Ларец Шкая
Мистический детектив
Юрий Еферин

Редактор Елена Львовна Моисеева

Дизайн Юрий Геннадьевич Еферин

Дизайн Ярослав Юрьевич Еферин

© Юрий Еферин, 2021

ISBN 978-5-0055-3954-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Зал №6

– Лукич, а Лукич, чайник-то давно вскипел, почаевничаем? – бодро пробасил седовласый музейный сторож Савва Петрович, с явным удовольствием насыпая в литровую банку грузинский чай и заливая его кипятком из видавшего виды электрического чайника. – Ночка-то долгая, а мы ее за чайком глядишь и скоротаем! Почифирим, а, Иван Лукич?

– Твоя правда, Петрович, ночи у нас с тобой на дежурстве ой долгие, а вот годы летят и не поспеешь, просто несутся как лошади галопом, через пару недель уже тысяча девятьсот семьдесят третий. Куда делся год, я и не заметил, – Иван Лукич подошел к настенному календарю и оторвал листок. – А вот чайку отведать в самый раз, у меня для того случая и пряники есть, – доставая из тумбочки газетный кулек с пряниками, прокряхтел он. – Свежие, внучка сегодня в булочной брала, мя-а-а-тные.

– Ну и славно, свежие – это хорошо, это тебе не жамачи какие-нибудь, а то зубов-то у нас с тобой почти не осталось, – засмеялся Савва Петрович.

– Какие такие жамачи? – удивленно переспросил Иван Лукич. – Я такого слова не слыхал никогда.

– Вот и слава Богу, что ты, Иван Лукич, не слыхал! – с улыбкой ответил Савва Петрович. – И, надеюсь, уж тем более никогда в своей жизни жамачей этих не попробуешь.

– А ну-ка, просвети старика, что за жамачи такие, – заинтересованно спросил Иван Лукич.

– Жамачи и жамачи, вылетело у меня словечко такое, забудь а ты, Иван Лукич, почто оно тебе? – постарался отмахнуться, видимо, от неприятного вопроса Савва Петрович, потом, сменив интонацию, с улыбкой добавил: – Давай-ка лучше чаю с настоящими пряниками, со свежими, с мя-а-а-тными попьем, – передразнил он своего товарища.

– Нет уж, напарник, сказал «а», говори и «б», – настаивал Иван Лукич.

– Эка, Иван Лукич, какой ты, право, дотошный, – с натянутой улыбкой ответил Савва Петрович. – Ну… – он на секунду взял паузу, словно собираясь с мыслями, – слушай, коли охота, только сначала пряник мне подай.

Иван Лукич положил перед Саввой Петровичем кулек с пряниками. Небольшое помещение наполнилось приятным мятным ароматом. Савва Петрович взял пряник и надкусил.

– Свежие, – подтвердил он, помахав надкусанным пряником, – точно не жамачи, молодец внучка твоя, ай молодец! – нахваливал Савва Петрович то ли внучку, то ли пряники, потом откусил пряник еще раз, глотнул чаю и не спеша прожевал, лицо его выразило полное удовлетворение.

Савва Петрович явно не спешил с рассказом. Однако все же начал, но начал издалека.

– Ты, Иван Лукич, знаешь, что такое БУР на зоне?

– Ну, чего-то такое слышал, а что?

– Понятно, – хмыкнул Савва Петрович, – «чего-то такое слышал», – передразнил он собеседника. – БУР, уважаемый Иван Лукич, это, чтоб ты знал, барак усиленного режима, так сказать, тюрьма в тюрьме для осужденных, которые злостно нарушают режим, ну и, понятное дело, условия содержания в БУРе пожестче, не карцер, конечно, но тоже не забалуешь. Тем не менее осужденные, которые сидят в БУРе, могут отовариваться в ларьке на заработанные деньги, как и остальные.

– А жамачи твои тут при чем? – поинтересовался Иван Лукич.

– Да ты слушай и не перебивай, – незло осадил его Савва Петрович. – И вот администрация колоний завозила в лагерные ларьки пряники, списанные на вольных складах. Пряники были жесткими и, честно говоря, – Савва Петрович взял из кулька еще один свежий пряник, откусил и, жуя, продолжил, чуть понизив голос, – совершенно непригодными к употреблению в пищу, реальный камень. Вот такие пряники и назывались на зоне «жамачи», – закончил он, дожевав пряник.

– А для чего же они так делали, это же полное безобразие, кормить людей списанными пряниками! – возмутился Иван Лукич.

– Ну, во-первых, за конкретный интерес, – Савва Петрович потер пальцами, демонстрируя известный знак, изображающий шелест купюр. – Администрация колонии по дешевке, как ты понимаешь, закупала у торговых сетей просроченную или некачественную продукцию, продавала это все через ларек, а разницу клала себе в карман. Короче, грела руки на этом. Ну, а во-вторых, – Савва Петрович сделал паузу, подыскивая весомый, на его взгляд, аргумент, – в воспитательных целях, – он хмыкнул.

– В воспитательных? – возмущенно переспросил Иван Лукич. – А в чем же тут воспитание?

Савва Петрович холодным взглядом буквально пробуравил напарника:

– А чтоб зекам жизнь медом не казалась.

– Это же полнейшее беззаконие! – возмутился Иван Лукич. – Они хоть и заключенные, но тоже люди, нельзя же с людьми так!

Савва Петрович ничего не ответил, а только сделал большой глоток чая.

– А ты-то, Петрович, откуда про это знаешь? – хмуро спросил Иван Лукич.

– Знакомец один рассказывал, – с непроницаемым выражением лица ответил Савва Петрович, – он контролером на зоне работал, много чего рассказывал… Ну ладно, Иван Лукич, – Савва Петрович несильно хлопнул по столу ладонью, давая понять, что тема про «жамачи» полностью исчерпана, и улыбнулся: – Хватит в глупостях копаться, давай лучше пей чай с пряниками. Пряники свежие, мягкие, и десяток зубов, которые у нас с тобой на двоих остались, поди не сломаем, а? – рассмеялся Савва Петрович.

– Уверен, что не сломаем, чай не жамачи грызть собираемся, – невесело ответил Иван Лукич, наливая чай в граненый стакан в металлическом подстаканнике.

Савва Петрович резко сменил тему разговора:

– А помнишь, Лукич, когда Кирова в Ленинграде застрелили, я еще тогда…

– Обожди, Савва, – перебил его Иван Лукич. Не успев сделать глоток, он поставил чай на стол и, приподнявшись со своего табурета, пристально посмотрел на слегка приоткрытую дверь их дежурной комнаты, которая выходила в коридор, ведущий в залы галереи. – Ты слышал? Шум какой-то, похоже, в зале…

– Нет, Лукич, ничего я не слыхал, почудилось тебе.

– Да нет, Петрович, не почудилось. Точно, был шум в коридоре…

– Да откуда там шуму-то быть? Мы с тобой в здании вдвоем. Двери я лично проверял. Сигнализацию ты сам включал. Слушай, Лукич, может, это Боярыня Морозова к нам на чай из третьего зала едет, а ее юродивый кандалами гремит? – засмеялся Петрович, пытаясь успокоить напарника.

– Так, Савва, ты оставайся здесь, в случае чего – позвонишь, вызовешь милицию. Я схожу, гляну, чего там не так. Свет в залах включать не будем, зачем привлекать внимание с улицы, хватит дежурного освещения и моего фонарика, – по-военному лаконично распорядился бывший командир разведроты капитан Иван Лукич Афанасьев. – Где фонарик?

– Да вон же, сзади тебя, на полке. Лукич, ты чего так разошелся? Ты ж не на фронте, капитан! А вокруг не фрицы, поди, а? Хотя есть, конечно, есть в нашей галерее картины и на тему Великой Отечественной войны… – продолжал подшучивать над товарищем Савва Петрович.

– Вот именно, картины, Петрович! – не реагируя на шутки товарища, серьезно ответил Иван Лукич. – Народное достояние, бесценное! И нам с тобой наша Родина поручила их защищать! Здесь и сейчас тоже линия фронта проходит! Как же ты не понимаешь, Савва?!

– Ладно, Лукич, не на партсобрании, давай бери фонарь и иди защищай Родину, – небрежно, с легким раздражением отреагировал на слова напарника бывший контролер по надзору ИК-18 в Потьме Савва Петрович Филимонов и, откусив полпряника, запил его большим глотком еще горячего чая.

Молча включив фонарик, Иван Лукич через приоткрытую дверь шагнул в темноту коридора.

«Может, и правда почудилось? – засомневался Лукич, тщательно „щупая“ слабым светом фонарика темные стены галереи. – Еще, как назло, фонарик садится», – он тряхнул фонарик, чтобы «придать ему сил». Сделав еще несколько шагов, Лукич вдруг услышал легкий шорох справа, со стороны зала №6, в котором были выставлены картины художников-авангардистов. Он тотчас остановился и «выстрелил» в сторону зала лучом уже совсем севшего фонарика.

– Нет, не мог я ошибиться, – окончательно избавившись от своих сомнений, вслух, но негромко сказал бывший разведчик, вглядываясь в темноту зала №6 при помощи уже почти «ослепшего» фонарика. – А Савва еще смеялся надо мной. Опыт не пропьешь, я пробовал, – бормотал себе под нос Иван Лукич, пытаясь «дотянуться» тусклым светом фонаря до всех уголков зала. – Вот ведь, сколько раз говорил завхозу, чтоб выдал новые батарейки, эх!.. – он еще несколько раз резко тряхнул фонарик, пытаясь, насколько это возможно, еще немного «оживить» своего единственного в данный момент «напарника». На пару секунд лампочка фонарика, напрягшись из последних сил, вспыхнула чуть ярче, как будто говорила: «Лукич, товарищ, отдаю тебе последние силы. Прости…» – и погасла.

«Ладно, – вздохнул Иван Лукич и с сожалением посмотрел на окончательно „умерший“ фонарик, – хотя бы какое-то оружие», – и, сжав его покрепче, уверенно двинулся в глубину зала №6. В темноте дойдя почти до середины зала, Лукич обернулся и посмотрел на проем двери, освещенный через окно полной луной.

– Ничего я так здесь не разгляжу, свет все же придется включить, а то ничего не видно, – сказал он вслух и направился обратно к двери, рядом с которой находился выключатель. Но не успел сделать и двух шагов, как что-то твердое очень больно ударило его в затылок. На мгновение сторож успел увидеть в проеме двери, как замигала в окне полная луна. Через мгновение луна погасла.

Глава 2. Супрематизм

Несмотря на разгар ночи, в зале №6 ярко горел свет. Со стен на присутствующих здесь людей смотрели шедевры супрематизма – хаотичные нагромождения квадратов, кругов, прямоугольников и прямых линий. Этот геометрический хаос, с точки зрения неискушенного человека, усугублялся какофонией цветов, в которые были выкрашены комбинации этих фигур. Казалось, что полотна писали либо сумасшедшие, либо маленькие дети. Немногочисленные присутствующие, в основном в милицейской форме, с любопытством и удивлением разглядывали полотна. Было похоже, что видят они такое искусство в первый раз. Лишь стоявшие в центре зала мужчина и женщина не обращали никакого внимания на необычные художественные творения и о чем-то негромко разговаривали.

– Оксана Петровна, моя фамилия Сухоцвет, Николай Иванович, я следователь по особо важным делам Московского уголовного розыска, – представился высокий молодой мужчина лет тридцати в коричневом модном замшевом пиджаке, ладно сидевшем на его спортивной фигуре. Его собеседницей была женщина лет пятидесяти, приятной интеллигентной внешности, с зачесанными назад и собранными в пучок черными, как смоль, волосами. По ее одежде было видно, что одевалась она на скорую руку. – Мне поручено вести это дело. Вы извините, что пришлось поднять вас в столь поздний час и привезти в музей. К сожалению, директор Третьяковской галереи в командировке и будет в Москве только завтра…

– Я, разумеется, в курсе, товарищ Сухоцвет, – не дала договорить своему собеседнику Оксана Петровна, – мне уже обо всем сообщили. Я все-таки заместитель директора музея, товарищ капитан, и это моя прямая обязанность – находиться здесь в такую минуту. Поэтому извинения излишни.

– Ну, раз вы в курсе…

– Где Иван Лукич? – снова перебила следователя Оксана Петровна. В ее голосе слышалось волнение.

– Кто это? – спросил Сухоцвет.

– Музейный сторож, – пояснила заместитель директора.

– Оксана Петровна, – ушел от ответа следователь, – вообще-то по роду деятельности вопросы в данной ситуации задаю здесь я.

– Где Иван Лукич? – словно не слыша своего собеседника, настойчиво повторила вопрос Оксана Петровна.

– Увезли его, – Сухоцвет слегка согнул левую руку и посмотрел на часы, – минут пятнадцать назад.

– Он… жив? – взволнованно спросила она и пронзительно посмотрела на следователя.

– К счастью, да, – успокоил ее Сухоцвет, – но у него сотрясение мозга. Сильный удар в затылок. Увезли без сознания.

Оксана Петровна облегченно вздохнула, приложив руку к груди:

– Ну, слава Богу, что жив! Может, все и обойдется. А то ведь он же войну прошел, фронтовик, разведчик… И надо же такое – в центре Москвы, в центральном государственном музее… – Оксана Петровна на секунду задумалась, внутренне собралась и уже более спокойно спросила: – Кто же и зачем мог это сделать, товарищ Сухоцвет?

– Ну, вот мы с вами, Оксана Петровна, и должны в этом как можно быстрее разобраться и выяснить, кто напал на сторожа и зачем похитили картину.

Следователь сделал паузу и внимательно посмотрел на реакцию директора музея.

– Как похитили? Какую картину похитили? – слегка запинаясь, еле слышно, почти шепотом произнесла Оксана Петровна, снова прижав руку к груди и сделав при этом непроизвольный глубокий вдох.

Сухоцвет, словно удав, не мигая наблюдал за реакцией женщины. И, не дав ей опомниться, спросил:

– Простите, Оксана Петровна, если я не ошибаюсь, в начале разговора вы сказали, что вы в курсе произошедшего. А теперь вроде как удивлены. И судя по вашей реакции, удивлены довольно сильно. Как это понять?

Оксана Петровна кончиками пальцев дотронулась до висков и, закрыв глаза, чуть слышно произнесла:

– Простите… Подождите… дайте прийти в себя…

Но Сухоцвет продолжал психологическую атаку, выполняя свои профессиональные обязанности:

– Я прекрасно понимаю ваше шоковое состояние, Оксана Петровна, но у нас очень мало времени, мы еще можем поймать преступника по горячим следам, мне нужно больше информации. Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос.

Оксана Петровна открыла глаза и, продолжая держаться за виски, тихо сказала:

– Мне позвонил Савва Петрович. Он наш второй сторож.

– Так, – кивнул головой Сухоцвет, – продолжайте.

– И рассказал мне про нападение на Ивана Лукича. О картине он ничего не сказал, – при этих словах она машинально слева направо окинула взглядом зал, даже слегка заглянув за следователя, стоявшего спиной ко входу в зал. – А из какого зала пропала картина?

Сухоцвет не спешил с ответом, продолжая внимательно изучать реакцию Оксаны Петровны.

– Товарищ следователь, ответьте же, наконец! – взорвалась женщина.

– Из этого зала, из шестого, – закончил Сухоцвет свою театральную паузу. – Тут мы и нашли вашего сторожа.

Оксана Петровна еще раз оглядела слева направо зал. Все картины висели на своих местах. Вдруг она опустили взгляд, о чем-то задумалась, затем, медленно повернувшись назад, посмотрела на противоположную от главного входа стену и с ужасом увидела на ней пустую, как глазница черепа, раму картины. По периметру рамы виднелись остатки неаккуратно вырезанного холста.

– Боже! – растерянно признесла она.

– Какая картина здесь висела, Оксана Петровна? – спросил следователь, по-прежнему продолжая внимательно наблюдать за реакцией женщины.

– «Лиловый куб», – чуть слышно ответила заместитель директора музея, не отводя взгляда от пустой рамы.

– Тот самый? Знаменитый? – уточнил следователь.

– Тот самый, всемирно известный, художник-авангардист Валевич, – потерянным голосом подтвердила Оксана Петровна.

– Д-а-а-а, – протянул следователь, – дела! – Потом на секунду задумался и чуть слышно пробормотал себе под нос: – Твою… Жди теперь звонка с самого верха.

– Что? – не отрывая растерянного взгляда от пустой рамы, голосом загипнотизированного человека спросила Оксана Петровна.

– Невеселые дела, товарищ заместитель директора, говорю, – ответил ей Сухоцвет, тоже глядя через деревянную раму на голую стену, недавно прикрытую величайшим шедевром супрематизма.

Немного помолчав, следователь подвел итог ночного выезда на место преступления:

– Знаете, Оксана Петровна, в целом мне картина… – он слегка запнулся, подбирая другое слово, – в целом мне ситуация понятна. Давайте поезжайте домой, уже поздно. А завтра… – он на секунду задумался, – завтра я к вам подъеду, сюда, в музей, после обеда, часам к трем, нужно будет прояснить кое-какие детали. Кстати, если хотите, могу вас сейчас подбросить до дома, я на машине.

– Большое спасибо, товарищ Сухоцвет, меня ждет внизу на машине супруг, – дипломатично отклонила его предложение Оксана Петровна.

– Ну, – следователь слегка развел в стороны руки и улыбнулся, – тогда до завтра. Да не расстраивайтесь вы так сильно, Оксана Петровна, найдем мы эту картину, обязательно найдем.

Женщина еще раз посмотрела на место, где должна быть картина и, вздохнув, тихо ответила:

– До завтра, товарищ Сухоцвет.

Глава 3. Лиловый куб

Сухоцвет мчал домой по ночной Москве. Улицы были пусты, лишь изредка на дороге попадались снегоуборочные машины, которые усердно выполняли свою работу, готовя город к новым трудовым будням.

«Замдиректора явно ни при чем, – рассуждал следователь, – это очевидно. Кража картины действительно шокировала ее. Так сыграть невозможно… Хотя… Нет, нет, она явно ни при чем!» Задумавшись, он не заметил, что пролетел на красный свет светофора, едва не столкнувшись со снегоуборочной машиной. Николай резко дал по тормозам. «Жигули» занесло, но он вовремя вывернул руль в сторону заноса и сумел удержать машину. «Так, дядя Коля, аккуратнее!» – сделал он сам себе замечание. «Но вот как они проникли внутрь? – продолжил Сухоцвет свои рассуждения. – И двери, и окна находятся под сигнализацией. Сигнала тревоги на пульт не приходило. Во вневедомственную я сам звонил, проверял. Так, вызвал нас второй охранник, он и снял здание с сигнализации, когда приехал наряд ППС, назвал пароль и фамилию. Интересная петрушка получается. Ладно, надо завтра… – не отрывая левую руку от руля, он бросил взгляд на часы и улыбнулся, – уже сегодня посмотреть отчеты криминалистов. Преступление по своему характеру дерзкое и беспрецедентное – кража из Третьяковской галереи с одновременным покушением на убийство! Но есть одно „но“ – картина хоть и известная, но довольно специфическая – авангард. Я, конечно, не искусствовед, но думаю, что кому попало такую картину не продашь. А ведь вор или воры, коль они так легко проникли внутрь и наверняка имели такой же надежный путь отхода, могли бы взять картину и посерьезнее, которая стоит совершенно других денег. Взяли второпях, что попало? Это вряд ли… Ограбление было хорошо подготовлено, это факт! В Третьяковку просто так не залезешь, это тебе не деревенский краеведческий музей. Вероятность проникновения минимальная, а риск при этом максимальный. Нужен очень серьезный повод. Если бы похитили, ну, там, Репина, Васнецова, кто там еще есть, Врубеля, это я еще могу понять, а тут мазня лиловая, – Сухоцвет хмыкнул. – Я вообще никогда не понимал, кто эту картину к шедеврам отнес. И кому она могла понадобиться? – рассуждал он. – Да, ребус. И ребус этот решать мне. А еще… – следователь посмотрел на часы, – через несколько часов к генералу с докладом о ЧП всесоюзного масштаба – ограблении Третьяковки. Интересно, в ЦК уже в курсе? Да, твою… – Сухоцвет выругался, – денек, похоже, будет не из легких», – следователь притормозил на перекрестке.

Небо над Москвой уже стало понемногу светлеть.

– Домой уже нет смысла ехать, – произнес он вслух, с пробуксовкой развернул машину и поехал в сторону Петровки.

– Ребусы, ребусы, – продолжал он свой монолог вслух, – что-то здесь не вяжется, не стыкуется. Явно работали профессионалы, но что-то здесь не так. Не стал бы профессиональный вор рисковать из-за такой вот картины… – он опять призадумался, – только если это не заказ. Но кому нужно заказывать кражу подобной картины? Сумасшедшему? У сумасшедших нет таких денег, чтобы нанять профессионального вора обокрасть Третьяковку. У серьезных коллекционеров такие деньги, конечно, найдутся, но они – не сумасшедшие, ведь информация о владении таким полотном быстро выйдет наружу. Коллекционеру-иностранцу? Наследникам Валевича? Чушь и бред, дядя Коля!

За этими размышлениями Сухоцвет не заметил, как подъехал к Управлению уголовного розыска на Петровку, 38. Он посмотрел на часы. «Даже еще успею часик вздремнуть», – подумал он, припарковал машину и, показав дежурному удостоверение, поднялся к себе в кабинет и устроился на диване.

Сухоцвет попытался уснуть, но поток мыслей, запущенный мощным желанием раскрыть преступление, словно горная лавина вчистую смел физиологическое желание сна. «С чего же начать, с какого конца подступиться? – в очередной раз крутилось в голове следователя. – Нужна хоть какая-то версия, и лучше, если она родится до доклада генералу». Но никаких версий не рождалось. «Ребусы, ребусы…» – снова повторил он. «Точно! – вдруг осенило его. Он даже сел на диван. – Если появились ребусы, то надо звонить Вилену, это он любит», – Сухоцвет улыбнулся пришедшей ему в голову подсказке.

Вилен был его старым университетским товарищем. Правда, учились они на разных факультетах – Николай на юридическом, а Вилен на историческом. А познакомились и подружились они в университетской секции бокса. Вместе тренировались, вместе выступали на соревнованиях, иногда и защищать друг друга приходилось им на темных улицах столицы. С годами жизнь разбросала их в соответствии с выбранным призванием – Николая в МУР, Вилена – преподавать историю в родной вуз, в МГУ. Но связь они старались не терять, частенько созванивались, насколько позволяли их рабочие графики, встречались. Особенно они любили раз в месяц выбраться в Сандуны, попарить кости, выпить пива с хорошей рыбой. Эта была для них неизменная традиция, что-то вроде священного ритуала. И еще одна тема их объединяла и давала железный повод для встреч – это сыск! Несмотря на вполне гражданскую профессию Вилена, старшего преподавателя кафедры отечественной истории, он, обладая аналитическим складом ума, часто помогал Николаю в расследовании некоторых особо запутанных уголовных дел – «ребусов», как они их называли. Вилен это считал «гимнастикой для мозгов», а для Николая это была подчас неоценимая помощь в расследовании преступлений. Вилен нестандартно мыслил, не был обременен милицейской рутиной, поэтому смотрел на ход расследования со стороны, более независимо и объективно, и предлагал неожиданные решения. Случалось, что именно «дедуктивная» помощь Вилена давала возможность довести расследование до конца и найти преступников. «Тебе, Вилька, с твоими мозгами к нам в МУР идти работать надо, – часто говорил Вилену Николай, – а ты студенток молодых на лекциях смущаешь». «Нет, Николя, – в шутку трансформируя его имя на французский манер, с наигранной учтивостью отвечал Вилен, – это не мой жанр, для меня это всего лишь ребусы, гимнастика для мозга, так сказать, но если что – обращайтесь, граф».

Сухоцвет посмотрел на часы, было 06.10. «Пора на работу, господин Мегрэ», – произнес он вслух и, улыбаясь, стал накручивать диск телефона.

На другом конце долго не отвечали.

– Алле, – наконец раздалось в трубке, – слушаю вас.

– Вилен Юльевич? – спросил Николай, чуть изменив голос. – Сикорский?

– Да, а кто это? – услышал он сонный голос друга.

– Это Московский уголовный розыск… – ответил Николай. После этих слов на другом конце трубки повисла пауза.

– Николай, ты, что ли? – голос в трубке уже стал не таким сонным.

– Я, – уже своим голосом, полностью развеяв какие-либо сомнения, ответил Николай и засмеялся: – Подъем, детектив! Дело есть.

– Колян, ты сумасшедший, ты на часы посмотри… – зло пробурчал в трубку Вилен.

– Я смотрел, поэтому и звоню. Ладно, Вилька, не ругайся. Надо увидеться, только не откладывая в долгий ящик.

– А что за спешка? Ты же вроде не пожарник, – попробовал пошутить еще сонным голосом Вилен.

– Слушай, подскакивай ко мне к одиннадцати на Петровку, пропуск я выпишу, – не обращая внимания на ехидство друга, предложил Николай.

– В одиннадцать не могу – лекции. Давай на Воробьевых на нашем месте в четыре часа, – предложил, в свою очередь, Вилен.

– В четыре? – Николай вспомнил, что обещал в 15.00 заскочить в Третьяковку. – В четыре годится. Договорились, только не опаздывай, у меня жесткий график.

– Как скажешь, начальник, – в очередной раз съехидничал Вилен, после чего в трубке раздались короткие гудки.

Без пяти час Николай запарковался на смотровой площадке Ленинских гор и вышел из машины. Николай и Вилен любили это место. Называли его по-старому – Воробьевы. Здесь прошла их студенческая юность, здесь они проводили время после лекций, встречались с девушками.

Вилен уже был на месте и ел пирожок с мясом, завернутый в кусок белой оберточной бумаги.

– Зда-арово, гражданин начальник, – на дворовый манер, широко улыбаясь, приветствовал он Николая. – Будешь пирожок? – он протянул товарищу аккуратный сверточек. – Держи, еще теплый, из нашей столовки, они у нас там вкусные, как и раньше, ты же помнишь.

Николай взял пирожок, смахнул снег с парапета и пристроился рядом с Виленом, в качестве приветствия слегка толкнув его плечом.

– Здорово, Вилька, за пирожок спасибо, – он развернул бумагу и надкусил теплый еще пирожок. – Слушай, вкус действительно тот же самый, как в студенческие годы. Сколько мы их с тобой тогда съели, не перечесть. Да, были времена! – и он задумчиво посмотрел на здание главного корпуса МГУ.

– Чего звал, товарищ следователь? – прервал его воспоминания Вилен. – По делу, али так?

– По делу, брат, по делу, – Николай дожевал остаток пирожка, вытер руки бумагой, скомкал ее, нашел взглядом ближайшую урну, прицелился и резким движением кисти со словами: – Третьяковку сегодня ночью обнесли, – послал комочек точно в центр урны. Потом посмотрел на Вилена и добавил: – Все руководство МВД на ушах стоит. Уже из ЦК звонили. Такие вот дела, брат!

Вилен присвистнул. Потом, помолчав, серьезно спросил:

– А что взяли? Наверняка что-то ценное?

– Понимаешь, Вилен, в этом и закавыка. Холст, конечно, известный – «Лиловый куб»…

– Тот самый, Валевича, авангардиста? – перебил его Вилен.

– Да, тот самый, – на автомате ответил Николай, глядя вслед двум проходящим студенткам. – Знаешь, Вилька, что у меня совсем не укладывается в голове? Картина, конечно, известная, – переведя взгляд со студенток на Вилена, продолжал он, – но идти на такое дело ради такой, да извинит меня товарищ Валевич, мазни, – Николай хмыкнул, – мне кажется очень странным и маловероятным. Там еще и сторожа как следует по голове приложили. Слава Богу, живой. Так что, Вилька, грабеж по форме жесткий и профессиональный, а по содержанию очень даже непонятный. Как считаешь, а?

Вилен задумался.

– Считаю я, как и все, Коля – раз, два, три, четыре, пять… а вот то, что кража очень странная, ты абсолютно прав, это факт. Может, они в запаре этот холст тиснули… – предположил Вилен.

– Не в запаре, брат, не в запаре, – с уверенностью сказал Николай. – Ограбление было подготовлено как надо. Они и в музей без шума, минуя каким-то образом сигнализацию, проникли, и картину они заранее определили. Сторож-то их накрыл именно в том самом зале, где висят все эти супрематисты, там они его и уложили, а зал этот еще, между прочим, разыскать не так-то легко. Значит, шли они туда наверняка и конкретно. Не было, Вилен, никакой запары. Так-то, Вилька, – подытожил капитан.

– Допустим, Коля, допустим. Наверное, ты прав. Похоже на то, – Вилен призадумался. – Только вот зачем им понадобился именно «Куб»? Вот что непонятно!

– Вот и я о том же. Одним словом – ребус, – Николай внимательно посмотрела на друга, пристально, в самые глаза, словно пытался прочитать его мысли. – Как ты любишь, брат, – добавил он и улыбнулся. – Ну что, поможешь расковырять это дело?

Вилен не отреагировал на вопрос, продолжая о чем-то сосредоточенно думать.

– Алле, Вилька! – Николай слегка хлопнул друга по плечу. – Поможешь, говорю, ребус разгадать, а?

Глаза Вилена вновь обозначили его присутствие здесь и сейчас.

– Дело, конечно, любопытное, брат, – задумчиво ответил он, при этом глаза его хитро заблестели, – только вот со временем напряг – сессия, да и Новый год на носу – хлопоты, то да се…

На лице Николая расцвела улыбка:

– Значит, согласен, чертяка! Спасибо, с меня коньяк. Ладно, тогда я полетел в Третьяковку. Позвони вечерком, если что-нибудь придет в голову, – и он протянул Вилену руку.

– Грабителей запустил в музей кто-то из своих, из музейных, – сказал Вилен, пожимая Николаю руку, – в этом направлении поищи. А я по картине попробую поработать. Может, будет зацепка. Думаю, если мы поймем, зачем украли такую «специфическую» картину, выйдем на грабителей. Все, давай, товарищ следователь, рой землю! – улыбнулся он.

– Давай, Вилька, – не отпуская руки друга, Николай хлопнул его левой рукой по плечу и побежал к машине. – Не, обижай студенток, препод! – крикнул он, обернувшись на ходу.

Вилен ничего не ответил, его мозг медленно, как расправленная лава, стало заполнять предстоящее расследование.

Глава 4. Зеленый свет

Вилен был рад, когда Николай обращался к нему за помощью. Довольно однообразная преподавательская работа, как он сам выражался, «разъедала мозг». Дело в том, что Вилен по своему характеру был очень человеком деятельным. «Я Стрелец, знак энергичный и находящийся в вечном движении», – часто со смехом говорил он о себе. Было ли дело действительно в зодиакальном знаке (кстати, сам Вилен был абсолютно уверен, что характер определяется космическим созвездием, под которым рождается человек), либо сказалась генетика – неизвестно. Но вера в определенный зодиакальный код давала ему что-то вроде определенной внутренней психологической опоры, подпитывала импульс жизненного движения. Вилена интересовало все новое, и он никогда не закрывался от новых знаний. Если что-нибудь вдруг по-настоящему привлекало его интерес – это новое, как волна, накрывало его полностью, до тех пор, пока не появлялось ощущение, что он смог, он справился, он постиг, и тогда приходило время поставить точку и ждать новой «волны». Но это не было легкомысленным «сшибанием верхушек». Все, к чему тянуло, и это повелось еще с самого детства, носило, по его мнению, большую практическую целесообразность и являлось неотъемлемым «джентельменским набором» мужчины. Одним словом, ему было тесно в рамках преподавательской работы в вузе, пусть и столичном. Он часто ловил себя на мысли, что если бы в СССР была разрешена частная практика, то он, наверное, стал бы частным детективом, и представлял себя сидящим в кабинете, с трубкой, хотя и никогда не курил, разгадывающим сложные криминалистические головоломки. Вилен точно знал, откуда это в нем. Шерлок Холмс был одним из его любимых героев. Он помнил, как буквально «проглотил» все собрание сочинений Конан-Дойля, которое нашел в их домашней библиотеке. Потом появились комиссар Мегрэ, Пуаро, Огюст Дюпен и другие. Но первую ступень пьедестала всегда занимал только Холмс, умный и аристократичный сыщик с Бейкер-стрит. Еще в школьные годы после каждого прочитанного рассказа они с соседским мальчишкой Мишей, интеллигентным рыжим очкариком, мечтавшим поступить в «Первый мед» и поэтому идеально подходящим на роль доктора Ватсона, «раскрывали» в своих фантазиях придуманные ими же преступления. С тех пор прошло много лет. Рыжий очкарик стал доктором в «пироговке» и даже защитил кандидатскую диссертацию, а Вилен получил образование историка и обществоведа в МГУ и остался работать на кафедре отечественной истории, но любви к сыску не утратил.

«Так, – рассуждал он по дороге к метро, – без сомнения, целью был именно „Лиловый куб“. Но вот почему? Зачем воруют шедевры из музеев? Как правило, чтобы продать. Верно! Конечно, „Лиловый куб“ – это признанный мировой шедевр, но относящийся к довольно специфическому художественному направлению – супрематизму, которое мало кто понимает и принимает. Аудитория потенциальных ценителей мизерна. Да и публика эта вряд ли способна на организацию грабежа государственной галереи. Ну, а если кого-то будоражат философские экзерсисы в геометрии, легче просто заказать подобную картину или, на худой конец, нарисовать самому, это, в общем-то, не требует особых умений. Вот если бы грабители похитили, ну, скажем, Шишкина или Левитана, это было бы понятно. Лично я бы с удовольствием повесил у себя дома Врубеля – например, „Сидящего Демона“. Мне эта картина с детства нравилась. Да и ее главный персонаж Демон довольно необычен – дух не столько злобный, сколько страдающий, но при всем этом властный и величавый. Мне кажется, что по замыслу Врубеля он – образ силы человеческого духа, его внутренней борьбы, его сомнений. Хотя использование таких образов в своем творчестве, возможно, и привело художника к столь драматическому финалу, кто знает?»

Вилен вспомнил строки Лермонтова:

…Однообразной чередой.

Ничтожной властвуя землей,

Он сеял зло без наслажденья.

Нигде искусству своему

Он не встречал сопротивленья —

И зло наскучило ему.

«И зло наскучило ему», – задумчиво повторил он еще раз. В это мгновение яркая вспышка зеленого света на секунду ослепила его. От неожиданности Вилен чуть было не поскользнулся на самой проезжей части, но кто-то ловким движением успел подхватить его под мышку.

– Товарищ, осторожнее! – услышал он мужской голос. Голос был довольно необычный и чем-то напоминал звук горящего хвороста. – Вы, похоже, загляделись на мигающий светофор, так, не ровен час, и под машину недолго угодить. А сколько ведь еще надо успеть! А свет-то зеленый вот-вот погаснет.

Вилен действительно увлекся рассуждениями и только сейчас заметил прямо перед собой в сумраке вечерней Москвы мерцающий зеленый свет, на смену которому через мгновенье пришел красный.

– Спасибо, товарищ, – на автомате поблагодарил Вилен и повернул голову в сторону, откуда звучал голос, чтобы посмотреть на своего спасителя. Но рядом у перехода никого, кроме женщины с ребенком и двух студенток, не было. «Странно, – подумал Вилен, – куда же он делся? Как сквозь землю провалился!» Он продолжал вертеть головой по сторонам и всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть фигуру человека с трескучим голосом. «Может, показалось? – пытался он найти объяснение странному обстоятельству. – Да нет же, я явственно слышал этот голос в левом ухе и до сих пор не прошло ощущение от чужой руки под левой подмышкой. Мистика, да и только!» – улыбнулся Вилен и, дождавшись очередного зеленого сигнала светофора, решительно шагнул на дорожную «зебру», едва виднеющуюся из-под утоптанного грязного снега, при этом негромко, почти одними губами, подгоняемый крепчающим вечерним морозом, повторял в такт своему движению: «Он сеял зло без наслажденья… Нигде искусству своему… Он не встречал сопротивленья… И зло наскучило ему…»

Перейдя дорогу, Вилен остановился, о чем-то на секунду задумался и обернулся назад в надежде все-таки увидеть своего спасителя. Но на другой стороне пешеходного перехода никого не было, только светофор несколько раз моргнул зеленым светом, словно говорил: «пока, до встречи», и переключился на красный.

Глава 5. Паха

Через несколько минут Вилен уже был возле своего дома на Ордынке.

– Алле! Огонька не найдется, приятель? – услышал он за спиной развязный голос с блатными нотками.

Вилен резко обернулся и пристально посмотрел в сторону говорившего. Выражение его лица свидетельствовало о готовности дать отпор любому подонку. Но еще секунда – и грозное лицо Вилена трансформировалось в широкую улыбку, а в глазах, словно переливающиеся на морозе снежинки, засверкала хитринка.

– Ты же не куришь, парниша! – ответил Вилен и искренне улыбнулся.

– Ну, не курю, а в камере сгодится, – услышал он в ответ веселый смех. Конечно, Вилен узнал этот голос, умело замаскированный примитивным дворовым жаргоном.

– Здорово, Паха, – Вилен хлопнул всей пятерней правой руки по вытянутой ему навстречу такой же пятерне, которая, правда, была несколько крупнее и значительно сильнее.

– Здорово, Вилен! – радостно ответил на приветствие высокий широкоплечий парень с серыми глазами, атлетическую фигуру которого не могла скрыть даже овчинная рыжая дубленка. Могучую шею едва прикрывал мохеровый шарф, пушистая лисья шапка почти полностью закрывала глаза, дефицитные и дорогие джинсы были заправлены в черные полусапожки. Его лучезарная открытая улыбка, казалось, освещала в темной подворотне добрую половину пространства вокруг него.

– Ты где пропадал? Не видел тебя уже как месяц, не меньше, – поинтересовался Вилен.

– Был в командировке. Ездил в Одессу, – довольная улыбка не сходила с лица атлета, – вот, смотри, джинсы себе привез, американские, оригинал, – он чуть распахнул полы дубленки, чтобы показать обновку.

– Одесса – это здорово, море, солнце. Только не рано ли ты в Одессу-то? – засмеялся Вилен. – Чего-то не загорел совсем?

– Нормально, Виленыч, – улыбнулся в ответ Паха и пояснил: – Нужно было людям хорошим помочь.

– Помогли? – спросил Вилен, слегка прищурившись.

– А как же? – снова расплылся в улыбке Паха. – Не сразу, конечно, но вопрос в итоге решили. В лучшем виде.

Вилен многозначительно посмотрел на Паху. В его глазах отчетливо читалось: «Ну кто бы сомневался». Приглядевшись, Вилен заметил, что в Пахиной улыбке не хватает одного зуба.

– А зуб в Одессе оставил? На память? – съязвил он.

– Так и есть, – улыбнулся Паха и, повернувшись к свету горящего фонаря, гордо продемонстрировал чернеющий квадратик на том месте, где когда-то был зуб. – Верно, Виленыч, на память! Пусть помнят Паху из Москвы. А я себе золотой вставлю, на память об Одессе.

Пашка Финаев, к которому с детства приклеилось прозвище «Паха», был лет на десять младше Вилена, жил в соседнем подъезде и вырос у Вилена на глазах. Воспитывала Паху мать – учительница русского языка и литературы. По поводу отца вроде говорили, что сгинул где-то в лагерях. Был он то ли «политический», то ли уголовник, точно никто не знал. Несмотря на отсутствие отцовского воспитания, Паха с детства был смелым и справедливым мальчишкой, умеющим постоять за себя и защитить слабого. В раннем детстве таких называют сорванцами, потом пацанами, а потом королями улиц. А дальше… Дальше – неуемная натура, желание жить на грани и обостренное чувство справедливости как волной несут таких на другую, темную сторону жизни. Но Вилену всегда нравился этот энергичный и веселый дворовый заводила с бездонными серыми глазами и обаятельной улыбкой. Чтобы как-то оторвать Паху от улицы, где тот проводил почти все время, пока мать тянула в школе две ставки и классное руководство, Вилен отвел его в школу бокса, где занимался сам. Благодаря генетической предрасположенности и хорошей реакции Паха стал быстро делать успехи в боксе. В десятом классе он стал чемпионом города среди юниоров, через год – кандидатом в мастера спорта. Однако за успехами Пахи наблюдали и те, другие, с той, темной стороны жизни. Им тоже нужны были смелые, сильные и справедливые. Что-то внутри Пахи неумолимо тянуло его к жизни, отрицающей привычные рамки, в которых «строили коммунизм» остальные. Поэтому он легко и без особых сомнений принял руку, протянутую из воровской общины Замоскворечья. Паха не скрывал этого от Вилена. Конечно, Вилен не был рад этому обстоятельству, и они часто спорили, что есть добро, а что есть зло, кто на самом деле в этой жизни злодей, а кто – благородный разбойник. Паха горячо доказывал, что на другой, темной стороне жизни кто-то тоже должен организовывать порядок, причем это делать куда сложнее, чем в обществе, где живут обычные люди, на которых достаточно цыкнуть, чтобы привести их к порядку. Вилен видел, что Паха искренне верит в правильность выбранного пути и никакие доводы ничего не могут изменить. «Наверное, все-таки прав был О'Генри, – думал Вилен, – когда сказал устами своего героя, что «дело не в дороге, которую мы выбираем. То, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу». Да и мир, в который Паха уже шагнул, не возвращает обратно. Но Вилен верил, что иммунитет благородства, который он с детства разглядел в Пахе, возможно, не даст ему полностью раствориться в темноте того, другого мира. Они по-прежнему оставались друзьями. Кроме того, в определенный момент, когда Вилен увлекся своими частными расследованиями, Паха стал для него тонкой связующей ниточкой с тем другим миром, и ниточка эта была необходима, потому что расследования так или иначе вступали в тесное соприкосновение с миром криминала. Случалось, что и их общий друг по школе бокса Николай Сухоцвет обращался через Вилена к помощи Пахи, а Паха, стараясь не нарушать существующего «кодекса», как мог, помогал товарищу по спорту.

– Слушай, Паха, хорошо, что я тебя встретил. Дело есть, – встреча с Пахой была очень кстати.

– Излагай, – в голосе Пахи звучала готовность немедленно помочь другу.

– Пойдем, зайдем ко мне, – Вилен похлопал Паху по широкой спине, – чайку попьем. Я дома тебе все расскажу. Дело, по-моему, непростое, но дюже интересное.

За чаем Вилен вкратце рассказал Пахе про ограбление Третьяковки.

От такой новости Паха даже присвистнул:

– О-па, ничего себе! Солидный скос залепили жиганы¹! Я пока не слышал…

– Слушай, Паха, ты бы мог там узнать у своих, кто это сделал? – Вилен пристально посмотрел на Паху, прекрасно понимая всю деликатность подобной просьбы.

Паха глубоко вздохнул:

– Виленыч, узнать-то я, конечно, узнаю, только вот если это наши, то объявить-то тебе все равно не смогу. Ты же понимаешь, – Паха многозначительно посмотрел на Вилена. – К тому же тебя Колян наверняка на это дело тебя подрядил.

– Да, Паха, Николай, – не стал скрывать Вилен. – Ограбление-то нешуточное, сам понимаешь. Ну и Николай, конечно, попросил помочь. Я, может быть, и отказался бы, но уж больно дело необычное и очень странная кража какая-то. По почерку похоже на блатных, очень профессионально все сработано…

– А в чем же тогда странность-то? – перебил его Паха.

– Да картину странную выбрали.

– И что за картина?

– «Лиловый куб».

– «Лиловый куб»? – Паха почесал коротко стриженый затылок. – Ну, слышал. Даже еще в школе, помню, водили нас в Третьяковку. Показывали, а мы ржали над этой ерундой с пацанами. Ее подрезали? Вот это номер! Вскрыть Третьяковку ради этого?! Это ж туфта получается какая-то. Кому сдалась-то она, в натуре, эта фиолетовая мазня?

– В этом-то все и дело. Там такие картины вокруг висят и стóят на черном рынке совершенно других денег. Поэтому это все и не вяжется у меня в голове.

– Согласен, брат, мутная какая-то тема рисуется. Ладно, завтра попробую что-нибудь узнать для тебя.

– Узнай, Паха, пожалуйста. Что-то мне подсказывает, что не совсем тут криминал в чистом виде.

– Ладно, Виленыч, спасибо за чай! – улыбнулся Паха. – Только вот пряники к чаю у тебя совсем невкусные и черствые, – он постучал пряником по столу. – В следующий раз занесу тебе свежих. Все, мне пора. Вечерком завтра заскочу, принесу тебе свежих пряников.

– Давай, Паха, береги себя!

– Как скажешь, профессор! – улыбнулся Паха.

Глава 6. Революционер и геометр

Проводив Паху, Вилен прилег на кушетку. Только сейчас, оставшись один, он почувствовал дикую усталость, которая словно гранитная плита навалилась на него в одно мгновение. «Я что, мешки целый день таскал? – с удивлением подумал Вилен. – Откуда такая слабость? Ладно, просто надо лечь, отдохнуть, чего-нибудь почитать. Кстати, где-то у меня была книга Валевича про супрематизм». Вилен поднялся с кушетки и направился к книжному шкафу, чувствуя, как силы с каждым шагом стремительно покидают его. «Уж не простыл ли я? Да нет, не должен», – успокаивал он себя. Добравшись до книжного шкафа, Вилен приступил к поиску, перебирая пальцами корешки книг. «Где-то, где-то она тут была, – бормотал Вилен. – Вот она!» На обложке значилось: «Седзимир Валевич. Супрематизм. Бытие как беспредметность».

Книга была издана в 20-х годах и досталась Вилену от деда. На форзаце была надпись на польском, но он с детства знал перевод: «Пламенному революционеру от геометра и абстракциониста, на вечную память». И подпись «С.В.». В памяти всплыли воспоминания о деде, которого Вилен очень любил и с которым провел большую часть своего детства. Недаром говорят, что внуки и деды очень близки. Звали деда Конрад Вацлав Сикорский, он был польским коммунистом, профессиональным революционером и участником Великой Октябрьской социалистической революции. В 1919 году на Первом конгрессе Коммунистического Интернационала, где он участвовал как делегат от Коммунистической рабочей партией Польши, ему довелось разговаривать с самим Лениным. Дед часто вспоминал, как его представили вождю мирового пролетариата, и Ленин поинтересовался у него, как идет процесс объединения Коммунистической рабочей партии Польши с левыми и социалистическими организациями Польши и какие проблемы, по мнению деда, есть на этом пути. После запрета в Польше КРПП во время советско-польской войны дед с семьей перебрался в Москву на работу в ИККИ – Исполнительный комитет Коммунистического интернационала от Компартии Польши. Вилен бережно хранил его членский билет Коминтерна: рядом с пожелтевшей вклеенной фотографией соседствовал незамысловатый текст: «Тов. Сикорский является членом Исполкома I Коммунистического Интернационала». В 1933 году Сталин обвинил руководство Компартии Польши в троцкизме и антисоветской позиции. За обвинениями последовала физическая расправа над рядом руководителей Польской компартии. В 1938 году вышло постановление президиума Исполкома Коминтерна о роспуске Компартии Польши и ликвидации польской секции Коминтерна. Дед был арестован. Слава Богу, ему удалось избежать расстрела, он получил 25 лет лагерей и был сослан в Магадан. В 1954 году реабилитирован. В 1955 вернулся в Москву, домой на Ордынку.

Вилен приоткрыл книгу в середине, на странице, переложенной закладкой, которой служила старая, еще с фигурной обрезкой фотография. Он с волнением взял фотографию в руки и улыбнулся. «Так сейчас уже почти не обрезают», – подумал он. Вилен сразу же узнал эту покрытую коричневатой вуалью сепии фотографию из детства, на которой аппарат безымянного фотографа навечно сохранил его деда и художника Валевича на Моховой улице перед зданием ИККИ – Исполнительного комитета Коммунистического интернационала. Да, дед знал Седзимира Валевича, знал близко, более того, они были друзьями, этакие два поляка в стране Советов. Как и Сикорский, Валевич был поляк, хотя и родился на Украине, Сикорский же был родом из Варшавы. Дед часто рассказывал Вилену про художника. Познакомились они в Петрограде зимой 1916 года на выставке «0-1-0», где Валевич впервые выставил свою самую знаменитую картину «Лиловый куб», которая произвела, по словам деда, настоящий фурор на тогдашнюю художественную интеллигенцию. Что же касается деда, то, будучи профессиональным революционером, повидавшим жизнь с изнанки, человеком очень прагматичным и конкретным, он не особо верил во все эти разговоры Валевича про метафизику и вообще считал его большим хитрецом и даже мистификатором, и уж тем более относился весьма скептически ко всей этой, как он выражался, «новомодной абстрактной белиберде явных бездельников». Но как человек Валевич ему очень нравился – умный, веселый, общительный, всегда не прочь, как говаривал дед, «опрокинуть рюмаху-другую под крепкий анекдотец» в хорошей компании. Пользуясь своим положением и связями, дед часто помогал Валевичу в организации выставок и в Питере, и в Москве.

«Эх, был бы жив дед, – с сожалением подумал Вилен, – он бы точно что-нибудь рассказал про „Куб“, что-то, что могло пролить свет на эту кражу. Наверняка он знал больше, чем все остальные, ведь сколько вечеров напролет, по его словам, провели они с Валевичем за разговорами „обо всем на свете“. Эх, жаль, дед не вел дневников! Хотя это и понятно: после того, что он прошел, сознательно писать на себя новые срока…»

Вилен подошел к кушетке, включил настенное бра, прилег, открыл книгу и начал читать в том месте, где находилась фотография.

«…Вихрь движения мысли – с быстротой молнии освещает мрак будущего, чтобы увидеть скрытые в нем практические выводы как ключи ответов. Немногим удается в молниеносном блеске разглядеть ключи ответов. Кто увидел, тот движется дальше, кто не увидел, остается при прежнем доказательстве. Но в действительности достиг ли тот совершенства, кто увидел ключ, и имеет ли преимущество перед тем, кто остался при старом ключе доказательств…»²

«Ну и как, уважаемый создатель Лилового куба, мне найти ключ к разгадке, который поможет мне ответить на вопрос, зачем из Третьяковки похитили вашу странную картину? – вступил в воображаемый диалог с художником Вилен. – Тут нужны факты, информация, а уж вихрь мысли-то у меня раскрутится, уж будьте покойны. Только вот где ее взять, эту информацию? Да что же за тайна-то такая у этой, в общем-то, незатейливой картины? А может, и нет никакой тайны, – рассуждал Вилен, – раз за столько лет где-то что-то не всплыло. Может, я просто додумываю. Или эту тайну кто-то очень надежно хранил, а сейчас… За что же зацепиться?»

Вилен продолжил чтение:

«Мысль в предметном мире – самое высшее средство или орудие практического и научного мира, она распространяется с быстротой молнии, а может быть, превосходит ее тысячами раз больше. Летит, ощупывает Вселенную, проникая вглубь и вширь, ища подлинного целого и всевозможных оправданий и причин явлениям, позабывая, что все явления есть результат процессов-представлений, пространство которых заключается в небольшом черепе человека, и что трудность постижения кроется в тех же мыслительных сочинениях несуществующего практического пространственного целесообразного мира в натуре»³.

Постепенно в голове Вилена слова стали наслаиваться друг на друга, строчки путались перед глазами, буквы сливались в серые пятна. Потом они плавно, словно игральные карты в руках неведомого иллюзиониста, стали перемешиваться с мыслями и обрывками событий прошедшего дня. Все это причудливым вихрем завертелось в голове в какой-то сюрреалистический клубок. Клубок вертелся все быстрее и быстрее. Вилену чудилось, что он сидит на какой-то гигантской карусели и с каждым новым кругом карусель эта все набирает и набирает обороты. Потом все вокруг стало сливаться в фиолетовое пятно. Еще мгновение – и Вилен оказался внутри гигантского фиолетового куба. Куб становился все темнее и темнее, пока, наконец, не стал абсолютно черным. И тут Вилен явственно почувствовал, что теряет опору в виде кушетки и начинает стремительно падать вниз. «Боже, – со страхом подумал Вилен, – что со мной происходит, я сейчас разобьюсь…» Он стал лихорадочно хвататься руками за окружающее черное пространство, но это не помогало, он чувствовал, как его тело стремительно летит вниз и набирает ускорение. «Сейчас я превращусь в мерзкую лепешку из костей и плоти…» – он понимал, что бесконечно падать невозможно. Вилен весь сжался в ожидании близкого удара. «Господи…»

Глава 7. Мастерская художника

Все вокруг стало ослепительно-белым от яркого света. Вилен почувствовал, что ноги его наконец-то ощутили опору. «Это и есть переход от жизни к смерти?.. Я-то думал, будет больнее, – искренне удивился и обрадовался он. – Оказывается, это не так и страшно». Тем временем яркость света стала постепенно убавляться, медленно проявлялись и становились все более четкими очертания каких-то предметов. Приглядевшись, Вилен понял, что находится в мастерской какого-то художника. У стен и на мольбертах стояли картины. В одном из углов Вилен разглядел бюст какого-то античного мыслителя. Как водится, в мастерской царил полный «художественный» беспорядок. Очертания мастерской становились все резче и наполнялись цветом, словно детская «раскраска» в руках увлеченного ребенка. Вилен бросил взгляд в сторону стола, стоявшего в углу мастерской. За столом угадывались два силуэта, с каждым мгновением их контуры становились все четче. То, что он увидел, через мгновение повергло его в шок, а вернее сказать – в ужас. От неожиданности он отпрянул назад, но уперся спиной и обеими ладонями в холодную стену. Ладони ощутили холод стены, выкрашенной масляной краской и плохо отштукатуренной. «Это что, реальность или сон?» – не мог понять Вилен, хотя явственно чувствовал ладонями даже мелкие цементные пупырышки крашеной стены. «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, – чуть слышно прошептал Вилен. – Как же это…» В надежде проснуться он закрыл глаза и сильно ущипнул себя за ногу, чуть сморщился от боли и снова открыл глаза. Но картинка не изменилась.

За столом сидел его дед, а рядом с ним Валевич. Они что-то оживленно обсуждали и время от времени громко смеялись. Сначала звук их разговора был какой-то глухой, еле различимый, словно из-за толстого стекла, и больше напоминал какой-то гул. Потом Вилен стал различать уже обрывки фраз. «…а Троцкий и скажет – умер Ленин, ну и… с ним… и будет в корне неправ». Дед и Валевич громко засмеялись. Потом дед разлил что-то по стаканам. «Интересно, они меня видят?» – подумал Вилен и слегка подтолкнул вперед небольшой подрамник с натянутым на него холстом, стоявший рядом. Подрамник, покачнувшись, плавно, словно парашют, с легким шумом опустился на пол. Дед и Валевич одновременно посмотрели в его сторону. Вилен замер. Ему казалось, что они смотрят ему прямо в глаза.

– Вот, Седзимир, от твоих непотребных анекдотов про вождей мирового пролетариата уже картинам стыдно – падают, – засмеялся Конрад и махом опрокинул маленькую граненую рюмку. Потом закусил хлебом с кусочком сала, помолчал и уже серьезно продолжил: – Вот и ты когда-нибудь вот так же упадешь… около стенки, если не прекратишь налево-направо рассказывать свои анекдотцы.

– Сквозняк это, Конрад. Сейчас прикрою дверь, – Валевич поднялся со стула и направился к упавшему подрамнику.

Вилен замер. Боясь шелохнуться, он смотрел на великого супрематиста, который, слегка косолапя на левую ногу, двигался в его сторону. Валевич подошел почти вплотную к нему, что-то сказал по-польски, согнулся, не спеша поднял подрамник, поднес его к лицу и внимательно посмотрел на него. Потом аккуратно прислонил к стене. Вилен буквально вжался в стену и замер, стараясь не дышать.

– Похоже, подрамник с душой, как полено у Папы Карло, живет своей жизнью, – засмеялся художник над самым ухом Вилена, потом повернулся в сторону Конрада: – Знатная, наверное, картина может получиться. Определенно шедевр, – Валевич опять засмеялся. – Нужно только изобрести название, соответствующее масштабу шедевра. Ну, хотя бы что-то вот навроде этого, – и он показал пальцем в сторону одной из картин, стоявшей чуть поодаль. Вилен повернул голову в направлении, куда указывал художник, и обомлел. На испачканном разными красками и видавшем виды мольберте красовался легендарный «Лиловый куб».

Не поворачиваясь в сторону деда и пристально глядя на картину, автор «Куба» продолжил:

– Знаешь, Конрад, в чем смысл этой картины?

Сердце Вилена учащенно забилось. Он весь превратился в слух, даже слегка вытянул голову чуть вперед. Сердце его стучало так, что, казалось, стук разносится на всю мастерскую. Наконец-то! Сейчас он все узнает!

– Да, в чем, Седзимир, смысл этой картины? – слегка улыбаясь, подыгрывал дед великому супрематисту. По его глазам было видно, что смысл картины для него давно ясен.

– Они все думают, что это… – тут художник замолчал, словно что-то вспоминая. Вилен машинально подался вперед, чтобы не пропустить ни единого слова. После паузы Валевич, не отрывая взгляда от картины, продолжал: – мой манифест, так сказать, живописный манифест супрематизма, – потом загадочно улыбнулся и добавил: – Ну, пусть так и считают. А всё ведь, Конрад… – он снова замолчал, словно в нем что-то боролось внутри, что-то не давало принять решение – рассказать или все же не стоит, даже своему близкому другу. «Ну, не тяни, давай уж, выкладывай все по полной», – мысленно подгонял его Вилен.

– Всё ведь намного проще, – сказал художник, рассматривая свою картину.

– Что намного проще, Седзимир? – уже раздраженно переспросил дед.

– А может быть, сложнее… – не обращая внимания на его вопрос, задумчиво продолжал Валевич. Потом посмотрел в сторону деда и засмеялся: – Ладно щучу я, Конрад, конечно же это мой манифест и, разумеется, вершина супрематизма. Давай, вельможный пан, наливай… – и, видимо, забыв, что хотел поплотнее закрыть дверь, закосолапил к столу.

«Черт, не сказал, хитрый поляк», – Вилен от досады ударил кулаками по стене. Но ни Валевич, ни дед на это не обратили внимания.

Дед внимательно посмотрел на художника, но не стал пытать о недосказанном, а всего лишь сказал:

– Уже налито, proszę do stołu, szlachetny pan!⁴

– Dziekuje, pan⁵, – заулыбался довольный Валевич, то ли от предвкушения рюмочки, то ли радуясь своей выдержке, позволившей не рассказать лишнего.

Вилен негодовал. «Разгадка картины совсем рядом, вот она, только протяни руку! – думал он. – Нужно срочно что-то делать. Насколько я понимаю, они меня не видят, но, может быть, услышат. А что, если я подойду вплотную к Валевичу и громко задам ему в ухо вопрос? Может быть, сработает эффект внезапности и подвыпивший творец скажет, что же на самом деле за тайна такая скрывается за этой картиной?»

Вилен собрался с духом, оттолкнулся обеими руками от стены и сделал решительный шаг в направлении стола. И в эту секунду в глазах у него все потемнело, словно кто-то без спроса выключил в мастерской свет.

Вилен проснулся около трех часов ночи весь в поту, все тело горело, словно раскаленная буржуйка. Во рту все пересохло и жутко хотелось пить. Он попробовал привстать, но не смог этого сделать. «Все-таки заболел, – с досадой подумал Вилен. – Как же это некстати…» Слегка повернув голову, он посмотрел на будильник, стоящий на журнальном столике рядом с кушеткой и освещаемый невыключенным бра. «Четвертый час… Как же хочется пить! Надо как-то добраться до кухни». Он снова попробовал привстать, но его тело бесцеремонно захватила сильная слабость. Вилен кое-как перевернулся на правый бок, медленно, по очереди подтянул к животу колени, свернулся калачиком и закрыл глаза. Калейдоскопом завертелись черные и светлые пятна в виде разнообразных геометрических фигур. Внезапно вспомнился недавний странный сон. «Это надо же было так загнаться этой кражей, что снится подобный бред. И все это, видимо, усилила эта чертова простуда. Но какой же натуральный был сон!..» Вилен отчетливо помнил мельчайшие детали мастерской, даже ощущение плохо отштукатуренной холодной стены с пупырышками закрашенного цемента, казалось, осталось на его ладонях, а самое главное – он отчетливо помнил весь разговор художника и деда, слово в слово, даже все эмоциональные оттенки их беседы. Необыкновенный сон беспокоил и давал работу мозгу. «Хоть это и сон, но можно действительно допустить, что для Валевича картина на самом деле имела какой-то другой смысл, а возможно – другое предназначение. Было видно, как он пытался сказать деду об этом, но по каким-то причинам, и, видимо, довольно веским, не мог этого сделать, хотя очень хотел поделиться тайной. Тогда становится совершенно очевидным, что картину украли не случайно. Стоп! – остановил он ход своих рассуждений. – Что за бред я несу, это же всего лишь сон, отягощенный моим болезненным состоянием. И разумное объяснение, конечно же, этому есть. Просто мой мозг хочет отыскать хоть какую-то логику в странной краже, вот и моделирует затейливые варианты. Но как реалистично все это выглядело, просто поразительно!» Сильная ломота и жар снова напомнили о болезни. «Сначала надо выздороветь. Думаю, обойдемся без неотложки, нужно вот только добраться до кухни – там должны быть какие-то лекарства. Надо как-то встать». Продолжая лежать на боку, он спустил обе ноги на пол и, опираясь на локоть, попытался оттолкнуться от кушетки. Но сил явно не хватало. Тогда он опрокинулся на спину и крепко уперся обеими руками в кушетку, почувствовав, как, наливаясь болью, напрягаются его трицепсы. Зажмурив глаза, Вилен представил себя до предела сжатой пружиной. Видимо, от сильного напряжения черный свет в зажмуренных глазах стал перебиваться какими-то зелеными вспышками, напоминавшими недавнее моргание светофора на переходе. В голове пронеслось воспоминание о пешеходе, подхватившем его под руку. Он даже на мгновение вспомнил это ощущение чьей-то руки у себя под мышкой. «Что за чертовщина!» – подумал он и, чтобы избавиться от ощущения чужого прикосновения, с силой оттолкнулся и подался вперед. Ощущение под мышкой исчезло, и через секунду Вилен уже стоял на ногах. Только сильно кружилась голова, его покачивало, на лбу появилась испарина. Чтобы не упасть, он сделал шаг в сторону стоявшего недалеко стула и оперся рукой о его спинку. «Теперь надо добраться по коридору до кухни». Вилен посмотрел в глубину коридора. Очертания квартиры выглядели расплывчатыми, словно через полиэтиленовый пакет. Опираясь рукой о стены коридора, он добрался до кухни, кое-как нащупал выключатель. Свет люстры ослепил Вилена, он зажмурился, но безошибочно сделал шаг в сторону навесного шкафа, где в стилизованной под палех жестяной коробке из-под печенья хранилась «коллекция» нужных, а в большинстве давно уже просроченных лекарств, которые, словно записи в амбулаторной карте больного, свидетельствовали об имевших когда-то место болезнях. Вилен, едва не промахнувшись, присел на табуретку и махом высыпал всю «коллекцию» на стол. «Боже, чего здесь только нет!» – он разгребал ладонью гору разнообразных коробочек, упаковок и тюбиков с разнообразными лекарствами в поисках чего-нибудь подходящего. Названия лекарств сливались в глазах. «Нужно что-то сильное, какой-нибудь антибиотик, чтоб сразу придавить хворь… Цитрамон, анальгин, активированный уголь, андипал… все не то… Вот, пожалуй, это подойдет, это, кажется антибиотик, и довольно сильный, – Вилен выдернул из кучки коробочку с надписью „пенициллин“. – Откуда у меня это лекарство? Не помню. Да какая сейчас разница!» Вилен буквально растерзал упаковку, доставая таблетки. «Где инструкция? – Вилен окончательно разорвал коробочку в поисках инструкции по применению. Инструкции не было. – Ладно, выпью ударную дозу… штук пять, не помру, я думаю». Он отсчитал пять таблеток. Потом секунду помедлил и добавил еще одну. Зажав их в левом кулаке, он, не вставая с табуретки, развернулся к плите, на которой стоял эмалированный чайник с цветочком на боку, засыпал горсть таблеток в рот, правой рукой взял чайник и остатками воды из носика залпом запил таблетки. «Ну вот, теперь порядок. Теперь в спальню и спать… Завтра всех предупрежу, что заболел. Надо отлежаться».

Перебирая руками по стене, он добрался до спальни и как подкошенный рухнул на неразобранную кровать. Его сильно знобило. Вилен, как мог, сгреб покрывало вместе с одеялом и завернулся, как в кокон. Тяжелые, словно налитые свинцом веки медленно опустились, в глазах желтыми кругами отпечатался яркий свет кухонной лампы, в ушах гудело, тело стремительно покрывалось лихорадочным ознобом. Спустя минуту он провалился в глубокий сон.

Глава 8. Танчутка

Внезапно Вилен почувствовал, как на лицо пахнул холодный и сырой воздух. Он открыл глаза, сон словно смахнуло рукой. Ощущения слабости не было. Он чувствовал себя абсолютно здоровым. «Как-то быстро подействовал пенициллин!» – удивился он. Но еще больше его удивило, что, открыв глаза, он понял, что не лежит в кровати, завернувшись в одеяло, а находится в вертикальном положении, а точнее, стоит, и явно не в своей квартире. Вилен огляделся, пытаясь понять, где он. Его окружала кромешная тьма. Он пристально вгляделся в темноту, пытаясь хоть что-то увидеть, но это не дало никакого результата – темнота была абсолютна непроницаема. Было такое ощущение, что он смотрит через закрытые веки. Вилен даже поднес руку к глазам и проверил – нет, глаза были открыты. Тогда он вытянул вперед руки и осторожно пошарил перед собой. «Ничего не понимаю. Где это я?» Тут же, в ответ на его вопрос, в лицо резко снова пахнул сырой воздух. Словно человек, внезапно упавший в воду, Вилен от неожиданности сделал глубокий глоток этого воздуха. Воздух пах мокрыми листьями и сосновой корой. Он задержал дыхание, замер и прислушался, словно боясь своим выдохом кого-то спугнуть или, наоборот, выдать свое присутствие. Вокруг как будто негромко шумели деревья. «Что за чертовщина?» – удивился Вилен. Глаза понемногу стали привыкать к темноте. Словно на фотобумаге в ванночке с проявителем, вокруг него стали появляться очертания деревьев. Он посмотрел вверх, на небо. Сквозь пелену туч едва различимо виднелась полная луна, скупо посылающая крохи своего тусклого света, который почти весь сразу же с жадностью сжирала лесная тьма. Но он все же сумел разглядеть, что стоит на поляне в окружении высоких елей. Ели были сухими, с торчащими обрубками веток, напоминающими средневековые палицы с шипами, которые держали в своих руках богатыри-великаны. Слабый свет луны, падающий на деревья, создавал эффект металлического отблеска, усиливая сходство с древним примитивным орудием убийства. По спине пробежал неприятный холодок. Вилен отчетливо расслышал, как шум деревьев постепенно переходит в человеческий шепот: «Мы стражники времени, Путник, и мы охраняем границу, разделяющую твой гибнущий мирок и наше вечное…» Вилен тряхнул головой и сказал вслух:

– Что за чертовщина, деревья не могут говорить, это всего лишь ветер!

– Ну почему же не могут? – услышал он за спиной чей-то трескучий, как горящий хворост, голос. – Могут, Путник, могут. Тебе это не послышалось вовсе.

У Вилена все внутри похолодело. Он медленно обернулся на голос. Глаза уже почти полностью привыкли к темноте ночного леса, и он увидел стоящего перед собой невысокого худого человека в одежде, больше напоминающей рубище. Его глаза были слегка прищурены и неестественно переливались зеленым цветом. Слабый свет луны словно вуалью покрывал его худое, скуластое, безо всякой растительности лицо. Лысая голова, чуть заостренные уши, немного вздернутый нос. В кромешной тьме это выглядело зловеще. Вилен был не робкого десятка, неплохо боксировал и при необходимости мог постоять за себя, но его руки и ноги предательски онемели.

– Не надо так волноваться, Путник. Для этого нет никаких причин, – продолжал «скрипеть» невысокий человек, – никто тебя здесь не обидит. Ты же никого не обидел и тебя никто не обидит. Здесь у нас все по справедливости.

«Тебя здесь никто не обидит», – эхом отозвался лес.

– Вот видишь, – подтвердил человек в рубище.

Несмотря на зеленый свет его глаз и скрипучий голос, Вилен где-то внутри почувствовал, что от этого маленького человека не исходит никакой угрозы.

– Вот так-то лучше, – словно читая его мысли, улыбнулся незнакомец.

– Кто вы? – немного освоившись, наконец решился спросить Вилен.

– Я – Танчутка. Местный, если так можно сказать, житель. Наблюдатель. Наблюдаю тут… за лесом, – с улыбкой ответил невысокий человек.

– Лесник?

– Что-то вроде того, – хитро улыбнулся незнакомец.

– А где я? – поинтересовался Вилен.

– В мордовских лесах, Путник.

В воздухе повисла пауза. По лицу Вилена было видно, что у него идет нешуточная борьба между тем, что он видит сейчас, и здравым смыслом.

– Где-е-е? – с удивлением протянул Вилен.

– Я же говорю, в мордовских лесах, – по-прежнему улыбаясь, повторил Танчутка.

– А как же я здесь оказался, товарищ… – Вилен запнулся, – кажется, Танчуткин? – вопрос был адресован скорее себе самому, нежели собеседнику.

– Об этом в другой раз, а сейчас нам надо идти, Путник! – глаза маленького человека блеснули зеленым светом. – Времени осталось очень мало.

Вилен о чем-то задумался, потом спросил:

– А далеко до местного сельсовета, товарищ? Мне нужно срочно позвонить в Москву, – зачем-то придумал он.

– Ну, я думаю, тысяча лет, не меньше, – засмеялся «товарищ Танчуткин» и внимательно посмотрел на Вилена, при этом глаза его снова блеснули зеленым светом.

Вилен не особо понял смысл сказанного, но из вежливости улыбнулся, решив, что это шутка с элементом, видимо, местного колорита, и как можно непринужденнее добавил:

– Ну, тогда в путь! Как я понимаю, дорога не близкая!

– Совсем не близкая, – уже серьезно сказал маленький человек.

– Вы извините, товарищ Танчуткин, я не представился, Вилен…

– Юльевич Сикорский, – закончил за него незнакомец, – я знаю, как вас величают, и знаю, кто вы.

Ответ незнакомца поразил Вилена. «Он, что из КГБ?»

– Нет, я не из КГБ, – опять словно прочитал его мысли незнакомец. Только сейчас Вилен начал замечать, что собеседник разговаривает с ним, не открывая рта, но при этом он явственно слышит его скрипучий голос. И тут Вилен вспомнил, что этот голос он определенно где-то слышал, и слышал совсем недавно.

– Простите, мы случайно с вами раньше не встречались? – спросил он.

– Может быть, может быть, Путник, – загадочно ответил странный незнакомец.

И вдруг где-то в глубине сознания Вилена, словно магнитофонная запись, зазвучал тот же самый голос: «Товарищ, осторожнее! Вы, похоже, загляделись на светофор, так и под машину недолго угодить… А сколько еще надо успеть… Свет-то зеленый вот-вот погаснет».

Вилен остолбенело посмотрел на невысокого человека. Потом, придя в себя, радостно заговорил:

– Так это вы меня спасли, товарищ, там, на переходе, на Ленинских горах! Спасибо вам! – он попытался было пожать незнакомцу в знак благодарности руку. Но тот, слегка отпрянув, вытянул вперед ладонь и одновременно покачал головой, давая понять, что прикасаться к нему не нужно. Вилен опустил руку.

– Извините, – растерянно произнес он, – я просто хотел…

– Все в порядке, Путник, – ответил невысокий человек, не открывая рта, – просто ты был в опасности, Путник, и я помог. Надо всегда помогать тем, кто в этом нуждается, – лицо его при этом выражало полную серьезность. – А вот ты бы мне помог, если бы я попросил?

– Конечно, – уверенно сказал Вилен. – А что, вам нужна помощь?

– Нужна, Путник, поэтому я тебя и пригласил к себе в гости.

– Пригласили? В гости? В мордовский лес? – недоуменно спросил Вилен.

– Я понимаю, Путник, ты не очень сейчас понимаешь, что с тобой происходит этой ночью. Я тебе все объясню. Но чуть позже.

«Стоп! – подумал Вилен. – Что за чертовщина, ничего не понимаю! Что происходит? Я в мордовском лесу, каким образом я здесь оказался? Напротив меня – странного вида человек, представившийся лесником, у которого голос как у человека, спасшего меня на Ленинских горах. Когда все это произошло, сегодня? Нет, пожалуй, уже вчера. Как я и он могли здесь очутиться, за сотни километров от Москвы, и почему здесь лето, когда в Москве декабрь? Неужели так действует на мой мозг пенициллин? Странно, у меня и фантазии такое сочинить не хватило бы». Тут ему вспомнился отрывок из книги Валевича: «…все явления есть результат процессов-представлений, пространство которых заключается в небольшом черепе человека».

«Что ж такое! Опять в голову лезет Валевич. И все это из-за кражи этого чертового Куба!» – в сердцах подумал Вилен.

Танчутка прервал ход его мыслей:

– Вот именно о «Кубе» и идет речь.

От такого неожиданного поворота Вилену стало совсем не по себе.

– Да что ж такое происходит? – воскликнул он. – Вы-то откуда про этот чертов «Куб» знаете?

Лесник засмеялся:

– Потому что «чертов», вот и знаю… Ну, а если серьезно, нужно помочь отыскать эту картину. Это очень, очень важно!

– Господи, – снова не сдержал своих эмоций Вилен, – вам-то, товарищ лесник, на кой ляд сдалась эта картина?! Вы что, ее на елку или березу здесь повесите?!

– Не шуми, Путник, Виряву разбудишь, а это нам с тобой сейчас ой как ни к чему. Сон – это очень важно, – Танчутка немного помолчал, потом продолжил: – Мы все спим до поры до времени, Путник. Иногда сладко и крепко, иногда тревожно и чутко, но главное… – он призадумался, – главное – ничего не проспать, а что важнее всего – не проспать самого главного…

«Не проспать», – словно острая игла, пронзили эти слова мозг Вилена. Он открыл глаза и увидел, что лежит дома, на кровати. Слегка приподнявшись на локте, Вилен посмотрел в сторону этажерки, на которой стоял старый отцовский будильник. Часы показывали без десяти восемь.

– Нормально, – выдохнул Вилен, снова откинулся на подушку и закрыл глаза. Обрывки ночного сна пронеслись в еще сонном мозгу. «Мордовский лес, лесник какой-то с зелеными горящими глазами, который просил меня разыскать украденную картину Валевича. О Господи, мне же еще снилось, что я был у него в мастерской и видел там деда! – постепенно вспоминал Вилен. – Что за бред! Кстати о бреде, меня же вчера свалило как подкошенного!» Только сейчас Вилен заметил, что лежит на кровати в джинсах и водолазке, а на нем клубок из покрывала и одеяла. «Как же кошмарно мне вчера было! А сейчас я чувствую себя вполне нормально. Все словно рукой сняло, чудеса, да и только! Или болезнь мне тоже приснилась? Да нет же, я прекрасно помню, что пил антибиотик, и даже помню какой – пенициллин. И все же надо проверить, уж больно быстро я выздоровел».

Он спрыгнул с кровати и побежал на кухню. Там горел свет. Весь стол и пол были усеяны лекарствами. «Ну так и есть». Вилен нашел на столе разорванную пачку пенициллина, взял ее в руки и покрутил перед глазами. Глаза выцепили надпись на коробке: «Завод медицинских препаратов „Биохимик“ г. Саранск МАССР».

– Саранск, МАССР – произнес вслух Вилен. – МАССР – это, скорее всего, Мордовская Автономная Советская Социалистическая Республика, а Саранск – это, кажется, ее столица. Да, так и есть, туда еще ссылали Бахтина. Вот это метаморфозы! Выходит, я выпил таблетки, изготовленные в Саранске, и очутился в Мордовии, в лесу, в компании очень странного лесника. Я, по-моему, даже запомнил, как его зовут. Фамилия у него такая чудная – Танчуткин. И этот зеленый свет в глазах… Или нет, просто Танчутка? – стал припоминать он детали сна. – Где-то что-то подобное я когда-то читал».

Вилен вернулся в комнату, достал с книжной полки книгу о славянской мифологии и начал листать страницы, бормоча себе под нос: «Танчутка, Танчутка… Вот! Анчутка! – воскликнул он. – Очень похоже, всего лишь не хватает одной буквы „т“, может, во сне я просто плохо расслышал. Что ж про него тут пишут? Значит, так: „злой дух небольшого роста“, так и есть, росточка он был где-то мне по грудь, „тело его покрыто черной шерстью“, может, эту шерсть я принял за рубище, а „голова у этого духа лысая“, да, все верно, он был лыс, как сейчас помню, луна отражалась от его лысины. И голос, голос хрустящий, как горящий хворост». В памяти снова всплыли детали сна. «Очень реалистичный сон, – удивлялся Вилен, – обычно воспоминания о содержании сна нечеткие, словно в тумане, обрывистые, их всегда сложно наутро соединить в один логический сюжет, а тут настоящее кино!» Он продолжил знакомство с описанием духа. «Обитать анчутка может почти везде, но предпочитает селиться поближе к людям. В природе врагов у анчуток много – это и более сильные духи, и дикие звери. Особенно они боятся зверей из семейства собачьих: волков, собак, лисиц». «Да тут целая классификация, практически наука про них! – присвистнул Вилен. – „Различают полевых, банных и болотных анчуток“. Неполная классификация! Мой, во сне, был лесной, да и сам называл себя „лесником“. – Вилен улыбнулся и продолжил чтение: – „Полевые анчутки самые мирные и не являются людям, если те сами их не зовут. Банные и болотные анчутки любят попроказничать, и шутки у них злые и опасные, нередко приводящие к смерти человека“. Ну, в моем сне Анчутка-Танчутка точно злым не был. Обычный деревенский мужичок, и даже сам просил о помощи, сверкая зелеными глазами. „Дух этот способен становиться невидимым, – продолжил чтение Вилен, – может принимать любую форму и превращаться в зверя и даже человека. Другой способностью духа является возможность мгновенного перемещения в пространстве“, – ну тогда ничего странного, что он мухой сиганул с Ленинских гор в Мордовию!» – Вилен засмеялся и, не дочитав до конца статью, захлопнул книгу и поставил ее на полку. Но странный сон почему-то не отпускал. Вилен вспомнил, что Танчутка очень просил его отыскать украденную картину. «Очень странное переплетение во сне сюжетов и образов, неужели так действует мордовский пенициллин?» Вилен знал, что пенициллин как препарат синтезируется из натуральных грибов. «Из болотных грибов, что ли, они его варят там, на своем „Биохимике“? – Вилен улыбнулся. – Немудрено, что в голову такая чертовщина лезет». Снова вспоминались детали сна. «Только вот непонятно, почему мне приснился столь странный образ – дух, а по сути чертенок». Вилен призадумался. «А ведь мастерская Валевича мне снилась до принятия лекарства, и реализма в этом сне было не меньше, вот это уже необъяснимо! И как тема „Лилового куба“ переползла из одного сна в другой и прозвучала из уст какого-то мифологического чертенка? Диву даешься, на какие игры способен наш мозг! Ладно, разберемся, – подытожил он. – А сейчас в душ, завтрак и в университет, хорошо, что у меня сегодня вторая пара. Да, еще нужно где-то с Николаем пересечься, может, он что-то уже раскопал, и вечером с Пахой поговорить».

Глава 9. Пельменная

Закончив лекцию, Вилен заскочил на кафедру, где в дверях столкнулся с заведующим кафедрой отечественной истории Геннадием Константиновичем. Завкафедрой был человеком по природе добрым, хотя и пытался выглядеть строгим, глядя на собеседника через оправу своих роговых очков. В глубине его глаз всегда таилась хитринка. В отношении сотрудников Геннадий Константинович был гибким, поэтому управлял кафедрой без особого нажима, и коллектив его слушался и за это уважал.

– Вилен Юльевич, пора на защиту выходить, чего тянешь? – в своей привычной демократичной манере начал заведующий кафедрой.

– Да нужно еще кое-какой материал подсобирать, в архивах покопаться. Фактура нужна, Геннадий Константинович, – объяснил Вилен.

– Фактура, дружище, это хорошо, это правильно, без фактуры научная работа – не работа. Только не затягивай, ты помнишь, по плану нашей кафедры у нас в этом году три защиты, и твоя одна из них.

– Я помню, конечно, помню, Геннадий Константинович, вот даже уже в рамках темы статью в университетский журнал набросал.

– А это молодец. Принеси мне почитать, может, посоветую что-нибудь. А по поводу фактуры… будет нужна помощь, скажем, командировка, даже в другой город, подходи, подпишу.

– Спасибо большое, Геннадий Константинович, – улыбнулся Вилен, – обязательно подойду.

– Давай, давай, – похлопал завкафедрой Вилена по плечу, – удачи!

На кафедре, кроме методиста кафедры Тамары Борисовны и секретарши Гали, в этот час никого не было.

– Барышни, привет, – приветствовал их Вилен, – как дела?

– Вы, Вилен Юльевич, как всегда, на подъеме и галантны, – улыбнулась Тамара Борисовна, приятная и внимательная женщина. Она обращалась к нему, старшему преподавателю кафедры, всегда только на «вы».

– Я позвоню? – с чуть вопросительной интонацией сказал Вилен и, не дожидаясь ответа, уселся за стол, где стоял черный, еще, наверное, довоенный телефон, и начал набирать номер Николая.

– Вот вы, Вилен Юльевич, всегда спрашиваете разрешения позвонить, – кокетливо улыбнулась секретарь кафедры Галя, – а сами, никогда не дождавшись разрешения, всегда звоните!

– Милая Галя, я не спрашиваю, я вас, дорогие женщины, просто информирую, – улыбнулся Вилен, продолжая крутить диск телефона.

– Алле, Сухоцвет слушает, – услышал он на другом конце провода.

– Здорово, гражданин начальник, – поприветствовал Вилен Николая в своей привычной манере.

– А, это ты, профессор, привет, чего меня от государственных дел отрываешь?

– Слушай, Николай, я уже на сегодня отстрелялся, давай в нашей пельменной в Серпуховском переулке пересечемся, например, в 14.00. Сможешь?

– В 14.00? – в трубке ненадолго воцарилось молчание. – Годится, буду в 14.00, – подтвердил Сухоцвет и положил трубку.

Ровно в два часа дня Сухоцвет был на месте. Вилен заказал две порции пельменей.

– Ну, как успехи? – с ходу поинтересовался опер.

– Лучше скажи, что у тебя? А потом я тебе кое-что интересное расскажу, – ответил Вилен.

– Да пока особо рассказывать и нечего, – буркнул Николай сурово, – разве что про головомойку от начальства. Зацепиться особо не за что! Все, что пока есть, это охранники. Один в больнице до сих пор без сознания, второго допросили, но ничего. Он бывший вохровец, охранял зону в Мордовии…

– Что? – Вилен чуть не поперхнулся пельменем. – В Мордовии?

Николай с удивлением посмотрел на него:

– Ну да, в Мордовии, там же зон как грязи. А что тут такого? Что ты так удивился?

– Да нет, просто как-то необычно, – попытался хоть как-то скрыть свои чувства Вилен. – Где мордовские лагеря, а где Третьяковка. И как только его сюда занесло?

– Слушай, дружище, меня вот совсем не интересует его доблестный трудовой путь, – раздраженно сказал Николай, – этот вертухай не Пушкин и не Маркс и книгу из серии ЖЗЛ я про него писать не собираюсь. Меня интересуют только факты. А факты таковы, что сотрудник вневедомственной охраны Третьяковской галереи Савва Петрович Филимонов – это бывший контролер по надзору в ИК-18 в поселке Потьма Зубово-Полянского района Мордовской АССР.

– Ты чего завелся, Николя? – Вилен не ожидал от друга подобной реакции.

– Да вот вспомнил, как мне вчера на совместном оперативном совещании с комитетчиками весь мозг вынесли из-за этой кражи, так что я выучил все административное деление Мордовской АССР, будь она неладна. Короче, Виленыч, допросил я этого Филимонова. Гнида та еще, вертлявый весь такой, как уж, и все в рот мне заглядывал. Вертухай он и есть вертухай. Сука… – процедил сквозь зубы Николай.

– Так связи с блатными же наверняка остались, и могли они на него выйти. Это же реальная ниточка, – оживился Вилен.

– Да нет, Вилька, уверен – вертухай этот не при делах. Где он и где искусство! Ты хочешь сказать, блатные из его прошлой жизни, узнав, что он охранник в Третьяковке, находят его и решают тиснуть что-нибудь из всесоюзной галереи, а как не тиснуть, ведь маза-то какая – знакомый вертухай мировые шедевры охраняет, а поскольку они в искусстве как корова в апельсинах, тырят что под руку попало – «Лиловый куб». Так, что ли? – ухмыльнулся Николай. – Ну бред же, Вилен.

– Пожалуй, ты прав, – аргументы капитана звучали вполне убедительно.

– Ну, ладно, проехали, а у тебя есть какая-нибудь версия? – с надеждой спросил Николай.

– Ну, честно говоря, у меня тоже не густо, но кое-что обсудить с тобой все же надо, – серьезно сказал Вилен. – Значит, по порядку. Во-первых, встречался вчера с Пахой. Тебе, кстати, привет от него.

– Спасибо, и ему от меня кивни. Ну и что Паха?

– Сам он еще пока ничего не слышал, но обещал у своих что-нибудь разузнать. И просил, если будет у него от блатных какая-нибудь информация, чтоб ты там поаккуратнее с ней, чтоб ему не срикошетило.

– Как будто когда рикошетило, – улыбнулся опер. – Паха пацан правильный, и подводить мы его не будем. Ну, давай излагай, что там у тебя во-вторых?

– А во-вторых, я позавчера заболел, даже более того, свалило меня наповал.

– Слушай, профессор, по тебе не скажешь! Выглядишь огурцом и за обе щеки со звериным аппетитом трескаешь пельмени, дай Бог многие лета этой замечательной пельменной! – засмеялся Николай.

– То-то и оно, Коля! А теперь послушай самое интересное, – и Вилен во всех подробностях рассказал о событиях прошлой ночи и особенно про сны.

– Да, брат, если бы не знал, что ты у нас не злоупотребляешь, я бы подумал, что… – Николай не закончил мысль. – Но если серьезно, очень странная история. Может, действительно таблетки какие-нибудь не такие, может, просроченные? Говорят же, что там всякие наркотики, ЛСД, человека вводят в какой-то транс, галлюцинации всякие появляются, видения и тому подобное. С алкоголя, слава Богу, такого не бывает.

– Не знаю, Николай, не знаю, с таблеток это было или нет. Мне важно другое: откуда такая четкость и стройность событий и конкретная информация в этих снах?

– А где ты, брат, там стройность нашел? – скептически отреагировал Николай на слова друга. – Давай-ка разберемся. Начнем с мастерской. Перед тем, как тебя окончательно срубило, что ты делал? Читал книгу Валевича, смотрел на фото его с твоим дедом. Верно? Верно. Странность выбора грабителями именно этой картины не давала тебе покоя с самого начала. Я это прекрасно помню. Вот и родился в твоей голове ответ на этот вопрос.

– Хорошо, а откуда такой реализм в диалогах деда и Валевича?

– Мозг, брат, штука непостижимая, туда лучше не лезть. Он такие фокусы с нами может вытворять, мне знакомый психиатр рассказывал. Я вот, например, не удивлюсь, что когда ты был ребенком, ну, мелким совсем, дед в твоем присутствии что-то такое про Валевича и рассказывал, что был разговор с художником в мастерской по пьяной лавочке, художник говорил, что, мол, я, творец и создатель, ничего в этой мазне особого не нахожу, что осталась, мол, фиолетовая краска, ну и нарисовал, что в голову пришло, а скорее всего, что перед глазами было – полупустая мастерская, чем не куб. А эта экзальтированная публика с путанными мозгами чего-то глубокое, чего-то философское разглядели в этом кубе, чего-то додумали, чего там и близко не стояло. Ну, понятное дело, я, великий создатель супрематизма, не стал их в этом разуверять, ну разве что посмеялся в душе. А кому же, как не другу, было в этом признаться, тем более под рюмаху? Забавно же. Мог он такое деду рассказать?

– Мог, конечно. Дед отцу про эти годы много чего рассказывал. Сам отец мне говорил об этом.

– Вот. Мозг это все в твою подкорку, как на магнитную пленочку, и записал. И вот так все под действием антибиотика или там лихорадки неожиданным образом всплыло. Убедительно?

– Вполне, – согласился Вилен. – Ну, а дух этот, Танчутка, он-то откуда в моей голове образовался? Да еще эта забытая Богом Мордовия?

– Это ты из-за нее чуть не поперхнулся, когда узнал, что Филимонов в тех краях урок охранял! – засмеялся Николай.

– И как ты такие совпадения объяснишь?

– Не знаю, не знаю. Я же говорю – игры разума. Короче, расследование в тупике, а лучше сказать, в полной жопе, – невесело резюмировал Николай. – Может, Паха чего от блатных в клювике принесет.

– И все же, друг мой Колька, как безумно это ни звучит, я буду пока держаться версии из сна, что люди, укравшие картину, знали про нее что-то особенное, скрытое от всех, то, что знал Валевич и чего не знаем мы. И этого, как я понимаю, не знает практически никто, раз за столько лет никакой на этот счет информации даже не промелькнуло.

Николай вопросительно посмотрел на Вилена.

– Нужно же хоть на чем-то строить расследование, – объяснил Вилен.

– Давай, давай, Мегрэ, тебе проще. Тебе завтра на оперативном совещании не отчитываться. А может, им про твой сон рассказать? – мрачно усмехнулся Николай. – Ладно, давай доедай пельмень и поехали, подброшу тебя до дома, мне пора.

Глава 10. Mordens

Придя домой, Вилен включил телевизор и лег на кушетку. Он любил думать под работающий телевизор: идеологически однообразная и бессмысленная информация, из которой была сплетена сетка телевещания, словно вводила его в транс и помогала сосредоточиться на главном. По телевизору шел репортаж о сборе о подведении итогов года в Винницкой области,в колхозе имени XX съезда КПСС…» «В звене депутата Верховного Совета СССР Ивана Никитича Пасечника в колхозе имени XX съезда КПСС шесть механизаторов. Они заменили ручной труд двухсот тридцати человек.   – поставленным и спокойным голосом, внушающим уверенность в завтрашнем дне и правильности происходящего, вещал советскому народу диктор. Потом диктор стал рассказывать о планах бригады по сбору 500 центнеров сахарной свеклы с гектара, но Вилен уже не слушал его, он думал о маленьком человеке со странным зеленым блеском глаз и голосом, проникающим прямо в мозг: «Странный персонаж… Хотя, наверное, и нечистая сила, как пишут, все же парень он, по-моему, совсем неплохой. Только вот почему он мне привиделся, я сроду не читал и не слыхал ни о каких анчутках-танчутках. Точно никогда», – Вилен задумался. «Федеративная Республика Германия, зал бундестага. Всеобщий интерес вызвало голосование за ратификацию договоров, ранее подписанных ФРГ с Советским Союзом и Польшей. Канцлер ФРГ Вилли Брандт обратился с призывом…» – продолжал знакомить диктор с новостями, только теперь уже из-за рубежа. «И почему вдруг Мордовия?» – Вилен подошел к шкафу и достал том Большой советской энциклопедии с буквой «М». Нашел статью про Мордовию и выяснил, что мордовский язык относится к финно-угорской языковой группе. Тут в голову Вилена пришла идея. «А ну-ка», – Вилен сел на кушетку, потянулся к телефону и набрал номер. Через минуту он услышал знакомый женский голос:

– Алло.

– Таисия Михайловна, добрый вечер! Это Вилен. Сикорский.

Таисия Михайловна была давнишней знакомой семьи Сикорских, она много лет дружила с его родителями. Вилен вспомнил, что до выхода на пенсию и переезда в Москву она преподавала на кафедре финно-угорской филологии Ленинградского государственного университета, и подумал, что, возможно, она чем-то может ему помочь.

– Здравствуй, Вилен, сколько лет, сколько зим! Как твои дела?

– Спасибо, неплохо, работаю и готовлюсь к защите. А как ваше здоровье, Таисия Михайловна?

– Да как… С Божьей помощью, скребу понемногу… Ты прав, в моем возрасте только и интересоваться здоровьем, – засмеялась она в трубку. – Ну, излагай, Сикорский-младший, зачем забрался в шкаф, пропахший нафталином?

– Ну что вы такое говорите, Таисия Михайловна, какой шкаф? – немого смутился Вилен.

– Давай, давай, Вилен, выкладывай, знаю, что по делу звонишь, чем могу, помогу, не стесняйся.

– Таисия Михайловна, вы ведь специалист по финно-угорским народам, верно?

– Верно, а тебе-то это зачем? Да еще на ночь глядя.

– Да нужна ваша консультация. Нужно кое-что уточнить.

– Давай уточним, – бодро ответила Таисия Михайловна.

– Если я не ошибаюсь, мордовский язык относится к финно-угорским языкам… – начал Вилен издалека.

– Ошибаешься, – с той же бодростью в голосе сказала Таисия Михайловна.

– Почему ошибаюсь? Я прочитал это в Большой советской энциклопедии.

– Скажем, не совсем научно выражаешься. Не существует никакого мордовского языка, – пояснила Таисия Михайловна.

– Как не существует? Народ существует, а языка не существует?

– Строго говоря, и мордовского народа как такового не существует.

– Может, вы скажете еще, что и территории, на которой живет этот несуществующий немой народ, тоже нет? – улыбнулся Вилен, на ум ему пришли строчки из его любимой британской группы «Битлз»:

He’s a real nowhere man

Sitting in his nowhere land

Making all his nowhere plans for nobody.

– Ну, территория, конечно, есть, но в каком-то смысле ты прав, потому что это относительно недавно искусственно созданная административная единица – Мордовская АССР.

– Ну, они же не на Луне до этого жили. Где-то же была территория их компактного проживания?

– В том-то и дело, что нет. До образования автономной республики мордва проживала на территории 25 губерний.

– О, как! – удивился Вилен. – Любопытно.

– Да, поэтому в конце 20-х годов пришлось «слепить» республику из кусочков четырех губерний, где жило большинство мордвы.

– Это, видимо, сразу после окончания Гражданской войны, когда решался вопрос об образовании национальных автономий народов, – предположил Вилен.

– Верно, коллега, и вы как историк все и так лучше меня знаете, – засмеялась в трубку Таисия Михайловна.

– Ну, все не все, – немного смутился Вилен, – а что же с названием «мордва» и языком?

– Ну, тут история такая: сами они себя мордвой никогда не называли. Мордва, выражаясь научно, это экзоэтноним, то есть имя, коим их называют другие народы, но не сами себя, а на самом деле объединяет он две этнические группы – эрзя и мокша. Это близкие друг другу по языку и культуре этносы, но разные по этническому самосознанию. Ты не поверишь, у них даже паспорта в республике выдают на трех языках – русском, эрзянском и мокшанском, и страниц в паспортах там поболе, чем у остальных наших граждан СССР.

– Да ну! Вот это да! – снова удивился Вилен.

– Да, а могли быть даже и на четырех языках.

– На четырех? – переспросил Вилен.

– Да, ты не ослышался, на четырех. Есть в Мордовии еще одна небольшая этническая группа – шокша. Относится она к этнической группе эрзян, но на них сильное влияние оказал мокшанский этнос. Короче говоря, в планах было официально закрепить этот субэтнос.

– Что же помешало это сделать? – Вилену становилось все интереснее и интереснее.

– Ну, потом подумали и решили, то ли народу этого мало, чтоб в паспорта еще один язык добавлять, то ли все же отнесли их к эрзянам, и я с этим абсолютно согласна – шокшане считают сами себя эрзянами, лишь говорят на другом диалекте. Вот так, коллега.

– А почему их все-таки их называют «мордва»?

– Ты знаешь, Вилен, единого мнения по данному вопросу в науке до сих пор нет, потому что как историк сам понимаешь: нет никаких достоверных документальных подтверждений. Большинство ссылается на некоего готского историка Иордана, который в VI веке упоминает о народе Mordens. Но так ли это на самом деле – никто не знает. Хотя есть довольно устойчивая гипотеза, что этноним «мордва» происходит из древнеиранского корня и означает «человек» или «мужчина», но это только предположение и, как я уже сказала, документальных подтверждений на этот счет никаких, а гипотезы… – она помолчала, – была даже гипотеза, что мордва происходит от другого древнеиранского слова, похожего по звучанию, и означает «людоед».

– Мордва что, были каннибалами?

– Это вряд ли. Такие факты в науке отсутствуют. А что касается мордовского языка, про который ты спросил, теперь, я думаю, ты и сам ответишь на свой вопрос: это как раз языки двух этнических групп – мокши и эрзи, они относятся к волжской ветви уральской языковой семьи, из которой в IV тысячелетии до нашей эры выделилась финно-угорская языковая праоснова, куда, собственно говоря, входят финский, венгерский, эстонский, марийский, удмуртский и… Так ты все это можешь в библиотеке найти. Чего старушку тормошить, спать не даешь, заставил целую лекцию прочитать! – раздался в трубке смех.

– Да у меня немного необычный вопрос, уверен, что в библиотеке ответ на него так сразу не разыщешь. У меня на самом деле вопрос про мордовскую мифологию был. Вы, Таисия Михайловна, что-нибудь знаете про мордовскую мифологию?

В трубке на несколько секунд повисла пауза.

– Кое-что знаю, – немного обиженно ответила Таисия Михайловна, – более того, в Ленинградском университете я читала цикл лекций по духовной культуре угро-финских народов, где я подробно касалась в том числе их мифологии и устного народного творчества, и в частности мифологических представлений мокши и эрзи. Ты знаешь, очень любопытная и необычная у них мифологическая система. А что это тебя, историка, и вдруг на фольклор потянуло? – поинтересовалась Таисия Михайловна.

– Да нет, Таисия Михайловна, работаю в том же направлении, это просто товарищ попросил кое-что уточнить.

– Ну, присылай товарища, я его проконсультирую. Я ведь долго занималась этим вопросом, даже в свое время несколько раз ездила в Саранск на научные конференции по финно-угорским народам, встречалась с их местными учеными-этнографами, профессурой, краеведами, даже с художниками. Они серьезно относились к моим исследованиям, хотя и не во всем со мной соглашались, но в библиографиях обязательно до сих пор делают ссылки на мои публикации по данному вопросу.

– Это как раз, то, что надо, Таисия Михайловна! – обрадовался Вилен.

– Ну, давай, сформулируй вопрос, – Таисия Михайловна была явно рада появившейся возможности окунуться в мир науки и преподавания, несмотря на поздний час.

– Как я понимаю, в древности они были язычниками, – начал Вилен издалека.

– Я тебе больше скажу, коллега, христианизация мордвы началась довольно поздно. Только с XVI века на территории, где жила мордва, начали воздвигаться православные церкви. Мордва сопротивлялась христианизации отчаянно. Столкновения на этой почве носили порой весьма кровавый характер.

– Даже так? Не хотели, значит, креститься? – улыбнулся Вилен.

– Ну, скорее, я думаю, бились за свою свободу и независимость, против присоединения. Представляешь, они даже убили архиепископа рязанского Мисаила, который приехал туда с царской грамотой. Ну, а массовое крещение мордвы завершилось аж к середине ХVIII века.

– Боевой, видать, народ, – сделал вывод Вилен.

– А какой хитрющий! – засмеялась Таисия Михайловна.

– Это еще почему?

– Да потому, что как только уезжали священники и царевы приставы, так новокрещеные снимали с себя кресты и продолжали жить по-старому.

– Вот жулики! – засмеялся Вилен.

– А я о чем говорю! Умудрились в обмен на крещение и согласие носить кресты выбить у царя льготы от податей, от рекрутской повинности и от работ на казенных заводах. Вот ведь как. Так что говорить о христианизации мордвы можно довольно условно. Я считаю, что это была всего лишь ширма, на самом деле они продолжали следовать глубоко укоренившимся верованиям, которые оказались очень живучими. Расставаться они с ними не спешили, да и не спешат, – подытожила Таисия Михайловна. – Ладно, так что конкретно ты хотел узнать, раз про мифологию завел разговор?

– А ведь есть наверняка у них какие-то значимые мифологические существа? – аккуратно подводил к нужной теме Вилен.

– Ну конечно, есть, только лекцию про мифологических существ по телефону я уже не осилю, да и поздно уже.

– Лекцию, Таисия Михайловна, читать и не надо, просто скажите, не встречали ли вы… – Вилен почему-то слегка заволновался перед тем как задать интересующий его вопрос, прокашлялся и спросил как можно нейтральнее: – А не встречался ли вам такой мордовский мифологический персонаж, как Анчутка, – Вилен сознательно использовал название, прочитанное в книге по славянской мифологии вместо имени персонажа из сна, чтобы не нарушать «чистоту эксперимента» и выяснить, было ли это имя плодом его воображения или нет.

– Нет, у эрзи и мокши такого существа точно нет, – словно приговор прозвучали из трубки слова филолога. Вилен был явно разочарован, если не сказать больше. Наверно, он все же хотел, чтобы его болезненные видения оказались более реальны. Возможно, в них была логика, был некий сюжет, за который можно как-то зацепиться в расследовании. А может, просто откуда-то из потаенных глубин детства на него пахнуло сказкой, чем-то таинственным. Он явно был расстроен ответом Таисии Михайловны.

Но то, что дальше услышал Вилен, лишило его дара речи.

– Ты, наверное, имел в виду Танчутку, – поправила его Таисия Михайловна, – так? Вилен, ты меня слышишь, алле, у тебя там все в порядке?

– Да, Таисия Михайловна, слышу, – еле выговорил он. – Наверное!

– Что «наверное»? – не поняла Таисия Михайловна.

– Наверное, Танчутка, – Вилен был потрясен. Как такое могло быть? Он мог поклясться, что до вчерашней ночи никогда не слышал такого имени. Как оно могло привидеться ему во сне?!

– Алле, Вилен, у тебя точно все в порядке? Ты чего опять замолчал?

– Все в норме, Таисия Михайловна! Я просто… Просто вспоминаю, что товарищ меня просил узнать про это существо.

– Так твой товарищ спрашивал про Анчутку, а не про Танчутку.

– Возможно, когда он говорил, я просто не расслышал первую букву, – быстро нашелся Вилен.

– Возможно, – с легким недоверием в голосе согласилась Таисия Михайловна.

– Ну, так что это за чудище?

– Это не чудище вовсе. Это что-то типа духа, бесенка или чертенка.

– То есть нечистая сила, недобрая, так?

– Ты знаешь, я бы так не сказала. В мордовской мифологии, конечно, четко определены понятия добра и зла, но вот относить их богов и духов откровенно к добрым или злым я бы не стала. Они, как люди, творят и зло, и добро.

– То есть относить Танчутку к злым духам будет неправильно, верно?

– Абсолютно верно, – по звуку ее голоса Вилен понял, что она улыбается. – Да и вообще, как в жизни, не все так однозначно, нет только белого или черного. Вот, например, есть у них женское божество – Вирява, мать леса.

– Вирява? – Вилен не поверил своим ушам. Да, абсолютно точно, он уже слышал это имя, и слышал его в своем сне от Танчутки, оно сразу показалось ему необычным.

– Ну, да, Вирява, богиня леса, или, точнее, хозяйка леса.

«Надо вспомнить, что же там Танчутка говорил про Виряву, – думал Вилен о своем ночном сне. – Кажется, он говорил: „Тише, а то Виряву разбудишь…“ Да, точно, а потом добавил: „Это сейчас нам ни к чему“. Выходит, он и Вирява вряд ли из одной компании».

– Алле, Вилен, ты где там опять? Уснул?

– Что вы, Таисия Михайловна, очень интересно, я просто записываю, чтоб ничего не забыть. А Вирява, как следует из ваших слов, значит, доброе божество? – попытался разобраться в мифологических хитросплетениях мордвы Вилен и понять, к миру света или тьмы все же относится Танчутка.

– По-разному, коллега. Мордва считала, что ночью это злая и страшная старуха, а днем – добрая и красивая девушка. Ты ночью в глухой лес забреди и сам поймешь, кто такая Вирява, – засмеялась Таисия Михайловна.

«Уже забрел недавно», – подумал про себя Вилен и улыбнулся. А вслух добавил:

– То есть этот самый Танчутка тоже и не добрый, и не злой?

– Я, молодой человек, с ним в жизни не встречалась, хотя, наверное, было бы любопытно. Но судя по сказкам и легендам, дух как дух, в меру озорной, но справедливый, ловит людей на глупости, наказывает за подлость и жадность.

В дверь позвонили.

– Таисия Михайловна, извините, кто-то звонит в дверь, пойду открою!

– Давай, и будем прощаться, а то, похоже, уморила я тебя своей лекцией.

– Ну что вы, было очень интересно и познавательно, я даже кое-что записал, – соврал Вилен.

– Для друга? – опять недоверчиво спросила Таисия Михайловна.

– Для друга. Спасибо вам большое за помощь!

В дверь опять позвонили.

– Рада была помочь, Вилен. Все, давай иди открывай дверь, слышу, трезвонят. Будет время – забегай, не забывай старушку, спокойной ночи!

– Спокойной ночи, Таисия Михайловна.

Вилен повесил трубку и пошел открывать дверь.

Глава 11. Седой

На пороге стоял улыбающейся Паха.

– Здорово, чего так долго не открывал? Спал? Разбудил я тебя?

– Привет, заходи. Нет, не спал еще. По телефону говорил. Чайку с морозца? С вареньем?

– Чай буду, варенье – нет, я тебе, как и обещал, пряников свежих принес. Мятные. Паха за базар отвечает, – он широко улыбнулся, показав белый и ровный ряд зубов, среди которых в слабом освещении коридора одиноко поблескивала золотая фикса, и сунул в руки Вилену кулек с пряниками. – И покрепче! – добавил он.

– Как скажешь, командир, – Вилен хлопнул Паху по плечу, – снимай свой тулуп и пошли на кухню, зачифирим пару кружек.

На теплой кухне под зеленым светом люстры, низко висящей над столом, было очень уютно. Горячий чай приятно согревал Паху, который только что вынырнул из декабрьской морозной ночи. Обстановка располагала к приятному неторопливому разговору, скажем, об искусстве. Хотя разговоры об искусстве бывают разные, в особенности когда вопросы искусства обсуждают историк и блатной.

– Короче, Виленыч, как ты и просил, потележил я с людьми по твоему вопросу, – бодро отчитался Паха.

– И что люди говорят? – постарался не улыбнуться Вилен.

– Люди сначала не поверили, конечно, посмеялись, ты чего говорят, Паха, не опохмелился, что ли?

– Это еще почему? – поинтересовался Вилен.

– Ты че, Виленыч, в натуре не догоняешь? – с искренним удивлением посмотрел на Вилена Паха своими бездонно-серыми глазами. – Это тебе, брат, не углы на Казанском дергать, Третьяковка, в натуре! Как-никак, всесоюзная картинная галерея, под завязку напичканная мировыми шедеврами.

Вилен глотнул чая и спросил:

– Ну, а ты чего?

– Ну, я сказал, что похмеляться, мне, пацаны, без надобности, – Паха широко улыбнулся, – не употребляю я, парни, вы же типа в курсе, что спортсмен. А вот информация у меня верная. Петровка уже землю роет. – Тут Паха запнулся, и Вилен заметил легкое смятение на лице гостя. – Короче, Виленыч, сослался я на тебя. Ты же понимаешь, что не могу среди братвы слыть ссученным босяком, мне любые подозрения о связях с ментовкой не в масть, поэтому сказал все как есть. Меня и так постоянно смешками знакомством с Коляном попрекают. Хорошо, что наши знают, что Колька мент правильный и поганок никогда не лепит. Так что, брат, звиняй.

– Да какие проблемы, дружище? – улыбнулся Вилен и снова отхлебнул черного крепкого чая.

– Тем более, – не слушая собеседника, продолжал Паха, словно оправдывался, – тебя наши, как ты знаешь, уважают, еще с тех пор, как ты Глебу Седому помог.

– Пашка, да хорош ты, все нормально! Правильно, что сослался на меня. Так оно и было, чего кроить-то? – Вилен поставил чашку на стол и слегка кулаком толкнул в плечо друга. – Если надо, я и сам скажу твоим.

– Вот и скажи, – серые глаза Пахи нагловато блеснули.

Вилен вопросительно посмотрел на молодого вора. Паха широко улыбнулся, словно лишний раз хотел похвалиться своей золотой фиксой:

– Это еще одна тема, которую я тебе хотел сообщить.

– Не понял, – насторожился Вилен, – что за тема?

– Седой хочет завтра с тобой встретиться, поговорить, – ответил Паха, буравя Вилена своими пронзительно-серыми глазами.

– Глеб? – переспросил Вилен и легкая зыбь мурашек пробежала по его спине.

– Ну, может кому и Глеб, а мне Глеб Иваныч, – серьезно пояснил Паха.

– Ну да, Паха, я и имел в виду Глеба Иваныча, – быстро поправился Вилен. – А что он хочет? Зачем встречаться?

– Ну, вот у него и спросишь, – снова засверкал фиксой Паха.

– Харе, Паха, я серьезно! – занервничал Вилен.

– Что профессор, «жим-жим»? – золотая фикса не переставала поблескивать в свете кухонной лампы. – Да ладно, небздемо, все путем. Насколько я понимаю, Иваныч хочет попытать тебя поподробнее за эту тему про Третьяковку.

– Так я знаю не больше, чем тебе сказал.

– Ну, Виленыч, что ты как барышня кобенишься? Встретишься честь по чести, по рюмахе, потрете там о том о сем. Двум умным человекам завсегда есть о чем потележить, может, чего и надумаете на пару. Как известно, одна голова хорошо…

– А две хуже, – перебил его Вилен и, о чем-то вспомнив, посмотрел в черное окно кухни.

– Да ладно, Виленыч, чего ты сник? Все будет пучком.

– Да не сник я, просто устал, день сегодня выдался какой-то суматошный, – попытался скрыть свою реакцию на неожиданную новость Вилен.

– Понятно, – Паха внимательно посмотрел на Вилена и перешел на деловой тон. – Короче, шашлычную на Серпуховской знаешь?

Вилен утвердительно кивнул. Это место было чем-то вроде «общественной приемной» Глеба Седого. Он уже бывал там пару раз.

– Завтра подтягивайся туда часикам к восьми вечера.

– А ты сам там будешь? – в голосе Вилена прозвучали нотки надежды.

– Не смогу, брат, – Паха изобразил на лице гримасу, которая, видимо, должна была означать что-то вроде извинения, – Иваныч дал спецзадание. Сходишь один. Ну, не маленький же, – снова блеснул фиксой Паха, – все будет в поряде, отвечаю.

– Ладно, буду, – как можно нейтральнее ответил Вилен.

– Ну, бывай, сосед, – Паха поставил пустую чашку на стол и протянул широкую и сильную ладонь для рукопожатия. – Не провожай. Раз устал, иди ложись спать. На днях заскочу. До встречи.

– Давай, Паха, будь, – не вставая, Вилен пожал протянутую руку.

Через секунду в коридоре хлопнула входная дверь, английский замок лизнул своим стальным языком запорную рамку, нырнул в ее отверстие и крепко за нее зацепился, заступив на ночное дежурство. А Паха, выполнив свою миссию, нырнул в декабрьскую морозную ночь.

Вилен подлил себе заварки и остатки кипятка из чайника, надкусил пряник и задумался. Встречаться с Седым ему совсем не хотелось. Глеб Седой, а «в миру» Глеб Иванович Денисов был вором еще старой, как говорили, нэпмановской традиции и «смотрящим» за замоскворецким районом. Нет, Вилен его не боялся, он давно знал Седого. Внешне это был обычный советский гражданин, не имеющий ничего общего с распространенным среди простых обывателей стереотипом уголовника из кинофильмов. Вилен знал, что это умный и справедливый человек, хотя и живший по своим, неизвестным большинству советских людей, законам – законам жестоким и опасным.

Кроме того, Вилен однажды помог Седому не сесть по ложному подозрению, когда по просьбе Николая участвовал в расследовании одного убийства. Седой был благодарен за это и по возможности всегда помогал Вилену, если тому была нужна помощь. Но одно дело сидеть за письменным столом в своей квартире, строить хитроумные дедуктивные конструкции и воплощать их в жизнь с помощью верного друга Николая с его милицейской корочкой в кармане и табельным пистолетом под мышкой, другое дело – самому идти «на темную сторону луны», где отношения между людьми строятся на иных принципах, правилах и законах. Ты там представитель совершенно другого мира, человек с другой планеты, с вечным пренебрежительным клеймом «фраер», ты изначально вне их «закона», а значит, ты всегда для них потенциальная жертва. И поэтому закон, по которому живет вор Седой, всегда будет выше человеческих чувств человека по фамилии Седов. Вилен это понимал, но выбора не было. Это была его инициатива, он сам обратился к Пахе, он сам приоткрыл эту дверь в темный мир, он сам привел в действие часовой механизм опасной машины со множеством колесиков и шестеренок, которые не всегда останавливаются по первому требованию главного механика, даже такого авторитетного, как Седой. Вилен это отлично знал. Но он знал и другое: расследование для него – это его воздух. Только это давало ему ощущение свободы и полной жизни. Это тянуло его, как наркотик, как страсть. Это вбрасывало в его кровь гигантские порции адреналина. И встреча с Седым тоже будоражила, тоже по-своему возбуждала.

– Может, оно и к лучшему, – сказал он вслух, а про себя подумал: «В конце концов, встреча с Седым не помешает, он что-нибудь дельное обязательно подскажет. Глеб умный. Тем более хвататься в расследовании все равно пока не за что… – Его взгляд упал на неубранную пачку пенициллина. – Ну не на помощь же мифических персонажей рассчитывать! – улыбнулся „детектив“. – Кстати, о персонажах, – Вилен вспомнил телефонную лекцию Таисии Михайловны. – Итак, подведем итог: все, что рассказала мне Таисия Михайловна, с одной стороны, довольно любопытно – действительно, мордовский Танчутка, приснившейся мне так реалистично, имеет место быть и это не плод моей фантазии, а с другой – ее информация еще больше запутала меня. Как такое может быть? Я, конечно, читал у фантастов про параллельные миры, путешествия в пространстве и времени, но так это у фантастов. Хотя…» – Вилен вспомнил, что один молодой доцент с кафедры квантовой физики рассказывал о теории какого-то буржуазного физика, кажется, о мультивселенной, который как-то там на основе квантовых частиц доказывал существование параллельного мира. «Надо, кстати, как-нибудь забежать к ним на кафедру, поговорить об этом поподробнее. Возможно, всему этому найдется какое-то научное объяснение. Ладно, пора спать, завтра, похоже, будет непростой денек».

Глава. 12. «Вологодский пятак»

Ровно в 20.00 Вилен был у шашлычной. Раздевшись, он прошел в зал.

Седого он увидел сразу. Тот сидел в дальнем углу, из которого отлично просматривалось все помещение. Оглядевшись по сторонам, Вилен направился туда. Седой сидел один, но стол был сервирован на двоих.

– Здравствуй, Вилен, – улыбнулся Седой, – присаживайся. Раздели, так сказать, скромную трапезу со стариком.

– Здравствуйте, Глеб Иванович, ну какой же вы старик, – Вилен присел за стол.

– Ну, может, и не совсем старик, – засмеялся Глеб, – ну вот совсем седой, седой аж с тридцати лет, поэтому и кличут Седым, – вор засмеялся. – Ну что, грамм по пятьдесят? А? – не дожидаясь ответа, Седой разлил коньяк по стопкам. – Под шашлычок. Шашлык что надо, для нас с тобой готовили, старались.

Тут же словно из-под земли появился официант с вкусно пахнущим дымящимся шашлыком, разложил его по тарелкам и сервировал зеленью и овощами.

– Спасибо, Семен, – поблагодарил Седой, не глядя на официанта. Тот пожелал приятного аппетита и удалился. – Давай, Вилен, опрокинь, не стесняйся.

– Спасибо! Не откажусь с мороза, – улыбнулся Вилен.

Седой внимательно посмотрел на него и спросил:

– Ну, за что выпьем?

– Да давайте за встречу, Глеб Иванович. Давненько не виделись, – Вилен улыбнулся и тоже внимательно посмотрел в глаза Седого, пытаясь понять, что у него на уме. Седой, конечно, прочитал его взгляд, но виду не подал, а только улыбнулся:

– И то верно, давай за встречу, – и потянулся рюмкой к Вилену, обнажив коллекцию поблекших серо-синих «перстней», которыми были «украшены» его пальцы. Казалось, он продемонстрировал воровские «перстаки»⁶, эти особые для посвященных знаки принадлежности и статуса, специально, словно предъявив и напомнив свой статус и свои полномочия. Узоры не всегда аккуратно выколотых самодельной тушью «перстней» представляли из себя причудливую комбинацию черно-белых геометрических ромбов, квадратов и треугольников. «И здесь супрематизм», – с улыбкой подумал Вилен. А вслух сказал:

– За встречу, Глеб Иваныч! – и протянул навстречу «супрематистским» наколкам свою рюмку. Наполненные всклень рюмки аккуратно стукнулись друг о друга.

– А ты с какого бока в тему эту зарулил? – слегка морщась от выпитого коньяка и как бы между прочим спросил Седой, закусывая шашлыком.

Вилен не сразу ответил на вопрос. Прожевав мясо и вытерев салфеткой губы, он пояснил:

– Николай попросил помочь. Слишком уж непонятная кража.

– А, Коля Сухоцвет – правильный сыскарь, – Глеб поднял вверх указательный палец, – потому что идет по жизни с понятиями. Мы воруем, он нас ловит, и ловит без подлянок, братва его за это уважает. Правда, таких все меньше остается… – Седой о чем-то задумался, потом с усмешкой продолжил: – Вот и наша родная партия объявила недавно о нашем полном искоренении и персональных раскаяниях. Даже фильм про это сняли «Калина красная». Смотрел?

– Смотрел, конечно, – кивнул Вилен.

– В целом хороший фильм получился, душевный. Шукшин, конечно, талант, хотя и играет… – Седой замолчал, видно было, что он подбирает подходящее слово, – суку играет, отступника по-вашему. А как же, – пояснял он Вилену, – герой его сам отказался от доли воровской, сменил имя честного вора на бабу деревенскую, колхоз и баранку. Поэтому корону с него и сняли. Снесли по «закону». Только перебор вышел у сценаристов.

– А в чем перебор? – с интересом спросил Вилен.

– А перебор в том, Вилен, что не стали бы его убивать в жизни, – по-свойски, как будто речь шла о поездке на море, пояснил Седой, – потому что не было вины на нем такой, не сдавал он подельников, с ментами не сотрудничал, общак не дергал, другого вора не убивал. По ушам, возможно, и получил бы Егор Прокудин, но не больше.

– По ушам? – не переставал удивляться новой информации Вилен.

– Ну да, традиция такая есть у нас старинная, – Седой улыбнулся, – что-то вроде разжалования. Мы же не в партъячейке, бумаг не пишем, волынку не тянем. У нас все просто и конкретно. По ушам и в рядовые, ну, это если повезет и вины серьезной нет, вот как у Егора Прокудина, – вор засмеялся и снова наполнил коньяком рюмки.

– Возможно, создатели хотели добавить драматизма в сюжет, – предположил Вилен.

– Может, оно и так, только мы другой посыл в этом разглядели, мол, покончено с воровской мастью, на честный трудовой путь встают законные воры, и осталась-то кучка нелюдей, беспредельщиков, даже презрения недостойная, и пусть советский народ об этом знает, – зло сказал Седой. – Мы, кстати, писали режиссеру письмо на эту тему, мол, перебрали вы малька, гражданин хороший.

– И что, ответил?

– Да нет, конечно, – усмехнулся Седой и сменил тему: – На Огненном острове, кстати, эту колонию снимали. В ИТК-17.

– Где? – переспросил Вилен.

– Это в Вологодской области. Озеро там есть такое, Новым называется, а в самом центре остров – Огненный, круглый он, как писка из монеты, вот и прозвали его блатные «Вологодский пятак».

– Не понял, Глеб Иваныч, как что? – переспросил Вилен.

– Ну, «писка», бритва по-вашему. Ты же должен вроде знать, что карманники «пишут», то есть режут кошельки и сумки заточенными монетами. Я лично по молодости пятак затачивал, очень удобно – и в трамвае на пол всегда скинешь, пятак не бритва, какие предъявы, и врага писанешь⁷, если что, – улыбнулся Седой. – Блатные прозвали остров «Вологодский пятак». Сидел я там. Довелось. Жуткое, скажу я тебе, парень, место. Короче, колония для особо опасных. Так что погоняло Огненный остров больше этому месту подходит. А ведь знаешь, Вилен, когда-то там вместо тюрьмы Кирилло-Новоезерский монастырь был, – лицо Седого преобразилось, Вилену показалось, что стало оно как-то вроде светлее, – иноком одним основан, преподобным Кириллом Белым. Белым – это значит чистым, верно я понимаю, Вилен? Чистым и помыслами, и душой, – Седой залпом выпил налитую рюмку, закусывать не стал, немного помолчал и продолжил: – А в семнадцатом большевики там тюрьму устроили, место чистое и святое кровью залили. Шинковали там «врагов народа» как капусту. Дед твой, кажется, тоже отмотал? – слегка прищурившись, спросил Седой.

– Да, по 58-й, шестнадцать лет, – подтвердил Вилен.

– Сиделец со стажем, почти как я, – засмеялся Седой, – у меня, правда, стаж чутка меньше – пятнадцать. А «впаяли» ему, как я понимаю, «угол», он же у тебя известной государственной фигурой вроде был.

Вилен понял смысл слова «угол» и утвердительно кивнул головой, а про себя подумал: «Ты смотри, похоже, все про меня знает Седой!»

– Да, двадцать пять лет, – подтвердил он. – После смерти Сталина реабилитировали, потом год поселений за сто первым километром, а потом домой в Москву.

– Ну, а на «Пятаке» после смерти Усатого, – Седой продолжил свой рассказ, – политических поменяли на особо опасных. Вот такая история про «Калину красную». Уверен, тебе как историку это будет любопытно.

– Да, действительно довольно интересно, я не знал.

– Это и понятно, такое в библиотеке не прочитаешь. Только из уст в уста. Ты знаешь, Вилен, – сказал Седой очень серьезно, – мне иногда хочется книгу написать про то, что я в жизни повидал. Да жаль, что я не мастак из слов паутину плести. Да, кстати, о паутине. Как считаешь, кто мог Третьяковку обнести? – неожиданно перескочил Седой на тему ограбления.

«Матерый волчара, – подумал Вилен, – издалека подбирался», – и ответил:

– Очень странная кража! Поэтому, Глеб Иванович, я к вам и обратился за помощью. Поможете?

Седой промолчал, наполнил свою рюмку и одним махом ее осушил.

– Кража, Вилен, о которой рассказал Паха, действительно довольно странная. Мы через свой коллектив пробили по-быстрому. Никто ничего не знает, даже и не слышал ничего про эту кражу. Паху даже чуть было на смех не подняли, думали, шутит пацанчик, – Седой потянулся за куском мяса. – Мы тоже решили разобраться с этой темой. Как и что узнаем, обязательно дам тебе знать. Короче, связь с тобой буду держать через Паху. Он же будет за тобой и присматривать.

Вилен бросил на Седого непонимающий взгляд.

– Ну, что-то типа охраны, – пояснил Седой.

– Это еще зачем? – удивился Вилен.

– Слушай, паря, – немного раздраженно начал вор, – люди, которые это провернули, по всему видно не «пальцем деланные», а люди серьезные, коль на такое решились. Рыть же это дело ты будешь как экскаватор, я тебя не один год знаю и уверен, что скоро ты с ними столкнешься, к гадалке не ходи, и вот тогда я за твою жизнь и понюшки табака не дам. А я этого не хочу, понял? – во взгляде вора блеснула холодная сталь.

Вилен знал, что с Седым спорить бесполезно.

– Понял, Глеб Иваныч, – сухо ответил Вилен, – как тут не понять.

– Ладно, Вилен, не обижайся, – перешел Глеб на дружелюбный тон, а на лице у него появилось подобие улыбки, – ведь не в игрушки играем. Я смертей в жизни нагляделся вдоволь, цену человеческой жизни знаю и душегубом себя не считаю. Поэтому не хочу жизнью твоей рисковать.

Он залпом опрокинул приготовленную стопку.

– Да я и не обижаюсь, Глеб Иваныч, – сдержанно сказал Вилен, – просто я и сам вроде не робкого десятка.

– Да знаю, знаю, что боксер. Но, как говорится, один боксер хорошо, а два лучше, – уже искренне улыбнулся Седой. – Ладно, давай на посошок и по домам, а то поздно уже, – он аккуратно поделил оставшийся коньяк на две рюмки.

Вилен взял рюмку и спросил:

– Глеб Иваныч, ответьте, пожалуйста, на вопрос, только честно: а вот вам какой резон заниматься этим делом?

– Какой резон? – Седой изменился в лице. Вилен снова увидел в глазах вора стальной волчий блеск. – Просто я, Вилен, не люблю, когда ко мне в огород без разрешения лезут. И картины не они туда вешали, и не им, тварям, их снимать. Найдем или сами, или с твоей помощью – накажем. Строго накажем, и получат они, брат, не по ушам, это я тебе конкретно обещаю, – и он помахал ладонью со слегка оттопыренными указательным пальцем и мизинцем. Глаза Седого хищно сверкали, словно уже чуяли добычу. – Ладно, давай по последней, – сказал он.

Попрощавшись с Седым, Вилен вышел на улицу и направился в сторону дома. Настроение было хорошее. Разговор с Седым явно получился. И идти по морозному ночному воздуху было приятно. Внутри коньяк вовсю согревал кровь.

«Ну, что, со стороны МУРа все, что мне понадобится, Колян обеспечит, – рассуждал Вилен. – С Орденом Блатных контакт тоже вроде налажен, теперь можно спокойно распутывать, выражаясь словами Седого, эту паутину. Завтра продолжим».

Увидев впереди в тусклом свете уличного фонаря накатанную длинную черную ледяную дорожку, уходящую в темную неосвещенную часть улицы, Вилен не раздумывая разбежался и, расставив для баланса руки в стороны, прыгнул на нее и уверенно заскользил вперед. «Здорово, как в детстве!» – удерживая с помощью расставленных в стороны рук баланс, думал Вилен, легко и быстро скользя по черной дорожке. Вскоре свет желтого фонаря остался где-то за спиной, и темнота приняла его в свои объятия. В ту же секунду Вилен только и успел разглядеть выставленную из темноты ногу, о которую он тотчас же споткнулся и кубарем полетел в сугроб. Сверху раздался гогот, и кто-то сиплым голосом процедил сквозь зубы:

– Ну что, долетался, летчик-налетчик!

Сверху опять раздался неприятный гогот.

Вилен приподнялся и, отряхиваясь, вгляделся в темноту. Вокруг него плотно стояло пять силуэтов.

– Давай, поднимайся, фраер, а то невзначай наступим.

«Ну вот, кажется, это то, о чем говорил Седой, – подумал Вилен, не спеша стряхивая с дубленки снег и одновременно оценивая ситуацию. – Но как же это они могли так быстро вычислить меня? Или это сам Седой решил меня попугать, чтобы я не сомневался в необходимости охраны? Ну, Глеб Иваныч, не ожидал я от тебя…»

– Чего молчишь, чушкан, к тебе обращаюсь! Обоссался уже? – послышался тот же сиплый голос.

Вокруг опять загоготали.

Алкоголь начал быстро покидать организм. Вилен еще пару раз стряхнул с левого плеча снег и взглядом обвел стоявших вокруг него, оценивая ситуацию. «Один против пяти, неплохо, – думал он, – в такой ситуации я еще не был, но тут без вариантов. Если дрогну, могут и забить до смерти». Не поднимая левую ногу, он скользнул ею по снегу, выдвинув чуть вперед. Мысок правой ноги он как можно глубже вдавил в снег, пытаясь принять максимально устойчивую левостороннюю боксерскую стойку.

– Вы бы, ребята, извинились, – сказал Вилен, сжав в модных, из тонкой кожи перчатках кулаки.

– Шо, я не понял, – послышался сиплый голос, – что ты там сейчас прогнал, кто должен извинятся?

Вилен решил взять инициативу в свои руки.

– Если ты еще и глухой, «сиплый», иди, я тебе на ухо скажу, – он сознательно провоцировал ситуацию, чтобы взять ее под контроль.

«Сиплый» рассвирепел:

– Ну ты, фраер, реально, бля, страх потерял! Все, ты, в натуре, покойник! – Он выхватил из кармана пальто финский нож, который, поймав слабый свет уличного фонаря, блеснул в темноте. Согнув руку с финкой, «сиплый» ринулся на Вилена. «Эх, жалко дубленку, только с таким трудом достал! – успел подумать Вилен. – Зато она и вязаный свитер должны немного нейтрализовать удар ножа». Когда «сиплый» оказался в полушаге от него, Вилен быстро согнул левую руку, прикрыл ей область сердца и, уйдя с линии атаки шагом назад, хлестко, с поворотом корпуса, правой рукой нанес хук «сиплому» в скулу, поймав его на противоходе. «Сиплый» рухнул плашмя лицом в снег. Финский нож с наборной ручкой полетел в сторону.

– Ах ты, сука! – крикнул кто-то из кодлы «сиплого». Темные силуэты ринулись в сторону Вилена, сжимая смертельное кольцо.

«Ну, пошла массовка», – только и успел подумать Вилен. Двухметровый амбал, больше похожий на старый бабушкин шкаф, с криком «убью, сука!» летел на него. «Такого точно мне не уложить», – мелькнуло в мозгу. Вдруг, в шаге от Вилена, амбал рухнул плашмя, словно плоская металлическая фигурка в тире Парка Горького, уложенная метким выстрелом.

На месте амбала выросла знакомая фигура.

– Паха, ты? – радостно крикнул Вилен.

– Я, Виленыч! – услышал он знакомый голос и увидел, как Паха, схватив очередного нападавшего рукой за воротник, умело подсек его под обе ноги. «Силуэт» потерял равновесие и, как мешок с картошкой, бесформенно рухнул на ледяную дорожку, сильно ударившись об нее головой, по которой в ту же секунду, словно по футбольному мячу, Паха на всякий случай ударил ногой.

Услышав имя «Паха», один из оставшихся силуэтов крикнул второму: «Серега, сваливаем!» – и они тут же ретировались, нырнув в темноту. Трое остались лежать на снегу.

– Паха, ты как здесь? – поправляя шарф и шапку, спросил Вилен.

– Стреляли, – процитировал Паха героя из популярного фильма и улыбнулся, затем уже серьезнее добавил: – Извини, брат, не поспел, с Иванычем немного задержался. Погодь-ка.

На снегу зашевелился «сиплый». Паха присел рядом с ним на корточки и, схватив за воротник, резко дернул на себя. «Сиплый» открыл глаза. Увидев лицо Пахи, его мутный взгляд приобрел четкость.

– Паха, ты, что ли? – прошипел «сиплый» и перевел взгляд на Вилена. По его глазам было видно, что он старается вспомнить предшествующие события. – А ты че, в натуре, за фраера этого впрягся, что ли? – Он попытался оглядеться по сторонам в надежде увидеть своих. Паха подтянул его за воротник ближе к себе и негромко сказал:

– Слышь, Саня, это мой кореш, мой близкий кореш, заруби себе на носу и передай своей шпане. И если я увижу кого-нибудь из вас рядом с ним, я лично всем бóшки поотшибаю. Ты понял? – Паха в очередной раз резко дернул «сиплого» за воротник.

– Понял я, Паха, че ты… в натуре… братуха? – стал заикаться «сиплый».

– Вот и молодец, Саня, – Паха разжал руку, державшую воротник, и похлопал его по плечу. – А это чтобы ты не забыл, о чем я тебе сказал, – и той же рукой нанес короткий, но мощный удар «сиплому» в челюсть. «Сиплый» снова повалился на снег.

– Пошли домой, Виленыч, – Паха поднялся с корточек и оглядел поле боя. – А ты молодчик, профессор, не потерял форму, я видел, как ты Саньку Сиплого с одного удара уложил, с финкой и не побоялся. И мои, смотри, еще загорают, – он показал на все еще горизонтально расположенные «силуэты».

– А кто они такие? – спросил Вилен.

– Да местная шпана дворовая, живут мелким гоп-стопом. Сявки, одним словом. А баклан⁸ этот, Санька, погоняло Сиплый из-за голоса, у них типа старший. Беспредел по жизни. Я ему уже фуфел не раз чистил⁹, чтоб к нормальным людям не цеплялся, а смотрю, опять за свое. Вот и на тебя налетели, денег на водку нужно было, как всегда. А нарвались на бойца, бедолаги, – засмеялся Паха.

– Если бы не ты, неизвестно, чем бы все закончилось. Спасибо, брат!

– Ладно, Виленыч, ничего особенного, теперь я за тобой присматривать буду.

– Я в курсе, – нахмурился Вилен.

– Ну, извиняйте, профессор, Иваныч приказал, а у нас, брат, дисциплина. Поди не в колхозе работаем.

– Ну и как ты это себе представляешь? Будешь везде рядом ходить?

– Буду, – твердо сказал Паха.

– И в университет? – ухмыльнулся Вилен.

– А че, – улыбнулся Паха, – чем я не студент? Да ладно, разберемся, – он слегка хлопнул Вилена по плечу. – Пошли домой, поздно уже, даже хулиганы и те уже спят.

Они посмотрели на лежащих на снегу и, одновременно засмеявшись, пошли в сторону дома.

Глава 13. Яшка Шапито

«Итак, с чего же начать? – размышлял Вилен, механически поглощая свой незатейливый завтрак – омлет с сыром. – Занятий сегодня нет, это хорошо, есть время вплотную заняться расследованием. А начать, я думаю, надо, скорее всего, с самого „Куба“. От него и танцевать. Возьму-ка я за рабочую версию, как ни абсурдно это звучит, свой сон про мастерскую. Допустим, что Валевич писал „Куб“ не для воплощения своих художественных замыслов и развития идей супрематизма. А тогда для чего? Я хорошо помню, как Валевич сказал деду, – тут Вилен ухмыльнулся, – помню, как будто это было на самом деле. Ну ладно, решил же, что танцую от этой фантасмагории, других вариантов на данный момент нет. Итак, Валевич туманно выразился о „Кубе“, что смысл его одновременно и проще, и сложнее. Что он имел в виду? Что он хотел этим „Кубом“ на самом деле сказать или показать? Стоп, – Вилен задумался, – а может, наоборот, не показывать, а спрятать, засекретить? Да, верно, поэтому Валевич и сказал, что на самом деле смысл картины проще, чем кажется: может быть, картина всего лишь тайник, схрон какой-то информации, и все? Нет никакой непостижимой высокохудожественной идеи? Ну, хорошо, допустим, что так дело и обстоит. А что ж тогда он имел в виду, говоря, что все сложнее? Что сложнее? То, что находится внутри, сложнее? Боже, что я говорю такое? Пытаюсь выстроить версию на основе информации из сна! Даже не сна, а какого-то болезненного лихорадочного бреда! – Вилен посмотрел в окно. – Нужны реальные факты. Но где их взять? В библиотеках, в монографиях, в воспоминаниях? Нет, там никаких тайн не сыскать, не пишут в книгах про такое. Нужно найти кого-то, кто знал Валевича лично! Эх, был бы жив дед! – вздохнул Вилен. – Думай, Вилен, думай! – он стал энергично тереть пальцами виски. И тут его осенило: – А поеду-ка я к директору Третьяковки, уж он-то точно имеет связи и чем-нибудь наверняка поможет». Секунду поразмышляв, он набрал рабочий номер Николая.

– Слушай, Николя, – Вилен сразу перешел к делу, – мне нужно поговорить с директором Третьяковки. Можешь организовать?

– А тебе зачем? Я уже с ним разговаривал. Пустой номер. Он в это время в командировке за границей был. Поверь, зря прокатаешься и время потеряешь.

– Да, нет, Николай, у меня немного другая задумка.

– Какая?

– Потом расскажу. Организуешь встречу?

В трубке ненадолго повисло молчание.

– Хорошо, сейчас позвоню директору, скажу, что приедет мой коллега.

– Спасибо, Николай! Надеюсь, моя идея выгорит, тогда расскажу.

– Хорошо. Зовут его Никанор Иванович. Запиши.

– Запомнил.

– Кстати, очень приятный и интеллигентный мужчина, так что ты там соответствуй, – наставлял его Николай.

– Есть, товарищ капитан.

– Сейчас позвоню, скажу, что в течение часа будешь у него. Успеешь?

– Конечно, успею. Спасибо, Николай.

– Ладно, все, давай, работы по горло.

– Пока, – Вилен положил трубку, быстро оделся и вихрем спустился на улицу.

До Третьяковской галереи от дома по набережной Вилену было идти минут двадцать пять. Легкий морозец ускорял движение. Вскоре он увидел здание Государственной Третьяковской галереи. «Ах, Павел Михайлович, какой же вы умница, Москве и стране такой подарок сделали. Вот это были люди!» – подумал Вилен, глядя на здание семьи Третьяковых, в котором расположилась картинная галерея. Полюбовавшись немного зданием, Вилен поспешил к служебному входу.

На проходной вахтер внимательно, буквально с ног до головы оглядел Вилена, видимо, в связи с последними событиями, и строго спросил:

– Вам чего, гражданин?

– Здравствуйте, я к Никанору Ивановичу. Сикорский моя фамилия. Он в курсе. Ему звонили с Петровки, 38, – лаконично ответил Вилен.

Услышав слово «Петровка», вахтер приосанился, взял трубку и важно стал набирать нужный номер.

– Доброго здоровья, Никанор Иванович, к вам тут, это, – он поднял глаза на Вилена, – с Петровки, 38 пришли… Понял, пропущу. Будет сделано.

– Проходите, товарищ, – уже вежливее сказал он, – второй этаж, там табличка.

– Спасибо, товарищ, – ответил Вилен, еле сдерживая улыбку.

Он взбежал по лестнице и буквально носом уткнулся в медную табличку с гравировкой «Директор Никанор Иванович Соколов».

Вилен постучал.

– Да, да, входите, пожалуйста.

Навстречу из-за стола поднялся интеллигентного вида, немолодой мужчина в очках с аккуратно зачесанными назад седыми волосами.

– Добрый день, – поздоровался Вилен, – моя фамилия Сикорский, Вилен Юльевич.

– Я в курсе, мне звонил товарищ Сухоцвет, сказал, что вы подъедете. Присаживайтесь, – показал он рукой на стул. – Только я все уже рассказал товарищу Сухоцвету, даже не знаю, чем смогу быть еще полезен.

– Спасибо, Никанор Иванович, знаете, я бы хотел поговорить немного о другом.

– О другом? – удивился «хранитель наследства Третьяковых». – И о чем же, позвольте узнать?

– Не о самом ограблении, – попытался начать Вилен издалека, но при слове «ограбление» лицо Никанора Ивановича разом потемнело, видно было, что эта тема ему крайне неприятна. Вилен запнулся и, слегка прокашлявшись, поспешил немного сгладить формулировку: – Я имею в виду последнее событие…

– Я понял, понял, молодой человек, о каком событии идет речь, – раздраженно перебил его «хранитель» и, взяв себя в руки, продолжил уже более спокойно: – Тогда о чем же?

– О Валевиче, – сразу перешел к делу Вилен.

– О Валевиче? – удивился Никанор Иванович. – Я считал, что на Петровке должны преступников искать, а не художником, который написал украденную картину, интересоваться. Вам это не кажется странным, молодой человек? Вы там не забыли часом, как называетесь? – в его голосе зазвучало плохо скрываемое недовольство. – Могу, если угодно, напомнить: Московский уголовный розыск. Уголовный, молодой человек. А по части биографий великих художников, знаете ли, это наша работа, а не ваша. Так что простите меня, милостивый государь, я не вижу смысла тратить ваше и мое время, – резко подытожил разговор директор.

– Дорогой Никанор Иванович, поэтому я к вам и пришел, что нам очень нужна ваша помощь по части этих самых биографий, – очень вежливо парировал грубый тон директора Вилен.

– Ну и как же биография Валевича сможет пролить свет на кражу самой известной его работы? – с искренним удивлением посмотрел на него Никанор Иванович, но резкую интонацию поменял. – Неужели вы, молодой человек, копаясь в прошлом, рассчитываете найти что-то, что приведет вас к грабителям сейчас, в настоящем? Ну не смешите вы меня!

– Я, к сожалению, Никанор Иванович, не могу сейчас вас посвятить в детали оперативной разработки, но поверьте: именно в прошлое тянутся ниточки преступления.

То ли словосочетание «оперативная разработка», то ли какое-то соображение, пришедшее в голову Никанора Ивановича в связи с услышанным, заставило его призадуматься.

– Может быть, может быть, – задумчиво пробормотал он, а потом громче добавил: – Признаться, мне и самому сразу показался странным выбор картины. Бесспорно, «Лиловый куб» – это мировой шедевр, но с точки зрения воришек можно было много чем поживиться, а они взяли именно эту… – по выражению его лица было видно, что он о чем-то серьезно думает. – Ну хорошо, а что из биографии Валевича вы бы хотели от меня узнать? О нем же написано море литературы, сходите в Ленинку, там все и найдете.

– Понимаете, Никанор Иванович, дело не совсем в биографии, с этим вы правы, информации предостаточно. Не знаете ли вы кого-то, кто был знаком с Валевичем близко и был бы еще жив? Мой дед был другом Валевича, но его, к сожалению, уже нет в живых.

– Дед? Постойте, постойте, ваша фамилия, кажется, Сикорский? А вы часом не внук Конрада Сикорского?

– Внук, – подтвердил Вилен.

– Боже мой, что ж вы сразу не сказали! – очень эмоционально воскликнул Никанор Иванович. – Я ведь хорошо знал вашего деда. Мы познакомились с ним в далеком 1930 году, я был тогда студентом Московского литературного института красной профессуры, а он читал у нас лекции. И позднее, когда я уже работал заведующим отделом изобразительного искусства издательства ИЗОГИЗ, мы часто пересекались по работе.

– Значит, вы тоже могли знать и Валевича? – обрадовался Вилен.

– Знал, конечно, знал, но не близко. Несколько раз я с ним беседовал на каких-то выставках. Шапочное знакомство. В те годы супрематизм меня мало интересовал, – Никанор Иванович улыбнулся.

– Но ведь наверняка, учитывая характер вашей работы, вы можете назвать кого-то, кто близко знал Валевича? – с надеждой спросил Вилен.

Николай Иванович с интересом посмотрел на собеседника и серьезно спросил:

– Вы что, действительно рассчитываете узнать от того, кто близко знал Валевича, то, чего не пишут в книгах и что поможет найти ответ на вопрос, кому так сильно понадобился «Лиловый куб»?

– Да, очень рассчитываю, Никанор Иванович, – так же серьезно ответил Вилен.

Никанор Иванович задумался:

– Насколько я знаю, настоящих друзей у Валевича было не много, собутыльники из богемы не в счет, – он улыбнулся. – Всех, разумеется, я не знаю, вот, например, я и понятия не имел, что ваш дед и Валевич были друзьями.

– Они старались особо не афишировать свои взаимоотношения, – пояснил Вилен.

– Ну, это-то понятно. Ну а что касается друзей… – Никанор Иванович замолчал и посмотрел в окно.

– Неужели никого не осталось в живых?

– Не знаю, молодой человек, не знаю, много лет прошло. Целая, можно сказать, эпоха. Как говорится, одних уж нет, а те далече. Репрессии, лагеря, война – сами понимаете. А кому все это удалось пройти, не мальчиками безусыми остались, а дряхлыми стариками, и многих уже нет в живых, – Никанор Иванович налил из граненого графина воды, руки его заметно дрожали. Сделав пару глубоких глотков, он поставил стакан на стол, задумался, затем продолжил:

– Значит, говорите, нужно, о чем в книгах не пишут…

– Нужно, дорогой Никанор Иванович, не только мне, но и вам, всей стране нужно. Исчезнет картина в какой-нибудь частной коллекции навсегда, и это в лучшем случае. А Валевич – это пока единственная ниточка, – горячо заговорил Вилен.

Никанор Иванович задумчиво посмотрел на стоящий в углу большой гипсовый бюст Ленина, потом несколько раз постучал тупой стороной карандаша по столу и сказал:

– Ну хорошо, молодой человек, тогда слушайте, – Никанор Иванович прокашлялся. – Был у Валевича очень близкий друг, Яша Мордехай. Больше известный в городе как Яшка Шапито.

– Шапито? – с интересом переспросил Вилен.

– Да, Шапито. Он был цирковым артистом, канатоходцем, и у него был очень известный номер – он ходил по водочным штофам, было их сто и расставлены они были по кругу арены.

– Вот это да! – удивился Вилен.

– И ко всему прочему при этом он жонглировал зажженными факелами. А еще он был виртуозным картежником. О нем ходило много легенд. Что-то, как это часто водится, было правдой, а что-то мифами. Говорят, что при пролистывании колоды он мог на слух определить, сколько в ней карт.

– Не может быть!

– Да, именно. А чему, собственно, тут удивляться, жил он в цирковом мире среди фокусников, что-то, видимо, у них подсматривал, а потом придумывал хитроумные шулерские приемы. Он мог дважды раздать колоду, чтобы по малейшим дефектам, сделанным на картах, ну, где ногтем отметку сделает, где перстнем своим с вензелями, в общем, за эти две сдачи уже мог запомнить весь расклад. Говорят, это он придумал во время игры метить карты фосфором, смакивая пальцы в носовой платок, ну, якобы чтобы не скользили, а потом через черные очки, он любил щеголять в них, видеть на картах оставленные и никому не видимые метки.

– Извините, Никанор Иванович, а вы откуда это все так хорошо знаете?

Никанор Иванович пристально посмотрел на Вилена, потом достал из бокового кармана пиджака большой в крупную клетку носовой платок, громко высморкался и, перейдя на полушепот, сказал:

– Я ведь, молодой человек, по молодости тоже играл, и играл азартно, до умопомрачения.

Вилен с нескрываемым удивлением посмотрел на него.

– Вот так вот, – Никанор Иванович улыбнулся, – знал все подпольные квартиры в городе, где играют. И Яшку знал очень хорошо. Выручал он меня несколько раз и деньгами, и жизнь спасал. Фантазийный и яркий был этот Яшка-циркач. Что сблизило его с Валевичем – я, честно, не знаю. Возможно, некая авантюрность, которая была присуща и тому, и другому, не знаю, но друзья они были не разлей вода. Поговаривали даже, что многие свои работы он делал именно под влиянием Яшки. Возьмите, например, его не менее известный «Красный круг». Помните, там через круг по диагонали проходит зеленая полоса – чем вам не арена с натянутым через нее канатом?

– Вполне возможно, – согласился Вилен. – Куб ведь тоже неотъемлемый атрибут цирка, да еще и лиловый, в таких фокусники прячут зрителей, а потом они появляются в самых неожиданных местах, – логически продолжил Вилен версию возможного влияния Яшки Шапито на творчество Валевича. И в этот момент в голове Вилена словно вспышка молнии пронеслось: «А ведь верно, в кубе с двойным дном фокусники всегда что-то прячут, а раз так – возможно, что „Лиловый куб“, как я и предполагал, что-то скрывает, поэтому его и украли. Что ж ты там прячешь, великий мистификатор?»

– Вот-вот, – в свою очередь согласился Никанор Иванович.

– А что с ним стало, с Яшкой-циркачом?

– С Яшкой-то? – Никанор Иванович хмыкнул. – Женщины его шибко любили, ну и он отвечал им, мягко скажем, взаимностью, – Никанор Иванович опять хмыкнул. – Хоть и был невысокий, но фигуру имел отменную, гимнастическую, сам с голубыми, как небо, глазами, решительный и смелый до безрассудства, с безграничным чувством юмора. Ну как перед таким устоишь! Не одной в городе красавице разбил сердце, а некоторым и судьбу. А по закону бумеранга все рано или поздно всегда возвращается. Вот возвратилось и Яшке, дожонглировался наш циркач. Застукал его у своей жены один очень высокопоставленный начальник.

– Да ну, и кто?

– Простите, молодой человек, не могу сказать, очень уж известный это был исторический персонаж.

– И что было дальше?

– Яшке удалось уйти через балкон, одно слово – циркач. Но то ли его все же узнала эта сановная фигура, то ли жена ему призналась, в общем, неизвестно, да это сейчас и не имеет значения, только на следующий день арестовали Яшку Шапито.

– И что же ему инкриминировали?

– Ну, конечно, не соблазнение чужой жены, – Никанор Иванович засмеялся. – Историю, разумеется, раздувать не стали, зачем государственной персоне такой скандал и конфуз? А вышли из ситуации просто и красиво, «пришили», как говорят в тех кругах, Якову Мордехаю, ведущему артисту Госцирка, грабеж со взломом, пальчиков его там было хоть отбавляй и фальсифицировать ничего не надо было, – Никанор Иванович опять хмыкнул. – И загремел наш Яша на десять лет лагерей. Вот так вот, молодой человек, как говорится, «любовь злодейка, а жизнь копейка».

– И почему вы мне про него так подробно рассказываете? – поинтересовался Вилен.

– Ну, вы же, молодой человек, сами попросили меня вспомнить тех, кто очень близко знал художника, а это, как я вам уже заметил, был самый близкий его друг.

– Друг-то друг, и наверняка мог бы рассказать много интересного, – Вилен слегка замялся, – только вот, я извиняюсь, Никанор Иванович, его, наверно, и в живых-то давно нет.

– А вот это пока неизвестно! – интригующе сказал Никанор Иванович.

Вилен даже опешил:

– Как же? Лагерь там… я и подумал… Так он жив?

– Не знаю, не знаю. Но, по крайней мере, около года назад один мой знакомый рассказывал мне про человека, который, возможно, и есть Шапито.

Вилен чуть не подскочил со стула:

– Жив, вот удача! А где он живет? Адрес есть у вас, дорогой, Никанор Иванович? Я сейчас же поеду к нему! – Вилен достал из кармана записную книжку и ручку, собираясь записать такой нужный адрес и немедленно помчаться к легендарному Яшке Шапито, который уж точно должен знать секрет «Лилового куба».

– Только вот, молодой человек, адреса я не знаю, – Никанор Иванович развел руками.

– Как не знаете? – вырвалось у Вилена.

– Да и не в Москве он живет. Дорога сюда ему была заказана сразу, после отбывания срока, поражение в правах – за сто первый километр, и не одним метром ближе. Но не только по суду. Передали ему тогда слова того партийного бонзы, что, если Яшка вдруг захочет сунуться в Москву, просто получит пулю в люб, без всяких там формальностей.

– А может, вы знаете, где он обосновался?

– Вот где обосновался – знаю, если это, конечно, он, – с улыбкой сказал Никанор Иванович.

– И где же?

– Там, где и сидел – в Мордовии!

От услышанного Вилен буквально остолбенел. «Что ж такое творится! Опять Мордовия! Просто наваждение какое-то…»

А вслух переспросил:

– В Мордовии?

– Ну да, в ней, родимой, там же лагерь на лагере и леса непроходимые, – усмехнулся Никанор Иванович.

– Да, это я в курсе, – сказал Вилен и вспомнил странный сон, как он оказался в страшном мордовском лесу, а рядом какой-то странный персонаж. – А как там его найти? Вы говорили, у вас есть какой-то знакомый, который вам про это рассказал. Верно?

– Да, есть, – Никанор Иванович снова высморкался, – мой коллега по музейной работе, директор тамошнего краеведческого музея Киушкин Иван Силыч, прекрасный человек. Мы встречались с ним в прошлом году здесь, в Москве, на конференции музейных работников, ну и разговорились. Я уж не помню с чего, но рассказал я ему эту историю про Яшку. И что бы вы думали, он мне говорит, мол, по соседству в школе работает завхозом Яков Мордехай, руки у него просто золотые, умеет все и мне часто помогает по музею – с реставрационными работами, с оформлением экспозиций. Рукастый, но молчаливый, полслова лишнего не скажет. Не твой ли, говорит, это Яшка Шапито, сидельцы – они, мол, все молчаливые, к тому же с твоих слов сидел в Мордовии, мог, мол, и осесть здесь после отсидки. Я ему говорю, примета у него особая на лице была, чуть ниже левого глаза, на скуле, небольшой шрам в виде трехконечной звездочки. А он говорит, что насчет шрама сказать не может, так как лицо у него все в глубоких морщинах и шрама он не замечал, нужно присмотреться.

А я подумал, что сочетание имени и фамилии довольно редкое, опять же живет он в Мордовии, мог ведь действительно после отбытия срока остаться там. И возможно, это и есть Яшка Шапито, – Никанор Иванович задумчиво посмотрел в окно, потом продолжил: – Я ведь даже съездить собирался в Мордовию, в Саранск, повидаться с ним. Да какой там, разве с моей работой вырвешься… В Венецию проще доехать, чем в Саранск, – Никанор Иванович рассмеялся.

– Вы знаете, дорогой Никанор Иванович, а я съезжу! – очень серьезно сказал Вилен.

– Я почему-то так и подумал, – тоже серьезно сказал директор. – Тогда поступим следующим образом. Я позвоню Ивану Силычу и попрошу его, чтоб он организовал вам встречу с Яшкой, – Никанор Иванович запнулся. – Хотя какой он теперь Яшка, такой же старик, как и я. С Яковом. А вы, пожалуйста, передайте ему поклон от меня и спросите: не помнит ли он, почему «на Сухаревском ваши не пляшут»?

– А что это означает? – с интересом спросил Вилен.

Никанор Иванович махнул рукой:

– Не забивайте себе голову, молодой человек. Это из нашей с ним игровой юности. Если это он, тогда поймет, о чем идет речь. Для него это будет вроде некоего пароля и весточкой из прошлого, – Никанор Иванович загадочно улыбнулся. – Когда вы, товарищ Сикорский, собираетесь ехать?

– Сразу после Нового года, – ответил Вилен.

– Тогда я сегодня вечером позвоню Ивану и предупрежу о вашем приезде. Он будет вас ждать и все устроит, – Никанор Иванович быстро что-то записал на листке бумага и протянул его Вилену: – Вот, молодой человек, держите его телефон.

– Спасибо большое за помощь, Никанор Иванович! – Вилен засунул листок во внутренний карман пиджака.

– Удачи вам, молодой человек! Как вернетесь, милости прошу в гости, все мне подробно расскажете и, надеюсь, привезете привет от Яшки Шапито, – и они пожали друг другу руки.

Никанор Иванович чуть придержал руку Вилена, внимательно посмотрел ему в глаза и сказал:

– А вы ведь сами не в милиции работаете, товарищ Сикорский, верно?

– Верно, Никанор Иванович, не в милиции, – улыбнулся Вилен.

– Я так и подумал. Удачи вам, молодой человек, и будьте осторожны! – почти по-отечески произнес Никанор Иванович.

Глава. 14. Контролер ИТК

Вернувшись из Третьяковки, Вилен налил себе горячего чая с лимоном и поудобнее устроился в старом кожаном дедовском кресле. Неизвестно почему, но в этом кресле Вилену думалось особенно продуктивно. «Ну что ж, неплохо, совсем неплохо, – рассуждал Вилен, делая короткие глотки горячего чая. – Итак, товарищ Валевича, возможно, жив! Причем, как утверждает Никанор Иванович, это его самый близкий товарищ. И наверняка он много чего знает. Но вот откроется ли, расскажет ли он мне что-нибудь? Не факт. Надо постараться разговорить старика. Есть, правда, вероятность, что это всего лишь однофамилец. Хотя вряд ли совпадение имени и фамилии случайно, больно уж фамилия редкая. Но в этой жизни всякое бывает. В любом случае – это шанс, и, разумеется, надо ехать и все выяснить. Значит так, до Нового года – неделя. Загруз на работе не особо большой, пара установочных лекций и несколько семинаров. В первых числах января вроде ничего, – он открыл свою записную книжку. – Все верно, ничего, только заседание кафедры. Экзамены принимаю только во второй половине января. Вот и отлично, подпишу у Константиныча командировку в саранский архив, скажем, на неделю, он, кстати, сам мне говорил: если нужна командировка – подходи. Думаю, за неделю управлюсь и в архиве покопаться пару дней успею. Так, Новый год отметим у меня, как всегда приглашу Коляна, с него и барышни. Надо Паху позвать, а то в прошлом году не был. В этом году не отвертится, он же теперь мой телохранитель», – Вилен улыбнулся.

На столе зазвонил телефон.

– Ну что, Мегрэ, с директором удалось поговорить? – услышал он в трубке.

– Здорово, Колян. Легок на помине, только про тебя подумал. С директором, конечно, встречался.

– Ну что, есть толк или так прокатался?

– Обижаешь, начальник, – прогнусавил на блатной манер Вилен.

– Хорошо, давай не по телефону. Заскочу к тебе сегодня после девяти.

– Давай. Жду!

Николай заехал около десяти вечера.

– Коньяку? – предложил Вилен.

– Давай по чуть-чуть, а то мороз крепчает, – улыбнулся Николай. – Ну, что тебе рассказал директор? – сразу перешел он к делу, усаживаясь за стол.

– Я выяснил у него, что, возможно, еще жив близкий друг Валевича, некто Яков Мордехай. Представляешь?

Николай присвистнул.

– До сих пор?! Живучий какой этот Мордухей!

– Не зубоскаль, Колян, – обрезал его Вилен, разливая по рюмкам коньяк. – Он, как я понял, личность незаурядная – циркач, карточный шулер, лагеря прошел…

– Не продолжай, брат, я уже со второго пункта его характеристики понял, что персонаж твой – жулик! – с наигранной серьезностью сказал Николай, потом чокнулся со стоящей на столе и еще не взятой Виленом стопкой: – Ну что, за жуликов!

Вилен недоумевающе посмотрел на него.

– А это чтоб без дела не остаться, – пояснил Николай. – Это у тебя жуликов ловить – хобби, а у меня основное место работы, – он махом опрокинул стопку и закусил лимоном.

– Хорош, Колян, трепаться, там совсем другая история, – заступился за Яшку Вилен.

– Ну, ну, не злись, Мегрэ, пошутил я. Выкладывай. Только сначала выпей!

Вилен пересказал другу историю Яшки Шапито. Николай внимательно все выслушал и потом предложил:

– Давай-ка я по своим каналам пробью, че почем и что за фрукт этот твой Яшка Шапито.

– Быстро вряд ли получится, делом занималось ОГПУ и сто процентов оно сейчас в архиве КГБ, а учитывая главного фигуранта, за которого посадили Яшку, скорее всего, это кто-то из наркомов, дело наверняка хранится под грифом «сов. секретно» и тебе до него не добраться. Думаю, что тебе даже время на это тратить бессмысленно.

– Ну, – Николай взял в руки бутылку и сам разлил по второй, – может, ты и прав, – и, уже не чокаясь, выпил, снова закусил лимоном, слегка поморщился и предложил: – Давай хоть по паспортному его адрес пробью.

– Да нет, Колян, это тоже лишнее движение. Мы же с тобой не знаем, как у этого человека жизнь сложилась, может, живет он там на птичьих правах, а может, и не он это совсем, только однофамилец. Я все равно сразу после Нового года решил съездить в Саранск. Может, повезет, – Вилен тоже выпил рюмку и закусил лимоном.

– Куда ты едешь после Нового года? – наморщив лоб, переспросил Николай.

– В Саранск, в Мордовию, – спокойно ответил Вилен, – там же живет возможный Яшка Шапито.

– Ты собрался ехать в эту тьмутаракань?!

– Надо же тебе картину найти, – улыбнулся Вилен.

– Ты всерьез думаешь, что от этого дедушки будет какой-нибудь толк? – недоверчиво посмотрел на него Николай.

– Если это действительно он, думаю да. Это на сегодняшний день единственная хоть какая-то возможная зацепка. Других у меня нет. Наверно, у тебя есть, – съехидничал Вилен.

– Добрый ты, Вилька, – незло огрызнулся Николай, – завтра снова на доклад к генералу, а отчитываться нечем.

– Не злись, капитан, – Вилен похлопал друга по плечу, – я просто объясняю, что в Саранск ехать необходимо. А генералу скажи, что появилась версия, но о чем-то конкретном говорить пока рано, возможные результаты будут через неделю.

– Только что я буду докладывать через неделю? – сказал Николай невесело. – Очень надеюсь, что твоя фантастическая версия сработает и ты не зря смотаешься в… – он осекся, видно было, что он хотел использовать какой-то эпитет, но не стал, видимо передумал и сформулировал по-другому: – в солнечную Мордовию.

– И я, Николай, очень на это надеюсь, потому что если это будет пустышка, мы действительно будем в том месте, которое ты решил не называть вслух.

Николай улыбнулся:

– Ну, давай на посошок и я побегу.

– Кстати, Николай, ты не забыл, что Новый год на носу? – сменил тему Вилен. – С тебя барышни!

– Будь спок, Дон Жуан, все под контролем. Недавно с такой девчонкой познакомился, улет какая фигура у нее! Аленой зовут. Она, кстати, говорит, что у нее есть симпатичная подруга. Завтра приглашу их обеих к тебе на Новый год.

– Думаешь, согласятся?

– Уверен, ты же меня знаешь, – Николай широко улыбнулся.

– Я еще Паху хочу пригласить, – сказал Вилен.

– Отлично, он же со своей какой-нибудь барышней придет, а то про третью подругу Алена мне ничего не говорила, – Николай засмеялся, потом серьезно спросил: – А ты когда точно в Мордовию едешь?

– Хочу сразу после Нового года, тянуть нет смысла, нужно действовать по горячим следам, да и Яков наш уже не молод, – улыбнулся Вилен.

– Это верно, тянуть не надо! Ну, будем, – они чокнулись. – На связи, – попрощался Николай.

– Удачи, – махнул ему Вилен.

В 9.00 Вилен уже был на кафедре.

– Геннадий Константинович, я к вам! – подскочил он к вошедшему заведующему.

– Здравствуй, Вилен Юльевич, ты чего с утра пораньше такой возбужденный? – в своей немного флегматичной манере поинтересовался Геннадий Константинович. За стеклами очков блеснул его хитроватый и цепкий взгляд. Не дожидаясь ответа, он повернул голову в сторону Тамары Петровны и Гали и, улыбнувшись, пригласил их в союзники: – Верно я говорю, девочки? Жениться ему надо.

По всему было видно, что у Геннадия Константиновича хорошее настроение. Тамара Петровна улыбнулась, Галя хихикнула.

Геннадий Константинович снова повернулся к Вилену и с серьезным выражением лица, за которым Вилен разглядел спрятанную улыбку, сказал:

– Но сначала защититься, а потом срочно жениться!

– Геннадий Константинович, так я как раз по поводу защиты, – Вилен сделал шаг назад, уступая заведующему дорогу в кабинет, при этом он с улыбкой пальцем погрозил Тамаре Петровне и Гале, которые оказались за спиной заведующего. Галя опять хихикнула.

– Ну давай, давай, заходи в кабинет, расскажешь, что к чему, – Геннадий Константинович жестом предложил Вилену войти первым.

Дождавшись, пока Геннадий Константинович усядется за стол, Вилен присел напротив.

– Какие проблемы, коллега, чем помочь? – спросил заведующий, протирая очки носовым платком и периодически разглядывая их на свет. – Про свадьбу-то я, конечно, пошутил, гуляй, пока молодой, девушки вокруг тебя так и вьются, – Геннадий Константинович закончил протирать очки и не спеша водрузил их на нос, – а вот с кандидатской диссертацией надо ускориться.

– Ускоримся, проблем-то особых нет, – Вилен сделал паузу. – Геннадий Константинович, помните, мы с вами говорили про возможную командировку?

– Почему не помню? Прекрасно помню, ты сказал – фактуры у тебя маловато, верно?

– Все верно, Геннадий Константинович, поэтому и надо съездить в ближайшее время в командировку.

– Я не против, конечно, поезжай, если надо. А куда собрался?

– В Саранск, в МАССР.

– В Саранск? А что ты там хочешь найти? – с легким недоумением спросил заведующий. – Там одни леса да тюрьмы.

– Мне нужно поработать в местном архиве, – пояснил Вилен.

– А что ты там такого хочешь отыскать?

– Дело в том, что в начале войны значительная часть промышленных предприятий Москвы была эвакуирована в Саранск, в стратегически удобный пункт – и от Москвы недалеко, и при этом довольно далеко от фронта. За всю войну Саранск, насколько я выяснил, практически ни разу не подвергался бомбежке. Лишь однажды была брошена бомба и упала на махорочную фабрику. Так вот, большой пласт документов по промышленности хранится в Саранске. Собственно, вот так. В общем, надо ехать.

– На махорочную фабрику, говоришь, – улыбнулся Геннадий Константинович. – Ну, надо – значит надо. Когда планируешь ехать?

– Сразу после Нового года. Чего тянуть? Надо быстрее выходить на защиту. Как раз свободная неделя, ни лекций, ни семинаров. Только вот заседание кафедры…

– Ну, заседание кафедры – дело, конечно, важное, – из-под очков снова блеснул его хитроватый взгляд, – но у тебя будет уважительная причина – командировка. Давай подпишу заявление, это ж его ты в руках теребишь? – он протянул руку.

– Его, – улыбнулся Вилен.

– Потом зайди в канцелярию, оформи командировку, – подписывая заявление и не поднимая глаз, пояснил Геннадий Константинович, – и… – он протянул Вилену бумагу с резолюцией, – вперед и с песней!

– Большое спасибо, Геннадий Константинович, уже лечу!

– И побольше фактуры, фактуры побольше, диссертационной комиссии это понравится!

– Обязательно, Геннадий Константинович, с наступающим! – ответил Вилен и быстро вышел из кабинета.

Выбежав на улицу, он нос к носу столкнулся с Пахой.

– Здорово, профессор, – блеснул фиксой Паха.

– Здорово, Паха, ты как здесь?

– Ты что, забыл? – холодное декабрьское солнце продолжало играть зайчиком на его фиксе. – Я ж тебя, типа, охраняю.

– Ах, ну да, – вспомнил Вилен, – и как же ты меня нашел?

– Да забежал с утра к тебе домой, тебя нет. Думаю, где ты в такую рань еще можешь быть, как не в университете, ну и рванул сюда.

– Ты прямо как Шерлок Холмс, – засмеялся Вилен, – со своим дедуктивным методом.

– Я кого хочешь отыщу без всякого метода, а тебя тем более, – хмыкнул Паха.

– Ну ладно, что за срочность такая?

– Меня Седой прислал. Короче, решили наши пропасти вертухая этого музейного. Выяснили, как зовут, где живет.

– Я тоже предлагал Николаю покопать в этом направлении и как следует допросить его, только он сказал мне, что это пустой номер.

– А вот и зря.

– Это почему?

– А потому. Ты вот послушай. Приставили мы к нему ноги, чтоб понять, где бывает, с кем трется, чтоб проверить, имеет ли он отношение к ограблению.

– Так, так, и что удалось узнать? – заинтересовался Вилен.

– Ничего не удалось узнать, – мрачно обрезал Паха.

– Это еще почему? – удивился Вилен.

– Зарезали его вчера, – буднично, как будто речь шла о погоде на завтра, объяснил Паха.

– Как зарезали?

– Как, как, – с той же интонацией продолжил Паха, – грамотно. В самое сердце пиковину засунули. Он, похоже, даже охнуть не успел.

– А как это произошло?

– Я же говорю, стали мы его пасти. Пасли его дня четыре. На работу не ходил. Скорее всего, ушел в отпуск. В первый день выходил в соседний гастроном, с авоськой. Ну, там, булку, кефир купит. На улице ни с кем не разговаривал. А тут третий день не выходит. Ну, подумали, проглядели вертухая. Поднялись, позвонили в дверь, с понтом из ЖЭКа. Никого. Из автомата перезвонили Седому, тот говорит: по-тихому откройте и все прошмонайте. Наши заходят, а он с пиковиной в сердце, глаза открыты, на лице улыбка.

– Ну ведь кто-то же к нему заходил? – озадаченно спросил Вилен.

– Понятно, что заходил, не привидение же его мочкануло. Только наши не видели никого близко похожего на мокродела, кто б заходил в подъезд.

– Может, из соседнего подъезда через чердак? – предположил Вилен.

– Скорее всего. Ну, как ты сам понимаешь, обследовать чердаки мы не стали, привлекать внимание и вешать на себя чужой труп желающих нет.

– Да, дела, – задумчиво произнес Вилен.

– Кто-то концы конкретно обрезает, Виленыч, – подытожил свой рассказ Паха, – похоже, сторож был в теме.

– Или со следа сбивают, – предложил свою версию Вилен.

– Может быть. Но так или иначе, Седой попросил тебя связаться с Николаем и рассказать про убийство, короче, надо подключить МУР и найти этих уродов. Может быть, получится по горячим следам. Вон, Виленыч, автомат, а вот тебе две копейки, пошли звонить, – Паха взял Вилена за плечо и повел в сторону автомата.

Николай долго не поднимал трубку. Наконец хрипящая мембрана трубки передала знакомый голос:

– Капитан Сухоцвет слушает.

– Николай, это я, – возбужденно сказал Вилен.

– Здорово, Вилен, что-то срочное? – по голосу Николая было понятно, что тот загружен работой и не расположен говорить.

– Очень, – ответил Вилен.

– Тогда излагай, только покороче, убегаю. Кстати, тебе повезло, что я за папкой в кабинет вернулся.

– Звоню по поводу Филимонова… ну, этого вохровца, – чуть сбивчиво начал Вилен.

– Вилен, ё-моё! Я и так опаздываю, ты же сказал, что что-то важное, все, давай до вечера, потом поговорим.

– Николай, подожди, не бросай трубку, пожалуйста, – голос Вилена был предельно серьезен.

– А в чем, собственно, дело?

– Убили Филимонова вчера. В своей квартире.

В трубке ненадолго повисло молчание.

– А ты откуда знаешь? – задребезжала мембрана.

– Оперативная информация, – сказал Вилен и посмотрел на Паху.

В трубке снова повисла пауза.

– Паха?

Вилен снова посмотрел на Паху, тот утвердительно кивнул головой.

– Да.

– Судя по всему, он рядом, дай-ка ему трубку, – голос Николая становился все суровее.

Вилен передал Пахе трубку.

– Здорово, Павел Сергеевич, – с наигранным официозом начал Сухоцвет.

– Ну, здорово, Николай, – спокойно ответил Паха.

– Ваши сработали?

– Ты че, в натуре? Нет, конечно. Зачем бы тебе тогда было сообщать? Зашли уже после.

– Не наследили?

– Как можно! Аккуратно зашли и аккуратно вышли.

– Какой адрес?

– Записывай.

Паха продиктовал адрес.

– Все, до связи, – бросил Сухоцвет и повесил трубку.

– Ну, что сказал Николай? – спросил Вилен.

– Похоже, опергруппу сейчас туда отправит, – сделал вывод из короткого разговора с капитаном Паха.

– Да, Паха, вот тебе и «Лиловый куб», в такой он шар начинает закручиваться, это похлеще супрематизма будет.

– Да уж не шар это, Виленыч, а вихрь какой-то. Прикинь, Третьяковку ломанули, МУР, Седой лично занимается, сторожа завалили в самое сердце… Что ж за пацаны такие лютые этот «Куб» тиснули и на кой хер он им сдался?

– Не знаю, Паха, не знаю, но думаю – разберемся!

Глава. 15. Новогодняя гирлянда

Как всегда, незаметно подкрался Новый год. Предновогодняя неделя мчалась, как тройка Деда Мороза, быстро, под звон колокольчиков. Зачеты и экзамены проходили легко и непринужденно с обильным присутствием обязательных символов Нового года – шампанским, мандаринами, конфетами, а иногда с коньяком и икрой.

В общем, последняя неделя радостно неслась к ежегодному всенародно горячо любимому советским народом апогею.

После установочной лекции у заочников Вилен забежал на кафедру. Кроме Тамары Петровны и Гали, там никого не было.

– Девушки, с наступающим! – с порога на все помещение кафедры радостно прогремел Вилен. – Держите трофеи! – он водрузил на стол пакет с шампанским, конфетами и мандаринами.

– Предлагаю начать встречу Нового года прямо сейчас, – захлопала в ладоши Галя, – только ведь в следующем году теперь увидимся.

– Не вижу препятствий, – поддержал ее Вилен и достал из пакета бутылку шампанского. – Галка, вскрывай конфеты! Тамара Петровна, а с вас фужеры.

– Щас все сделаем, – Тамара Петровна поспешила к видавшему виды старому кафедральному шкафу. – У меня, кстати, есть от заочников палочка финского салями.

– Галка, будем финский салями под шампанское? – улыбаясь, спросил Вилен.

– Конечно будем, Вилен Юлич, гулять так гулять!

Выпив шампанское и обменявшись всевозможными поздравлениями и пожеланиями друг дружке на целый год, все трое отправились по домам готовиться к празднику.

Недалеко от дома Вилен купил пушистую сосну, потом сбегал в ближайший гастроном за продуктами к праздничному столу.

Гости пришли к десяти вечера. Николай выполнил обещание и появился с двумя симпатичными девушками лет двадцати. Паха тоже явился с красивой и скромной спутницей. Пока девушки занимались подготовкой новогоднего стола, ребята установили елку, отремонтировали гирлянду, которая почти каждый год теряла по одной перегоревшей лампочке, поэтому сразу и не горела, развесили елочные игрушки и традиционные, еще родительские флажки по диагонали комнаты. О работе в Новый год решили не говорить.

Встретили 1973 год весело. Пели песни под гитару, танцевали, слушали магнитофон, рассказывали анекдоты, потом гуляли по ночной Ордынке

Около четырех утра Вилен вернулся домой. Очень хотелось спать. Он подошел к столу, который больше напоминал картину Виктора Михайловича Васнецова «После побоища Игоря Святославовича с половцами», взял недопитый фужер с шампанским и поднял его на уровне глаз. Старинный хрусталь своими гранями отражал свет елочной гирлянды, переливающейся огнями, свет которых причудливо растворялся в редких пузырьках недопитого шампанского. Красный, синий, желтый, зеленый, красный, синий, желтый, зеленый. Вилену нравился этот калейдоскоп цветов. Красный, синий, желтый, синий, зеленый. «Вот и наступил Новый 1973 год. Каким он будет?» – подумал Вилен, пытаясь разглядеть в цветных пузырьках предстоящие события наступившего года. Постепенно количество цветов, отражающихся в фужере, стало уменьшаться. Сначала перестал отражаться красный, потом синий, вот исчез и желтый, еще секунда и фужер ярко вспыхнул зеленым светом. «Как странно стала гореть гирлянда. Жаль, если снова перегорела. Надо бы купить новую, а то на этой скоро не останется ни одной лампочки», – подумал Вилен, повернул голову в сторону елки и… от неожиданности выронил фужер, который с хрустальным звоном разбился, ударившись о пол. Зеленые, почти изумрудные брызги разлетелись в разные стороны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жарг. угол. Организовали крупную кражу.

Вернуться

2

Казимир Северинович Малевич. Собрание сочинений в пяти томах

Том 3. Супрематизм. Мир как беспредметность, или Вечный покой

Вернуться

3

Казимир Северинович Малевич

Супрематизм. Мир как беспредметность, или Вечный покой

Часть I. Супрематизм как чистое познание

Вернуться

4

(полск.) Прошу к столу, вельможный пан

Вернуться

5

(полск.) Спасибо, пан

Вернуться

6

Жарг. угол. Татуировка в виде перстня, показывает статус в криминальном мире

Вернуться

7

Жарг. угол. порежешь.

Вернуться

8

Жарг. угол. Хулиган.

Вернуться

9

Жарг. угол. Объяснял.

Вернуться