропорции 2:1, явно нерабочий овоскоп – и прочая, и прочая. Родство вещей было хоть и не прямым, как у паронимов, зато крепким. Товарам Алоиза Тефтеля нравилось находиться вместе. Их породнил пыльный сумрачный уют этой лавки, где успокаивающе пахло старым деревом. Набор предметов был синкретичен, но симпатичен. На прилавках лавки древностей разместилась целая вселенная. Для полноты восприятия не хватало, пожалуй, только четырех знаменитых магических предметов, которые доисторическим ренам принесло от каримов племя раш: камень Рег, звеневший под ногами истинного короля, непобедимое копье Скармесдел, меч-кладенец Гарманбуз и неистощимый котел Кюхе.

Переливистый звон дверного колокольчика вызвал из глубин лавки хозяина. При виде посетителя хозяин замер в удивлении.

– Мальчик Уго? – полувоскликнул он. – Ты ли это?

– Я, Рыжий Алоиз, – с достоинством ответил Уго. – Чего уж тут такого удивительного?

– А чего тут такого обычного? – парировал хозяин. – Увидеть тебя в городе в последнее время не легче, чем найти клад на Рыночной площади. Боже, что за хламида на тебе?

– Я тут проездом, – объяснил Уго уклончиво. – К тебе пришел не как к иглотерапевту, а как к старшему брату. Мне крайне нужны твои таланты. Полчаса для меня выкроишь?

Рыжий Алоиз осклабился, польщенный. Невысокий, крепко сбитенький, лет тридцати пяти, он очень симпатично улыбался. Вообще, он вытворял со своим лицом все, что было нужно. То превращал его в нарочито непроницаемую маску. То вдруг позволял ему расплыться в простоватой ухмылке. То по-свойски глядел вполприщур. Люди с такими многофункциональными лицами обычно хорошо устраиваются в жизни: великолепно вписываются в любой бюрократический аппарат, поддерживают прекрасные отношения с коллегами, живут в мире с соседями и даже с женой. Физиономию Алоиза украшали густые каштановые усы. Они придавали ему хитроватый вид ленивого кота, страстного любителя погреться на солнышке. На голове Алоиз имел очень аккуратную прическу с пробором. Он терпеть не мог эту дурацкую городскую моду – носить патлы до плеч, зачесанные назад. Одетый в рубаху из бумазеи и просторные штаны, он выглядел очень по-домашнему. Глядя на него, кто бы мог подумать, что отец Алоиза занимал видный пост при дворе Андреаса Плешивого? Как об этом писал сам Алоиз в юношеских стишках: "Мой папа, самых честных правил, был камергером при дворе". На могиле старшего Тефтеля по приказу короля сделали надпись: "Он умер от рака пищевода и нескольких миллионов стаканов вина". Интересна судьба и дяди Алоиза (камергерского брата). Тоже оригинал, хотя в ином роде, он дослужился до полковника в лейб-гвардейском полку. После его смерти оказалось, что еще 20-летним он составил завещание, по которому прах будущего полковника должны были засыпать вместо песка в часы и подарить любимой жене или (буде та преставится ранее завещателя) дорогому сыну. Андреас Плешивый, переживший обоих братьев – и камергера, и полковника, сказал как-то фразу, ставшую крылатой: "У Тефтелей теперь много общего. Оба они умерли"…

За Алоизом из подсобки показался черный кот с белыми ушами и красными глазами.

– Меня не беспокоить, – приказал Алоиз своему коллеге – сутулому молодому человеку в ермолке, с задатками отпетого меланхолика. По мокрой отвислой губе, по массивному унылому носу в юноше легко угадывался потомственный диджан.

– Ему недавно удалили полип, – прошептал Алоиз, склоняясь к правому уху гостя. Уго понимающе кивнул. Без полипа жить невесело, это ясно. Алоиз деликатно кашлянул, открыл дверь в коридор повел Уго в глубь своих владений. Кот сунулся за ними.

– И ты, Брут? – удивился Алоиз, но возражать не стал.

Коридор быстро кончился, упершись в дверь. Открыв ее затейливым ключом, Алоиз стал спускаться по лестнице. Почему-то шли наощупь. Освещения никакого хозяин почему-то не прихватил, и это почему-то соответствовало стилистике ситуации. Сырой и темный проход давил на психику. Преимущество было целиком на стороне помещения: Уго не знал его протяженности и строения. В подземелья Алоиза Уго проникал впервые.

Но вот состояние сырого воздуха изменилось: он стал менее плотным. Уго понял, что помещение расширилось. И удостоверился в этом, когда Алоиз, бесшумно перемещаясь в темноте, зажег лампу, возникшую неизвестно откуда. Желтые языки света рельефно, как на картинах Бухера, выхватили из темени здоровенные стеллажи – в два человеческих роста высотой. Да в три, в три! Стеллажи были населены древними манускриптами, могучими фолиантами среднего возраста и юной порослью – совсем уж современного вида томами. Усыпальница человеческих знаний. Поговаривали, что предшественники Алоиза собрали наиболее полную в Рениге библиотеку. Вряд ли, подумал Уго, оценивая размеры помещения. Великая Лигийская библиотека раз в десять больше. А вот насчет содержания – тут вопрос другой…

– Слушаю тебя, Мальчик, – сказал Алоиз, усаживаясь за стол и знаком предлагая сделать то же Уго.

На столе появился известный нам пергаментный свиток. Алоиз склонился над ним: вначале – с плохо скрываемым равнодушием, потом – с неподдельным интересом. Он поворачивал документ то так, то эдак. Его толстенькие пальцы скользили по секторам головоломки, силясь тактильно проникнуть в смысл изображенного. Вдруг он останавливал манипуляции, возводил очи горе – и что-то прикидывал в уме, беззвучно шевеля губами. Это продолжалось минут десять. Наконец, Алоиз прикрыл глаза и вяло спросил:

– Кто рисовал?

– Я думаю, это произведение Ордена Пик.

Алоиз вздрогнул и приоткрыл левый глаз.

– Туманно. Туманно, как юность министра. Каковы твои соображения?

– Вообще-то, хотелось услышать твои, – развел руками Уго. – Но если говорить о первом впечатлении… Мне сразу бросилось в глаза, что в знаках Зодиака имеется сбой. Я думаю, не случайный.

– Ты имеешь в виду его? – Алоиз открыл второй глаз и с кряхтеньем указал на одну из фигур внешнего кольца головоломки – человечка в остроконечной шляпе, с бородой, в высоких сапогах, с молоточком в руке.

– Конечно. Все остальные рисунки соответствуют знакам Зодиака. А этот – почему-то нет.

– Вполне резонно, – согласился Алоиз. – Допустим, это действительно своего рода нотабене. Но пойдем дальше. Что скажешь о текстах?

– Пока ничего. Единственное, что можно предположить – эти двенадцать фраз и есть те самые приказы, которые требуется выполнить.

– Какие приказы? – не понял Алоиз.

Чуть поколебавшись, Уго выложил на стол сопроводительную к головоломке записку. И рассказал историю Мариуса. В третий раз за последние дни. Уже формулировки отточились. Скоро по этой теме можно будет выступать с публичными лекциями, подумал Уго.

– С тобой я поделился, как со старшим братом, – еще раз напомнил Уго хозяину. – Вообще, об этом деле должны знать единицы.

– Ладно, ладно, – махнул рукой хозяин. – Ты это кому говоришь, Мальчик Уго? А то я без тебя не понимаю суть настоящей тайны. Давай-ка лучше анализировать. Значит, ты думаешь, что двенадцать фраз головоломки и есть двенадцать приказов твоему другу Мариусу?

– Полагаю, да. Кроме того, сдается мне, что этим значение фраз не исчерпывается. Я подозреваю, что в них спрятана и другая функция.

– Функция? – Алоиз пожевал губами, будто дегустировал неведомый науке сорт ветчины. – Функция… Что ж, возможно. Поищем. Ну, а цифры внутреннего кольца?

– Никаких версий, – признался Уго

– Зато у меня есть. И не версия – я точно знаю. Это – юртенианский нумерический шифр.

Кто такие юртениане, Уго еще не успел забыть за годы сидения в Черных Холмах. Отщепенцы, давным-давно изгнанные из страны и затерявшиеся в вихре истории. Все изгои постепенно перерождаются в эпические фигуры. Так в современной Рениге и к юртенианам относятся – как к монументальным (пусть и негативным) персонажам полуистлевшего сказания типа "Пяти завоеваний".

– Ты его знаешь, этот шифр? – спросил Уго с плохо скрытой надеждой.

– Его никто не знает. Секрет его юртениане унесли с собой, – вздохнул Алоиз. – Хорошо. Атанде! Дай мне полчаса – и я постараюсь разобраться с твоей подметной грамотой.

И действительно, полчаса он добросовестно пыхтел, обложившись справочной литературой. Брут устроился у него на коленях. Время от времени Алоиз рассеянно почесывал кота за ушами. Брут жмурился и млел. Уго поначалу заглядывал Алоизу через плечо. Книги пестрели всевозможными знаками и символами. Несколько листов бумаги Алоиз заполнил одному ему понятными иероглифами.

Наблюдать за этим было не интереснее, чем изучать анатомию статуи. И Уго пошел гулять средь стеллажей. Глядя, как он по-хозяйски здесь расхаживает, никто не сказал бы, что в библиотеке Алоиза он оказался впервые. Но Уго везде, всегда чувствовал себя в своей тарелке. Это было его кредо, к которому он пришел путем последовательных долгих упражнений. Живи спокойно и интересно, приказал он себе в пятнадцать лет, и с тех пор жил в основном спокойно и интересно. Интересу ради Уго решил просмотреть, что за фолианты красуются на ближнем стеллаже библиотеке Алоиза. И поразился. Возможно, это собрание книг и не самое объемное в Рениге, но здесь, без сомнения, есть вещи, которых нигде днем с огнем не сыщешь. Уго с благоговением ощупал толстенный корешок "Летописей Лотоса" великого лигийского историка Антиса Суспенса – и, что вовсе невероятно, похоже, первоисточник! А ведь почти доказано, что оригинал «Летописей» погиб в кошмарном пожаре при взятии Лиги ренами. Роскошное издание, ничего совершеннее в тогдашней Рениге и быть не могло – обложка из воловьей кожи, коей нет сноса, тончайшие пергаментные листы, самоукрепляющиеся при истончении. Фантастика! А рядом – "Энциклопедия Рениги", роковой труд коллектива под руководством аббата Литтера. Считалось, что весь ее тираж сожгли церковные аргусы, ибо несчастный аббат предпринял безумную попытку привить на чахлом стебельке ренской теологии тучные плоды античной философии и науки. За что и поплатился. Эксперименты по выведению яблок на березе увлекательны, но чреваты обвинениями в шарлатанстве. Аббат Литтер завершил свои дни в темнице, осужденный как еретик. Тяжка ты, доля энциклопедиста!

Уго разрывался от желания посмотреть все сразу. Но, вынужденный сделать выбор, остановился на самом интересном научном трактате всех времен и народов – "Истории королей ренов, хельдов и фицаров". Бесподобно изданная книга с чудесными иллюстрациями – художников отлавливали по всей Рениге и, не интересуясь их творческими планами, доставляли в распоряжение автора, Симона Теннера. Только-только длинные, тонкие, с расширенными суставами пальцы Уго начали листать ярко иллюстрированные страницы, как послышался призывный клич Рыжего Алоиза.

Когда Уго уже повернулся, ему показалось, что кто-то прошмыгнул меж стеллажей. "Мыши!" – предположил он. Но тень была явно выше, почти в человеческий рост. Уго заглянул за стеллаж. Тихо. Ничего не видать, ничего не слыхать. Странно. На нервы Уго не жаловался. Тряхнув головой, он направился к Алоизу. Брут, как ни в чем не бывало, мурлыкал на коленях хозяина. Разве станет нормальный кот так явно сибаритствовать в присутствии мышей?

– Ну, что сказать? – начал Алоиз. – Не могу похвастать, что я сильно продвинулся вперед. Загадка крепкая. Но кое-что уже могу сообщить.

Уго покосился в сторону записок Алоиза.

– Для начала оставим в стороне головоломку и внимательно прочтем сопроводительную записку к ней. Что можем мы извлечь из этого, гм, текста? Твой Мариус должен выполнить некие приказы, причем в срок, да еще собрать при этом двенадцать слов и три талисмана. Поскольку один вопрос – о талисманах, будем считать, прояснен, поищем ответы на вопросы другие – что за приказы и каков срок их исполнения. Логично предположить, что головоломка содержит оба ответа. Ведь она только кажется бессмысленной.

Алоиз с уважением повертел головоломку и продолжил:

– Мне с самого начала было неудобно читать эти фразы по той причине, что они размещены радиально. И я выписал их отдельно – в столбик. Вот что получилось.

Уго взглянул и увидел двенадцать фраз, одна под другой:

"Дверь покоев Черного герцога подскажет слово

Следуй к обители Кейрега, смотри за третьим сосудом

Ищи грозного хозяина серебряной табакерки в лесу

Посети темное жилище золота древних хранителя

Розовый парусник имя свое навсегда унесет

Будь внутри, когда золоченая арка закроется

Гигантские стрелки сойдутся на цифре, солнце завидя

Почеши между рогами зверя, ибранного бойцами

Идол выдаст тайну, когда повернешь его

Тень веретена убудет у подножия желтой сосны

Тайная сила зеленого купола вернется с рассветом

Орла встречай, глядя в лицо обращенному Рагуле"

– Я попробовал вникнуть в смысл каждой из фраз – и понял, что это дело гиблое. Но тут у меня мелькнула догадка. Посмотри внимательно. Не замечаешь во фразах никакого родственного признака?

Уго пригляделся – и понял.

– Да они все из шести слов состоят!

– Правильно! – согласился Алоиз. – Это вообще классическая, по всем правилам составленная головоломка. В ней все гармонично, поскольку замкнуто на две цифры —"6" и «12». Даже если бы ты не сказал, что она – родом из Ордена Пик, можно было легко догадаться об этом. Чертовы рыцари все помешаны на числовых загадках, цифровых шифрах и так далее. Если уж они что-то в этом духе составляют – будь уверен: сделают безупречно. Но продолжим. Все фразы состоят из шести слов. И я решил поработать над формой, игнорируя до поры до времени содержание фраз. Здесь я вспомнил о твоем предположении, будто тексты таят в себе дополнительную функцию. Но какую? Текстовой шифр? Почему бы и нет? В истории их встречалось множество. Слава Богу, у меня под рукой – "Секретный ключ", замечательное пособие по этому предмету. Там я нашел абсолютно идентичный случай – двенадцать фраз по шесть слов в каждой. И в каждой фразе лишь одно слово используется при расшифровке. Но какое?

– Какое? – в нетерпении воскликнул Уго.

– Любое. Первые слова фраз. Последние слова. Либо, например, все третьи. Либо так: первые – в четных фразах, вторые – в нечетных. Как угодно. В пособии перечислено несколько сотен способов шифровки. И я стал пробовать их по очереди. Нашел, в конце концов.

– Что же у тебя получается?

– Попробуй сам. Бери первое слово – в первой фразе, во второй – второе по счету, в третьей – третье, в четвертой – четвертое, в пятой – пятое, в шестой – шестое. Дальше: в седьмой – тоже шестое, в восьмой – пятое и так до конца в обратном порядке.

Сбиваясь, Уго прочел:

– "Дверь обители хозяина золота навсегда закроется, завидя избранного, когда убудет сила Орла". Ну, и что сие означает?

– Пока не представляю, – признался Алоиз.

– А ты уверен, что выбрал верный способ?

– Уверен, потому что при всех других – при всех! – получается полная ахинея.

Уго пришло в голову еще одно соображение:

– А почему ты начал с фразы о "двери Черного герцога"?

– Я, конечно, могу ошибаться, но вряд ли. Сам подумай – все знаки Зодиака здесь истинные, один только гном ни к селу, ни к городу. Ты ведь сам обратил на это внимание.

– Хочешь сказать, что посредством гнома нам подсказывают: начинайте расшифровку с этого сектора? – Уго с сомнением выпятил губу.

– В конце концов, это дало результат. Чего ты еще хочешь? Попробуй перекомпоновать фразы, начать расшифровку с другого сектора – ничего путного не выйдет. Кстати, обрати внимание: в некоторых фразах нормальный порядок слов явно нарушен. Зачем? Я думаю, только ради того, чтобы поставить нужное слово в нужную для шифровки позицию. Ведь, согласись, насколько коряво сказано – "золота древних хранителя". По нормам всеобщего языка следовало бы – "хранителя золота древних". Ты ведь знаешь, что во всеобщем соблюдение грамматических норм – дело святое. Но, если бы фразу сформулировали с соблюдением всех правил, ключевое слово – «золота» – ушло бы с четвертой позиции на пятую, и система шифра дала бы сбой.

Уго молчал, не желая спорить. Он вообще не любил спорить. Какой смысл? Все равно каждый остается при своем мнении. Из двух спорящих виноват тот, кто умнее.

– Давай все-таки примем мою версию и обратимся, наконец, к смыслу фраз, – предложил Алоиз. – Ты правильно подметил: они здесь используются не только как носители шифра. Они имеют самостоятельное значение! Я убежден, что мы имеем дело как раз с теми приказами, которые надо выполнить. Правда, изложены они крайне расплывчато. Видно, твоему Мариусу хотят затруднить достижение цели, насколько возможно. Обнаруживается еще одна загвоздка. Только в шести фразах из двенадцати мы видим повелительное наклонение: «следуй», «ищи», «посети»… Оставшиеся шесть просто описывают какие-то явления или события. "Розовый парусник имя твое навсегда унесет" – это разве приказ?

– Может, у шести непонятных фраз – задача особая? – предположил Уго.

– Может. Но мне кажется, что они – тоже приказы, просто хитро сформулированные, чтобы еще более заморочить твоему парню мозги, – убежденно сказал Алоиз. – Послушай, чем он так досадил Ордену?

– Что ты хотел сказать насчет смысла? – нетерпеливо напомнил Уго.

– Я тут на скорую руку кое-о-чем догадался.

– Я тоже, – быстро вставил Уго. – Черный герцог – это герцог Тилли, так?

– Совершенно в точку, – ухмыльнулся Алоиз. – А его покои находятся либо в замке, либо здесь, в Реккеле, в его отеле. Начинать поиски следует с отеля – по принципу "первым бери то, что ближе лежит".

– И какое же такое слово нам подскажет дверь его покоев?

– Воспринимай головоломку не саму по себе, а в сочетании с запиской. Помнишь, как там сказано: "Собирай слова, чтобы сказать их в нужное время, в нужном месте". Что из этого следует? А вот что. Я думаю, выполнение каждого из двенадцати приказов даст вам по слову. В конце пути их надо поочередно произнести. Как знать, может, тем самым озвучится какой-нибудь секретный пароль и откроется доступ в тайное место.

– Однако, – мысли Уго продолжали беспорядочно скакать. – Это все догадки.

– Ну почему же? Вот второй приказ. Берем обитель Кейрега, о которой он говорит. Берем Северные провинции. Что здесь может назваться "обителью Кейрега"? Вряд ли что-то еще, кроме винных погребов в Мерке.

– Возможно, – дипломатично согласился Уго.

– О грозном хозяине серебряной табакерки – не знаю, что и думать. О хранителе золота древних? Черт его знает. Каких древних? Лигийцев? Пропавших сокровищ империи? Да ведь никто не знает, куда они делись! А задания для твоего друга, при всей их обтекаемости, должны иметь конкретный адрес. Принимая во внимание, что у этого хранителя еще и темное жилище, лично я предположу, что речь идет о пещере людоеда в Каменном лесу. По преданию, как ты знаешь, он охраняет старинные сокровища квешей.

– Пещера людоеда? – Уго присвистнул. – Шикарно!

– Да, друг мой, да. Задания твоему парню придуманы, что надо. Но двигаемся дальше. Пассаж о розовом паруснике я отказываюсь даже обсуждать. Тут можно разобраться только на месте. То же – о золоченной арке, гигантских стрелках и тому подобной абракадабре. Видимо, все эти предметы располагаются уже в местах отдаленных, скорее всего – по ту сторону Глинта, – и помолчав, Алоиз добавил: – Меня просто бесит фраза "почеши между рогами зверя, избранного бойцами". Либо идиотизм, либо издевательство. Ну да ладно. А вот последнее высказывание – весьма интересное. Оно-то и может подсказать конечную точку маршрута. "Орла встречай, глядя в лицо обращенному Рагуле". Что такое "обращенный Рагула", ты знаешь?

– Символ веры юртениан! – припомнил Уго.

– Приятно иметь дело с образованным человеком, – поклонился Алоиз в сторону собеседника. – Скорее всего, последний приказ головоломки можно выполнить, лишь достигнув мест обитания юртениан. А сие – задача, которая, мой юный друг, вряд ли в человеческих силах.

Масштаб предстоявшей операции вдруг обрисовался для Уго во всей грандиозности. Действительно, обращенного Рагулу (солнечного бога ренов, повернутого спиной к аудитории) не встретишь нигде, кроме как у богохульников-юртениан. Тут никаких вариантов быть не может. А о юртенианах известно лишь, что они скрылись за Глинтом. А та сторона Глинта – это, знаете, тема для отдельной лекции. Не то что юртениан искать – просто путешествовать там, и то затруднительно. Господи, ну и задачку поставили перед Мариусом! Так поступают с армейскими новобранцами старослужащие, предлагая съесть сырой сапог – и в случае неудачи (то есть в любом случае) новобранец попадает в «молодые» сроком на год. Но то – дикие армейские нравы. Там система имеет цель морально опустить человека, указать ему место. А что здесь? Для чего Мариусу дают заведомо «неподъемные» задания?

Сам Уго никогда не боялся работы, которая казалась невыполнимой. Наоборот, это подхлестывало. Уго считал себя сильным и потому с удовольствием вспоминал слова Св. Марка: "Младенцев можно питать молоком, но сильных людей нужно кормить мясом". Чем жестче Вызов, брошенный тебе – тем достойнее Ответ, если ты на него вообще способен. Тут Уго вполне соглашался с Тойнби. Но Мариус ведь – не из сильных духом. Составители головоломки должны это знать. На что же они рассчитывают?

Впрочем, о самой сути Вызова стоит рассуждать только в том случае, если Алоиз верно понял суть головоломки. А на сей счет Уго сомневался. Слишком шаткими казались ему подпорки, которые Алоиз завел под свою версию. Впрочем, Уго не раз убеждался, что наиболее сомнительные умозаключения зачастую оказываются верными. И все же в глубине души Уго хотелось, чтобы Алоиз ошибался. О, непостижимая человеческая сущность! Уго жаждал испытания – и опасался его. Как иначе? Каждый человек – в какой-то степени романтик, в какой-то – реалист. Степень его безрассудства и осторожности зависит от той дозы романтизма или реализма, которую отмерял ему Господь. Уго прекрасно видел все трудности на пути к разгадке головоломки. При этом он знал простую истину: кто ничего не боится, ничего не видел. Поэтому жаждал приключений – и опасался путешествия в страну юртениан.

Далек путь в эту страну, местонахождение которой к тому же неизвестно. Идти придется…

Вспышка откровения пронзила мозг Уго – он даже зажмурился от блестящей гипотезы, которая вдруг родилась из мрака неопределенности.

– Почему вместо Воина в знаки Зодиака введен именно гном? – спросил он прерывающимся от волнения голосом.

– Ну, не знаю, – сказал Алоиз. – Возможно, из-за связи Ордена Пик с гномами.

– А мне кажется, дело в другом. Подумай. Нам определенно указывают на юртениан. Известно, что они исчезли, переправившись через Глинт. А что на том берегу Глинта связано с гномами?

Алоиз отреагировал мгновенно:

– Пустыня Гномов! Вот это идея! А ведь действительно! Вот почему их до сих пор не нашли – ведь из наших, кроме Велинга, никто туда не добирался! Они, значит, туда… Вот ведь!

Немного успокоившись, он добавил:

– А знаешь, дружище, нас буквально тычут мордами в юртениан. Ведь и нумерический шифр внутреннего кольца с ними связан. Определенно, в итоге все должно как-то замкнуться на них. Подумалось мне: а что, если… Нет, нет, это я уже фантазирую. Но в общем, наверное, если вы до них доберетесь, вы узнаете немало интересного и поучительного.

Уго разделял эту точку зрения.

– Хорошо, – Алоиз полностью взял себя в руки. – Теперь – еще одна догадка. Предположим, мы верно прочли зашифрованную фразу из двенадцати слов. Допустим, дверь хозяина золота, кем бы он ни оказался, в самом деле закроется на исходе силы Орла. И тут сам собой напрашивается вопрос – когда же, черт возьми, это случится? Когда Орел потеряет силу? Поняв это, мы тут же определимся со сроками исполнения каждого из двенадцати приказов.

– Ты думаешь, знаки Зодиака – это сроки? – догадался Уго.

– Уверен. Должна, должна быть корреляция между текстами головоломки и соответствующими изображениями. Понять бы, по какому светилу нам ориентироваться…

Некоторое время они сидели, печально глядя на пергамент. Молчание нарушил Алоиз.

– Давай рассуждать последовательно. Раз уж мы однажды взяли гнома за отправную точку, надо придерживаться этого метода до конца. Далее. На дворе у нас май. Вряд ли ошибемся, предположив, что срок выполнения первого приказа должен находится в обозримом будущем. Вот и смотри, какие из светил в мае – начале июня проходят…

– Через Воина, разрази меня Ток! – воскликнул Уго.

– Правильно, через фигуру Зодиака, которая в головоломке заменена на гнома.

Алоиз выудил из плотных рядов пыльной литературы астрологический справочник и передал его Уго.

– Давай, дружище, это по твоей части. Не забыл еще, надеюсь?

Для непосвященного книжка была, что темный лес. Как для ителлигента-книгочея нет разницы между налобником и накопыльником, как дикарю с островов Трезубца не объяснить, что такое центриоль и цитоплазма, так нормальному человеку не под силу разобраться в астрологической литературе. Но Уго в хитросплетении таблиц и формул сориентировался быстрее, чем крот – в своей норе.

– Первая половина мая – время Воина для Большой луны.

– Отлично! – сказал Алоиз. – Период Большой луны, насколько я понимаю – полмесяца. Ну, вот мы и можем все подсчитать. Получается, что до середины мая вам надо разобраться с дверью покоев герцога Тилли. До конца мая – с Кейрегом и его сосудами. До середины июня – с хозяином серебряной табакерки. И так далее.

– Тогда выходит, – подключился Уго, – что последний приказ нужно выполнить не позднее… Не позднее 15 октября?

– Выходит, так. Но сказано-то как хитро: "Орла встречай, глядя в лицо обращенному Рагуле". Думается мне, что ради успеха дела в лицо Рагуле следует посмотреть не иначе, как первого октября. Желательно – в тот самый момент, когда Большая луна будет переходить из Дракона в Орла. – Далее, – продолжал Алоиз, – интересно порассуждать на языковую тему. Почему головоломка составлена на всеобщем, а записка – на ренском? Твое мнение?

– Ну, – соображал Уго, – возможно, это требование к головоломкам в Ордене Пик – составлять их на всеобщем. Знаешь, как при Альбентинах дурным тоном считалось сочинение стихов на ренском – только на лигийском. – А записка тогда почему на ренском?

– Записка? – Уго подумал. Его черные, навыкате глаза заволокло пеленой – как у вдохновенных поэтов. Зрачки расширялись и сужались.

– Я думаю, дело обстоит так. Головоломка должна усложнять задачу, а записка – облегчать, хотя и незначительно. Логично, что ее составили на самом понятном для нас языке – чтобы избежать двусмысленности.

– Всеобщий язык в Рениге каждый крестьянин знает, – скептически заметил Алоиз. – Не хуже ренского.

– Язык – материя тонкая! А всеобщий, как ни крути – все-таки нам не родной. Смысл же записки мы должны были воспринять однозначно.

– Интересная мысль, – одобрительно кивнул Алоиз. – Моя версия не такая красивая, но ее достоинство в том, что она есть. Записка предназначена только для вас. Функция ее одноразова. Вы прочли ее, усвоили информацию – можно ее выбрасывать. Головоломка – дело иное. Она вам дана до конца пути. А пересечь предстоит много стран. Наш мир, по счастью, устроен так, что имеет универсальный язык. Возможно, вам для каких-то консультаций придется показывать головоломку тамошним обитателям. Кто из них знает ренский?

Только самые передовые, подумал Уго.

– Мне кажется, я прав, – убежденно заявил Алоиз. – Как бы ни были зациклены ребята из Ордена Пик на своих условностях, они прежде всего – прагматики. В их задумках все должно работать на результат.

Ну что ж, подумал Уго.

– И последнее, – Алоиз придвинул к себе листок с двенадцатью фразами, выписанными в столбец. – Пожалуй, теперь можно подступиться к сообщению, расшифрованному вашим покорным слугой, – он иронически склонил голову. – "Дверь обители хозяина золота навсегда закроется, завидя избранного, когда убудет сила Орла". Возникает масса вопросов. Где находится эта обитель? Кем является хозяин золота? Какого золота? Кто, в конце концов, избранный? Когда, дьявол, убудет сила Орла?

– С последним просто, – отозвался Уго. – Уже известно, что сила Орла убудет в середине октября.

– Сложнее с остальным, – усмехнулся Алоиз. – На большинство вопросов ответы найдутся лишь на самом финише. Пока можно лишь предположить, что, скорее всего, бедный Мариус и есть и з б р а н н ы й. Хозяин золота? По логике, это – человек, которому Мариус обязан отдать шпору. Впрочем, все может оказаться иначе. Что бесспорно – так это конечный срок. Двери обители вам надо достичь к середине октября. Иначе она закроется, и шанс, значение которого нам неведомо, окажется навсегда упущенным.

Уго почувствовал что-то похожее на отчаяние.

– Пять месяцев. Всего пять месяцев, чтобы проделать путь, который никому не покорялся. Да по дороге еще приказы эти идиотские выполнять. А ведь их и понять невозможно. Послушай, Алоиз, что же это такое? Какие силы нами играют?

Алоиз вздохнул. Усы его поникли.

– Я так сегодня устал от загадок. Не требуй от меня невозможного. Довольствуйся пока тем, что Орден Пик в этом участвует.

– Кстати, на них не очень-то похоже, – заметил Уго. – Не их стиль. Точнее, не все в их стиле. Убить кого-то, чтобы подставить кого-то – да, узнаю. Но городить такие сложные логические конструкции…

– А чей это стиль? – провокационно спросил Алоиз. – Имеет место некая сверхзадача. Как ты можешь понять сверхзадачу, если не посвящен? Меня интересует вот что. Почему в качестве жертвы – или, если угодно, избранного, – мы видим твоего друга Мариуса? Он что – достойнейший? Выдающийся?

– Скорее – самый средний, – хмыкнул Уго.

– Средний? А что, в этом что-то есть – поручить такую колоссальную задачу личности, ординарной до абсолюта. Впрочем, хватит предположений. Тот, кто хочет знать пути Природы, должен исходить их собственными ногами…

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда:

«Нынешний герцог Тилли, унаследовав свойственные фамилии частые нервные расстройства, совмещает это с легкостью характера и отсутствием принципов. Он откровенно развратен и не скрывает этого. „Я, – пишет герцог Тилли в своей „Исповеди сластолюбца“, – находился в отличных, можно сказать, даже завидных отношениях с госпожой Тилли, при этом весьма открыто жил с госпожой Шаст, которой я нисколько не дорожил, я содержал малютку Лору, которую очень любил, я вел крупную игру и постоянно охотился с королем“. Впрочем, он снисходителен к другим. Однажды его спросили, что бы он ответил своей жене, которую не видел в течение десяти лет, если бы она ему написала: „Я беременна“. Он подумал и ответил: „Я написал бы ей: я счастлив, что небо, наконец, благословило наш союз. Берегите ваше здоровье, я сегодня навещу вас“. Рассказывают о нем и еще одну любопытную историю. Было тогда герцогу 18 лет, а он уже считался отчаянным картежником. Желая наставить заблудшего на путь истинный и поведать о значении Господа, перед которым все равны, который выше всех земных владык, ему устроили урок. Полчаса рассказывали о Боге, а в конце спросили: „Ну что, понял ты, что есть кто-то важнее короля?“ „Конечно! Туз“, – ответил юный герцог.»

Тотчас после ухода Уго Расмус сказал:

– Надо уходить отсюда к чертовой матери.

– Я никуда не пойду, пока он не вернется.

– Мил человек, – ледяным тоном произнес Расмус, – а скажи мне – чего он с тобой возится? Чего ты вдруг ему понадобился?

– Я никого за собой на веревке не тянул, – непоследовательно огрызнулся Мариус.

Расмус понял, в чей огород камешек, но в прения решил не вступать – а то разговор уйдет в опасном направлении.

– Тянул – не тянул, речь не о том, – бросил он примирительно. – Я чего предлагаю? Берем шпору – и тихо уходим. Уж как-нибудь без всяких грамотеев справимся.

– Ты что думаешь, нас выпустят из города с куском золота?

– Что-нибудь придумаем, – уверенно сказал Расмус. – На всякий хитрый болт…

В способностях друга Мариус не сомневался. Наверняка выкрутились бы и без Уго. Но выкручиваться Мариус не хотел. Путь к хозяину шпоры пройти придется так или иначе. Теперь, когда задача обрела хоть какую-то конкретику, Мариус хотел одного: поскорее ее выполнить. Тогда, возможно, вернется спокойствие. Его, спокойствия, требовала душа. Ее, душу, после встречи с черным рыцарем выжигало изнутри стремление покончить со всем этим. А покончить нельзя было иначе, кроме как выполнив приказ Ордена Пик.

Двадцать лет и два года душа Мариуса спала, погруженная в созерцание, и другого не требовала. Ее грубо разбудили. Она ничего не хотела, кроме как вновь заснуть. Инь переходит в Янь, Янь вновь пытается достичь Инь. Страдания придворного поэта Хуа Жуй.

Неодолимая сила толкала Мариуса навстречу хозяину шпоры. Шаг назад был просто физически невозможен. Мариус закрыл глаза – и перед ним появилось лицо под маской. Красно-черные зигзагообразные разводы, в прорезях ядовито-зеленым светом горят глаза. «Я всегда с тобой, и имя мне – Космический Ас», – сказало Оно. Мариус открыл глаза и даже не перекрестился.

– Дурило, – в сердцах воскликнул Расмус. – Суп у тебя в голове, а не мозги! Чертов Уго со своим дедом опоили тебя сначала, а потом подбросили это дерьмо на пергаменте, чтобы голову тебе задурить! Не Орден записку писал, а сам Уго. Помяни мое слово.

Неужели это правда, подумал Мариус. А если и правда? Что это меняет?

Глава 9. Уго признается в любви

Отель герцога Тилли – ажурное двухэтажное здание. Четыре уносящиеся ввысь тонкие высокие башенки, как из кружев сотканные. Фасад светло-желтый, почти белый. Красная крыша, видная издали, как сигнальный огонь. Вокруг отеля – парк, спиралевидно спускающийся к реке, настолько ухоженный парк, что кажется – его каждое утро расчесывают под гребенку. Здание располагается на возвышении, презрительно господствуя над соседними кварталами. Справа и слева – узкие городские улочки, крики и вообще коловращение жизни. Отель на своем холме приподнят над городом не только топографически, но и идейно. Он выше городской суеты – над схваткой. На холме тихо. Так тихо бывает только в раю или в хорошо охраняемом месте. Значит, проникнуть в отель так же непросто, как получить пропуск в рай. А проникнуть надо. Как? Напрашивается фокус с переодеванием, превосходно себя оправдавший в Черных Холмах. Но Уго по опыту знал: дважды кряду один и тот же прием применять не следует. Судьба капризна, как сонная красотка.

По этому поводу Уго имел беседу с Боровом. Узнав, какая стоит задача, пивовар озадаченно поскреб загривок:

– Боюсь, дружище, что нужных людей в обслуге герцога мы не найдем. Сам знаешь, как внимательно этот черт подбирает штат.

Вначале Уго не хотел посвящать Расмуса во все детали. Насчет Расмуса он так и не выработал окончательной тактики. Расмус был опасен противодействием, которое угадывалось уже сейчас, на нулевой стадии. В то же время, его мощью и смекалкой пренебрегать глупо. Хороший игрок не выбрасывает козырь в начале партии. И Уго решил, что с окончательной тактикой еще успеется. Тут, рассуждал он, мы имеем дело со случаем, когда зло легко обращается во благо. Расмус, безусловно, на стороне Мариуса. Тем самым, резюмировал Уго, он невольно – и мой союзник, поскольку я тоже на стороне Мариуса. Остальными нюансами можно пока пренебречь.

Уго объяснил двум овцепасам, что их ждет. Обрисовал возможные последствия. К удивлению Уго, ребята не испугались. Мариус лишь кивал головой, подтверждая, что все понимает. Спокоен, как св. Марк перед искусом. Расмус держался крайне индифферентно. Лишь холодный сосредоточенный блеск глаз подтверждал, что он, безусловно, усвоил информацию, обработает ее и примет решение, хотя и непонятно пока, какое именно.

– Для начала надо попасть в отель герцога Тилли, – объяснил Уго. – Чтобы выполнить первый приказ головоломки, остается шесть дней. Если в отеле ничего интересного не найдем, придется искать в замке. А это не так близко. Можем не успеть. Поэтому в отель надо проникнуть сегодня же.

– А как? – спросил Мариус.

– Об этом я и хотел потолковать с вами, – сказал Уго. – Мнение друга Расмуса очень хотелось бы узнать.

– Хлеб за брюхом не ходит, – двусмысленно высказался Расмус.

– Это ты о ком, уважаемый? – терпеливо поинтересовался Уго и, не получив ответа, пожал плечами: – Дело хозяйское. А мог бы и помочь.

– Маленькая птичка должна петь тихо, – невозмутимо сказал Расмус.

– Мусти, не выделывайся, – подал голос Мариус.

– Да ради Бога, – хмыкнул Уго. – Пусть эта птичка поет, как хочет. Идти-то нам все равно втроем.

– Не обязательно, – лениво отозвался Расмус, сощурив левый глаз. – Ты можешь остаться.

– Не могу, – вздохнул Уго.

– Почему?

– Совесть не позволяет.

– А ты, земляк, души ее, совесть-то, – посоветовал Расмус. – А то, знаешь, как получается: совесть есть, а толку мало.

– Мусти, закройся, – подал голос Мариус.

Расмус выразительно глянул на друга, демонстративно отвернулся к окну и пробормотал:

– Надоел ты мне, обалдуй, до зеленых веников. Все люди как люди, а ты – как хрен на блюде.

В окне было все то же: сад, беседка, старик в беседке. Старик бормотал свой нескончаемый монолог, в котором доминировала зудящая нота сожаления о лучших временах.

Пара минут тягостного молчания – и Расмус сдался, задав вопрос:

– Отель этот – к нему подойти-то можно?

– Вряд ли, – ответил Уго. – Вокруг здания стражи, как мух на навозной куче. В парк пробраться – да, это можно. Но это нас не приблизит к цели.

– Я бы сделал так, – холодно сказал Расмус. – Затаился бы в парке и посмотрел, что дальше делать. Надо разузнать, как стража сменяется, где расставлены караулы и все такое прочее. А потом уж решать станем.

– Видишь ли, друг Расмус, – сказал Уго как можно мягче. – Парк ведь – не лес. Кругом – прямые аллеи. Спрятаться особо негде. Что, если стража тебя обнаружит?

– Если есть деревья – значит, можно хорошо спрятаться, – снисходительно усмехнулся Рамсус.

– Все равно опасно, – возразил Уго. – То, что ты узнаешь из своей засады, наверняка нам могут рассказать нужные люди.

– Слушай, умник! Ты, кажется, спрашивал, что я думаю? – моментально окрысился Расмус. – Ну, так я тебе сказал. Не нравится – ищи себе нужных людей.

– Не горячись, друг Расмус, – примиряюще улыбнулся Уго. – Я хочу одного – спокойно обсудить ситуацию.

Со сдержанными проклятиями Расмус согласился обсудить ситуацию спокойно. Не стал возражать, чтобы и Боров продебатировал вопрос. Лишь заметил, что пусть тогда уж Уго соберет всех своих знакомых. Две головы хорошо, а четыре – лучше, а двадцать – и вовсе замечательно.

– В городе у меня, друг Расмус, не два десятка знакомых, а две сотни, – спокойно парировал Уго.

Расмус скрипнул зубами и сжал губы – и без того тонкие – так что губ вообще не стало. В этот момент он ненавидел Уго сильнее, чем младенец ненавидит свой свивальник.

Словом, Боров присоединился к дискуссии. Он заявил, что обычаев обитателей отеля не знает, с распорядком дня в заведении не ознакомлен, в Реккеле герцог Тилли бывает редко, а без него отель, заселенный жуирствующей обслугой, особого интереса не представляет. Дом, который покинули крысы, не интересен летописцу крыс.

– Скажи-ка, Боров, – произнес Уго, осененный внезапной идеей. – А кто поставляет в отель провиант? Выпивку? Кто шьет им одежду? Кто плотничает на них? Есть ли хоть кто-то в городе, кто оказывает этим людям услуги и с кем можно договориться?

– Ты хочешь прорваться в отель внутри винной бочки? – расхохотался Боров.

– Что-то вроде этого. Нельзя ли добыть информацию как можно скорее?

– Можно, – заверил Боров. – Дня через два…

– Не годится, – перебил его Уго. – Чрез два часа.

– Ну, даешь, – растерянно пробормотал Боров. Он почесал затылок, наморщил лоб. – Ладно, попробуем за два часа. Есть у нас свой человек при бургомистре. В гильдиях каждую собаку знает. Был бы он на месте…

– Сам к нему отправишься.

– Да. Сейчас я все брошу и побегу в ратушу, – саркастически заметил Боров. – Я и так с вами кучу времени потерял.

– Понимаешь, разузнать надо очень осторожно, чтоб никто ничего не заподозрил. Ты бы смог…

– А я пошлю Леона, – предложил Боров.

– Ну, этот пройдоха годится, – согласился Уго, ибо знал замечательную способность к мимикрии долговязого, разбитного, нескладного, щекастого Леона, исполнявшего при Борове обязанности секретаря, счетовода, курьера по особым поручениям – словом, правой руки. Этот из печеного яйца цыпленка высидит.

Леон, конечно, не уложился в два часа. Он обернулся за полтора. Вот что он доложил. Весь провиант (весь!) ежедневно доставляется в отель из деревеньки Желтый Разлив, прилепившейся к Реккелю и принадлежащей герцогу Тилли лично. Поставщик вина его светлости – Бруно Трулльбулль из Мерка. Одевают людей герцога ученики придворных портных, живущие в замке. Плотник – из доморощенных. И так далее, по всем позициям. Пристрастие к своим людям у герцога Тилли поистине маниакальное. Постороннему, чтобы попасть к нему в штат, нужно быть каким-нибудь ярко выраженным гением. Ну, о чем говорить, если даже на должность разносчика ночных горшков герцог берет только личных подданных! Да, есть в его штате такая должность. А как же? Оторванный от сохи, ходит с прибором специальный человек. На голове у него – шапка с длинным пологом. Поднося прибор мужчине, человек шапку не трогает. Предлагая горшок даме, поворачивает полог, закрывая себе глаза, чтобы не видеть процесс. Да, да, господа, именно так!

Уго не услышал ничего особенно удивительного. Он давно знал, что к Реккелю у герцога отношение сложное. Здешних людишек он полагает либо ворьем, либо жульем. И сдвинуть его с этой точки зрения невозможно, поскольку контакты с горожанами он свел к жестокому минимуму, который, как карантин, ограждает его светлость от тлетворного влияния замызганного Реккеля. Он убежден, что настоящие специалисты выращиваются только в его родовых владениях. А городские ремесленники – лодыри, дилетанты и пьяницы.

– А пиво там у них пьют? – неожиданно спросил Расмус.

Все посмотрели на него. Первым сообразил Уго.

– Верно! – воскликнул он. – Вот правильный путь!

Боров представлял собой ходячий справочник по циркуляции пива в черте Реккеля.

– Эти дураки пива не пьют, – сказал он с невыразимым пренебрежением.

Выяснилось, что собратья Борова по профессии неоднократно пытались договориться о поставках с людьми из отеля. Но куда там! Даже самый последний конюх – и тот у них лакает исключительно вино, причем вино превосходное по реккельским меркам.

– Ты-то сам свои услуги предлагал? – спросил Уго Борова.

Боров отрицательно мотнул головой. Уго воодушевился. Ему как-то очень по душе пришлась идея, подброшенная Расмусом. Нравилась она своей органичностью. Он не была надуманной. Она шла от правды жизни. Такие идеи имеют все шансы успешно воплотиться. Уго настолько увлекся предложением Расмуса, что оставил совершенно без внимания недостатки этого проекта, весьма явные.

– Что ж, пускай Леон идет в отель как твое, Боров, доверенное лицо и завяжет разговор с управляющим о поставках пива…

– Ну и что? – охладил его пыл Боров. – Его сразу попрут оттель.

– Пусть! Задача у него на самом деле будет другая… Нет, черт возьми! Пойдет не Леон. Пойду я.

– У тебя ничего не получится, – усмехнулся Боров. – Ты в пивном деле понимаешь, как свинья в апельсинах.

– Спасибо на добром слове, – усмехнулся Уго. – Ты прав. Но это неважно. Сам же говоришь – как только я заикнусь о пиве, меня никто и слушать не станет.

– А чего тогда туда переться? К покоям герцога ты все равно не прорвешься.

– Я, Боров, хочу только попасть в дом, посмотреть, что там к чему. Охрана, подходы. Разведка, в общем.

– К дому тебя никто не подпустит. Погонят сразу от ворот.

Но переубедить Уго было уже невозможно.

– Это – как себя поведешь, – заявил он самодовольно.

– Да я сейчас приведу десяток людей, которые расскажут, как проникнуть в отель и кто там служит. Даже план нарисуют, – сказал Боров.

– Десяток? – недоверчиво переспросил Уго.

– Не меньше, – подтвердил Боров и подумал: "А вдруг меньше?"

– Отлично! Их услуги нам тоже пригодятся. А на разведку я все же схожу. То, что можно увидеть своими глазами, никакие рассказы не заменят. И, в общем-то, все равно, что я стану им предлагать – лучшее в мире пиво, – поклон в сторону Борова, – лечебный порошок из молотых хрящей тапира или фальконеты оптом и в розницу.

Боров стукнул кулаком по столу.

– Упрямый, черт! Ну, иди, иди. Только меня не подставляй.

– Боров! – торжественно воскликнул Уго, приложив ладонь к груди. – Твое доброе имя для меня – священно.

– Я пойду с тобой, – вдруг сказал Расмус.

– Со мной? – поднял брови Уго. – Зачем, любезный?

– Пара глаз – хорошо, а две – лучше, так ведь? – усмехнулся Расмус.

***

Из «Хроник Рениги» аббата Этельреда:

"Вот что пишет по этому поводу небезызвестный историк права Тео Бормотун: "Много споров возникает между детьми одного и того же отца, который имел несколько жен. При этом обсуждается, кого именно надо считать законным наследником, а кого нет, так как он рожден в плохом браке и является бастардом". Бесспорно плохими считает он сожительства замужней женщины и женатого мужчины. Их дети не имеют никаких формальных прав на наследование. Плохие браки имеют место, например, в тех случаях, когда благородная замужняя женщина телесно близка со многими мужчинами, что становится известно, когда видят, как они разговаривают или встречаются. Рожденные этой женщиной дети считаются законными, поскольку не исключено, что рождены они от законного супруга. Но из-за таких греховных связей может случиться, что брат когда-либо женится на сестре, не зная об этом. Так произошло, например, после смерти некоего барона, который имел детей от своей жены и одновременно от другой замужней женщины. Имя этого барона на наших страницах я, дорогой Ральф, упоминать не стану.

При расследовании случаев незаконного сожительства мужчин и женщин рекомендовалось "принять во внимание, являлась ли женщина супругой кого-либо или нет. Если женщина незамужняя, или если тот, кто ее познает – холост, то это меньший грех. Если женатый познает замужнюю, то это тяжелейший грех. Если же холостяк познает незамужнюю, учесть, лишил ли он ее девственности. Если же он познал недевственницу, учесть, сколько раз он ее познал, ибо это увеличивает грех".

По древним канонам (смотри Романа Благочестивого), грех сладострастия более простителен богатому и знатному, чем простолюдину и бедняку. Ибо богатые и знатные куда чаще, чем бедняки, измученные за день тяжким трудом и обессиленные им, впадают в искушение…

Как известно, жители санахской предгорной деревни Трахантаранарива, обвиненные в ереси, поголовно отрицали брак. Особенно это касалось пастухов, кои почти все имели сожительниц, сопровождавших их на горные пастбища. Среди крестьянских девушек тоже не все выходили замуж. Некоторые из них, особенно из бедных семей, поступали в услужение в богатые дома, где довольно быстро становились любовницами главы семьи либо других взрослых мужчин. Что касается местного служителя церкви, то он завел целый гарем наложниц…

Дочь графа Суттера Анна была выдана замуж в первый раз в 11 лет (515 год), через несколько месяцев овдовела, в 16 лет была выдана замуж вторично, через четыре года, после рождения двух детей, вновь осталась без мужа, в 23 года сочеталась третьим браком. Бормотун рассматривает казус, при котором опекун богатой наследницы сочетался с ней законным браком, когда ей было десять лет. При разбирательстве возникшего затем судебного спора вопрос о допустимости столь раннего брака вовсе не возникал, хотя и подчеркивалось, что совершеннолетней и дееспособной девушка считается с 12 лет, что касается юношей, то для них возраст совершеннолетия – 15 лет…»

Вот он – красный особняк на улице Мудрецов, напротив заведения часовщика Якоба. Двухэтажное здание. Строгость фасада с лихвой искупается дерзким изыском архитектора: мансарда выдвинута из «коробки» здания, как ящик – из письменного стола. Деталь незабываемая, она и делает особняк достопримечательностью Реккеля.

Кто выстроил диковинную домину, Уго не знал. Помнил лишь, что во времена его молодости здесь обитал король перца, корицы и ванили. Звали его… Позвольте, как же? Память отказывается удерживать имена инородцев. Да, точно – Паприка! Диджан, конечно. Фантастически быстро сколотив огромное состояние, он процарствовал пять лет – и ухнул все свои денежки в заморский проект, оказавшийся мыльным пузырем.

Обитатели красного особняка менялись часто. Здесь бросали якорь самоуверенные нувориши и ловкие карьеристы. А такие на одном месте долго не задерживаются. Чем их привлекал красный особняк? Крикливой оригинальностью, что так помогает самоутвердиться? Самый верный способ завоевать известность – прослыть оригиналом. Из красного особняка нувориши и люди карьеры перепрыгивали на следующую ступень благополучия, где самоутверждение уже излишне, – или падали в грязь, поднимая фонтан мутных брызг.

И вот сейчас в красном особняке поселился командир личной охраны герцога Тилли в Реккеле. Уго уже знал имя этого офицера: Роберт Граппс. Прекрасное, звучное имя. Отрывистое, как строевая команда. Какое-то "Равняйсь, смирно!" в паспорте. Эльза Граппс, жена его. Тоже неплохо. Лучше, наверное, чем Эльза Тарриль.

Капитан Граппс, черт подери! "Идиот! Как же я сразу о них не подумал!" – еще раз ругнул себя Уго.

Он смело подошел к парадному входу. Бодрячок в ливрее вопросительно глянул на него, не тратя лишней энергии на расспросы, которые, как он подозревал, наверняка окажутся бесполезными.

– К госпоже Эльзе, – отрекомендовался Уго.

– Как доложить? – поинтересовался ливрейный.

Уго постарался экипироваться просто, но таинственно. Темно-коричневый костюм без намека на украшения. Черный плащ. Черная шляпа. Кроваво-красные сапоги. Очень красиво. В руках – книга и свиток. Мрачно оформленное издание "О вкусной и здоровой пище". Загадочный свиток – расчеты Борова за позапрошлый год. Перевоплощение получилось. Уго выглядел не то карбонарием, не то чернокнижником. Ливрейный был явно заинтригован.

– Как доложить? – переспросил Уго. – Бродячий астролог!

Сработало. Сбегав за консультациями к хозяйке, ливрейный обернулся мигом и распахнул перед гостем обе створки двери с безвкусными бронзовыми завитушками. Дверь решительным образом выпадала из модернистской стилистики здания. От нее веяло недоброй стариной. Впечатление жанрового разнобоя усиливали нелепо загнутые решетки на окнах первого этажа с уродливым орнаментом в средней части – что-то, символизирующее плодородие, какие-то сосновые шишки или виноградные гроздья, а, быть может, снопы перезрелой пшеницы. Как только где-то появляются тучные колосья – музы умолкают. Бронзовые завитушки и плодово-ягодный орнамент представляли собой хилую пародию на золотую для декораторов эпоху поздних Альбентинов, кануна "красного тифа" и прочих ужасов, когда пиршество духа казалось естественной реакцией на недолгую социальную гармонию. Но в наш изломанный век… Но в этом революционно-угловатом интерьере… Безвкусно, пошло. Нелепо, как компот с перцем.

Ну да ладно. Какая разница, в конце концов? Пусть живет, где хочет, как хочет, с кем хочет!

Уго провели по широкой лестнице (очень похожий на мрамор декоративный камень шаф) на второй этаж – в гостиную. Поражал вопиющий контраст между вызывающей внешностью дома и его внутренним видом. Вот гостиная. Образец вкуса. Кремовые обои. Багет в тон – светло-коричневый. Тяжелые кофейные шторы в тон. Большой овальный ореховый стол. На столе – душистые гелиотропы в античной вазе. Близ гелиотропов – книга в сафьяновом переплете. Оскар Рен. «Лисичка». В углу – белый клавесин, при взгляде на который почти слышишь какой-нибудь особо плаксивый ноктюрн Чопина. В комнате все к месту, во всем чувствуется умелая направляющая рука. Уго знал, что это – рука Эльзы. У нее – бездна вкуса. Дом выбирал наверняка офицер Граппс, снедаемый честолюбием. Наполняла его содержанием Эльза, у которой просто идиосинкразия на пошлость.

Уго снял шляпу, из-под которой на плечи водопадом рухнули черные патлы. В гостиной, лицом к двери и спиной к окну, стояла женщина.

– Свободен, Петер! – отпустила она лакея. А сердце Уго, несмотря на всю его закалку, подпрыгнуло при этих звуках. Голос не изменился. Все то же нежное меццо-сопрано – свежее, как флейта на рассвете. Возможно ли не узнать этот голос – пусть даже лицо дамы выглядит черным пятном из-за света, бьющего прямо в глаза! Уго обратил внимание на очертания фигуры. Что-то в них неуловимо изменилось. Пополнела, что ли? Да и то – пора бы уж. Двадцать лет бабе. Или двадцать один?

– Привет тебе, бродячий астролог! – сказала Эльза Граппс голосом, никак не выдававшим внутреннего волнения. Может, и не было его, волнения?

– Присаживайся, – плавным жестом Эльза Граппс указала на ореховый стул работы мастера Гамбса. – Расскажи, что привело тебя к нам.

Весьма неблагосклонный прием, надо сказать! Итак, узнавать его Эльза пока не хочет. Или боится? Или госпоже Эльзе угодно поиграть в хайд-н-сик? Что ж, можно. Только осторожно.

– Госпожа изволит шутить? – сделал Уго непонимающее лицо. – Разве вы не посылали за мной?

Эльза, наконец, повернулась так, что свет упал на ее лицо. Нет, она не изменилась! Конечно, нынешняя светская прическа придает ей нечто – как бы – венценосное? Скорее высокомерное. Или возвышенное? Черт, нет слова, чтобы точно передать! Это лицо и венценосное, и высокомерное, и возвышенное одновременно. Но черты все те же. Ангельский овал подбородка. Бархатные ресницы. Губы толстоваты, с навсегда приподнятыми уголками, что придает ей непобедимо глумливый вид и может восприниматься как недостаток. Но все мелкие изъяны (у кого их нет?) меркнут перед черными глазами с поволокой. Они горящие и манящие. О недостатках помолчим. След от зубов на левом полушарии задницы и все такое прочее.

– Ты что-то путаешь, любезный астролог, – холодно сказала Эльза. – Говори же, кто тебя послал?

Уго сделал паузу, перехватывая выпад.

– Я ничтожный бродячий ученый, готовый помочь всякому, кто нуждается в моем совете.

Эльза вызывающе улыбнулась.

– Что же ты можешь предложить мне?

Уго посмотрел ей в глаза.

– То, что позволит вам без страха смотреть в будущее, – медленно проговорил он. – Руководство по выживанию в бурном море времени. Свет маяка, пронзающий мрак.

– Да зачем же мне все это нужно? – насмешливо поинтересовалась Эльза Граппс.

Уго перевел дух. Она что, не понимает? Если нет – какого дьявола она задала беседе дурацкий эзопов характер?

– Это нужно всякому, кто ищет счастья, – сказал Уго.

– Ну, тогда ты попал не по адресу, любезный астролог.

– Вы не ищете счастья, госпожа? – искренне удивился Уго.

– Что тебя удивляет? – ее лицо оставалось совершенно непроницаемым.

– Человеку свойственно искать счастья. Если поиск прекращается, жизнь человека становится выжженной пустыней.

– А если счастье уже найдено?

– Вы хотите сказать, госпожа, что вы нашли свое счастье? – озадаченно уточнил Уго, напрягая все свои казуистические таланты.

– Ну да же, именно это я и хочу сказать, – подтвердила Эльза. Уголки ее губ поднялись еще выше.

Смеется, стерва! Уго приостановил нападение, окопался и задумался. Неожиданный поворот! Неужели поражение – и там, где победа, притом легкая, казалась неминуемой?

– Что ж, тогда поздравляю, – ледяным тоном произнес Уго. – Вы – редкий человеческий экземпляр, который вознесся до понимания Божьего промысла. Ибо только Господу дано знать, в чем состоит счастье каждого из нас. И потому все мы обречены на пожизненные поиски своего счастья.

Как высокопарно, черт возьми!

– К чему эта философия? – легко поморщилась Эльза. – Ты веришь в одно, я – в другое. Разговор не имеет смысла. Если тебе больше нечего сказать, на этом и закончим.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Уго почувствовал страшную досаду. Что происходит, во имя всех святых? Эльза, его быстроглазая Эльза стала совершенно чужой. Но как? Он помнил ее шестнадцатилетней – любящей до потери рассудка, беззащитной и нуждающейся в моральной опеке, а потому полностью подчиненной его воле. Ее отец, ктитор церкви Св. Аристарха, погиб на пожаре. Мать, талинка, учительница музыки, умерла от бронхита. Он – сирота, она – круглая сирота. Как им было не понять друг друга? Эльза растворялась в нем без остатка, не требуя взамен ничего, кроме любви. Конечно, опрометчиво рассчитывать, что за пять лет ничего не изменилось. Конечно, она стала другой. Но, идя сюда, Уго полагал: стоит ей увидеть предмет своей первой любви – и костер страсти вспыхнет с новой силой. В шестнадцать лет она была частью Уго, она не умела без него обходиться. Годы должны были сделать ее независимой, но сердце, питавшееся от другого, никогда не забудет этой зависимости.

Ан нет! Как говорят, физическая близость – еще не повод для светского знакомства… Теперь она совершенно не беззащитна. Она вооружена спокойствием и довольством. Она, вполне возможно, и в самом деле считает себя счастливой. Любит ли она солдафона и карьериста Граппса? Уго с неудовольствием отметил, что этот вопрос его беспокоит, хотя и не должен бы. Так что же – любит? Нет, вряд ли. Испепеляющую страсть редко кому удается изведать в шестнадцать лет. Но если так случится – этот пожар в душе затем служит великолепной прививкой от сильных чувств. На всю жизнь. Человек может полюбить еще, и не раз, но это будет лишь бледная тень той, первой любви.

Однако, что же делать? Уго рассчитывал, что Эльза через своего супружника поможет проникнуть во дворец герцога Тилли. Попасть в рай под прикрытием капитана Граппса – в этом есть определенное изящество. Да и вообще, самый легкий и, пожалуй, самый безопасный путь, ведущий в герцогские покои. Стоит Эльзе захотеть – и успех дела можно считать наполовину обеспеченным. Разве мог он предположить, что она не захочет?

Да нет, не тот у Эльзы характер, чтобы считать счастьем сытую жизнь за мужем-карьеристом. Возможно, она боится, что их подслушивают? Так или иначе, придется говорить открытым текстом. Она сама его к этому толкает. Он уже достаточно фланкировал позиции, которые занимает Эльза. Пора приступать к общему штурму.

– Нынче я хотел прокрасться к милой, на замок закрыты были двери, но ведь ключ всегда при мне в кармане, – с чувством продекламировал Уго. Эльза удивленно вскинула стрельчатые брови.

– Черненькая, – сказал Уго тихо. Она вздрогнула, услышав прозвище, которым Уго называл ее когда-то – в те дни, когда между ними ничего не стояло, кроме их любви.

Уго еще раз убедился, что она стала сильной и удар держать умеет. Любовное прозвище не смутило ее, не пробило брешь в ледяной стене бесстрастия. Своими черными горящими глазами она без тени смущения посмотрела в глаза любимого – тоже черные, но навыкате, бесстрастные и маслянистые. При желании в лице всякого любимого можно найти массу недостатков: узкий лоб, уродливо сросшиеся брови, непропорционально короткая шея, длинный нос… Все зависит от установки.

Эльза ждала продолжения.

– Черненькая, – повторил Уго, продолжая борьбу, ибо шестым чувством ощутил, что победа возможна. – Неужели ты думаешь, что я уйду так просто?

Уго был почти уверен, что она не станет продолжать свою хитрую игру. Главное – любой ценой сбить ее на выяснение отношений. Но в глубине души Уго страшно боялся, что она скажет ему: "Не понимаю тебя. Что значит черненькая?"

Но Эльза приняла подачу.

– Ты уйдешь, когда я прикажу. Или тебя отсюда вышвырнут, – сказала она. Голос ее гневно дрогнул, а глаза прожгли Уго до самой селезенки. Отлично, подумал Уго. Вот ты и попалась, голубушка. Бесстрастная женщина – это нонсенс. Ты прекрасно держала себя в руках и боролась со своими чувствами, но с самого начала была обречена. Страсть тебя достала, и иначе быть не могло, потому что ты – женщина. И теперь ты – моя.

– Но ведь ты не станешь приказывать? – вкрадчиво спросил Уго.

Она продолжала смотреть ему прямо в лицо. Но вспыхнувшее в ее глазах озлобление исчезало со сказочной быстротой.

– Чего ты хочешь? – устало спросила она. И Уго подумал: вот она, победа.

– Я могу говорить откровенно? – спросил он, оглядываясь на дверь.

Она саркастически усмехнулась:

– Муж знает о тебе все. Даже больше, чем следовало бы.

Уго понял, на что она намекала. То есть, даже подслушав их разговор, Роберт Граппс ничего нового для себя не почерпнет. С другой стороны, она ясно давала понять, что не собирается компрометировать себя никакими неосторожными замечаниями. Но ясно ли она давала это понять?

– Может пригласим его? – не удержался и съязвил Уго, но тут же об этом пожалел: лицо Эльзы словно окаменело. Перебор!

– Пожалуй я все-таки прикажу тебя вышвырнуть, – медленно произнесла она.

Уго поднял руки: меа, мол, кульпа!

– Я оказался в Реккеле по делу и имею немного свободного времени, – объяснил он. – Разве мог я не отыскать тебя?

– Зачем?

– Я-то тебя люблю, – сказал Уго и почувствовал угрызения совести. То, что он испытывал сейчас к Эльзе, на любовь походило не больше, чем какавелла на какао.

– Неужели? – нахмурилась Эльза. – Кто же убегает от любимых, не сказав ни слова, как вор, как трус! Почему же ты молчал пять лет? Почему ни словом не обмолвился, что любишь меня по-прежнему? Что я должна была думать? Я, дура, ждала тебя, убивалась!

Буря эмоций, которую Уго намеренно инспирировал, была ему совершенно на руку. Женщины! Разве хоть одна из вас откажется от возможности выложить все, что думает?

– Я ведь тебя, дорогая, с самого начала предупреждал, что так может случиться, – невозмутимо заметил Уго, с удовольствием принимая инициативу разговора в свои руки. – Вспомни, как я говорил: тайну моих занятий выдать не могу, но мои занятия могут заставить меня уехать однажды очень далеко и надолго. Так и случилось.

– Да ведь уехать можно по-разному, – едко заметила Эльза. – Ты ведь даже проститься не соизволил.

– Что ж, так сложилось исторически. Не мог я проститься.

– А потом написать – что, тоже не мог?

Уго предпочел промолчать. Ей не объяснить, как долг борется с чувством и как ты заставляешь долг победить, причем за явным преимуществом.

– Мне все ясно, – констатировала Эльза. – Ты говоришь, что любишь меня? А я тебе не верю и не люблю тебя.

– Ты можешь болтать все, что угодно, – печально сказал Уго. – Я-то не слепой.

Эльза возмущенно вдохнула и выдохнула. Потом успокоилась.

– В конце концов, это уже не важно. Я тебе сказала, что нашла счастье. Ты, конечно, не поверил. Но это правда. Мне хорошо с ним, – она кивнула куда-то вдаль, где, видимо, полагалось находиться капитану Граппсу. – И я не собираюсь ничего менять.

– Да кто тебя об этом просит? – спросил Уго как можно более нейтрально. – Живи, как тебе нравится. А я, пожалуй, пойду. Тебя я увидел – больше мне здесь делать нечего. Если жизнь проходит мимо – значит, ты ей не нужен.

Уго остался доволен собой, особенно – своей последней фразой. Он поднялся и медленно, чтобы дать ей время, двинулся к двери. Черт, неужели она так и ничего и не скажет? Вот и дверь. Холодея от разочарования, Уго взялся за ручку. Прощай, вино в начале мая – а в октябре, прощай, любовь!

– Постой! – сказала Эльза.

Как дрессированный суслик по команде, Уго тотчас развернулся на 180 градусов. Нужный тембр голоса на человека действует сильнее, чем электрический разряд.

По лицу Эльзы ясно читалось, что она пока не приняла решения. Собственно, Уго она и задержала как раз для того, чтобы иметь время принять решение. А то потом сожаления загрызут. Нет, не забыла она своей первой любви! Есть болезни, против которых время бессильно так же, как и медицина. Сейчас Эльза, очевидно, лихорадочно прикидывает, какие разрушения в ее так называемом счастье произведет старая любовь. Ведь когда прошлое сталкивается с настоящим – добра не жди. Жди руин.

– Подойди! – сказала она наконец, и сказала очень твердо.

Уго приблизился к креслу, но не вплотную. Оробел. Она посмотрела на него снизу вверх и встала. Их лица оказались в такой близости, что выбора не оставалось. Ее черные пылающие глаза впились в его лицо. Уго почувствовал, как приливает кровь к голове. Да, черт возьми, не только к голове! Она положила руки ему на плечи, приподнялась на цыпочки и приложилась к его губам так же приапически, как в былые дни. Телесный контакт в личных отношениях так же важен, как чувство долга – в делах общественных. Сказочный сон длился секунд пятнадцать. Затем Эльза решительно, даже резко освободилась из объятий.

– Ты доволен? – бросила она. Да, я люблю тебя и любила всегда. Но, прошу тебя, если ты ко мне хоть что-то чувствуешь – не беспокой меня больше никогда!

С грустным видом Уго понимающе кивнул.

– Разве ты можешь дать мне себя? – продолжала Эльза с болью в голосе. – Ведь это все, что мне надо. Но у тебя – твое проклятое дело, которое для тебя важнее всего. Есть ли хоть один человек, через которого ты не переступишь ради дела? Ты самовлюбленный, жестокий тип!

Уго почувствовал искреннюю обиду.

– Да разве я через тебя переступил? Ты никак не поймешь, что любить мне просто противопоказано. – А! – радостно подхватила Эльза. – Значит, любить ты не можешь? Что же ты мне тогда здесь поешь?

– Человек без обмана так же редок, как рыба без костей, – не удержался Уго и процитировал одного из античных любомудров.

– Хватит твоих дурацких фразочек! – решительно сказала Эльза. – Я сказала все, что могла, и буду очень признательна, если ты исчезнешь из моей жизни.

Уго, не отрываясь, смотрел на нее. Маленькая, удивительно ладная, с фигурой далеко не аристократической, она выглядела куда грациознее графинь и баронесс с их искусственными осиными талиями! От природы легкая, как ветер, она каждым изгибом своего тела демонстрировала то, что беспомощно называют женственностью, не в силах адекватно выразить суть той пластичной энергии, которая заставляет мужчин сходить с ума без видимых причин. Уго с удовольствием отметил: даже под просторным голубым платьем видно, что грудь ее стала заметно выше, бедра – круче. Как должны завидовать ей те же аристократки, в большинстве своем плоские, как доски!

Господи, как нам мешает дефицит искренности! Вот, например, в древнем Бабагане вопрос с женщинами был решен в корне. Там на рынке ты мог купить любую. И покупали не только богачи, но и неимущие. Если продавец видел, что женщина не пользуется спросом, он отдавал ее любому желающему, да еще и приплачивал.

Сальвулы называют дураком того, кто не совершил восхождение на священную гору Панас. А того, кто поднимался на Панас дважды, они называют дважды дураком.

– Неужели у нас с тобой ничего больше не будет? – спросил он как бы риторически. Смотреть в глаза Эльзы было просто нестерпимо, но он никогда не отводил взгляд первым.

– Конечно, будет, – улыбнулась она. – Сейчас же.

Уго ей не поверил.

Глава 10. Отель герцога Тилли

– Кто это с вами, кэп? – спросил молодой лейтенант Роберта Граппса.

– Они из Тайной канцелярии, – сухо объяснил Граппс. Бог наградил капитана пренеприятнейшим голосом – высоким, скрипучим, больно бившим по барабанным перепонкам. А в остальном капитан Граппс не вызывал отрицательных эмоций. Симпатичный рослый молодой человек с уверенной улыбкой супермена-любовника на квадратном волевом лице, украшенном бородавкой, которую можно было бы назвать кокетливой, если бы бородавки были кокетливыми. Черно-лиловая гвардейская форма удивительно ему шла, подчеркивая стройную фигуру с узкой талией, оттеняя бледное лицо.

Лейтенант с нескрываемым пренебрежением смерил взглядом сопровождение Граппса – двух субъектов, по самые брови закутанных в черные плащи. Всем военным присуще предубеждение по отношению к вездесущим ищейкам королевской "конторы глубокого бурения". Лейтенант имел слишком низкий чин, чтобы составлять исключение.

– Особое задание, надо понимать? – поинтересовался он, не скрывая издевки.

– Именно, – бросил Граппс и, пресекая дальнейшие разговоры, направился в отель. Тяжелая, большая дверь была щедро инкрустирована золотом и втиснута в белый наличник. За Граппсом последовали две ищейки, в спину которым полетело уничтожающее хмыканье бесстрашного лейтенанта.

Слева от входа располагался длинный белый зал. Туда и повел спутников капитан Граппс. Интерьер впечатлял. Тут на славу потрудились лучшие декораторы Рениги – а скорее, даже Талинии. Зал предназначался для парадных приемов, потому цель перед оформителями ставили простую – сделать так, чтобы самим этим помещением хозяева могли пустить пыль в глаза гостям. Все блестело и сияло. Через три высоких стрельчатых окна в помещение свободно лился свет. По случаю раннего безоблачного утра солнце дарило свет чистый, как слеза, отчего зал казался громадным сундуком для хранения божьей росы.

Далее шли: небольшой коридорчик, весьма игривая молельня и, наконец, галерея с выходом во внутренний дворик (в Талинии его называют "патио"). По всем законам патио, здесь шуршит фонтан, а земля выложена бирюзовыми мраморными плитами. Вот где единство стиля и вкус – то, чего недостает особняку самого Граппса. На отеле незримо оттиснут знак качества (на самом деле – знак демона Зурбанелло: пятиугольник со вписанной пентаграммой).

А капитан Граппс вел гостей на второй этаж. Перед дверьми герцогских покоев он остановился:

– Пришли!

Агенты тайной канцелярии убрали, наконец, свои паранджи и превратились в Уго и Мариуса. Уго принялся внимательно изучать поверхность белых дверей, инкрустированных золотом совершенно в той же манере, что и входные. Затем попросил Граппса распахнуть створки. Покосившись на бескрайнее ложе герцога с алым балдахином, Уго тщательно осмотрел внутреннюю поверхность дверей. Напрасный труд!

Удрученный, он повернулся к Мариусу (тот неловко переминался с ноги на ногу):

– Посмотри-ка ты, друг Мариус. Нет ли здесь чего-нибудь, кроме этих вензелей?

Мариус тяжело уставился на дверь.

– А ты, братец, знаешь, как буквы выглядят? – безнадежно спросил Уго.

– А толку? Знать-то знаю, да читать не умею, – с досадой сказал Мариус.

– Словом, ничего интересного на двери?

– Да как же! Сам не видишь, что ли?

Сердце Уго подпрыгнуло.

– Где? – спросил он тихо.

– Издеваешься? – Мариус ткнул в середину правой створки – там крестообразно сходились несущие доски. – Здесь, вот где.

Приблизился капитан Граппс и недоуменно уставился на правую створку. Он, как и Уго, ничего не видел.

– Чего он мелет? – недружелюбно спросил офицер с солдафонской суеверной опаской по отношению ко всякому явлению, выходящему за рамки Устава гарнизонной и караульной служб.

Честно говоря, Уго ожидал примерно такого поворота. Потому и Мариуса взял в отель. Рассуждал он просто. Мариус – центральная фигура в операции с золотой шпорой. Ради него Орден Пик все и затеял. Головоломка составлена тоже для него. Значит, слова, которые надо собрать в местах, указанных головоломкой, написаны тоже для Мариуса. Однако (если только Рыжий Алоиз правильно раскусил головоломку), слова эти оставлены в довольно людных местах. Далее – логика: разве добыча слов, которые может прочесть любой, представляет какую-либо сложность? Нет! Если слово на двери покоев в отеле видно каждому, зачем Мариусу искать способ пробраться в отель – другими словами, лезть головой в петлю там, где даже веревки нет? Не проще ли расспросить кого-то, кто видел двери и читал заветное слово? Но Орден Пик – не благотворительная организация, и не станет по своей воле облегчать задачу конкурса. Сама организация дела с головоломкой убеждает: добыча слов – задача, в которой помощь Мариусу изначально строго ограничена. Значит, дедуктивно мысля, делаем вывод: прочесть слова может только Мариус.

Уго Рассеянно посмотрел на Граппса, ожидавшего ответа.

– Капитан, прошу вспомнить, с кем вы имеете дело, – одернул он офицера. Тот пожал плечами и отошел в сторону, недовольно бурча.

– Что там? Буквы? – спросил Уго Мариуса. Тот недоверчиво глянул на товарища:

– Тебе и вправду не видать? Ну и ну! Буквы там, друг Уго, буквы.

– Как же читать их станем? – спросил себя Уго. – Скажи-ка, друг Мариус, на что похожа первая буква?

– На что? Да на шляпу, пожалуй что…

– Как?

– Ну да, на шляпу. Знаешь, какую судейские носят. А еще на дом.

– На дом. Так. Ну, а вторая?

Мариус подумал немного.

– На крендель.

– Вот так? – Уго очертил пальцем на стене абрис буквы "В".

– Ага! Точно!

– А третья?

– На грабли.

Ассоциативный метод позволил определить, что на дверь нанесено слово «Двенадцать». Кроме того, Мариус сообщил, что буквы красные и светятся.

Задерживаться было ни к чему. Не на экскурсию пришли.

– Вот и все, капитан! Мы закончили, – сказал Уго, про себя торжественно поклявшись как можно быстрее научить Мариуса читать.

Капитан молча увлек посетителей в обратный путь. Когда они вышли под дружелюбную сень сапфировых небес, он сказал лейтенанту:

– Я, пожалуй, возьму ваших людей, Фигельштук. Ну-ка, молодцы, – обратился он к двум черно-лиловым солдатам. – Возьмите моих спутников под стражу и следуйте со мной. Да глаз с них не спускайте. Отвечаете за них головой!

С Мариуса и Уго беспардонно сорвали черные плащи, и два друга предстали во всем своем великолепии. Готовясь к делу, они обрядились в синие куртки с серебристой шнуровкой, с двумя звездами справа и солнцем – слева на груди. Экипировка астрологов. Маскарад для дражайшего Граппса.

"Чертова кукла!" – подумал Уго. Фигельштук уже оправился от изумления и открыто торжествовал.

– Может, капитан, объясните причину ареста? – с достоинством спросил Уго.

– В Тайной канцелярии тебе все объяснят, – процедил Граппс.

"А вот это провал!" – подумал Уго. И ведь все шло так хорошо! Уго вспомнил, как они с Эльзой, устав друг от друга, дожидались возвращения домой капитана, как верная жена встретила мужа тягучим поцелуем, как, ластясь, попросила провести в покои герцога Тилли бродячего астролога. Зачем? В покоях имеются тайные шифры, по которым предсказывается удача или неудача любых начинаний – а нам с тобой, милый, так нужна удача, чтобы Бог послал нам ребенка, ведь до сих пор, увы… Граппс дал уговорить себя легко. По всему было видно, что жена имеет на него сильнейшее влияние. Господи, да кто такой капитан Граппс, чтобы сопротивляться вековечному женскому могуществу, если даже сам Просперо признал на склоне лет: "Женщины правят даже теми, кто правит миром".

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.