Алиса Носикова
Я ухожу, Варя

Глава 1

«Сегодня я ушел от своей жены. Просто взял и ушел, сказав ей пару слов на прощанье. Было ли мне тяжело? Да, было. Наверное, не так тяжело, как можно себе представить, как принято у нас считать, не так, как человек «должен» переживать расставание и прощание с теми, кого когда-то любил. Честно, не кривя душой и возлагая на себя ответственность, я сказал ей, что больше так не могу, что мне нужен перерыв, отдых, нужно пожить для себя. Господи, как приторно и банально это звучит. Она меня не поняла. Мы вместе двадцать лет, но она меня не поняла. Да что со мной? Почему за все время этой скучной «писанины» я так и ни разу не назвал её по имени? Может, потому что мне стыдно за то, что я оставил её одну? Нет, мне не стыдно. Я не чувствую ничего. Мое сердце бьется ровно. Мои руки не дрожат, не потеют, глаза ясные и перед ними нет пелены вот-вот готовящихся вырваться наружу слез. Я не стыжусь. Совсем. И потому мне страшно.

Ах, да. Ее зовут Варя. Мою жену зовут именно так. Я уже сказал, что вместе мы двадцать лет, и, честно признаться, это пугает меня. Все потому, что и мне, и ей сейчас всего тридцать пять. Да, мы полюбили друг друга, будучи глупыми, наивными школьниками, никогда не любившими, да и не умевшими это делать. Я помню тот день, когда впервые увидел ее. Это была ежегодная новогодняя вечеринка, проводившаяся в нашей школе, кажется, с самого её основания. Я терпеть не мог эти вечеринки, хотя бы потому, что двигался как тюлень, развлекающий публику в дельфинарии под громкие восклицания тренера и ожидающий скорого вознаграждения в виде свежей рыбы. Да, танцевать я не умел, даже несмотря на то, что занимался бальными шесть лет. Я приходил на тренировки, делал то, что мне говорили, и уходил поскорее, глубоко внутри надеясь больше никогда не вернуться в этот злосчастный «Дом детского творчества». Приходил домой и садился читать. Я много читал, я читал постоянно: на переменах, пока шел на мои «любимые» бальные танцы, когда ел и ночью вместо сна. Может быть, поэтому я всегда и выглядел немного «как бомж». Ха-ха, не знаю, но так говорили мои друзья, Илюха Вавилов и Мишка Стомин. У нас была прекрасная тройка самых бойких, веселых, классных и умных ребят. Ну, по крайней мере, мы так думали. Смотря на нас со стороны сейчас, уже в осознанном возрасте, я понимаю, что все было по-другому. На нас мало кто обращал внимание, мы просто существовали, мы просто были. Однако я помню эти времена, и я никогда их не забуду. Я никогда не забуду моих друзей, тех людей, которые научили меня жить и научили меня быть Человеком. Наверное, потому что они сами были Людьми.

Да-да, я, кажется, говорил про вечеринку, на которой встретил Варю. Как я узнал уже после нашего знакомства, она перешла к нам в школу еще в сентябре, но заметил я ее почему-то только спустя половину учебного года. Как сейчас помню: она стояла в компании подруг и над чем-то очень громко смеялась. Ее смех был чудесным, детским, таким звонким и настоящим, что любому взрослому, услышав его, хотелось плакать. Хотелось потому, что такой смех мог быть только у детей. Хотелось потому, что они понимали: и Варя когда-нибудь перестанет так смеяться. Не скоро, но перестанет.

Она была в чудесном бледно-желтом длинном, достававшем почти до пола платье. Оно было простым, без дополнительных рюш или узоров. Лишь пояс подчеркивал до ужаса тонкую талию Вари. Да, она была очень худая, но эта худоба нисколько не портила ее. Нисколько. Густые, кудрявые, по пояс волосы закрывали ее плечи и будто служили для нее каким-то защитным головным убором. Она никогда не собирала их в хвостик или пучок, никогда не делала косы. Лишь раз – в день нашей свадьбы – она собрала их, чтобы Катя, наша общая подруга и по совместительству гениальный парикмахер, сделала ей прическу «венок». Да, кажется, так она и называется. Смешно, быть может, но именно волосы Вари заставили меня обратить на нее внимание. Они были прекрасны! Создавалось ощущение, что Варя родилась не в дождливом и печальном Петербурге, а где-то в Бразилии, в Рио, в общем, там, где тепло и никогда не бывает грустно. Она стояла ко мне полубоком, я не сразу увидел ее лицо. Но, даже не видя его, не рассмотрев, я вдруг отчетливо понял, что люблю. Люблю до безумия, так сильно, что мне захотелось вдруг подбежать к ней, встать перед ней на колени и протянуть кольцо со словами: «Ты выйдешь за меня?». Конечно, я не сделал этого. Хотя бы потому, что в кармане у меня было не кольцо, а крышка от бутылки какой-то газировки. Не сделал этого тогда, но сделал пять лет спустя. А тогда, в тот вечер, я просто смотрел. Смотрел долго, всю нашу дискотеку, не решаясь подойти и просто сказать «привет». Я не мог подойти, но и не мог потерять ее из виду. Вернувшись домой, долго не мог успокоиться. Во мне будто извергался вулкан, но лава не обжигала, не ранила, она была мне нужна. С того дня и по сей день я люблю Варю. Люблю всем своим мелким и черствым сердцем. Любил, люблю и буду любить. Да, да, я и сейчас ее люблю, но не так. Совсем не так, как раньше, как на той школьной дискотеке».

Глава 2

«Честно признаться, не знаю, зачем пишу это. Возможно, я когда-нибудь выпущу эти записи как что-нибудь наподобие: «Мой дневник» или «Хроника моих мыслей» или «Моя жизнь». Ха-ха, смешно это. Правда, смешно. Но я писатель, и я должен что-то писать. Я провожу на работе сутки, я часто не сплю, а все пишу и пишу, не могу остановиться. И это хорошо, ведь компания, где я работаю, постоянно требует от меня новых сценариев, идей, историй для фильмов, сериалов, компьютерных игр. Я люблю свою работу, люблю, наверное, больше, чем свою семью. Знаю: звучит ужасно, и я не буду против, если тот, кто читает это сейчас, захочет закидать меня тухлыми яйцами. Но не надо, не стоит переводить на меня продукты, я сам все прекрасно знаю. Я люблю работу и еще люблю себя. Конечно, не приходится говорить о нарциссизме или эгоизме. Нет, ни в коем случае. Я просто люблю себя, в меру и без фанатизма. Я относительно молод, в самом рассвете сил, красив и хорош собой, умен и способен на многое. Я занимаю не последнюю должность в одной из крупнейших компаний США и имею заработок намного выше среднего. Почему я не могу быть довольным собой? И почему я стыжусь говорить о том, что не испытываю к себе отвращения? Наверное, потому что я знаю, как живут в моей стране, как в ней выживают. Зачем я когда-то, будучи двадцатипятилетним молодым человеком, уехал в Америку? Все просто: переехал ради денег, ради работы, ради любимого дела. Правда мне быстро наскучила эта страна и, через пять лет жизни в Лос-Анджелесе, я купил дом на берегу Средиземного моря на острове Сицилия и поспешил окунуться в атмосферу итальянской беззаботной солнечной жизни. Ох, да, я право очень устал и потому видимо совсем забыл, что все это время я был не один. Забыл, что не «уехал», а «уехали», что не «поспешил», а «поспешили». Прости меня, Варя, я, кажется, начал стирать тебя со страниц своей жизни. Я еще обязательно вернусь к своей жене и расскажу о том, почему ушел от нее. Мне просто нужно время, чтобы осознать все произошедшее и успокоиться… Дурак. Кому я вру? Себе? Нет, время мне нужно не для этого: не для «успокоения своих расстроенных нервов» и не для «утирания слез». Конечно, нет! Мне нужно время, чтобы понять себя и, наконец, найти ответ на вопрос: «Почему я ушел?». Я правда не знаю, почему. Правда, не знаю.

Сицилия. Чудесное место. Дивный остров, умопомрачительный край. Я никогда не видел ничего красивее чем то место, где по воле судьбы живу сейчас. Да простит меня родной Петербург, но закаты на Неве ничто по сравнению с тем, что мне приходится видеть каждый день из окон своего дома. Ради этого стоит жить: ради таких заходов солнца, ради такого безоблачного неба, пылающего от погружающегося в сон небесного светила, ради моря, которое вспыхивает, окрашивается красными и желтыми красками, будто дает свободу подводному огнедышащему дракону. Я обожаю Сицилию, итальянцев, их обычаи и устои. Я хотел бы родиться здесь, и я хочу тут умереть. Я работаю здесь на ту же компанию, я вообще не потерял ничего, переехав сюда. Наверное, ничего…

Варя никогда не разделяла моего интереса к сочинительству. Она всегда упрекала меня в том, что вместо экзамена по физике, к которому я готовился несколько лет, я в последний момент передумал и решил сдавать литературу. Я сдал ее на максимальное количество баллов, и я готовился от силы четыре месяца. Никогда не понимал: разве этого факта недостаточно для того, чтобы понять: литература – моя жизнь. Я не физик и не математик, я плохо знаю химию и биологию, я полный невежда в информатике. Я люблю писать. Мне ничего больше не надо. Однако Варя за двадцать лет так и не приняла мою любовь к этой «писанине». Именно так она всегда называла всю мою деятельность, мои работы.

И нет, я не пишу это с целью выставить Варю в плохом свете, оскорбить её или заставить всех думать, что она из тех отвратительных мне женщин, которые только и умеют быть всем недовольны, которые пьют кровь, изводят терпение, тратят деньги. Она не такая, и то, что моя работа ей не по душе, является единственным камнем преткновения в наших отношениях, единственным ее недостатком. Странно: я говорю «жена», «является… в наших отношениях», я говорю в настоящем времени, как будто и не было никакого разрыва. Но надежды нет – я не вернусь. Это было «прощай», а не «до свидания».

Глава 3

«Я заснул вчера, прямо за столом, уткнувшись головой в клавиатуру ноутбука. Прежде чем он разрядился и выключился, я успел напечатать свои лбом несколько тысяч букв «н» и «г», и сегодня утром мне пришлось все стирать. Ха-ха-ха, довольно забавно вышло. Мне безумно хотелось спать и, написав о Варе, я вырубился как ребенок, который весь день провел на площадке и очень устал.

Меня разбудил не будильник, а звонок. Будильники я не ставлю со времен школы. Да, звонок. Звонила Варя. Увидев надпись «Кудряшка» (согласен, довольно своеобразное имя в телефонной книге), я содрогнулся. Я не успел переименовать ее и испугался, что весь разрыв был только сном. В таком случае я бы сильно расстроился и сделал все с точностью так же, как вчера утром. Я также проснулся бы, также подошел к ней и, увернувшись от объятий, сказал бы: «Я ухожу, Варя». Однако, услышав ее дрожащий и беспрестанно прерывающийся рыданиями голос, я понял, что простился с ней на самом деле. Она плакала в трубку, просила меня объяснить, что не так: что не так с ней, с нашей жизнью, со мной. Я молчал. Я ничего не говорил. Я не пытался ее успокоить. И только когда она перестала плакать и закончила свой монолог, я произнес два слова: «Так надо». Вполне ожидаемо за моим коротким ответом подоспел вопрос: «Кому, Женя, кому надо?». Я сказал, что не знаю. Она бросила трубку, но в ту секунду я был уверен, что она перезвонит. Так и случилось. Через полчаса я снова увидел ее фотографию на экране телефона. Быть может странно, но на контакт Вари я поставил ее детскую фотографию. С той самой новогодней вечеринки. Ее подруга, ранее упомянутая мною Катя, принесла в тот вечер в школу настоящий дорогой цифровой фотоаппарат. Из-за этого чуда техники, Катя, чья фамилия, кстати, Белозерова, стала королевой «бала». Все, кому не лень, подходили к девочке и самыми разными способами пытались заполучить хоть ненадолго невиданный аппарат. Точнее, видели его, конечно, все и до дискотеки, однако дома имели единицы. В нашей школе учились дети бедных родителей. Район, в котором я жил, был далек от центра города, до восемнадцати лет я ни разу не побывал на Дворцовой площади, в Эрмитаже, ни разу не гулял по Невскому проспекту. Я боялся выходить на улицу после восьми часов вечера, меня пугало всё: от большого и страшного дуба, который рос прямо около входа в мою парадную, до выброшенных кем-то из окна старых детских игрушек. Они были грязные, порванные, они были одинокие.

Мне было пять лет, когда мы переехали в Ржевку. До этого у нас была большая и светлая квартира в Приморском районе. У нас были деньги, у нас было все. Мой отец, Краснов Владимир Дмитриевич, был успешным и востребованным хирургом, его уважали, к нему обращались. У него всегда было много работы. Наверное, поэтому я не видел его дома. Я не помню его лицо, не помню его руки, я даже не могу воспроизвести в своей голове его голос. Я не знаю, каким он был человеком, что он любил и как познакомился с моей мамой. Я только знаю, как он умирал. А умирал он дважды: сначала морально, потом физически.

Он никогда не ошибался, он напоминал робота, который всегда выполнял свою работу идеально. Но он не был машиной. Он был человеком. К моему огромному сожалению, «человеком» не с большой буквы.

11 сентября 1990 года – последний день «нашей нормальной и счастливой жизни, сынок». Так говорила моя мать, Краснова Людмила Викторовна. В этот день в Центральную городскую больницу на скорой помощи привезли мать с ребенком, девочкой трех лет. Это было поистине страшное зрелище. Это был тот самый случай, когда от ужаса хочется кричать, бежать, не оглядываясь, когда боль за другого человека настолько сильна, что кажется, будто тебе в сердце вонзают кусок стекла. Вонзают медленно, долго, и от этого твои мучения становятся еще невыносимее. Да, именно так чувствовали себя медсестры и врачи больницы. Я уверен, что многие из них до сих пор помнят тот день. Многим он еще долго, а может, и всю жизнь будет сниться в кошмарах.

Двери скорой помощи отворились, и персонал больницы, заранее предупрежденный о «крайне тяжелом случае», увидел следующую картину: на носилках лежала девушка лет двадцати пяти, очень бледная, красивая, с тонкими чертами лица. Точнее, так можно было сказать, если бы лицо ее не было изуродовано и окровавлено до последней степени. Нетронутыми остались только глаза. Они были открыты, и они были пусты. Огромные голубые глаза ничего не выражали, кроме дикого ужаса и абсолютной безнадежности. Пальто этой девушки также было в крови, рукава были изорваны, в некоторых местах прилипли куски грязи. Обуви не было вовсе. Ее волосы, когда-то бывшие светлыми и густыми, теперь стали темно-коричневыми, спутанными и редкими. Она была в шаге от смерти, и никто не мог отрицать этого. На себе девушка держала маленькую девочку. Миловидную и очень грустную. Она была мертва. Она скончалась еще на месте аварии, но мать не соглашалась ехать без нее, она мало что понимала, но на любые призывы выпустить из рук ребенка начинала кричать и махать руками из стороны в сторону.

Их сбила машина, водитель которой заснул за рулем. Банальная до ужаса авария, сломавшая не одну жизнь. Привезенные оказались женой и дочерью известного тогда прокурора, Аркадия Васильевича Городного. Он был настоящим профессионалом своего дела, а также авторитетом в криминальных кругах. Его боялись, презирали и уважали одновременно.

Несмотря на попытки моего отца и проведенную операцию, девушка по имени Елизавета умерла. Отец боролся за ее жизнь двенадцать часов, он сделал все как надо и практически спас жертву аварии от смерти, но в последний момент ошибся. Он просто ошибся. Начав торжествовать слишком рано, отец задел сердце и убил своего пациента. Это было в половине первого ночи, 12 сентября 1990 года. Это был день, когда наша семья лишилась нормальной жизни. День, когда морально умер мой отец.

Не буду вдаваться в подробности, но как нетрудно догадаться, Аркадий Городный обвинил отца в смерти своей жены, пообещал засудить его и посадить на всю жизнь. Не знаю как, но отец оправдался, однако, лишился квартиры и работы. Мы переехали в Ржевку, тот район, в котором я прожил всю жизнь. В самый неблагополучный район Санкт-Петербурга. Отец не смог пережить всего позора, обрушившегося на него, начал пить и скончался через несколько месяцев. Он запил не от горя, не от чувства стыда, а потому, что лишился места и уважения петербургских высокопоставленных лиц. Дома же, как рассказывала мне моя мать, он каждый день проклинал Елизавету Городную и ее дочь. Он проклинал их, жертв несчастного случая, а не заснувшего водителя, и даже не Аркадия Городного. Он ненавидел мертвых людей. И ненависть сожгла его изнутри».

Глава 4

«Вчера я, кажется, начал говорить о Варе и ее звонке. Перечитывая все, что было написано мною об отце, я теперь отчетливо понимаю, что чувствую к нему презрение. Прости меня, Господи, что я терпеть не могу своего собственного отца. Умершего отца.

Так вот, о Варе. Она позвонила мне еще раз, но в этот раз говорила без слез и крика. Моя жена произнесла небольшой монолог: «Женя, я не знаю, что случилось. Да и не могу этого знать, ведь ты ничего мне не объясняешь, ничего не говоришь. Я люблю тебя и всегда буду любить. Я все еще надеюсь, что ты вернешься, что все будет как прежде. Меня убивает мысль о том, что ты, возможно, полюбил другую женщину… Мне легче думать, что ты сошел с ума. Я просто… просто, знаешь, думала, что это на всю жизнь. Тогда, увидев тебя впервые, я и подумать не могла, что когда-нибудь стану твоей супругой. Но так случилось: я приняла из твоих рук кольцо, и я об этом не жалею. Я никогда не буду об этом жалеть, даже если ты скажешь мне, что изменил. Мне просто важно знать: любишь ты меня или кого-то другого? Скажи мне, Женя, пожалуйста, скажи». Я слушал это спокойно, без волнения. Я дождался, когда она закончит и, выждав паузу, ответил без дрожи в голосе: «Я никого не люблю, Варя. И я тебе не изменял». «Если ли шанс, что ты вернешься ко мне?»– последовал ее вопрос. «Нет, никогда». Она бросила трубку. Теперь, кажется, все точно кончено».

Глава 5

«С последней записи прошел год. Даже не знаю, почему я так надолго оставил этот «дневник». Мы с Варей официально разошлись. Мне пришлось вернуться ради этого в Россию, на несколько дней. В ЗАГС Варя, естественно, не пришла. От нее был прислан представитель с нотариально заверенным заявлением на развод. Все прошло быстро и довольно безболезненно. Для меня – безболезненно. Не знаю, правда, как для нее. Я ни разу не пожалел о своем решении. Впрочем, не думаю, что этим стоит гордиться.

После ЗАГСа я пошел на Невский проспект. Зашел в мое любимое кафе, выпил смородиновый чай и съел кусок приторного шоколадного торта. Никогда не чувствовал я себя таким одиноким, как в тот день. Но это было приятное чувство. Мне было хорошо от него. Перекусив, я взял такси и отправился в Ржевку. Что-то непонятное тянуло меня в район моего детства.

Сев в машину, я уже знал, что дорога предстоит скучная, двух-, а может и трехчасовая. Чтобы хоть как-то скоротать время, я достал телефон, открыл «заметки» и стал писать. Писал для работы: один итальянский бизнесмен «по дружбе», которой у нас с ним никогда и не было, попросил меня написать сценарий для клипа своего знакомого «недопевца». Терпеть не могу клипы. Терпеть не могу писать для них сценарии. Они всегда получаются неполноценными, неживыми. Я не могу создать мир, поселить в него людей, с чувствами, характерами, жизнями, не могу начать раскрывать их, не могу заставить их любить или ненавидеть, чтобы потом оборвать и уничтожить все через пять минут. Когда закончится песня. Не могу, не умею и не хочу. Но я согласился помочь своему «другу». И сам не знаю почему.

Возможно, это будет несильно интересно моему читателю, но я, пожалуй, скажу пару слов об этом загадочном человеке. Зовут его Бруно Кавалли, он бизнесмен, как уже было сказано ранее, и истинный итальянец. Честно признаться, я никогда в жизни не встречал человека, который бы настолько любил свою родину. Он весь пропитан Италией, он, кажется, и есть сама Италия. Бруно младше меня на пять лет, но его густая, черная борода и такие же черные, как уголь, усы прибавляют ему возраста, делают его уже очень взрослым мужчиной, за спиной которого и семья, и многолетний опыт работы. Однако первый взгляд чаще всего бывает ошибочным, и этот случай не исключение. Представьте себе человека, который выпивает не менее шести бутылок вина за вечер, не ночует дома на протяжении уже нескольких лет, который по праву именуется «Partito re» (в переводе с итальянского: «Король вечеринок») и который способен проиграть несколько сотен тысяч евро в споре с каким-нибудь французом на предмет того, кто быстрее съест землю из цветочного горшка. Да, это Бруно, мой итальянский «друг». И да, я завидую ему. Завидую черной, прямо как его борода, завистью. Мне не стыдно. Совсем. Наверное, я пропащий человек, коли даже не пытаюсь оправдаться и раскаяться. Впрочем, мне все равно.

Его отец, Фабио Кавалли, в свое время был довольно влиятельным человеком. Его уже давно нет в живых, но о нем часто вспоминают местные жители. Он был владельцем крупнейшей компании по судопроизводству и зарабатывал баснословные деньги. Все нажитое он оставил в завещании жене и сыну. Бруно, достигнув совершеннолетнего возраста, в полной мере воспользовался «подарочком» отца. Помимо миллионов евро, оказавшихся на его счету, Бруно стал полноценным и единственным владельцем бизнеса. Он, будучи еще совсем молодым, хотел, искренне хотел сам взяться за управление компанией, вывести бизнес родителя на новый уровень, стать успешным и принести какую-то пользу. Однако вечеринки и выпивка вскоре выбили из его головы эту «дурь», как он сам говорил позже, и Бруно отдал бразды правления своему лучшему другу и, по совместительству, довольно неплохому, по моему скромному мнению, бизнесмену. Имя его Рик Стефенсон, и он американец. Мне приходилось видеть этого человека несколько раз, и я могу сказать о нем пару слов. Он негодяй. Да-да, действительно пару слов. Впрочем, не думаю, что стоит говорить о человеке, который уехал в Италию и оставил свою больную мать умирать в штате Западная Вирджиния одну, без какой-либо материальной и духовной поддержки.

Рик успешен и богат. Он профессионал своего дела, и только благодаря ему компания бездельника и прожигателя жизни Бруно до сих пор держится на плаву.

Но он мертв. Совершенно мертв изнутри. И вместо сердца у него банка протухших шпрот»

Глава 6

«Я не люблю Бруно. Я его терпеть не могу. И завидую ему, как уже сказал ранее. Однако завидую я вовсе не его богатствам, не его бесчисленным яхтам и особнякам, машинам, бриллиантам. Признаться честно, я и сам не беден, и если я захочу, постараюсь и напрягусь, то смогу обогнать его по количеству цифр на счету. Нет, деньги Кавалли не вызывают во мне пламя зависти, они не разжигают во мне ненависть, вызванную горьким осознанием чьего-то превосходства. Совсем нет. Его популярность – вот что действительно волнует меня всегда, когда мне приходится находиться в компании Бруно. Его любят все. Особенно женщины. И особенно красивые. И это неудивительно, ведь он действительно хорош собой: у него правильный овал лица, ярко выраженные скулы, прямой, чуть вздернутый нос и большие, ярко-зеленые глаза. Его взгляд всегда немного рассеян, но в нем виден огонь жизнь, в нем видна безграничная любовь к себе. Меня поражает его харизма и его чувство юмора. Он способен собирать вокруг себя самых знаменитых, властных, богатых и успешных людей не только Италии, но и всего мира. Я не знаю, сколько людей могли бы пожертвовать для него всем, что у них есть. Сотни, тысячи.

У Бруно нет жены и детей. Я вообще слабо представляю его во главе семейства. Я думаю и даже практически уверен в том, что мой итальянский товарищ умрет в одиночестве, окруженный бесчисленными «друзьями» и «подругами», только и мечтающими поскорее сопроводить его на тот свет. Я знаю многих, очень многих, кто в душе надеется увидеть свою жалкую фамилию в завещании Бруно, мечтает получить от него хоть малую часть его огромного состояния. Какие же они мерзкие люди, право! Они все пропитаны алчностью, их души уже давно сгнили, но они продолжают топтать землю и притворяться живыми. В них нет ничего святого, и я прекрасно знаю, как они закончат. Они будут страдать, прежде всего, от того, что в конце жизни ясно осознают всю свою бесполезность, беспомощность, всю свою грязь. Рик тоже относится к этим людям. Относится даже больше, чем все остальные вместе взятые. Я ненавижу его. Всей душой. Всем сердцем. Разумом. Сознанием. Всем своим нутром.

Я помню день, когда раз и навсегда решил наказать этого проходимца. Сделать так, чтобы он никогда не посмел повторить то, что сделал в ту ночь. В ту летнюю ночь, два года тому назад.

За несколько часов до «того события» мне пришло четвертое за неделю приглашение посетить очередную вечеринку Бруно. Я был тогда жутко уставшим, помню, что писал сценарий для компьютерной игры, разработкой которой занималась одна крупная и весьма известная компания. Я сидел днями и ночами, у меня болела голова, я пил таблетки и постоянно срывался на Варю. То приглашение, запечатанное в золотой, блестящий конверт, на котором печатными буквами было написано «To my Russian doll Eugene», произвело на меня только отрицательное впечатление. Я не хотел вставать со своего дивана. И тем более, ради того, чтобы снова наблюдать за тем, как Бруно напьется и станет раскидываться деньгами, как он станет прыгать в бассейн и корчить из себя тонущего, а потом смеяться над теми, кто поверит и станет его спасать.

Вероятно, того, кто это читает, смутила надпись на конверте с приглашением. Да, мы разговариваем на английском, потому что по-итальянски я знаю только пару устойчивых фраз. И да, он называет меня «матрешкой». Отвратительно и унизительно. Знаю. Терплю. И молчу. А вот почему молчу, понятия не имею.

Пока я читал надпись на конверте, ко мне сзади подошла Варя. У нее в тот день было прекрасное настроение. Она смеялась, танцевала и постоянно лезла обниматься. Я совсем не разделял ее радости. Прыгая и бегая вокруг меня, Варя вдруг заявила, что непременно хочет пойти со мной на вечеринку. Я не сразу сообразил, что она имеет в виду, и с минуту молчал. Когда же, наконец, до меня дошел весь смысл сказанного, я резко вскочил, взглянул на Варю и улыбнулся так, как не улыбался даже в детстве, когда мама раз в год приносила домой пакет конфет. Я готов был кричать от восторга. Моя усталость тут же исчезла, я побежал переодеваться и уже через несколько минут стоял у входа. Моя жена никогда не собиралась долго, и мне никогда не приходилось ждать ее по несколько часов. Варя довольно скоро вышла ко мне. В тот вечер она была особенно чудесна. Волосы, кудрявые и пушистые, ложились мягкими волнами на ее плечи. Она была в элегантном шелковом длинном платье глубокого черного цвета. В правой руке у нее была маленькая, темно-синяя сумочка с серебряным замком в виде сердца, а в левой – сложенный кружевной веер. Мы купили его еще в Лос-Анджелесе. И Варя с ним никогда не расставалась. Она не переносила жару и не могла выйти из дома без бутылки воды и этого веера. Интересно, хранит она его до сих пор или нет. Возможно, он уже лежит на свалке и ждет своего конца.

Варя ни разу не ходила со мной на подобные мероприятия до того дня. Именно поэтому я крайне удивился ее желанию, именно поэтому я был счастлив как ребенок. Я часто уговаривал ее составить мне компанию, но она была непреклонна. Нет, не то, чтобы Варя была упрямой или несговорчивой. Совсем нет. Она просто любила быть дома, в тишине, в одиночестве. Она с самой школы обожала готовить, и я, признаться, не пробовал ничего вкуснее ее фирменного блюда – стейка «филе-миньон» под брусничным соусом, с ломтиками жареного картофеля и свежей зеленью. Это блюдо всегда было превосходным. Я бы душу отдал, чтобы сейчас лицезреть его у себя на тарелке. В эту минуту. Однако я слишком вдаюсь в ненужные подробности своей прошлой семейной жизни и отдаляюсь от основной темы. Да-да, та самая ночь… И тот самый Рик Стефенсон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.