Татьяна Иванько
Байкал. Книга 6

Часть 23

Глава 1. Мир и воля

Да, предвечные примирились. Ничего иного, конечно, и не оставалось нам, как примириться. Потому что можно было или всем перебить друг друга, перевернуть станицу древней, и не нами начатой книги, или же сжечь эту книгу, чтобы не осталось на земле воспоминаний ни о древних Богах, коими нас стали считать, ни о том, что предвечные существуют столько, сколько существуют люди, сменяя друг друга. А мы не сменяемся. Мы существуем неизменными. Бывает, болеем, толстеем, даже рожаем детей, умираем, но мы не умираем сами, хотя убить нас не сложнее, чем любого человека. Правда, не всех, есть избранные, коих не смеет касаться даже Смерть.

Аяя и Орсег вернулись через два месяца с лишком, к концу зимы, когда метелей и морозов уже не было, когда ночи стали пахнуть таянием, а утра застилаться туманом, поедающим снег. Над нашей долиной туман был гуще, чем везде из-за тёплого озера, в морозы тёплый дух озера создавал иней на всех окружающих поверхностях, теперь же сгущался, остывая по ночам.

Всё это время мы прожили здесь в долине относительно мирно. Басыр унеслась, но Вералга и Викол оставались с нами, как и пленный Мировасор, единственный пленный из всех.

– Ты не хочешь отпустить его? Их всех? – спросил меня Эрик.

– Я никого не держу, кроме Мировасора, он мой заложник, он выйдет отсюда, когда вернётся Аяя. И Орсег должен это знать.

Эрик помрачнел и сказал на это:

– А если она остаётся с Орсегом по своей воле?

Но я уверенно покачал головой, глядя на него:

– Она прислала бы весь о том. А так она прислала, что любит меня и вернётся. Что вернётся, чтобы только я ждал её и не думал иного.

– Где же она? Летим туда!?

– Я этого не знаю, не знает и она. Координаты звёзд птицы, коих она присылает, передать не способны… Но… В такие дали не долететь на наших самолётах. Через океан много дней без отдыха… вдвоём с нею можно, то один ведёт, то второй, одному не сдюжить. Орсег знал, где выбрать убежище недосягаемое для меня… – сказал я, потому что картина, где находится маленький остров, со всей ясностью была передана мне перелётной птицей через тысячу передач.

Агори был мрачен, почти не разговаривал, даже не ел, и только спрашивал, что ждёт Мировасора.

– Решать станем все вместе. И у каждого равное слово, – сказал я.

– А после? Что мы станем делать, после?

– Тогда и станем думать. У всех нас и каждого свободная воля. Напишем правила и законы для предвечных, коли они так угодны твоему учителю. Кстати, скажи ему о том, пусть начинает создавать.

Мировасор оживлённо и даже обрадовано занялся делом тут же, словно только и ждал позволения, к нему подключился и Викол, а Дамэ зорко наблюдал за обоими, не упуская ни единого слова, так что злого заговора возникнуть не могло.

– Заговора не будет ещё и потому, что Викол теперь вовсе не считает Мировасора мудрецом, как прежде. Проигранная битва и плен сильно стряхнули спесь с самозваного предводителя предвечных.

– Ну да, как пыль с молью со старого кафтана! – захохотал я.

Дамэ тоже засмеялся.

– Всем полезны встряски.

Мне не была полезна эта проклятая встряска. Меня трясло столько раз и так сильно, что никакой пыли во мне давно не осталось. Я теперь вовсе был словно обнажён, без кожи и даже без мяса, каждое слово, каждый звук, ветерок бренчали по моим нервам, оглушая меня, крючками цеплялись за них, в каждом звуке я угадывал возвращение Аяи, и разочарованно опадал всякий раз подрубленным ростком, и так было по тысяче раз на дню.

Эрик был неспокоен и говорил, что не хочет жить с Басыр, двуличной и властной, даже недолго, а ему придётся, если она исполнит обещанное и вернёт Орсега и Аяю.

– Я всегда сам выбирал себе жён и ошибся только раз, – мрачно повторял он снова и снова.

– Да, но очень крупно, – заметил я. – Теперь ты не хочешь, потому что тебя принуждают? Тебе же она была по нраву и не раз, её красота бесспорна, её склонность к тебе тоже не вызывает сомнений, а то, как истово она добивается тебя, польстило бы любому.

– Всё так… но уж слишком он рьяно взялась за дело, мне иногда кажется, она обратиться в дракона и пожрёт меня.

– Тобой подавилась даже Смерть, куда справиться дракону? – засмеялся я.

Эрик покачал головой, ветер трепал его кудрявые русые вихры, а в глазах, устремлённых вдаль, словно он пытался прочитать будущее, сгустилась тёмная синь, подёрнутая инеем.

Но я чувствовал иное. Не в Басыр было дело, Эрик не хотел снова расставаться с Аяей. И это сводило меня с ума ещё больше, чем ожидание. Потому что его, как соперника я очень боялся, я не мог забыть, какими они с Аяей были тогда вдвоём на Байкале, куда я пришёл полуживой. Они были счастливы и соединены обоюдной любовью, такой, какая соединяет счастливых супругов, гармоничные семьи. Эрик любит Аяю, и хуже всего то, что она это знает. Именно это делает его таким опасным. Потому что не любить Эрика в ответ невозможно…

И вот Басыр вернулась в долину, усталая, даже похудевшая, но весьма и весьма довольная собой.

– Ну и потрудиться пришлось, Арий, чтобы разыскать твою беглянку. Наша Земля не так мала, когда ищешь кого-то, кто желает спрятаться… – усмехнулась она, жадно прикладываясь к кубку с водой. – Не из вашего хотя бы озера вода?

– Нет, из горных ручьёв, тает чистейший снег, получаются ручьи, – сказал я, выжидающе глядя на неё.

Басыр криво усмехнулась, напившись и утирая мокрые губы рукавом.

– Чистейший… Это хорошо, что хоть что-то остаётся таким… Хорошо… Потому что твоя любовница, из-за которой ты готов снести половину мира, вовсе этим не отличается. Хотя краса её засияла днесь ещё ярче, светит золотом и солнцем. Бело-золотая Богиня… Должно её хорошо любит жаркий Повелитель морей, слаще, чем ты, Арий, Снежный Барс! Объятия моря мягче и теплее, чем твои когтистые лапы, которыми ты держишь её все тысячи лет.

Я почувствовал, как гнев красным туманом застилает мой взор.

– Я нечаянно насадил тебе синяк на щёку в нашей битве и жалел о том, потому что не поднимал руку на женщин никогда в моей долгой жизни. Но… если ты произнесёшь ещё хотя бы слово, я осознанно одарю тебя вторым. Вем, буду стыдиться после, потому что это преступно – бить женщин… Ты хочешь получить второй синяк, Басыр?

– Ты ударишь жену своего брата, жену, носящую под сердцем твоего племянника?

– Жена моего брата – Аяя. Тебе неплохо было бы это помнить, прежде чем ты зачала своего выбледка, – отрезал я.

Басыр поджала губы, надуваясь, и побормотала:

– Если бы знала, что ты такой злобный и колючий, не стала бы носиться по миру, выискивая твою девку. А она – публичная девка, ежли, будучи женой одного живёт, и спит с другим. И не с одним даже.

– Ты искала её для себя, Басыр, и с одной лишь целью – получить Эрика. Мой брат готов ради меня на многое, даже на то, чтобы жить со злой и лживой женщиной, которую он не любит. И он выполнит обещанное, потому что слово значит больше даже, чем зерно, обронённое в землю, ибо и зерно может не дать всходов, слово дает всегда… Но назови ещё раз Аяю девкой, и я сделаю то, о чём предупредил.

Последние слова я произнёс, уже сжимая кулаки. Эрик увидел это или почувствовал, и сжал мой локоть горячей рукой. Я знаю, не потому что ему жаль Басыр, но потому, что он не хочет моего позора перед всеми, если я всё же не сдержусь и ударю её.

Орсег и Аяя появились немногим позже, чем через сутки после Басыр. Из того же ручья, куда Орсег нырнул с нею на руках шестьдесят пять дней назад. Мокрые, они вышли из воды и поднимались сюда, не разговаривая, но Орсег улыбался, и Аяя не выглядела несчастной, отнюдь, она изумительно похорошела, ушла чудовищная худоба и мертвенная бледность, и даже волосы стали отрастать и вились мягкими волнами вокруг всё той же тонкой золотой короны, которая была на ней в тот день, когда она исчезла. Но платье было другое, из разноцветного полупрозрачного убруса многослойно и замысловато сшитого, обнажающего руки, и теперь мокро облепившего её. Куда же делось прежнее, белое?..

Подняв голову, она увидела меня, и, сойкнув:

– Огнь! – взлетела сюда, ко мне в объятия. – Огник! Ох… только вся мокрая я.

– Верно, вся из воды… – сказал я, и счастливый, что, наконец, вижу её, могу обнять, и что она здорова, и, злясь, что она не выглядит замученной злодеем печальной пленницей, а прекраснейшим благоухающим цветком. Отсюда она исчезла совсем не такой, прозрачной, отстранённой, едва живой, теперь же в ней жизнь плещет золотым мёдом.

Неужели этим мёдом жизни наполнил её Орсег, что не спеша поднимался сюда, оскальзываясь на подтаявшем снегу и льду босыми ногами, будто не чувствуя холода своим полуобнажённым тёмным телом? Я с завистью смотрел на него, со жгучей и больной назолой: неужели этот морской проныра сумел сделать то, чего не смог я? Он тёплый и нежный, а я Снежный Барс с железными злыми лапами, в которых я душу Аяю всю жизнь?.. Я задрожал, думая о том, что происходило там между ними в эти два с лишним месяца.

Мне не терпелось избавиться от непрошеных гостей, что так надолго задержались, поэтому я решил без проволочек решить всё меж нами. А потому я взял Аяю за руку, оборвав и без того краткие объятия, будет у нас время на то, и не при этих людях, от которых я так устал за это время. Я спешил уже избавиться от непрошеных гостей, и поманил Орсега в пристройку, где теперь были все, чтобы покончить со всеми делами, и распрощаться. Аяя лишь попросилась переодеться из мокрого, и тут же последовала за всеми в пристройку.

Но они, Аяя и Орсег, похоже, не замечали времени, потому что когда я сказал, сколько их не было, Орсег нарочито удивлённо протянул:

– Прошло два месяца? А я думал всего седмицы три… – вот так, они и счёт времени потеряли…

Мы вошли под своды пристройки. Орсег огляделся и, увидев Мировасора, сказал с усмешкой:

– Так ты обманула меня, Басыр. Я и вернулся лишь за тем, чтобы спасти Мировасора из сарая со свиньями. Только это желание спасти друга и заставило меня. Но я вижу, я напрасно беспокоился, Мир вполне благополучен и даже, я вижу, растолстел.

– Ну, пополнел не только я, и Аяя теперь не похожа на тень тростника, обрюхатил-нето, Богиню Любви? Так спустя недолгое время не одна Басыр станет качать зыбку с младенцем! – сказал Мировасор, расчитанно громко и радостно.

– Не думаю, Мировасор, что тебе нынче стоит так хорохориться, – сказала Рыба, поморщившись.

– Разве кто-то давал слово женщине по имени Рыба? – вскинулся Мировасор.

– Если ты ещё раз посмеешь неуважительно обратиться к Рыбе или к кому-то другому здесь, я казню тебя уже без предупреждений, – сказал я.

А после оглядел всех присутствующих, а здесь, в этой просторной горнице собрались ныне все известные мне предвечные, кроме Арит и тех, кого Мировасор притащил из-за океана. Потому, считая, что собрание достаточно представительно, я сказал полным голосом, оглядев всех:

– Отныне и навеки все предвечные равны. И те, кто был природой сотворён таким при рождении, и те, кого чудом Силы наделила одна из нас. Каждое упоминание иного, паче оскорбление, будет считаться преступлением. И это будет первый закон предвечных.

Никто возразить не посмел. После мы расселись по лавкам. Точнее все сели, кроме меня.

– Я хозяин этих мест, остальные, кроме Аяи, пришельцы, потому говорить буду я. После выскажется каждый, кто будет не согласен или захочет оспорить мои решения.

– Стало быть, ты говоришь, как победитель? – спросил Мировасор.

– Именно. Потому что я победитель, – сказал я и заметил довольную и гордую улыбку на лице Эрика.

Вералга при этом побледнела, Викол выпрямился, словно должен был выслушать приговор. Орсег оперся локтем о стол и приготовился слушать с немного скучающим даже снисходительным видом, при этом довольное и наглое, котовье выражение его лица не ускользнуло от меня. Агори немного побледнел, подбираясь. А Рыба и Дамэ, переглянувшись, выдохнули и смотрели на меня, словно младшие брат и сестра. Я не видел только лица Аяи, не только потому, что она сидела за моим правым плечом, и мне пришлось бы обернуться, чтобы увидеть её, а вертеться я не хотел, но главное, я не хотел сейчас смотреть на неё, потому что тогда ясность мыслей изменила бы мне, слишком долгое и подозрительное её отсутствие лишало меня твёрдости и спокойствия. Сейчас я ощущал себя скорее на крошечном и шатком уступе скалы, чем на твёрдой земле. И чтобы не сорваться в свои разорванные мысли и перепутанные чувства, я должен был поскорее высказать то, что надумал.

Поэтому, набрав в грудь воздуха, я сказал:

– Отныне никто не объявляет себя предводителем или властителем предвечных, облечённым правом повелевать любым из нас и всеми вместе. Любой, кто решит вновь собрать армию с целью убить или подчинить остальных – преступник, повинный смерти. Каждый, кто станет плести заговоры с той же целью – преступник, повинный смерти. В последний раз мы прощаем друг друга и расходимся, полностью стирая из нашей памяти обиды и ненависть.

Я снова посмотрел на всех, никто не думал возражать, и на лицах было, в общем-то, единодушие. И даже облегчение. Думали, я себя захочу назначить главным? Смешные, этого мне никогда не было нужно.

– Но все мы с вами разные и сильны по-разному, и любому из нас и всем вместе когда-нибудь может угрожать опасность, поэтому, думаю, неверным было бы и дальше жить разобщено.

– Я всегда говорил, что мы должны объединиться! – воскликнул Мировасор.

– Мир, сейчас говорит Арий! – строго проговорила Вералга, нахмурившись.

Я продолжил:

– Да, мы не должны быть разъединены, и хорошо бы помогать друг другу в беде. Вместе мы всесильны перед любыми невзгодами и даже перед смертью, что всё же маячит каждому. А потому предлагаю держать связь раз в месяц доступными нам с вами способами. Аяя может посылать птиц и животных навещать с весями всех. Вералга и Басыр облетать каждого, где бы он ни был. Тоже своим способом станет делать и Орсег. Тогда никто не будет брошен, не будет одинок и потерян. Если кто-то окажется болен или ранен, пленён, брошен в темницу, ограблен, несправедливо обвинён, мы сможем прийти на помощь.

– А как мы станем делать это?

– Это мелочи, Вералга – ответил я. – Скажем, первый месяц ты возьмёшь на себя труд облететь всех, другой месяц – Басыр, третий – Орсег, Повелитель земных вод, четвёртый – Аяины посланники.

– Но помощь может понадобиться внезапно, неожиданно, что же придётся ждать месяц? Как сообщить о нежданно обрушившейся беде? – спросила Рыба.

– Шепните любой твари, птице, рыбе, хоть мухе моё имя – Селенга-царица и свою беду. Мне домчат из любой точки мира, и уже скоро будут знать все, – тут же ответила Аяя.

Все облегчённо и удовлетворённо закивали, никому не хотелось оставаться одному в мире, как дондеже, и всем хотелось помощи и участия, когда понадобится. Одиночество вечности пугало каждого из нас всю жизнь.

– Но для того надо точно знать, где каждый из нас будет, – сказала Вералга.

– Басыр нашла Орсега, не зная, где он.

– Всякий раз искать так не будешь! – живо возразила Басыр.

– Верно. И я не найду, такого, как Басыр я не могу, – добавила Вералга.

– Значит, каждый будет должен сообщать, где он или куда направляется, – сказал Мировасор.

– Это ограничит нашу свободу, – заметил Эрик.

– Чем-то приходится жертвовать, – ответил я. – Но если врагов среди нас не будет более, то и бояться этого не надо.

Раздумчиво покачав головой, Эрик проговорил:

– Вообще-то… да, и идти голыми-босыми в одиночестве по пустыне тогда тоже не придётся…

– Тогда у нас должна быть общая казна, – негромко сказал Мировасор.

– Верно! – подхватил я. – Станем жертвовать каждый год определённую сумму, чтобы если понадобится использовать на благо одного или всех нас.

Обрадованный моей поддержкой, Мировасор продолжил:

– Пусть заведует казной Викол. Он не жаден до злата и не расточителен, он сможет сохранить всё до последнего гроша. К тому же они всегда вместе с Вералгой, нет опасности, что он сбежит с золотом.

Дальше мы договорились, что жертвовать станем каждый сто золотых в год, а если кто-то оказался стеснён и не может внести свою часть, то вносят за него остальные, разделив поровну на всех.

– А если кто-то повадится так-то? Не платить? – негромко проговорила Рыба.

– Призовём на суд, – ответил Дамэ. – Разберём причину и примем решение, наказать, или определить жить при ком-то, дабы научиться зарабатывать. Впрочем, здесь нищих бездельников нет, все вполне способны добыть золото.

– Вот как? И каким ремеслом владеешь ты, Дамэ? – поднял густые брови Мировасор.

– Он воин, – ответил за Дамэ Орсег. – Любой царь золотом осыплет такого воеводу. Или личного телохранителя.

Дамэ заметно смутился.

– Не красней, Дамэ, – проговорил Орсег, выпрямляясь.

И сказал для всех:

– Мало кто может одолеть меня в прямом бою, Дамэ смог это сделать без труда. С тех пор я предпочитаю видеть его среди друзей.

– Стало быть, все мы теперь друзья? – усмехнулась Басыр.

– Именно так, Басыр, всесильная предвечная, и тебе следует позабыть ревность и зависть.

– Мне некому завидовать, – фыркнула Басыр.

– Рад слышать это, – сказал я. – Тогда…

Я снова оглядел всех.

– Тогда мы теперь вечные союзники в горе, радости, в любых испытаниях. Не бросаем и не предаём друг друга.

– А если появится новый предвечный? – спросил Мировасор.

– Ты имеешь в виду тех двоих, что привёл с собой с чужих земель?

– Нет, они не новые и не сильны ничем, кроме того, что служат божками своих народов. Но ведь может родиться новый.

– Значит, мы введем его в наш сонм так, как ты описал, как вошёл каждый из нас. Ничего такого, чего не было раньше.

– Кто это сделает? Тот, кто найдёт его?

– А это пусть выберет сам новый предвечный. Для этого мы соберёмся вместе, – сказала Вералга. – Думаю, не стоит больше пускать на самотёк такие вещи. И воспитывать предвечного тоже лучше сообща.

– Да будет так! – сказал я. – Есть у вас, что ещё сказать? Говорите, предвечные!

– Всё сказано, – ответила за всех Вералга.

– На том и порешим, – сказал я. – А коли так, коли всё закончено, я как хозяин и как победитель, приглашаю всех отпраздновать наше примирение и наш союз.

И был приготовлен пир, все, обрадованные и испытывающие явное облегчение, впервые не только после битвы, но и вообще, потому что впервые мы все, предвечные, сбросили все маски, как одежды, отмыли всю грязь злости, недосказанности, обид и зависти. Быть может, они вырастут в нас снова, но сей день все сердца и души были легки и пронизаны светом. Мы приготовили угощения, мы веселились и пили вино, припасённое мною так давно, что я почти позабыл о нём, мы пели и танцевали вокруг костра, пока Агори играл на дудочке, достав её откуда-то из своих котомок, сказав:

– Ничего особенного, но моим детям нравилось.

А Викол соизволил играть на самодельном барабане, который он соорудил табурета, сказав, что учился когда-то в детстве.

– И в какой стране прошло твоё детство? – засмеялся Орсег, обнимая Рыбу, забавно подергивавшую большими грудями в танце, слегка навеселе.

Викол пожал плечами:

– Если бы помнить! Я помню только снега, холод и длинные-длинные ночи. Так что… где то было, не знаю, но, думается, на севере.

– Значит, недалеко и от моей родины! – сказала Вералга. – Поэтому я так люблю тебя, мой дорогой Викол!

Все смехом ответили на это.

Почти всю ночь до рассвета мы радовались окончанию вражды, а когда пришла бы пора ложиться, Вералга и Викол взялись за руки, усталые и расслабленные, как и все мы, и я понял, что они намереваются перенестись отсюда прочь.

– Куда держите путь?

– На большой остров на севере – в Британию, там нет ни одного предвечного, грохочут войны и неразбериха, так что нам легко будет затеряться среди людей.

В это время Мировасор расцеловался с Рыбой, пожал руку Дамэ и сказал:

– А я отправлюсь на новый континент, откуда привёл нашествие на тебя, Арий. Постараюсь в искупление улучшить их жизнь, осветить науками их умы… Стану, как раньше и всегда был, хорошим, копить ненависть так утомительно.

– Возьми меня с собой, Мировасор! – воскликнул Агори, выскакивая вперёд. – Я построю им чудо-города, научу как ик!.. план-ик!-ровать и строить… ик!

– Да ты набрался, молодец! Пьяный совсем, – засмеялся Эрик. – Давай лучше со мной.

– Не-ет… ик! Ты теперя обженисся на Басыр, ик!.. детей растить… ик!.. А я што? Я тоже оженюся. Без жены нехорошо, ик!.. Тебе, Мировасор, тож надо бы жениться.

– Женюсь, не волнуйся, как же иначе, коли теперь такое благоденствие у нас всех, – сказал Мировасор. – Вот ежли Дамэ свою жену отпускает, так и женюсь на ней, на Арит. Давно меня дожидается в Кемете, небось, уж и надежду потеряла.

– Не знаю насчёт надежды, но родила уже – это точно, – усмехнулся Эрик. – Ты, Мировасор Арит добру-то теперь научи, коли ты такой хороший у нас теперь. И новые законы тож. А вообще держи при себе, не отпускай, от неё большие беды могут быть, ежли без мудрого догляда.

Мировасор кивнул соглашаясь:

– При добром муже и змея добра. Доставишь нас, Вералга? В Кеми, а после на дальний западный континент.

Вералга вздохнула, кивая.

– Что ж делать с вами…

– А нам, Арий, позволишь тож уйти? – спросил Дамэ.

– Мы тут вам с Аяей вовсе лишние будем, – добавила Рыба.

– Куда же вы?

– А в Рим. Хочу узреть великий город, куда ведут все дороги их Ойкумены.

– Я буду скучать, – сказала Аяя, обнимая вначале Рыбу, потом Дамэ.

– А по мне не будешь? – спросил Эрик и я вздрогнул.

Он подошёл к ней и положил руки ей на плечи, погладил легко, едва касаясь. От меня не ускользало ничто, что происходило вокруг Аяи.

– Ты весточки почаще присылай, Яй, как вы тут?.. – сказал он, заглядывая ей в лицо, и мне показалось, что даже в темноте у него из глаз полился синий яркий и мягкий свет.

Они обнялись вполне невинно, хотя Эрик и сжал ей большими руками, прижимая к себе, но не стал удерживать дольше мига, и поцеловал только в волосы на макушке, казавшиеся огневатыми в отблесках костра.

– А я скучать не буду, – сказал Орсег, подходя. – Буду навещать. Уж не обессудь, Арий, можешь злобиться на то, но каждому охота Богиню Красоты-от видеть и сердце своё бессмертное оживлять.

– Не части, – только и сказал я, глядя, как он прижался черноволосой большой головой к её головке, склонившись, и поцеловал её легонько в щёку.

– Ну уж, не командуй, никто теперь не повелитель! – усмехнулся Орсег, и в несколько прыжков добежал до края площадки и бросился в ручей.

За ним, и Басыр взяла Эрика за руку, со словами прощания. У моего брата был при этом такой вид, словно его повели в тюрьму. Но я успел только за миг до того, как они с хлопком пропали заметить это.

– Не думаю, что этот союз продлится сколь-нибудь долго, – со вздохом сказала Вералга. – Напрасно Басыр поступила так с ним…

– Любовь толкает на любые глупости, – отозвался Викол.

Вералга посмотрела на него с удивлением, и покачала головой:

– Любовь? Ни о какой любви тут и речи нет… нет-нет, Басыр… обида, зависть, месть, разочарование, сомнения в себе, всесильной и древней, восхищение, и чёрт её знает, что ещё, но только не любовь. Здесь нет даже её следа. Любовь чиста, как алмаз, совсем не то в душе у Басыр… впрочем, не мне судить её.

Она посмотрела на Агори и Мировасора.

– Готовы, что ли?

– А чего мешкать, летим! Обниматься не будем, от Богини Любви после не оторвёсся! – засмеялся Мировасор, пожимая мне руку вслед за Агори.

Все трое растаяли в воздухе. Викол посмотрел на нас.

– Рады, небось, до смерти, что мы исчезнем все.

– Рады, что всё кончилось. Вся эта вражда, – сказала Аяя.

– Это да, но… Вералга не зря о Басыр…

Но тут Вералга появилась снова.

– У-уф!.. Далеконько забрались, конечно, наши братья предвечные, там у них ещё вчерашний день не догорел, у нас уж новый занимается… Летим, Вик?

Мы обнялись. Викол и Вералга исчезли как раз с первыми лучами восхода.

– Спать идём, а? День-от новый начинается, а мы старый ещё не закончим никак, – улыбнулась Аяя.

Розовое рассветное сияние, нежно окрасило её всю, глаза блестели, будто и не утомилась она…

Глава 2. Рай и ад

Индия прекрасная страна, я это уже знал, но не думал, что мне придётся вернуться сюда по принуждению. У меня было чувство, что я раб, которого на ошейнике притащили сюда. Я, байкальский царевич, предвечный, способный напугать даже Смерть, я был принесён в великолепные белокаменные чертоги, окружённые райским садом, где пели птицы, журчали ручьи и фонтаны, расхаживали павлины, лани, и самые красивые бабочки на свете перелетали с цветка на цветок. Я был здесь, когда мы были пленными вместе с Аяей, но тогда нас держали в отдалённой части дворца с небольшим отгороженным от остального участком сада. Теперь же я мог беспрепятственно перемещаться, куда хочу и даже выезжать из дома. Правду сказать, до этого я додумался не сразу…

Первое время Басыр хотелось моих ласк, я мог это понять, она была беременна и, наверное, нуждалась во внимании и участии. Я всегда был добр с женщинами, жалея их за слабость и вечную зависимость, любя их за то, что они неизменно любили меня. И я думал, что уж женщину, которая так страстно добивалась меня, а значит, любит, я буду обожать, но всё оказалось совсем наоборот. Я не мог себя заставить любить Басыр. Я уговаривал себя, что она редкостная красавица, одна из сильнейших предвечных, которая продолжала быть Богиней, в отличие от всех нас, остальных. Хотя приходили веси, что Мировасор на другом конце Земли провозгласился Богом. Они называли его Богом-змеем, весьма точно, однако. Уважали и боялись.

– Мировасор должен быть доволен, – усмехнулась Басыр, услыхав эти веси. – Думаю, тут заслуга Арит, она постаралась.

– Арит? – удивился я. – Что может Арит?

– Он не может ничего, но она всегда хотела быть женой Бога. Дамэ не годился на эту роль, при всех своих безграничных возможностях, он не имеет и капли честолюбия, что заставляет нас достигать вершин. Арий не поднял её выше обычной наложницы и не ценил ни мига. А Мировасор оказался идеальным, он падок на лесть, и желания властвовать ему не занимать. Потому они идеальная пара…

Когда родился наш сын, я был рад, как радовался всем моим детям, правда, на миг закралось подозрение, что этот ребёнок вовсе не от меня, он не был похож на меня, но он не был похож и на Басыр – черноволосый, круглоглазый и кудрявый мальчик с тёмными полными губами. Впрочем, я тут же перестал об этом думать и с удовольствием наблюдал, как он растёт, проводил с ним время, он был ко мне привязан, и я привязался и полюбил его. Мне доставляло удовольствие учить его тому, что знал и умел я сам, он был сообразительный и весёлый. Так что этот ребёнок стал единственным, что радовало меня и держало меня возле Басыр.

Почему? Почему я не любил её? Даже тенью той любви, которую я испытывал ко всем моим жёнам, даже к Зигалит первое время. Но почему? Почему? Она так добивалась меня, я должен был подумать, что из любви, но почему я не чувствовал этого? Никакой любви… Ни капли. Даже желание, которое она выказывала первое время, быстро угасло в ней, она даже стала избегать ложиться со мной.

Я не мог понять, что это? Зачем я был ей нужен? С самого начала? Потому что она не разочаровалась, она не любила меня с самого начала. Ни тенью чувств, которые так называются. Со временем, я стал думать, что Басыр и вовсе не способна на это. То ли оттого, что она жила так давно, что пережила и изжила все чувства. То ли потому, что вообще была такой, так задумана. Даже нашего сына она не любила, я ни разу не видел, чтобы она ласкала его, даже когда он был совсем малышом, она избегала брать его на руки и возиться с ним, как любят и делают все матери. Я спросил её как-то, почему? И она, легко выдохнув, ответила:

– Что толку любить и привязываться к детям, если они всё равно умрут, эдак не хватит никакой души, чтобы переживать каждого. Я горжусь ими, когда они становятся царями или жёнами царей, но я не приближаюсь к ним близко.

– Зачем тогда тебе вообще дети? – изумлённо спросил я.

– Ну как зачем… А зачем тебе? Зачем ты заводил и заводишь детей?

– Чтобы любить их, – ответил я.

– И что? Хватало сердца на всех?

– Я ни разу не чувствовал, что не хватает.

– Ну… значит ты счастливый человек, – немного удивлённо сказала она.

Я много думал, для чего Басыр был нужен я? Что за радость ей была от меня? Самодовольство оттого, что она получила, что хотела, словно я был наградой, словно она соревновалась с кем-то, точнее не с кем-то, а с Аяей, она чувствовала, что победила её или меня самого, заставила, и я пошёл? Подчинился. Это было её главным удовольствием и целью?

Но потом нашлась и ещё одна. Как-то, когда она была ещё беременна, она попросила меня, излечить целую деревню, поражённую мором.

– Мне не хотелось бы рисковать нашим сыном сейчас, а отказаться я не могу, получится, что я бессильна… Богиня не может представать слабой… Тебе же это ничего не стоит? – сказала она со сладкой улыбкой.

Я немного удивился, что её ничуть не беспокоило то, что я могу заразиться и умереть в этой деревне, но тогда решил не думать о том. Но это был только первый раз, а после она просила меня раз за разом проявить чудо исцеления и воскрешения. Да, я был нужен и полезен ещё и в этом. Я страшно устал и от этого дворца и от этой ложной жизни, развлекал себя тем, что путешествовал по Индии, уезжая всякий раз всё дальше и дальше.

– Уж не решил ли ты бросить меня? – спросила как-то Басыр. – Полный дом наложниц, танцовщиц, всяких девадаси. И уезжаешь, отсутствуешь по нескольку месяцев…

Этот вопрос она задала мне на свадьбе очередного нашего сына, который женился на дочери одного из богатейших царей северо-востока, которых тут называли махараджами. Это было уже лет через сто, а то и двести, после того как я отправился сюда с ней. Странно, что я до сих пор не подумал о том, чтобы оставить её.

Я знаю, почему, мне некуда было податься. К Арику, там я третий лишний. Жить одному? Я этого не люблю, и не привык. Вот и оставался… Так что вопрос не лишён смысла. Но я подумал, быть может, Басыр уже тяготиться мной и сама хотела бы, чтобы я куда-нибудь делся? Но на этот вопрос я уже отвечать не стал, и решил просто, молча, уехать. Предстояло только решить, куда?

Конечно, первое, о чём я подумал, это поехать к Арику и Аяе. Надо сказать, что всё это время я заставлял себя не думать о них, совсем не думать, потому что только так я мог испытывать хоть какую-то радость от своего существования здесь, с Басыр.

Я переписывался с Вералгой, но, памятуя о её дружбе с Басыр, никогда не спрашивал ни слова об Арике и Аяе, но я знал, если бы что-то случилось, то я узнал бы. Все бы знали, благодаря принятому договору, мы знали друг о друге и о том, насколько мы все благополучны. Все были здоровы и эти годы, все жили там, куда отправились из Ариковой долины. Так что, если я поеду туда, к Арику, я застану их там обоих. Сколько раз мне хотелось нашептать какой-нибудь бабочке, до чего я тоскую, так, чтобы Аяя узнала об этом, так, чтобы знала. Я даже делал это, говорил птицам в небе, тем же бабочкам, но тут же просил молчать: «Нет-нет, не передавайте ничего Селенге-царице, не надо…». Я думал, если Аяя узнает о том, как мне живётся в божественных белокаменных чертогах с Басыр, она ничем не сможет помочь, но ей будет больно. А зачем причинять боль тем, кого любишь? А я люблю её.

Так люблю… так, что даже вспоминать, как мы были вместе с ней когда-то, было невыносимо. И особенно в сравнении с тем, как мы живём с Басыр. С Аяей, даже пока мы просто жили бок о бок много лет, то была одна жизнь на двоих, мы были очень близкими людьми, даже, когда не спали вместе, она знала и чувствовала всё, что было в моей душе, о чём я думаю, чего хочу, я всё чувствовал в ней. Даже до того, как мы стали по-настоящему мужем и женой. Это была совсем другая жизнь… вернее, это была жизнь, а теперь какое-то тухлое существование червя, копошащегося в старом тюфяке, на котором померли тридцать три поколения старух…

О том, что было, когда Аяя любила меня, я вообще думать не мог. Как не мог все те годы до нашей встречи перед нашествием Мировасора, не позволял себе и заставил себя закрыть на тысячу замков те воспоминания, потому что иначе я не мог бы не ненавидеть Арика и не желать отобрать Аяю. Но для меня это было тупиком, мучительным и опустошающим, потому что Аяя хочет быть с ним, не со мной…

В этом ты, Эр, ошибся…

Едва мы с Аяей остались снова вдвоём в наших горах, где таял снег и рассвет осветил окрестные вершины, Аяя, какая-то совсем новая, и будто непривычная мне, всё та же и вовсе не та, улыбнулась мягко и привычно той улыбкой, какую я знаю так хорошо, я притянул её к себе сразу за затылок, и поцеловал, жадно, будто хотел съесть… Но я ничего не мог с собой поделать, я не был сейчас способен на нежность. Я не видел её столько времени, и все эти дни, и сей день особенно, мучительно терзался ревнивыми всполохами, ожигающими моё сердце то и дело, потому мой поцелуй был больше похож на укус.

– Огнь… Огник… – смущённо смеясь, пошептала Аяя, чуть отстраняясь. Тонкая корона съехала и свалилась в размякший снег.

Но я лишь перехватил руки от её лица, от головки, к талии, прижимая к себе, сжал ягодицы, они снова появились у неё, пока она не была со мной, я прижал её, притискивая ближе к себе, как можно ближе, к животу, к члену. Я даже сквозь одежду хотел почувствовать, наконец, почувствовать её, её всю, не только видеть, ощущать оживший аромат, обогатившийся теперь какими-то новыми оттенками, но почувствовать её всем своим естеством, всем телом, кровью, свой пот смешать с её… Сколько мы не были вместе, сколько? С того дня, как она пропала из Галилеи… как я выдержал столько?

– Огнюшка… да что ты… – тихонько засмеялась она, снова едва отстраняясь. – Вот загорелся, так скучал?.. Милый… А весь день и не глядел, я думала, сердишься…

Я не мог говорить, даже слова произнести, не мог дышать и даже думать. Я подхватил её, как зверь хватает добычу, и понёс домой, не будь таящий снег под ногами, я не стал бы этим утруждаться, и этот двор и сад, и вся наша долина несут на себе отпечатки наших тел, здесь нет и пяди, на которой мы не сливались бы в настигнувшем нас внезапно любовном угаре…

Я взял её сейчас же, едва добрался до постели, которая была одинока и холодна столько дней, столько седмиц и месяцев. Она не была готова, вскрикнула, выгибаясь, отодвигаясь в первый миг, но обняла, не стала отстраняться. Я кончил сразу, и взревел, словно умирая, так долго я не знал этого…

Мы лежали рядом, всё ещё в одежде, обнажённые только там, где пришлось соединиться. Аяя погладила меня по волосам, по лицу едва касаясь ещё подрагивающими пальцами.

– Всё же сердился… – чуть осипшим голосом поговорила она. – Отпустило?

Обретя способность дышать, я приподнялся. Рассвет уже в полную силу солнца освещал просторную горницу, обнажённые Аяины бёдра светились как опалы.

– Ты спала с ним? – спросил я.

– Боже мой, с кем? – округлив глаза и даже губы, спросила она, отодвигаясь.

– С Орсегом?

– Нет.

– А до того, с Эриком?

– С Эриком? Когда?.. Боги, нет!.. да ты что? – она изумилась ещё больше, приподнявшись на локтях. Но не слишком ли? Не чересчур она удивляется? А, Аяя? Не играешь ты сейчас со мной?

Я сорвал с неё всю одежду, и с себя, торопясь, путаясь в рукавах и штанинах, разрывая неподатливые ткани и швы. И лёг на неё, всем телом, всей кожей желая ощутить впитать её…

…Сказать, что ожидать такого от него нельзя, глупо, потому что это в его характере, я догадывалась, что он скучал, и к тому же ревниво сердился. Огнь бывал спокоен и свободен от ревности только, когда мы не покидали долины и не видели никого, и то бывало, вспоминал и Эрика и даже Кратона… Хорошо ещё не ревновал к тем, кто оказывал мне неизменно внимание в наших путешествиях, на это ему хватало разума.

Но теперь всё сильно изменилось. Наш с ним мир теперь оказался не просто потревожен, нарушен вторжением, он был переворошен, и я не хотела думать, что разрушен. Но походили дни, седмицы, месяцы, даже годы, за ними и десятки лет, но прежнего покоя и полного, всепроникающего взаимного растворения, что было прежде, не наступало. Не было как раньше много смеха, весёлых затей и выдумок, не было единодушия, когда один начинал думать, а второй додумывал. Мы перестали путешествовать, потому что когда я заикнулась о том, Огнь, скривил губы и сказал:

– Думаешь, как сбежать от меня ловчее?

Шутку о том, что я и так легко могла бы это сделать в любой миг, он не воспринял, даже не улыбнулся. Когда мы подняли самолёт, на котором мы с Эриком прилетели сюда, он был почти не повреждён, и решали, отремонтировать или бросить, потому что самолёты у нас были ещё и не один, Арий и тут нашёл к чему придраться, спросил, как же мне удалось построить такую хорошую «воздушную колесницу», кто помогал?

– Вестимо, мастера делали, не сама же я строгала да пилила.

– А платила чем?

– Златом, чем же ещё?

– И чьим златом платила?

– Эрика…

– Вона как… еле живая прилетела, тень одна, а злата у него взяла как-то, – пробурчал он. – Он в одной рубахе пропал, но для тебя достал злата…

– Ар, да ты что?! – возмутилась я.

– Ничего, – мрачно ответил он.

И вот таким «ничего» оканчивались чуть ли не все наши разговоры. Чем больше походило времени, тем дальше мы становились друг от друга. Наши совместные научные изыскания разладились тоже. То есть начинали мы, как и прежде, споро и ловко, даже весело, но вдруг, точно он что-то вспоминал, неожиданно на него нападала мрачность, и он мог сказать: «Ну конечно, ты ведь умнее, как это я забыл!».

В результате постепенно я перестала спрашивать его, что он делает, чем увлечён, что вычисляет и записывает в бесконечные свитки. Я занялась сама, что интересовало меня: стала разглядывать в соединённые вместе увеличительные стёкла, листочки, насекомых, птичьи перья, даже воду, и увидела множество удивительных вещей, мельчайших, невидимых глазу существ, удивительно гармоничное и правильное строение в каждой букашке. Всё это я зарисовывала тщательно и подробно, как привыкла, описывая каждую картинку.

Стопки этих картинок копились на полках, но Арик ни разу не прикоснулся, интересуясь, ни к одной из них, даже не спросил. Я же едва не каждый день тайком заглядывала в его записи, когда он спал или бывал не в доме, не решаясь сделать это при нём. И это оказалось удивительно, он задумал и начертал приспособу для подводного плавания. Для хождения под водой, так, чтобы с берега нагнетался воздух через трубу. На голову надевалось что-то воде ведра с прозрачным окошком, сверху крепилась труба, а уж к ней насос. По тому же принципу колокол, который можно было опустить в воду и сидеть в нём, наблюдая дно, пока не закончится воздух под сводом… А немного позднее и целую лодку, в которой можно было погружаться на глубину.

И ещё чуть позже удивительной сложности прибор, разбирая чертёж которого, я проломала голову не один месяц, прежде чем поняла, что это будет. А это должен был быть двигатель, в одном отделении которого должно было гореть топливо, а образующийся жар двигать оси колеса или лопасти, в зависимости, что будет с его помощью двигаться. Разобравшись, я оглянулась на постель, где он спал безмятежным сном, немного бледный в забытьи, замечательно красивый и не такой строгий, как днём, бодрствуя, и ещё раз с восхищением подумала, что если бы даже я не знала и не любила его, сколько себя помню, то влюбилась бы теперь сразу по уши, до того он умный и одарённый…

Он стал строить этот двигатель, молча и без предупреждения отлучался в деревни и города, где ему делали детали, но, возвращаясь, лихорадочно носился по долине в поисках меня, если не видел в первое же мгновение. Если бы не это, не этот явный страх остаться без меня, я бы давно решила, что он не только не любит меня больше, но тяготиться мной. А так всякий раз я убеждалась, что несмотря ни на что, на это странное и такое стойкое охлаждение, он всё же в глубине души, ещё нуждается во мне, и, быть может, его любовь ещё теплится где-то там, засыпанная камнями то ли злости, то ли обиды, не умерла, и когда-нибудь вернётся, и мы заживём по-прежнему.

Но время шло, и ничего по-прежнему не становилось. Хуже всего стало обстоять с телесной стороной любви. То он неделями не только не касался, но даже не смотрел в мою сторону, словно испытывая отвращение, или забывая о моём существовании, а то вдруг мог схватить, и овладеть, как рабыней или пленницей, военным трофеем, где попало, с жадностью и нетерпением. В особенности ему полюбилось делать это сзади, словно нападая, когда я не могла даже воспротивиться, как следует, и получалась какая-то собачья случка. Словом, ничего похожего на прежнюю возвышенную сказку. Ночами он мог оставаться холоден, мог же, напротив, даже не разбудив, навалиться и сделать то, что хотел быстро или, напротив, долго, не произнося ни слова… При этом речи о том, чтобы спать отдельно и вестись не могло. Когда я однажды стала стелить отдельно себе на печи, он увидел и сказал:

– Не смей!

– Ар, на что я… мешать не буду, встаёшь рано, выспишься, – беспомощно поговорила я.

– Не смей, говорю! – глухо повторил он, набычившись.

– Ар…

Тогда он подошёл, свалил всю постель на пол, рванул платье на мне и на эту кучу, что была постелью, повалил. Окончив дело, поднялся и сказал, не глядя мне в лицо:

– Ещё вздумаешь ложиться отдельно, всё время по полу катать стану.

– Почему… почему ты… такой?..

– Какой?! Ну?! Какой? – белея, рыкнул он.

Я не нашлась, что ответить, я не хотела даже плакать при нём, мне казалось, это разозлит его ещё больше.

Но среди этого ледяного океана иногда случались всплески неожиданной даже по прежним меркам необыкновенной нежности, когда он покрывал моё тело поцелуями, не пропуская ни маленького участка, касался невесомо, так легко и тепло, что одно такое прикосновение способно было и отправляло меня на небеса. И шептал при этом самые ласковые, самые чудесные слова, самые горячие признания в любви, глядя в лицо незабудковыми глазами. Таким любящим, кажется, он не бывал и раньше… Если бы не это, не эти просветления, то частые, то редкие, я, наверное, давно впала бы в отчаяние и сделала бы что-то с собой или с нами. Но они светили и грели меня, как солнце суровой зимой, обещая возвращение весны. Но пока бушевала длинная-длинная зима в сердце моего Огня…

Один раз, после того как он несколько недель ни разу не обнял меня, и даже почти не говорил со мной, я, промучившись без сна возле него большую часть ночи, поднялась и ушла в пристройку, что пустовала после отъезда наших друзей и даже успела за это время пропахнуть одиночеством, хотя я стирала здесь пыль, убиралась, мыла полы и проветривала каждую неделю. Я легла на заправленную непонятно для кого кровать, и, не удержавшись, заплакала.

Надо сказать, совпало это или послужило причиной, но накануне к нам приплывал Орсег. Как и было уговорено, он бывал у нас, как и у всех прочих предвечных по три раза в году, как и Вералга и Басыр, и мои птички облетали всех, так все мы продолжали держать связь, и, хотя сам Арий это придумал когда-то, теперь тяготился этими посещениями. Но терпел из года в год.

Орсег сообщил, что очередная дочь Мировасора и Арит вышла замуж за одного из вождей краснокожего племени, которому сам Мировасор стал Богом, а Агори строил новый город изумительной красоты. И что Эрик с Басыр собираются женить очередного сына, странно, что у них не родилось ни одной дочери и вообще, детей за столько лет было на удивление мало. И у Вералги с Виколом скоро родится ребёнок, но в их Британии снова разразилась какая-то местная война и они, опасаясь за себя и будущего ребёнка, намерены переехать.

– И куда? – спросил Арик.

– Да по соседству, через пролив на северный тоже полуостров, там людей намного меньше, но и зимы суровее, – сказал Орсег, с аппетитом уплетая мясо горного козлёнка, что я запекла в глине с травами и специями специально по случаю его появления.

– Родину свою ищут, – усмехнулся Арий.

– Может и так, но не верится мне, что ни он, ни она не помнят, откуда они родом, – сказал Орсег.

– А если младенцами их увезли оттуда? – сказала я.

Орсег с солнечными зайчиками в зелёных глазах повернулся ко мне, улыбаясь белоснежными на смуглом лице зубами.

– Ну если только… а я как-то не подумал о том. Могли и, правда, увезти, пока они не научились ещё и названий запоминать… – сказал он.

А потом добавил, уже снова поворачиваясь к столу и больше обращаясь к Огню:

– А вы, я смотрю, какую-то штуку опять мудрёную придумали. Неугомонные изыскатели.

– Это Огнь, – с гордостью сказала я.

Ещё не собранный, не готовый, был разложен по всем двору тот самый двигатель.

– Что ж это будет? – спросил Орсег.

– Не решил пока. Ничего ещё не получилось, – уклоняясь, ответил Огнь.

– Ты бы, Аяя, лучше бы пару-тройку десятков ребятишек ему родила, а то что-то мрачен не в меру наш учёный муж, – засмеялся Орсег.

– И родила бы, да Бог не даёт… осердились Боги на меня за то, что часто нахалку Богиней кликали, вот и наказали, – сказала я, чувствуя, как краснею, и как близко слёзы при этом.

Я встала из-за стола, пряча лицо. А Орсег с улыбкой в голосе сказал мягко:

– Ну ничего, значит не срок, всему своё время. Шибко не грустите по энтому поводу. Дети – это счастье, конечно, но не для нас, не для предвечных…

Последние слова он произнёс с лёгкой грустинкой.

И вот сейчас, уже ночью, без сна и без покоя, я вспоминала даже не Орсега и не этот разговор, а то, что он говорил легко, не так, как всё время ныне разговаривал Огнь, принуждённо и, не глядя, холодными и отрывистыми фразами. Притом, что Орсег и не думал сей день оказывать мне какое-то особенное внимание, просто был таким, какими бывают обычно люди в гостях, а мне его глаза, речи, лицо, даже голос показались благостной песней. Будто я давно не слышала человеческой речи, словно я в плену, словно я провинилась, словно меня наказывают каждый день, а я всё не пойму, не осознаю своей вины.

Вот я и ушла в пристройку, поплакать, повздыхать, и, быть может, наконец, заснуть. Я и отплакалась, утихли и вздохи, я начала проваливаться в сон, как в тёмное и вязкое болото. И вдруг болото моё всколыхнулось, будто в него упало громадное дерево или камень, всколыхнув, словно взрывом выкинув меня назад. Я, вздрогнув, вскочила, то есть села в постели.

Перед кроватью стоял Огнь, лохматый, голый по пояс, с лампой в руке.

– Ты… ты… здесь? Почему ты здесь?! Как ты…

– Огнь…

– Как ты посмела уйти?! Уйти… и ты… здесь… ты… без меня! как ты…

Он отбросил лампу и рванул меня за ноги к себе, отшвырнул одеяло, злыми нетерпеливыми руками сдирая рубашку с меня.

– Перестань, Огнь!.. Огнь!.. Что с тобой! Не надо! Я не хочу… – закричала я ему в лицо, не решаясь ударить его и не дать сделать то, что он намерился.

И потому я только заплакала оттого, что произошло затем, не испытывая никакой радости от нашей близости, а только обиду и одиночество. Он же, напротив, кончил с наслаждением, или с отвращением, я уже не знаю, как оценить его вскрик, стон и рёв. Закончив, он сел возле меня и сказал:

– Не смей никогда уходить от меня… вот так, пока сплю, как воровка.

– Огнь… – поговорила я, пытаясь справиться со слезами, что душили меня. – За что ты… теперь ты… за что так ненавидишь меня?

– Что?! – он развернулся. – Я? Я тебя ненавижу?! Да я… я… люблю тебя так, что немеет мой ум и останавливается сердце, когда я смотрю на тебя, когда думаю о тебе! А ты… Ты… это ты остыла, охладела ко мне. Совсем. Что, всё из-за него? Из-за Орсега? Что он так хорош, оказался, да? Столько лет прошло, а ты всё… Зачем вернулась тогда, коли так сладко тебе с ним было? Осталась бы…

– Да ты что?!.. ты что говоришь-то, Арик?! – ужаснулась я, не веря ушам.

– Что я говорю?! Что я говорю?! Как ты смотрела на него сей день. И всякий раз эдак смотришь! Он прямо мёдом лился, и ты вьюнком вокруг него, так и вилась, так и изгибалась…

– Я вилась?.. Да ты что?! Да ты… Дурак ты… Орсег… придумал… такое придумал… и ты что все эти годы из-за того, что было тогда? Что тогда… но ничего же не было, Ар! Он даже руки моей не тронул, не то, что… Он говорил, что так и будет…

Я заплакала. Арий встал, поддёргивая штаны, одеваясь. Лампа на полу разлилась маслом и подожгла пол, он спокойно затоптал пламя.

– Нечего плакать, идём в дом, – сухо сказал он. – Здесь… воняет мышами, и Бог знает чем…

– Никуда я не пойду с тобой! А мыши мои друзья…

– Щас же! – рявкнул он.

– Иди сам, куда хочешь! Устроил казнь на сотни лет! Придумал и…

Тогда он просто подошёл и, не обращая внимания на отмахивания и брыкание, взял меня с постели и, перекинув через плечо, понёс вон. Зайдя в горницу в доме, бросил на постель и сказал:

– Не смей никогда впредь ложиться отдельно от меня! Никогда! Я всю землю переверну, даже ад, но найду тебя! И никакой Орсег тебя от меня не спасёт.

– Зачем?! – закричала я со слезами. – Ты давно не любишь меня! не веришь, считаешь дрянью, лгуньей, зачем держишь при себе, зачем…

– Никогда не говори, что я не люблю тебя! – порычал он. – Эта любовь – моя кровь, вся моя плоть, вся душа! Ничего иного во мне вообще нет!

– Тогда почему ты такой теперь?

– Что?! Не нравлюсь? Орсег лучше?!

– Дурак!

– Ах, дурак?!

И он рванул меня к себе, переворачивая на живот, чтобы снова взять как суку, так, чтобы я стёрла лицо, колени и локти о жесткую льняную простыню, а потом, перед концом, дернуть за плечи, поднимая, прижать мою спину к своему животу, и тиская груди, и продолжая толкать всё глубже и сильнее, порычать, поворачивая моё лицо к себе и целуя-кусая губы:

– Такой дурак не по нраву тебе?!.. Не по нраву теперь?.. Другой лучше?.. Кто лучше? Кто из них?.. Яя…Яя-а…

Как ни удивительно, как ни ужасно, совершенно неправильно и даже дико, но меня вместе с ним накрыла громадная волна экстаза, ослепляя, оглушая, почти лишая чувств…

И именно в эти мгновения я поняла, что что-то сломалось или в Арике или во мне, или в нашей любви, или в мире, но продолжать так нельзя, мы катимся в бездну…

Глава 3. Разверзлась бездна

Я застал Арика в таком положении, в каком не видел никогда прежде. И я застал его одного. Собственно этим и объяснялось его странное состояние. Я ехал сюда к нему несколько дней, вначале в повозке, потом верхом на ишаке через перевалы, через которые когда-то перешли орды, ведомые Мировасором, а мы перелетали вначале с Ариком, а после с Аяей на самолёте. И вот мне открылся уже хорошо знакомый вид, красивой чашей раскинутой долины с круглым озером, наклонной площадкой, на котором стоял дом и пристройка, что некогда мы строили здесь сообща. Не так давно это было, а кажется, вечность…

Арик сидел на скамье у стола в середине двора, на котором были в беспорядке разбросаны листы и свитки. Возле лежали какие-то странные предметы, опять его придумки-приспособы, и казалось, что всё это, включая самого Арика, здесь не первый день. Поражённый этой картиной настолько же неожиданной и странной, насколько и пугающей, я слез со своего странного вислозадого скакуна, и тронул брата за плечо.

– Ар?.. Арик, что с тобой?

Он медленно поднял голову, глаза его были воспалены от долгой бессонницы и смотрения в никуда.

– Ты… в образе моего брата явился ныне?.. Обмануть хочешь? Прочь! – поговорил он пересохшим горлом, отстраняясь.

Я понял, за Кого он принимает меня, и ещё я понял, что он не только сидит здесь уже не меньше двух дней, но и не шевелится и даже воды не пьёт. Эдак и умер бы, если бы я не приехал…

Потому я взял ковш и зачерпнул воды в лохани, что стояла в сенях, и принёс ему, чуть не наступив на курицу, что в беспорядке бегали по двору.

– Выпей, Ар, – сказал я, поднося ковш к его губам.

– Яду мне принёс? Так я им уж полон до краёв… – похрипел Арик.

– Выпей, дурень, это вода, не яд, и я не Он, я – Эрик, твой брат, – сказал я и плеснул водой ему на губы и подбородок, намочил и грудь, конечно.

Почувствовав воду во рту, Арик выхватил ковш и прильнул к нему так, что в несколько огромных глотков, выпил до дна.

– Ещё… дай! – задыхаясь, посипел я.

– Нет, отравиться и водою можно, коли без умеренности, – сказал я. – После ещё попьёшь. А теперь молви, что тут у вас приключилось?

– У нас? Где ты видишь нас-то? Я один… один… один! Один я! – вдруг заорал он, срывая окончательно горло. – Один я! Эр… я один!

Он закатился в своём безумном крике, продолжая повторять снова и снова, что он один, вцепившись себе в волосы, кусая пересохшие и растрескавшиеся губы, клонясь со скамьи, чуть-чуть и упадёт…

Я понял только одно, что он настолько не в себе сейчас, что говорить с ним нельзя, чтобы окончательно не свести с ума. И потому просто встряхнул его, орущего, что он один, и потащил к дому. Вот жаль, зелена вина-то нет, лучше бы я назавтра от похмелья маялся, чем теперь видеть, как он, потеряв рассудок, вопит, стараясь разорвать себе горло и грудь, а может, и сердце. Ах ты, Арик, что ж тут стряслось-то у вас?

Прошёл не один день, прежде чем Ар смог говорить. Вначале он катался по полу и орал, вырывая волосы, стучал кулаками в пол, себе по голове, покусал губы в кровь, искусал кулаки. Я ждал, пока он перестанет бесноваться, понимая, что даже, если я плесну на него сейчас ведро ледяной воды, это не поможет, пока он не обессилит, этот кошмар не прекратиться. Мучением было дожидаться и осознавать, что ничем не можешь помочь. Я вышел на двор из горницы, где всё было перевёрнуто и разбросано, я никогда не видел жилище Арика в таком виде и это пугало не меньше, чем его теперешний вой. Я отвёл ишака в сарай, где стояли несчастные некормленые лошади Арика, их козы и задал корма всем. Выйдя снова под вечереющее небо, я подумал недолго и, заприметив маленькую птичку на ветке яблони, что росли здесь, окаймляя двор садом, я сказал вслух:

– Птичка-невеличка, отнеси весь Селенге-царице…

Признаться, я был уверен, что ничего не произойдёт, я не могу представить, что крошечная безмозглая пичужка может услышать меня да ещё передать Аяе какую-то весь. Но произошло изумляющее меня действо: птичка вдруг перестала клевать что-то на этой ветке и, повернув маленькую головку, взглянула на меня разумным чёрным глазком.

– Чирик?.. – спросила она.

Я обрадовался, вот здорово! А я и не знал, что найти Аяю можно, оказывается намного проще, чем любого из нас. Захочет она откликнуться, другой вопрос, но весь получит. А потому я сказал птичке всё, что увидел здесь и попросил Аяю вернуться, где бы она ни была теперь.

– Чик-чик-чирик! – словно запоминая мои слова, ответила мне моя маленькая посланница и упорхнула.

Вот чудеса-то! Неужто и вправду доставит послание? Почему раньше мы не пользовались этим? Что ж, я не решался, зная, что стану сходить с ума, ожидая ответа, и не хотел смущать её душу напрасно. А теперь, вона, что… Обрадованный, я вернулся в дом, и застал Арика не одного… Сам Прародитель Зла сидел у стола, поколачивая ногтями по столешнице, застеленной белой чистой бранкой. А Арик сидел у стены, волосы космами свешивались, закрывая лицо и придавая моему брату вид настоящего помешанного.

– Эрбин, – Диавол взглянул на меня, сверкнув глазами. – Приветствую! Что, Селенге-царице отправил послание? Ну-ну… Токмо не ответит она. Кре-епко обиделась. Да и объятия Орсега крепки и горячи, в них не слышны призывы горных отшельников. Царь морей, это не скучный зануда-учёный, богатства безграничные, и чудес в его власти видимо-невидимо. Арий не зря умом тронулся, такого соперника не победить. Токмо с моей помощью.

– Пошёл ты! – Арик швырнул в Сатану попавший под руку давешний ковш, что он свалил с лавки, катаясь давеча. – Пошёл прочь!

Сатана легко отбил летевший в него снаряд, подняв руку, и ковшик отлетел к стене, жалобно хрястнув о неё, раскололся.

– Сын мой, напрасно ты отвергаешь отцовскую помощь.

– Прочь, Нечистый! Твоя помощь хуже смерти, а милость горше скорби! – хрипло покричал Арик. Не так уж он помешался, я вижу.

Сатана поднялся, усмехаясь.

– Ничего, я не в обиде, дети часто неблагодарны. Когда по-настоящему затоскуешь, когда твои яйца будут готовы взорваться, а сердце станет с трудом перешагивать каждый свой удар, зови, я помогу, я верну тебе всё. И даже от яда ревности, что отравил твой мозг, избавлю навеки.

Он исчез. Арик сгрёб ладонью волосы, поднимая их с лица, и так остался сидеть, держа их и опираясь о лавку локтем.

– Вот… Эр… Наведывается всяк день и ночь, – гнусавя и хрипя, проговорил Арик. – И сколь уже лет…

– Лет?.. Так Аяи нет несколько лет?

– Да нет… за лет, я бы… уж помер… нет, её нет… – он огляделся, поднимаясь. Подошёл к окну. – Как проснулся я… и… четверо суток с половиной. Нет… пять… нет… не знаю… потерял счёт… всё потерял…

И сел к столу, брякнув разбитыми в кровь локтями о чистую бранку.

– Эр… не сочти за труд… дай… воды испить, – просипел он.

Он выпил принесённой мной воды, и упал головой на локти.

– Ар…. – я тронул его за горячие плечи, лихорадит. – Ложись, а?

Но сил в нём подняться уже не было. Я кое-как поднял его, здорового, и перетащил на кровать, где всё тоже было разворошено и перемято, он повалился на неё, как был. Я поставил возле кровати кувшин с водой и вышел на двор под темнеющее в скорых сумерках небо. Хотелось вдохнуть воздуха, потому что рядом с Ариком сейчас было тяжело, даже рядом с его сном.

А здесь поджидал меня Диавол.

– Ну что? Угомонился? Вот сила в человеке, он седмицу так сидел, – сказал Он. – Помереть хотел, должно…

Я посмотрел на Него, сидящего нахально не на скамье, как добрые люди, а на столе, постукивая ногами о сиденье лавки, и подумал, спросить Его о том, что здесь случилось, когда ещё Арик сможет говорить… Но Он сам услышал мои мысли и ответил:

– Аяя ушла от Ария к Орсегу, – сказал Он, в шесть слов объяснив всё.

– Лжёшь снова, – сказал я.

– Не веришь? – засмеялся Диавол. – Зря. Как проспится, сам спроси его. Токмо она ещё до Орсега не добралась, так что свободна вполне, ежли пожелаешь… отнесу тебя сей же час к ней. Ты ей муж, она тебя любит, поведает, в какой ад Арий превратил их жизнь в эти годы. Отнести? Тогда Орсег останется несолоно хлебавши. А ты решишь, кого тебе жалеть и чью сторону принять, жены, али брата…

– Убирайся, всё лжёшь, как всегда, – прорычал я негромко.

Признаться очень хотелось принять Его предложение, и только положение Арика на грани смерти и остановило меня. Ведь сюда я ехал как раз увидеть Аяю, по ней тосковал все эти безрадостные годы. Я так давно отлучён от неё, так давно не живу, я, будто пережидаю. Так может быть, я дождался?..

Нет, не думать об этом теперь…

Я улетела из нашей с Огнем долины на том самом несчастном самолёте, который некогда построился для меня в деревне возле дворца Басыр, где меня держали пленницей. Безумие ночи грозило перерасти в ещё большее безумие дня, и я вдруг почувствовав себя переполненной до краёв горечью, понимая, что дальше моя любовь превратиться в ненависть и отвращение, как превратилась его.

Как вино переходит в уксус, так перестояла наша любовь…

И надо было оторваться от этого сосуда, иначе не миновать отравления. Вот потому я быстро и как настоящая воровка, собралась, взяв несколько мешочков с золотом и серебром с собой, пару платьев и несколько плащей, я вышла из дома и поспешила на скалу, где, укрытый сосновыми лапами стоял самолёт. Все наши самолёты был водружены нами на окрестные скалы, чтобы легче и быстрее было улетать. Вот я и улетела.

Я спешила, боясь, что он проснётся, чуткий как всегда, и ринется за мной. Что он сделает тогда? Убьёт, задушит меня? Что ещё он может мне сделать больше, чем сделал уже? За что, Огник, за что? Почему твоя нежность и теплота превратились в этот едкий яд, почему ты, кто не давал даже холодному ветру обидеть меня, вдруг сам стал злобным смерчем, изломавшим и выхолодившим меня всю?..

Опять слёзы душили меня, они текли теперь по лицу, сдуваемые ветром, потому что я взмыла на самолёте сразу быстро, быстрее, чем положено, и едва не завихрилась во встречном ветре, неправильно пойманном в крылья. Моё сердце рвалось назад, потому что оно полно, полно им, моим милым, как я сама вся полна им до самых краёв по-прежнему, как всегда. И мил он и желанен мне, быть может, ещё больше, чем всегда, вот такой, безумный, жаркий и злой. Даже такой. Но я знала, что если останусь хоть на миг, хотя бы до утра, всё это в моём сердце обуглится, потому что теперь горит на самой высоте накала. Надо было уйти, расстаться теперь не ради себя, не ради того, чтобы не плакать больше от несправедливой обиды, но потому что дальше кончится моя любовь к нему… а я не хотела потерять её, самое дорогое, самое живое, что было в моей душе. Пусть лучше я стану тосковать, но не буду мертва душой.

Что будет с ним, я не думала. Потому что иначе я не вышла бы за порог. Конечно, будет страдать. После будет проклинать меня, потом умолять вернуться. Но затем успокоится. Он мужчина, рассудка в нём больше, чем в женщине, он учёный, его ум привык работать, и теперь, когда я ему не помощница более, это станет получаться у него лучше, чем прежде. Перестанет мучить себя пережжённым чувством ко мне, освободится, и жизнь и душа его осветятся, задышат. Так что нет, Огню станет скоро легче без меня. Я давно была как нарыв в его душе, теперь он вскрыт и опустошен, и он начнёт исцеляться…

И всё же сердце моё рвалось на части. Как я теперь буду без него? Я же не могу без него!

Не могу без него!

Не могу без него!

Самолёт завертело и понесло к земле, вращая всё быстрее. Ещё немного и я спиралью врежусь в землю… И пусть… если нельзя быть с Огнем, пусть.

Пусть…

Арик проспал трое суток. Солнце вставало, заходило, снова вставало и опять падало за вершины скал. Я несколько раз будил его, заставляя хотя бы попить воды, но он не в силах был полностью пробудиться, снова погружался в своё забытьё. За это время я вынужден был как-то питаться, а значит доить их коз, собирать яйца от куриц, не так-то это просто, когда непривычен к таким делам, и самому себе готовить. Но это пошло мне на пользу, за три дня я научился жарить омлет, и даже печь лепёшки, смешав муку и молоко. В первый раз поучились твёрдыми, во второй уже лучше, а в третий и вовсе вполне удобоваримыми. Так что мне в чём-то на пользу пошло моё бдение над Ариком. А потом я нашёл у них туеса с мёдом, и жизнь вовсе наладилась.

Все эти дни, подходя к постели, я невольно разглядывал нечистое бельё, удивляясь, потому что знал, до чего чистоплотны оба, и Арик, и Аяя, не терпели никогда ни заношенных одежд, ни тем паче постели. Но потом я разглядел, что постель нет просто несвежая, на ней множество следов, и я быстро понял их происхождение. То были следы семени и… крови. Почему кровь? Она не была накапана и не натекла из ран, иначе я сразу понял бы, что это, но нет, она лишь тонко размазана по поверхности простыней и покрывал, как было бы, если бы сочащиеся кровью ссадины скользили и тёрлись вновь и вновь о все эти льны…

Когда я рассмотрел это всё, в моём мозгу стала складываться картина и чем яснее она становилась, тем страшнее становились мои мысли об Арике. В неё же уложились и сдвинутые и открытые сундуки и дверь в кладовую, и разбросанные вещи, и не только потому, что Арик, возможно, метался по дому в поисках Аяи, но потому что она спешно собиралась бежать… Теперь я дожидался пока он проснётся, исполненный уже иного духа, я хотел взглянуть в его глаза и спросить, правильно ли я догадался. Он не сможет солгать мне. И если я не ошибся, если… Я не хотел додумывать, что будет, если то, что само рисуется при виде всего этого безобразия в его доме, что я захочу сделать с ним. Я ждал его побуждения…

Наконец утром четвёртых суток он проснулся. Он поднялся на ноги, свалив покрывало на пол, не замечая этого, прошёл к выходу. Он разбудил меня этим, и я встал с лавки, где спал все эти дни, и тоже вышел на двор, как и он, умыться и справить нужду, благо, нужников у них было несколько, ведь мы некогда жили здесь немаленькой компанией. Арик сбросил одежду и в несколько прыжков был на берегу озера, куда и бросился. Долго пробыл под водой, потом медленно плавал, надолго погружая голову в воду. Наконец, он вышел на берег, я как раз дошёл сюда, к этому моменту. У него на теле видны были поджившие следы, которые только подтвердили мои догадки о том, что произошло здесь: царапины на груди и плечах, потёртые колени…

Он поднял руки к волосам, отжал их, свернув жгутом и сел на камень на берегу, не спеша одеваться, и не глядя на меня. На его гладкой коже сверкали капли воды, словно слёзы. Удивительно, до чего гладкая у него кожа, никаких лишних волос, только под мышками да возле уда…

– Ты изнасиловал её? – спросил я.

Арик дрогнул мышцами над лопатками, но так и не встал и не разогнулся, продолжая сидеть так, опираясь локтями о колени и уткнув подбородок в кулаки.

– Я насиловал её все двести лет, что прошли, почти кажный день… И ей это нравилось! И я продолжал. Потому что ненавидел и любил, как не любил ничто, даже жизнь… – негромко и страшно ответил он, спустя так много времени, что капли на его теле начали исчезать, высыхая.

Я не выдержал и, подскочив, схватил его за волосы на затылке, отклонив голову к спине, чтобы взглянуть в лицо.

– Ты… Ты…

– Да! А ты как думал?! Ты думал, я добрый и всепрощающий олух?!

– Ар… – я отпрянул, отпуская его.

– А я тысячи лет Ар! Но рогатым дураком мне быть осточертело!

– Что ты несёшь? – пробормотал я.

– Да, надоело! Она играла со мной, как с рабом своих прелестей всё время! И притом развлекалась с Орсегом за моей спиной. Они думали, я не замечаю…

– Что ты… несёшь? – повторил я, не веря ушам, похоже сегодня мой брат куда более сумасшедший, чем был, когда катался по полу, разбивая локти и кулаки.

Арик поднялся, великолепный и пугающий, в своей красоте и дикой ярости, основанной на какой-то безумной идее. Быть может, Диавол внушил её ему?

– У меня своя голова на плечах и Отец Тьмы мне не нужен, чтобы видеть самому, как меня держат дураком,– ответил на это Арик.

– Ты… совсем ум потерял здесь? Для чего ей обманывать? Осталась бы с ним, коли хотела и всё.

– То-то… ей приятно было мучить меня… Приятно… и смотреть невинными глазами… как я ненавижу её, Эр! Лживая, лживая потаскуха!

Но вот этого я терпеть уже не стал, я подлетел к нему и вмазал со всего маху в лицо кулаком. Я многое могу понять, и почти всё простить своему брату, но… Аяю… Я уступил, отошёл в стону, потому что знал, что она любит его, и как она его любит, его! Она отказалась от всего мира, она, Богиня Красоты, которая могла бы иметь больше всех Богов и Богинь на Земле, если бы не ушла с ним, отшельником, только ради того, чтобы любить его. Чтобы просто быть с ним.

Мой удар в него, тут же отдался и во мне, скула надулась болью, но это не остановило меня, я бил и бил его дурацкое лицо, и он не отвечал, но оторвал меня от себя, поднявшись в воздух, и оттуда сбросил в озеро. Это охладило немного мою злость и мои раны. Я доплыл до берега, когда он был уже у дома. Он сел на крыльцо и дожидался, пока я поднимусь, так и не удосужившись одеться. Когда я дошёл, он произнёс, сплёвывая кровь с разбитых губ, как я зубы нам обоим не выбил?..

– Можешь в пристройке жить, если так сердит, что не застал здесь эту шлюху. Ведь к ней сюда тащился…

– Да я и мига здесь не останусь! – ответил я.

– О, конечно! Тщись отыскать её! Она теперь в морях и окиянах со своим полюбовничком. Можешь брать её себе, когда ему надоест. Я уступаю.

– Ты?! Ты мне уступаешь?! Да она моя жена и у тебя вовсе нет никаких прав ни брать, ни уступать её! – воскликнул я.

Я снял рубашку, с досадой отжимая её, придётся теперь мокрым ехать. Но всё это чепуха, летнее солнце встало, да и не заботила меня эта влага. Арик ухмыльнулся и покачал головой:

– Ага, вспомнил! После того, как сам отказался от этой шлюхи! Знал, что она…

Я опять подскочил к нему, хватая за горло, впрочем, руку мою он тут же со своего горла сбил.

– Не смей! Не смей говорить о ней так! Она никогда не была шлюхой!

– Не была?! Не была?! Весь мир, сам Диавол охотиться за ней, все хотят её! Я сам превратился в член от головы до ног! Всё во мне – это желание спать с ней! Ни души, ни ума, только вожделение! И она это знала! Знала, и изменял мне!.. И ты будешь рассказывать мне, что она не шлюха! Невыносимо знать, что не только я, но и любой… каждый! Каждый может быть на моём месте!

– Безумец… – пробормотал я.

– Вали! Целуй её пятки! Они слаще мёда, я знаю это как никто! А мне она больше не нужна! Мне это осточертело, я хочу свободы!

– Ты сошёл с ума. Я не знаю, почему… – сказал я, выводя своего осла из сарая и сдерживаясь, чтобы не врезать Арику снова. – Ревность доконала тебя, твой названный Отец довёл тебя до этого или что-то ещё… да мне и плевать на это! Но эти твои слова я запомню, Ар! – сказал я, вешая свои мехи через седло.

– Запомни. Запомни, Эр, пользуйся! – хохотнул Арик.

– Не вздумай сказать ещё хотя бы слово, потому что тогда я убью тебя…

Арик отмахнулся, поднимаясь:

– Если бы ты только мог это сделать! – и ушёл в дом по-прежнему голый, лишь волосы закрывали половину спины.

Я никогда ещё не был так зол и разочарован. Арик такой, каким он был, неизменно вызывал во мне восхищение, и даже зависть. И его любовь к Аяе тоже восхищала меня своей силой и преданностью. Я мог бы понять и его ревность, и помешательство, но всерьёз подозревать и тем более мучить её… Мучить её! Аяю! Мою жену! Мою Аяю…

Куда ехать я не знаю, но я стану посылать ей этих птичек, бабочек, всех, кто в услужении Селенги-царицы, чтобы она ответила, и найду её. Сам Арик придумал, как не терять связь между предвечными.

Вдруг мой самолёт внезапно перестал кружиться и вышел из падения, словно кто-то выровнял его, взяв в руки, и полёт стал плавным и таким, каким бывал всегда.

– Не надо, Аяя, не надо самой приближать смерть. Моя сестра тебя ждёт не для того, чтобы дать успокоения. Так что надо жить, Аяя.

Я повернула голову на голос. Это Сатана, он сидел на крыле моего самолёта и помогал мне сейчас управлять им.

– Куда ты держишь путь? – спросил Он. – Куда бы ни летела, тебе придётся непросто одной. Подумай, куда бы ты хотела? Женщине одной, тем паче такой, как ты, тяжело одной существовать в этом мире.

– Я не знаю, – дрожа, ответила я.

Я чувствовала такую слабость и одиночество. Я полетела бы к Эрику, он был самым верным, самым добрым моим другом. Я никогда не видела зла от него. Но он теперь жил с Басыр, а я не думаю, что она будет рада моему появлению.

– Может быть, тогда полетим к Орсегу? – сказал Диавол, как бы между прочим, читая мои мысли.

– Летим… на тот остров, где мы были с ним.

Диавол засмеялся:

– Верно! Верно решила, девочка! На что тебе простой дом и сараи с козами и курами! Ты Богиня, ты должна жить в чертогах. Летим. Там никто не обидит тебя, тебе будут служить, превозносить. Захочешь переместиться в иное место, только скажи и я исполню!

– Нет-нет… не так, – без сил сказала я. – Не так… так, чтобы Орсег не подумал, что… словом, чтобы он не знал, где я. Чтобы никто не знал. Никто… будто и нет меня.

Диавол несколько мгновений смотрел на меня, и засмеялся обрадовано:

– Как скажешь! Отдохни от них, пусть поживут без тебя. Всё будет, как ты хочешь! Только желай!

Глава 4. Величие и низость

Я ехал на своём осле, без цели и без мысли, кроме одной: до чего же я зол на брата, оказавшегося таким дураком и одержимым злобным сумасшедшим. За всю жизнь я впервые видел его таким. Пусть даже Лукавый соблазнил его, но Арик не в первый раз имеет дело с Ним, неужто не имел сил противостоять? Впрочем, вскоре я перестал о нём думать, потому что мысли об Арике вызывали во мне только злость и разочарование, а ещё желание вернуться и как следует отвалтузить его. Поэтому я отогнал мысли о моём драгоценном близнеце.

Передо мной встал другой вопрос: куда мне двигаться дальше? Когда я ехал в эту долину, я не думал, что это не будет конечной целью моего путешествия, я ехал, как едут домой, не думая, что не буду принят. А теперь я не знал, куда мне направить свои стопы.

Когда-то мы отлично ладили с Агори, но теперь он обретался в таких далёких далях, но главное – при Мировасоре, а мне там нечего было делать. Вералга и Викол были парой, для чего им какой-то третий, пусть даже Вералга не перестала считать меня своим внуком.

Оставались только Рыба и Дамэ, с которыми мы прожили бок о бок многие годы и, признаться, я даже скучал по ним. Не знаю, почему, но мне не хотелось теперь жить совсем одному. Быть может, потому что я вообще не привык к этому. Я всегда был или рядом с моим братом, тоскуя, если он отправлялся странствовать. А последние многие и многие сотни лет я жил бок о бок с Агори и Рыбой и Дамэ, которые стали для меня почти как члены семьи, так я привык к ним и даже привязался. И потом, я всегда был женат. А теперь получалось, что и с Басыр у меня не заладилось, и Дамэ и Рыба не захотели делить кров с нею, но, главное, в мире Ария и Аяи, который мне представлялся незыблемым и идеальным, вдруг разразилась катастрофа, и он развалился на куски. Или вовсе в прах.

Думать о том, придёт ли мой брат в себя и сможет восстановить всё, что у них с Аяей я не хочу, если он всё разрушил, то я построю свою жизнь с моей женой. В конце концов, он отказался от неё? Отлично, я никогда не отказывался. Я уступал ему, думая, что это угодно ей, но если он обидел её, если он… Мне опять захотелось вернуться и прибить его. Но синяки на моём лице кое-как уже зажили, да и тратить время на глупые и бессмысленные, в общем, драки я уже не хотел.

Но прежде я хотел найти Аяю. Аяю… и уж с ней вместе отправиться к Рыбе и Дамэ, которые в Аяе души не чаяли, это она не могла их вспомнить после того, как Смерть отобрала у неё память обо всём, что было до. Но лишь бы найти её. Аяя…

Аяя…Ответ на моё послание ей, застало меня уже по пути. Однажды, когда я остановился на привал, бабочка попорхала надо мной и села на плечо, и я отчётливо услышал в моей голове: «Нет Селенги-царицы, славный Эрбин. Мы не смогли найти её. Никто из нас не нашёл. Кто-то прячет Селенгу от нас». Это сообщение вначале обескуражило и озадачило меня, потом я решил, что это Орсег. И мне захотелось броситься к ближайшей реке и вызвать его на разговор, а правильнее выразиться, просто подраться. Я не верил и не думал, что Аяя могла изменять Арику с Орсегом, но это было последним, о чём мы говорили с братом, потому и пришло первым мне на ум, потому что всё же застряло глупой занозой в моей голове. Но лишь на то время, что мне понадобилось, чтобы доехать до первой большой реки. Я быстро понял, что ошибаюсь. Никакому Орсегу не под силу преградить путь к Аяе всем живым тварям. Это сделал кто-то другой, кто-то сильнее предвечных…

Мне стало не по себе от этой мысли. Я тут же вспомнил, что говорил сам Арик после событий, что мы пережили в Галилее, что Аяя теперь открыта, уязвима для Сатаны… Боги, неужели, вы попустили это?

Но если так, то зачем Он её прячет? Он всегда хотел получить её, чтобы использовать, так зачем Он её спрятал? Или это уловка? Он спрятал её от нас, это я бы понял, но почему её не могут отыскать те, кто вездесущ?..

Я добрался до ближайшего города только к концу следующего дня. Я знал, что Рыба и Дамэ живут в Риме, это дальний путь, будет время поразмыслить и, кроме того, попытаться снова найти Аяю. Я каждый день посылал веси Аяе через всех живых существ, которых встречал, от птиц, уличных котов, до жуков, бабочек, слонов, верблюдов, потом корабельных крыс, когда я сел на корабль, в Константинополе. Столько месяцев я добирался до Рима, вначале по суше, и теперь вот морем, за это время меня навестила Басыр, что входило в её обязанности по договору, она была холодна, и едва взглянув, сказала:

– Жив-здоров? И ладно, – и унеслась. Чему я был очень рад. Право, хорошо, что я надоел ей настолько, что даже выгода, что получала от нашего совместного существования, перестала притягивать её ко мне.

И Орсег, и Вералга тоже навестили меня в свою очередь, и никто из них ничего не знал об Аяе. И всех это беспокоило. У Орсега вообще возникла злобная мысль, что Арик убил Аяю. Он бесновался и обещал прикончить моего брата, когда доберётся до него, на что я сказал, чтобы остудить его:

– Ты забываешь, что Аяю нельзя убить. Если бы он что-то с ней сделал, все звери, птицы, всякая букашка знали бы об этом. Нет, Орсег, смертью тут и не пахнет, поверь мне, я знаю Вечную и Её мир, как никто.

– «Как никто»… – скривился Орсег, сидевший на краю борта корабля, что шёл к Риму.

– Твой брат был Ангелом Смерти, кто может знать её лучше него?

– Поверь мне, Орсег, его служба у Неё, вовсе не сблизила их и не открыла ему тайн Мира мёртвых. Напротив…

– Да мне плевать, с кем близок твой брат, и что ему открыто! – злясь, рыкнул Орсег.

– Признаться и мне плевать на то… Впрочем, я не собираюсь обсуждать с тобой моего брата, – отрезал я.

– Значит, мне можно его убить?

Я пожал плечами.

– Убей. Я умру тоже, мы связаны жизнью и смертью… – холодно сказал я. – Но… Не думаю, что ему может быть хуже, чем теперь.

Орсег посмотрел на меня.

– Мне плевать на это, но я очень рад. Твой братец ничем не заслужил того счастья, которым владел… а вообще, надоели вы мне, байкальцы до смерти.

– Аяя тоже байкалка, – напомнил я.

– И Аяя надоела, – выдохнул Орсег. – Во как, – он провёл пальцем по горлу, – а вот не живётся без мыслей о ней… Ладно, убивать Ария не стану… и не из-за тебя.

Я засмеялся:

– Вот спасибо! Пожалел.

– Никого из вас мне не жаль.

– Никто твоей жалости или сочувствия и не ждёт. Мы все, предвечные, друг другу только вынужденные союзники.

На это Орсег ничего не ответил, лишь поиграл чёрными бровями.

– Ладно, увидимся, Эрбин. Ты мне не друг, конечно, но… враг ли?

– Этот вопрос мало занимает меня, Морской повелитель. Я знаю только одно: дружить всегда лучше, чем враждовать.

– У меня нет врагов, – заносясь, сказал Орсег и бросился назад в свои владения.

Ну да, у нас всех нет врагов, мы сами себе самые большие враги, подумал я. Что Мировасор, в своём безумии погубивший столько людей. Что натворил Арик, что катается ныне по полу, беснуясь в бесплодной попытке успокоить самого себя. Что когда-то натворил я, и в давние времена юности Аяи, за что не могу простить себя, наверное, поэтому я не был твёрже, когда боролся за неё, поэтому заранее считал себя поигравшим, потому что вначале пошёл не по тому пути…

Пора найти правильный путь…

Рыбу и Дамэ найти было несложно, мы все теперь точно знали, кто где живёт. Дамэ был знаменитый свободный гладиатор. В результате своей ловкости очень богатый, за прошедшие два века, он не постарел, вынужден был отрастить бороду, как я делал некогда, чтобы скрыть неувядающую молодость. Впрочем, переехать несколько раз из одной провинции в другую им уже пришлось, чтобы по кругу снова вернуться в Рим. Но и здесь они жили уже почти двадцать лет

– Какими судьбами, Эрбин? – радуясь, спросила Рыба.

У них был большой и красивый дом, окружённый садом, слугами правила Рыба, и порядок у неё в дому и в хозяйстве, не зря я некогда взял её к себе в служанки. Поручил ведь за Аяей следить… ох, как давно то было!

Я не стал рассказывать всего, что узнал в долине Ария и Аяи, они и сами уже знали немного, что все – что Аяя ушла из долины, что Арий ныне там обретается один.

– Ну… странно это, но, стало быть, так и надоть… ей-то, небось, виднее… – немного грустно поговорила Рыба, но мне показалось, грусть её была не об оставленном Арии и их разладе, а о себе и о том, что Аяя совсем забыла их как близких. – А ты, Эрбин? С нами останешься? А то мы, знашь, как, старая дева да красавец, люди, иногда Бог знает, што про нас болтают.

– С вами… коли не погоните. Но… я хочу Аяю найти. Она одна и, боюсь, может попасть в беду. Или уже в беде. Вот такие мои мысли о грядущем.

– Так… Грядущее, оно да… Ты ведашь, что из вашего Ивуса ныне Бога сделали, поклоняются. Цельна выросла религия. Во как! И не подумали бы никада, что такое чудо случиться.

– Новая религия? – удивился я.

– Христиане – кивнул Дамэ.

– Почему христиане последователи Ивуса? Или…

– Да, они теперь называют его Спасителем – Христом, потому они христиане – кивнула Рыба.

– Надо же… вот бы не подумал… – пробормотал я.

– Так из неприметного семени вырастает целое дерево, – улыбнулся Дамэ.

– Ну… я не сказал бы, что Ивус был таким уж неприметным семенем… – сказал я.

Пока я двигался сюда, на запад, много раз по дороге слышал о христианах и том, как Рим недоволен этой новой религией, распространяющейся по свету, по их империи, но я не мог и подумать, что это последователи Ивуса. Это же надо вырос целый культ… Интересно другое: не явись Арик в образе Ивуса после его смерти, поверили бы люди в чудо? Разглядели бы, что за Свет нёс в себе Ивус, и который Арик постарался усилить, как мог? Заметили бы жертву Ивуса, как он рассчитывал? Возможно… может быть, среди его последователей и нашлись бы те, кто написал бы о нём, кто рассказывал бы о нём другим.

Но разве думал Ивус о новой религии или чём-то подобном? Я уверен, что нет. Он был настолько высок и чист, что ни о каком поклонении себе даже не помышлял, он был настолько же далёк от этого, как и от всех людей в своём стремлении их побудить к Добру. Подивился бы теперь… я слышал, на какие жертвы идут его последователи, какие злые гонения им устраивают римляне. Сколько их погибло уже…

Мог ли подумать Ивус, что за ним потянется вереница последователей? И ручьи, а может, и реки их крови? Разве этого он хотел? Он служил только Добру и Свету, но в его лучах выросли не только прекрасные цветы его идей, но и бурьян и репьи толкователей, лжецов, глупцов и хитрецов, способных использовать в своих целях всё и всех, даже Ивуса, его чистоту и наивную веру в людей, что желают Добра и Света и готовы ради этого пожертвовать всем, даже жизнями. Н-да, извратить можно, что угодно, не произойдёт ли это с идеями Ивуса?

Но теперь мне недосуг было думать ни об Ивусе, ни о несчастных христианах…

– Аяю искать должно, – сказал я.

– Надоть…Ить куды делася-то? То ж надоть такое были исделать, пропасть! Не исхитил снова никто? – всплеснула большими руками Рыба. – А, ты тоже не ведашь?

– Не ведаю, Рыба, – сказал я. – Поразмыслить надо сообща. И в том, быть может, Дамэ, ты поможешь?

– Я? – удивился Дамэ. – Почему я?

Я выразительно посмотрел на него. Дамэ побледнел немного, садясь в резное кресло. На руках его, украшенных браслетами, виднелись многочисленные шрамы, свидетели его многочисленных гладиаторских боёв, что он провёл. Сколько? Тысячи, наверное… Как Орсег сказал о нём? Он воин. Верно, он и создан был как воин. Я спросил его позднее, как ему удалось побеждать в стольких боях, столько лет подряд. Он печально усмехнулся: «Я слишком боюсь смерти, Эрбин. Для меня нет Того света… Так что, ничего не остаётся, как стараться выжить, во что бы то ни стало».

А сейчас он произнёс, бледнея:

– Ты думаешь… это Он… Это Сам… Зла Родитель?

– Я думаю, больше некому, – сказал я и рассказал, почему я так решил.

И Дамэ и Рыба слушали меня, потом переглянулись.

– А может то ошибка? Ну не слышит тебя Селенга-царица? Ну не передают твои птички ей посланий?

– Дак не мои птички-то, её. И мне они отвечают. А лгать они не умеют, не люди и не Лукавый. Стало быть, её ищут. А всё вотще – найти не могут…

Они подняли глаза на меня и смотрели оба, хмурясь, он – чёрными глазами, Рыба – блекло-серыми, будто разбавленными водой…

Мы сидели во внутреннем дворе их дома, скорее это был даже сад, устроенный, как продолжение внутренних помещений, чтобы в жаркую погоду можно было проводить здесь время в прохладе и тени. Вот и сей день, хотя и было пасмурно, но довольно жарко. Красивая рабыня с перевитыми золотыми шнурами золотистыми волосами, принесла нам вина и фруктов на подносе. Рыба отпустила её мановением руки, научилась повелевать, однако.

– Он прячет её где-то, – сказал я.

– В том вопрос, где? – сказал Дамэ. – Я уверен, что вблизи этого убежища или темницы, я разглядел и понял бы всё, но… где оно?

В этом вопрос.

– И какие мысли?

– Надо подумать, Эрбин. Просто так весь свет не объедешь, в каждый угол не заглянешь. Надо подумать, поразмыслить…

Через несколько дней у Дамэ предстоял бой-представление, в присутствии императора, вначале со львом и тигром, а после с молодым, начинающим гладиатором. Стёчётся весь город, как всегда.

– Послушай, Дамэ, не хочешь воспользоваться случаем и притворится погибшим? – сказал я. – Пусть ранит легонечко, а ты упади замертво, вроде убитый ты. Я тебя исцелю тут же.

Дамэ посмотрел на меня с улыбкой.

– Прикинуться можно, конечно, но ранить… тебе не удасться исцелить меня, Эрбин или Сингайл, я не человек, забываешь всё время.

– Полагаю, никто не пытался тебя исцелять, так что неведомо… Кровь в тебе, как и во всех людях, и сердце бьётся, стало быть, и не отличаешься ты, не выдумывай, – сказал я. – Какая теперь разница, как ты появился на свет, бывает, женщины от злых насильников родят, так что то не лучше твоего способа.

– Может и так. А всё же я человек ненастоящий. Аяя сразу поняла.

– И что, относилась не как к человеку?

Дамэ пожал плечами и сказал, светлея лицом:

– Да нет, хорошо относилась, как к брату, не то, что как к человеку.

– Вот и ответ тебе, ты человек, не хуже иных всех. И даже лучше многих, это уж мне поверь.

– И мне! – засмеялась Рыба.

Вечер закончился хорошо, даже очень…

А через несколько дней мы все были на этом диком, на мой взгляд, представлении. Я не мог и теперь не могу понять, почему всем этим людям, а их тут собралось несколько тысяч, а может и десятков тысяч, так интересны и так нравятся эти представления. А по их возбуждённым лицам и горящим глазам, я понял, что всё это им очень нравится, они готовы проводить весь день, под палящим солнцем и «наслаждаться» видом убийств людей и животных. Почему? Этот город построен, как и вся империя, на славу, улицы, площади, здания, я испытывал настоящее восхищение, думая, насколько надо быть талантливыми и трудолюбивыми, чтобы вот так, и не за долгий срок обустроить свой город и всё государство. Но почему тогда они развлекаются таким образом? Почему высокое искусство греческого театра им недоступно или неинтересно так, как вот эти кровавые зрелища?

Вначале я не поверил, что всё всерьёз и что зверей, людей, будут действительно убивать. Поначалу это казалось неправдоподобным именно потому, что мне римляне показались очень рачительными, бережливыми хозяевами, поэтому было странно, что они так расходуют и редких зверей и людей. Пусть они рабы, но убивать десятки, а то и сотни каждый день… Нет, я отказывался это понимать.

Но главное, что я отказывался понимать, это как можно наслаждаться зрелищем смерти, крови, ужаса умирающих жертв, брошенных зверям на растерзание, или пронзаемым мечами, вилами и копьями. Меня замутило и вывернуло бы сразу, но к счастью, с утра у меня не было аппетита, и я пришёл сюда голодным, только потому не заблевал своих соседей. Я стал вертеть головой, оглядываясь по сторонам, все мои соседи по каменным скамьям, на которые они подкладывали подушки, чтобы не отсидеть себе зады, смотрели на арену увлечённо и лица их даже были похожи притом.

Только Рыба улыбнулась мне, она поднялась сюда позднее, потому что сопровождала Дамэ туда, где готовились гладиаторы. В тех помещениях, а их, по словам Дамэ и Рыбы там, под ареной, был настоящий лабиринт, гладиаторы готовились к сражениям. Дамэ, как знаменитому и непобедимому, полагались целые обширные покои, где дюжие рабы разминали ему члены, каждую мышцу перед выступлением. Другие знаменитости и наложниц брали туда с собой. Но Дамэ своих держал вдали от этих пахнущих мужским потом и кровью коридоров. А их у него была не одна и не две, в доме был даже отдельный штат рабынь, которые были заняты только этим – услаждением господина Дамэ. Но имелись и ещё три, которых навещал Дамэ время от времени, дорогие продажные женщины, владеющие искусством развлекать мужчин беседой, танцами и, конечно, любовными играми во вкусе каждого. Но настоящей близкой женщины у Дамэ не было. На мой вопрос об этом, почему, Рыба только усмехнулась:

– Дак, Эрбин, неужто тебе неясна причина?

– Ты об Арит? Подумаешь, один раз не повезло, случалось такое и со мной, это вовсе не значит, что все женщины лгуньи, способные только на предательство.

– Нет, есть ещё идеальные, прекрасные и чистые, способные любить. Стоит узнать одну, и станешь искать такую, но все оборачиваются миражом и утекают меж пальцев, как фигурки из высохшего песка… Такая и тебя отравила, так? – улыбнулась Рыба.

– Я себя отравленным не считаю.

– Так и Дамэ не считает… – засмеялась она.

И вот сейчас она улыбнулась мне, ободряюще.

– Я тоже долго не могла привыкнуть, приободрись, Эрбин, неужели ты мало видел в своей жизни? И самому ведь убивать доводилось.

– Я не убивал ради забавы. Никогда… – сдавленно поговорил я.

Рыба пожала плечами и сказала:

– Времена меняются, Эрбин, полагаю, мы с тобой доживём до времён, когда люди будут и детей производить забавы ради…

– Надеюсь, до этого не дойдёт.

Рыба наклонилась к моему плечу и произнесла очень тихо, чтобы не слышал никто из тех, кто сидел рядом.

– Дак я думала, Эрбин, что я такого никогда не увижу, чтобы мужчин и женщин бросали диким зверям и взирали с наслаждением, как животные пожрут их. Но… Дамэ отомстит за погибших.

Мне не хотелось смотреть даже на это. Я не считал, что несчастных тигров, красивейших животных, стоит убивать за то, что их заставили сделать в силу голода и их природы. Но да, Дамэ вышел в чернёном панцире, украшенном изображениями змей, сплетающих хвосты и соприкасающихся языками. Он мгновенно убил четырёх тигров, так быстро, что бедняги, вероятно, не успели даже понять, что умирают. Он быстро и ловко перескакивал от одного угла арены к другому, и звери падал один за другим.

После этой победы объявили перерыв, во время которого на арену выбежали танцовщицы и уборщики. Всё это продолжалось довольно долго и жара и усталость от происходящего заставили меня уйти, и отправиться на носилках в дом Дамэ. А там пришлось долго лежать на постели, чтобы перестала ныть спина.

– Господин утомился, вам надо отправиться в термы, – улыбнулся немолодой раб, от глаз побежали добрые морщинки.

Я знал, что это такое, успел побывать и в Константинополе и в других городах империи, но здешние термы были великолепны. О, право, здесь можно было жить остаться. Правда, соскучишься, должно быть, от безделья, впрочем, я привык бездельничать.

Я вышел отсюда к носилкам уже на рассвете, расслабленный и почти счастливый, я умею быть счастливым от таких мелочей, как сытость и отдохновение тела. Я отправился к дому все на тех же удобных носилках, намереваясь выспаться, а после подумать, как мне ещё получить радость от жизни.

Но не тут-то было. Дамэ, действительно подставился под меч нового претендента, и тот ударил его в левую половину живота. Рыба с плачем бросилась ко мне, едва я переступил порог их дома, и мне пришлось поспешить за ней в покои Дамэ, который корчился от боли на ложе, уже изрядно испачканном кровью. Я подошёл к нему и взял его за руку, тоже испачканную в крови, потому что он прижимал ладони к ране, хотя её и перевязали, кровь сочилась и сквозь повязки…

Что ж, вот и проверим, Дамэ, человек ты али нет, подумал я не без волнения…

Глава 5. Вулкан

Среди предвечных возникло некоторое смятение и замешательство из-за того, что Аяя бесследно пропала. Нельзя сказать, что все очень переживали, кроме близких ей. Но обеспокоены были все без исключения. Такое исчезновение могло быть ничем не примечательным желанием просто уединиться. Хотя это и против правил и законов, установленных две сотни с лишним лет назад, потому что уединяться никто не запрещал, все жили там, где хотели, но договаривались не прятаться. Получается, она спряталась не по своей воле. А вот это уже пугало, потому что могло угрожать остальным так же. Самое страшное во всём этом – неопределённость, все знали, что Аяя жива, но, где она никто не знал. Кроме меня.

Да-да, я знал. Я быстро понял, где она, ведь в моём владении без преувеличения вся наша планета, потому что вода здесь повсюду, исключая, быть может, только пустыни. Я осмотрел все уголки Земли, и вскоре понял, что не нахожу одного острова, одного из моих любимых, где некогда мы провели с Аяей недолгое время в беседах, прогулках и купании. Так куда же несчастный остров запропастился? Я знаю точно, где он был, но я не мог найти его там. Я множество раз пытался туда попасть, но всякий раз промахивался, словно кто-то или что-то отводило мне глаза, и вместо того, чтобы выйти на берег, я оказывался снова посреди океана. Что это? Только одно: кто-то спрятал, словно бы украл мой остров. Но кто мог это сделать?

Я рассказал об этом Мировасору, когда по заведённой традиции, посетил их.

– И что это значит? – спросил Агори, как всегда, куда более любознательный, чем Мир.

– Думаю, это значит, что Аяя именно на этом острове.

– Всё это очень странно, – сказал Мировасор, подходя к окну, не забранному ни стёклами, ни ставнями.

Здесь, в вечно тёплых и всегда зелёных краях, не было необходимости тщательно закрываться. Здесь не бывало даже сильных ветров. Благодатный край. Но не настолько, как мой остров. А здесь было много людей с довольно странным обычаями, странными развлечениями, странной религией, неотъемлемой частью которой стал Мировасор, который благоденствовал, наслаждаясь достигнутым величием. Арит же довольствовалась своей ролью при нём, тоже получившая то, о чём мечтала всегда. А вот Агори начал скучать с некоторых пор.

– Странно… это не странно, я бы сказал, это как-то даже страшновато, – сказал он. – Как может остров пропасть так, что даже сам Повелитель морей не может его отыскать?

– Я добавлю, – сказал я. – Этот остров был некогда безлюдным, едва ли не безжизненным куском суши, я привёз туда людей, которые стали теперь целым небольшим народцем, счастливо живущем там, на этом острове я выстроил и дворец…

– И стал их Богом? – засмеялся Мировасор, понимающе кивая.

– Мне незачем становиться божком для пары тысяч человек, когда я Морской Бог всей Земли, – ответил я не без вызова.

– Ладно-ладно, – поднял руки Мировасор.

Там, за окном, люди увидели Мировасора в проёме и взялись восклицать, какой-то девиз или…

– Что они кричат? – спросил я.

– Они кричат: «Крылатый Змей», – ответил Агори. – Мировас у них тут змей о крыльях.

– Почему? – я впервые спросил об этом, хотя давно думал, что за странное имя у Мира здесь. И вот я, наконец, задал этот вопрос.

Мир лишь пожал плечами.

– Кто знает…

Агори покачал головой, вскользь взглянув на него:

– «Кто знает»… – повторил он. И сказал: – Ясно, почему: мы ведь спустились с Неба в их понимании. И не где-то тайно, а прямо посреди толпы. Именно так Мировасор и попросил сделать Вералгу.

Ну, конечно, в этом Мир весь. Впрочем, я вознамерился уже убраться через здешнюю мутную реку, кишащую жуткими животными и возбудителями лихорадки. Мне не нравилось у них здесь. Не нравилось всё: и красивые стройные бронзовокожие люди, и то, какими глазами они смотрели на меня, чёрными, без бликов, и настороженными. Казалось, дай им знак, и они вмиг схватят меня и так же, не проявляя чувств, ни ненависти, ни жалости, вырежут мне сердце, как делают со своими врагами и пленниками. При том их цари приносят жертву и от себя во имя Бога. Когда я узнал, какую, я изумился.

– Почему так, Мир? Что за странная жертва?

– Кровь царя стоит дороже золота, – сказал Мир.

– Но зачем они прокалывают себе чресла?

Тогда Мировасор расхохотался и ответил:

– Это была месть первому из них. Он, видишь ли, положил глаз на Арит и даже пытался выкупить её у меня, вообрази! Какой-то местный царёк, получивший власть благодаря мне, тому, что я, как Крылатый Змей, поддержал его, обнаглел настолько, что вслух произнёс желание получить мою наложницу. Пусть не предвечную, хотя мы теперь договорились и их ныне считать предвечными, но посметь предложить такое мне! Мне, своему Богу! Вот за эти слова, даже намерения, за всё это я и наказал его и всех его потомков вот таким ритуалом. Это надолго отбивает аппетит до женского пола. А едва заживёт и аппетит посыпается снова, как пришла пора снова взрезать свою плоть, чтобы задобрить Бога.

Но это меня отвращало от его народа и их земли меньше, чем то, как они поступали с завоёванными, и насколько холодна была их чудовищная жестокость.

– Почему ты не научишь их Добру? Почему не откроешь им путь к другой, светлой жизни?

– К Свету? – немного нервно засмеялся Мир. – И кончить как Ивус?

– Ну, Ивус… Теперь Ивус стал настоящим Богом, и поклонение ему будет только расти.

– Да, но вспомни, где сам Ивус.

– На Небесах…

Я не стал напоминать ему, что в том, Ивус отправился к праотцам до срока, виноват и он, потому что всякий раз на эти упрёки он отвечал:

– Я лишь орудие в руках Судьбы не более того. Ивус погиб бы и без моего вмешательства седмицей раньше, седмицей позже.

– Страшно быть орудием чьей-то смерти. Или нет?

– А просто убивать не страшно?

– Страшно, наверное, но я никого не убил. И никого не толкнул на это.

– Уверен?..

В-общем я поспешил отсюда, я не хотел уже здесь оставаться, не хотел, чтобы меня застала Арит, которая неизменно разглядывает меня, касается невзначай, даже подмигивает тайком. Мне это было противно потому, что я знал ей цену, как и все мы, но Мировасора не смущала низость Арит. Он так и говорил о ней: «Хорошо приблизить подлого человека, и пользоваться им, заставив считать, что он обязан тебе». В душе Мира, где всё взвешено и рассчитано, это укладывалось вполне. Как укладывалось поражение в битве против Ария.

– Мы ничего не теряли, кроме жизней людишек, но кому они интересны? – легко говорил он. – А в результате мы или победили бы и прикончили Ария и всю их байкальскую банду, или, как теперь, объединились. В любом случае, я достиг того, чего хотел.

– А если бы убили тебя?

– Кто бы меня убил? Агори? Никогда. А остальных ты раньше бы прикончил. Разве не так? Ты ведь так и сделал, когда увидел, что они побеждают. Нет-нет, Орсег, дружище, я выигрывал в любом случае.

Сейчас, мгновенно вспомнив всё это, я заторопился уйти. И уже вышел, но на высоком крыльце меня догнал Агори.

– Орсег!

– Ты что? – удивился я, мы только что простились наверху.

– Орсег, возьми меня с собой.

– Куда? – удивился я. – В океан?

– Нет… хотя бы в Рим. Там теперь и Эрбин.

– Они собираются уезжать.

– Далеко?

– Думаю, искать нашу пропажу, Аяю.

– Странно, что Арий её не ищет.

– Тебя волнуют его странности? Меня нет. Мне вообще безразличен и он и всё, что он делает, особенно ныне, когда он отдельно от Аяи. Он не ищет, тем лучше для нас. Сбираться тебе надо? Или хотя бы Мировасору сказать?

– Я сказал Миру, да он знал, я давно ждал случая уехать. Отнеси меня в Рим, больше и некуда. Не к Басыр же мне проситься… я не очень-то доверяю ей, думается, она, если и сделает что-то, так заманит в ловушку. Она похожа на тихого, терпеливого паука. И не нападает вроде, а затягивает, в паутину виток за витком, дёрнуться захочешь… а из тебя, оказывается, уже кровь сосут. И выпустит только, когда насытится. Вот как Эрбина. Ей от него больше ничего не надо, поэтому он уехал.

Я посмотрел на него.

– Мы все не самые лучшие люди, из созданных когда-либо Творцом.

– Иногда я сомневаюсь, что мы созданы Творцом… То есть, по Его Образу. Обычные люди – да. Хотя тоже… дерьмецом от некоторых душ несёт изрядно. Но мы вовсе… точно неудавшиеся поделки.

– Странные у тебя появились мысли за эти два века.

– Вначале война, которую затеял и, ни мгновения не сумняшись, осуществил мой наставник, товарищ, тот, кого я ценил как отца. Потом я оказался здесь, среди этих… людей, где Мир чувствует себя, словно он здешний, плоть от плоти, а ты видишь, какие у них тут нравы и обыки, и он свой среди них при том. Как плохо мы порой знаем тех, кого считаем близкими.

– Полагаю, мы ошибаемся, когда начинаем считать их близкими, – сказал я.

Агори посмотрел на меня, но не стал соглашаться или спорить. Он просто попросил погодить на берегу реки, и, пока я, не спеша, дошёл туда, он уже догнал меня. Мы взялись за руки и шагнули с берега. Уже через несколько мгновений, думаю, непростых для сухопутного Агори, которому пришлось задержать дыхание и зажмуриться, мы выходили на берег Тибра в предместьях Рима. Он не устоял на ногах и упал на колени, едва не теряя сознание. Я сел на траву на берегу, давая ему возможность отдышаться.

– Напрасно ты не дождался Вералги, с ней тебе было бы проще.

– Проще… может быть. Иногда лучше пролететь через стены воды длиной в тысячи вёрст, чем пытаться не ответить на тысячи недоумённых вопросов, которыми засыплет меня Вералга, пытаясь понять, с чего это мне вдруг надоела жизнь рядом с Мировасором. Но, думается, это была самая большая моя ошибка – отправиться с ним… вернее, с ними, всё время забываю об Арит…

– А зря! – засмеялся я. – Думаю, она имеет большое влияние на Мира.

Но Агори покачал головой, опуская рядом со мной:

– Нет… они просто похожи. И очень подходят друг другу. Как Арий и Аяя… Слушай, здесь одеваются-то не так, как… штанов не носят. Одежу бы местную раздобыть… – поговорил Агори, оглядывая себя.

– Аяя и Арий вовсе не подходят друг другу, он захватил её, обманул и завладел, затуманил ей голову, когда выкрал из Кеми. И даже раньше, когда обращал, ты ведь знаешь, как мы всегда относимся к тем, кто открывает нас… мало тех, кто не помнит, как это было и с кем.

– Те, кто говорит, что не помнят, просто лгут, – сказал Агори. – А ты сейчас сердишься от ревности, как обычно.

– Я найду её, и тогда будет видно, кто ей больше подходит.

Агори посмотрел на меня.

– Не затейте только новой войны, – сказал он, покачав головой.

Признаться, я вообще не подумала, что обо мне будут беспокоиться. Не Огнь, он, конечно, но он озлиться, обнаружив, что меня нет, быть может, даже броситься догнать из привычки, и от той же злости, что я ушла, что осмелилась это сделать. Ушла после того, как он запретил мне даже спать ложиться отдельно. Конечно, он будет зол, и, думаю, даже способен убить меня…

Вот так я чувствовала, когда приняла помощь Того, Чью помощь принимать нельзя никогда. Ни в отчаянии и безысходности, в которую вдруг обратилась моя жизнь, некогда полная любви и смысла в каждом дне и каждом миге. И вдруг утратила всё это, истощилась, как истощаются шахты. Я настолько опустошилась, выгорела, по-настоящему перестала существовать, что…

Теперь я была пуста, как такая брошенная шахта, и я была в лучшем месте, которое возможно вообразить. Я опомнилась через несколько дней, а может быть, пошёл год или несколько лет. Я была совершенно не в себе, или, правильнее сказать, я перестала быть собой, потому что без Арика, без моего Огня, я потеряла всё, потеряла сама себя. А как можно продолжать жить, когда не чувствуешь даже саму себя? Так что здесь, в этом раю, я была скорее мертва, чем жива. Учитывая, что из-за Печати Бессмертия я не могу умереть, как все люди, я омертвела вот так: тело живо, души нет…

Рассветы и закаты, плескающий прибой, тихие, будто невидимые слуги, платья из тонкой светлой ткани, мягкие туфли без задников, в которых легко ходить здесь всюду, не уставая и не страдая от жары, волосы мне заплетали в простые косы, украшений я тоже не носила, я даже не смотрелась в зеркало, так что, может быть, я теперь и выгляжу как-то иначе, я забыла об этом думать. Я не помню даже, как я ела и что, дни протекали похожими друг на друга, как бисер одного цвета, потому что даже погода не менялась. Нельзя быть мертвее, чем я стала теперь…

Можно! Можно, Аяя! Ты была мертвой бесчувственной, я – терзаемый болью, потому что с меня словно была содрана кожа, и вдобавок вырвано сердце. И как я довёл до этого? Как? Как я мог слышать то, что всё время рождалось в моей голове. Главное, зачем я это слушал? Почему я вёл себя, как безумец? Я разрушил всё, что было и крепло между нами тысячи лет. Сколько ушло на разрушение? Я действовал медленно, но наверняка. И если она сбежала вот так, то возненавидела меня. Не могу представить, что теперь в её душе, если после всего она, Аяя, Аяя! перестала любить меня.

Как же больно! Как больно! Даже, когда сожженный и изуродованный с гниющей плотью, едва не отваливающейся кусками с моего тела, я шёл тысячи вёрст, я шёл и дошёл потому, что она ждала меня. Несмотря ни на что, ждала меня. Я это знал, я чувствовал это сердцем.

Ныне же вокруг меня был холод и темнота, потому что Аяи не было рядом. И она не ждала меня нигде, она не хотела больше никогда меня видеть, поэтому сбежала так…

…Да, так, как дрянная воровка! Как воровка! Я не могу этого вынести, она сбежала, не сказав ничего, не сказав даже: всё, не люблю тебя, не хочу больше видеть, ухожу…

…Как бы она сказала, она знала, что будет за этим…

…Что будет?! Что?! Да! Потому что она моя! Она моя! Моя была и будет! Кто сделал её предвечной?! Я! Я! И она не смела отворачиваться от меня!..

…Ты и теперь ничего не понял. Ты ослеп и оглох, потому что открыл свою душу, свои уши яду, тут же влившемуся внутрь и заполнившему тебя до краёв, вытесняя всё живое и настоящее, что там было прежде…

…Чушь! Чушь всё! Просто она дрянь, всё время обманывала меня за моей спиной. Всё время! Орсег, Эрик… Кратон, кто ещё, о ком я не знаю?..

…Безумец…

…Молчи! Слюнтяй и слабак!..

…Надо найти её и умолить простить меня и вернуться…

…Надо найти её, чтобы примерно наказать! Наказать! Прибить до смерти! Задушить! Убить её!!! Убить!..

…Умолять… умолять…

Но найти не так-то просто. Прошёл год, никто из предвечных не знал, где она, ни её гонцы: птицы, рыбы, другие животные не являлись ни к кому из нас.

Прошло ещё несколько лет, прошло десять и тридцать лет, прошло и пять сотен и ещё… Вообразите, что это значит…

Я объехал весь мир не один раз. Я летел самолётом, я плыл на кораблях, шёл с караванами, я много раз обошёл весь мир, все страны. Людей прирастало, страны становились многочисленнее, насыщеннее. Поднимались и падали династии, золото поднимало и губило народы. Последователи Ивуса, назвавшиеся христианами, превозмогли Рим настолько, что теперь гордая империя, что топтала и рвала христиан на части, империя, владеющая всем миром, как им казалось, потому что за пределы побережий Срединного моря они не хаживали и не знали, что помимо их земель существуют тысячи других стран и островов, теперь та империя управлялась христианами, словно в насмешку над прежними гонениями. А недавно они вовсе рассорились, не поделив, кто правильнее превозносит Ивуса, которого они же когда-то предали лютой казни. Это было забавно, днесь наблюдать за этим со стороны.

Встречаясь с другими предвечными, мы обсуждали это, и я ни разу не пускался рассказывать, что сам являлся ученикам Ивуса после его гибели. Все теперь верили и даже знали, что Ивус преодолел смерть проявлением Божественной силы в себе. Я не разочаровывал никого не потому, что я был так уж благороден, вовсе нет, а потому что я и делал всё это некогда только с этой целью: не дать имени и стремлениям Ивуса кануть в реку забвения, которая своими волнами стирает все имена и лица. В своё время я сделал это, потому что чувствовал свою вину перед ним.

Все имена и лица стирает время, все, кроме одного, кроме её… Аяиного. Так много времени мы ещё не оказывались на расстоянии друг от друга. За эти сотни лет я прошёл все стадии по кругу несколько раз: от ненависти и желания отыскать для того, чтобы убить, до отчаянного бессилия и желания упасть в пыль пред её ногами и умолять, умолять быть со мной, снова быть со мной. Или хотя бы позволить видеть себя. Хотя бы видеть. Хотя бы это. Я словно не вижу солнца сотни лет, я всё это время не живу…

Эрик отказывался видеться со мной. И это тоже было тяжело, если всегда прежде он больше скучал по мне, я это знал, и всегда было приятно встречаться после разлук, потому что я знал, что мой брат ждёт меня и будет счастлив встрече. То теперь, после того, как я почти выгнал его из нашей долины, куда по сию пору продолжаю возвращаться из всех своих скитаний, то ли в надежде, что застану там Аяю, то ли чтобы спрятаться от мира снова, я не видел его ни разу. Едва он узнавал, что я прибуду туда, где они теперь снова жили с Дамэ, Рыбой и Агори, он скрывался и не встречался со мной. Даже Эрик…

Никто ни разу не спросил меня об Аяе, вокруг меня словно образовался заговор молчания. Но я уверен, что и все остальные не знают, где она. Потому что даже Орсег ни разу не взглянул на меня победоносным взором, да и Вералга или, тем паче Басыр непременно сообщили бы мне, что Аяя теперь соединилась с кем-либо или предвечных, или смертных.

И всё же вечно так продолжаться не могло. Право… я устал уже и от жён, с которыми сходился лет на тридцать, снова рождались дети, мои жёны кто больше, кто меньше, любили меня, потому что я был богат, я продавал свои толковые идеи и даже разработки разным богатым и знатным вельможам для строительства в городах мостов, колодцев, водопроводов и иных полезных вещей, или новым учёным, и все они щедро платили золотом.

Я никогда не был расточителен, как мой брат, и склонен к роскоши, хотя на жён не жалел, но я не брал тех, кто привык сорить деньгами, мои жёны были вполне образованны, домовиты и очень красивы, из простых семей, иногда из купеческих. Из аристократок я не брал, что было делать мне с праздной красавицей? Дворцов для них строить мне не хотелось, а иначе ни один отец за лекаря, али алхимика, коим я представлялся и продолжал являться, свою дочь никогда не отдал бы. Так что мои избранницы были из середины. Да и не пристало и нельзя предвечному быть вблизи тронов, это всегда оборачивается бедой. Наш с Эриком трон навеки поглотил Байкал, а иные прочие вовсе не про нашу честь.

За эти годы я жил во многих концах мира, почти во всех странах, лишь на краткие промежутки возвращаясь в свои горы, где потихоньку развалилась пристройка, потому что никто больше не следил за ней и не подновлял, где сам дом я перестраивал уже несколько раз, ведь без меня и он хирел и косился, заваливаясь то на один бок, то на другой.

Шли годы, десятилетия, сотни лет утекали, я всё будто в том же дне, когда я проснулся и обнаружил, что Аяя ушла от меня…

И в то утро я едва не сломал зубы, кусая себе кулаки и плача, сорвал голос, пока кричал во все концы её имя, а после изрыгал ругательства, а после выл, упав на землю и катаясь, как больной зверь. И снова ругался и снова кричал. Я хотел броситься в погоню, но я не знал, куда? Никто и ничто не подсказывало больше мне. Её птицы и бабочки молчали, всё омертвело вокруг меня, как и я сам.

И теперь я не стал живее. И боль в моей душе не утихла, и одиночество только усиливалось с каждым днём. Причём в семейном кругу я чувствовал его только сильнее.

И вот я разыграл свою смерть для очередной своей жены, изобразив лихорадку, принял капли, которые замедлили мой пульс и остудили тело, и сказал ей и детям, «умирая», чтобы не держали тело, а похоронили в семейном склепе в тот же вечер, и «почил», сквозь ресницы наблюдая за всем, что происходило дальше. К счастью, никто не ослушался меня, мои сыновья, младшему из которых исполнилось тринадцать, а старший должен был жениться будущей осенью, уже и невесту сосватали из семьи богатого и уважаемого купца. Я решил «умереть» на этот раз раньше, чем обычно лет на десять, мне хотелось вернуться в горы и побыть там, в одиночестве и уединении несколько лет. И вот, несомый в гробу на кладбище и оплакиваемый своей доброй семьёй, я думал, до чего долгими мне кажутся эти часы, пока меня не оставят одного здесь…

Едва стихли погребальные песнопения, и я услышал, как, заскрипев, закрылась дверь склепа, я был готов выбраться уже наружу и сбежать, а жили мы на благословенной земле Италии, одной из прекраснейших стран из всех известных мне, но надо полежать немного, дождаться темноты. Странно, прежде я не испытывал такого нетерпения. Бывало, и вздремнуть успевал в своём произвольном оцепенении, сей же день, ни сон не шёл мне, ни хотя бы просто покой.

Полежав, как мне казалось, достаточно, я отодвинул крышку саркофага, что подалась легко моей силе. Верно, было уже темно, сумерки сгущались, еще немного и летняя ночь завладеет миром. Здесь, в склепе, я заранее спрятал злато и одежду, чтобы не убираться в похоронной, к тому же распоротой на спине для удобства одевания покойника. Переодевшись, набросив дорожный плащ на плечи, я оставил свою погребальную одежду и саван в гробу, снова задвинул крышку и поднялся по ступенькам к выходу. Дверь, однако, оказалась заперта, и я был вынужден выбраться, вылетев через окно – узкое как бойница, но всё же достаточное для того, чтобы я протиснулся в него.

И… надо же такому произойти, кому-то не спалось в эту ночь, а точнее вечер, и меня увидели, вылетающим из склепа. Крики ужаса окатили всё кладбище и меня самого, как кипятком, заставив взмыть как можно выше и быстрее. А понять этих людей легко: в темноте я показался им гигантским нетопырём. В ужасе зеваки побежали к воротам, возвещая, что из склепа Парелли вылетел демон с чёрными крыльями, а там сей только день похоронили отца семейства…

А намного позднее узнал, что я, оказывается пил кровь после этого несколько недель у всего города, от чего люди и особенно молодые девушки делались одержимыми кровью, что в склепе моём позднее всё же застали меня и, пронзив грудь осиновым колом, покончили с моими похождениями. И ведь десятки людей готовы были поклясться, что не только видели упыря Парелли, но и пострадали от него, показывали укусы, впадали в слабость или буйство, а одна даже понесла от негодника-кровососа… В общем, моя неосторожность стала причиной долгих волнений в небольшом городке, где я прожил двадцать лет…

Но я к тому времени забыл и думать и о прекрасной Италии, и о семье, что оплакивала меня вполне искренне. Я на моем самолёте уже добрался в мою долину. Была ночь, а здесь у нас в чаше между скал она темнее, чем где бы то ни было, зато отменно видны звёзды, чем я пользовался все эти годы. Наблюдая за ними, и знал положение каждой в каждый день года. А Аяя, я знаю, вела наблюдения, зарисовывая. Её рисунками я руководствовался, сверяя свои наблюдения и её. Её были точнее, записаны не только даты, но и время до долей минут, когда восходило каждое светило.

Я не знал, что Аяя думает, будто я не интересовался её изысканиями. Я следил за ними, и просматривал её записи и рисунки, всякий раз, когда она не могла видеть, я хотел знать всё, что ей интересно, что она изучает. Сам я был не в силах продолжать с ней вместе делать то, что мы делали сотнями лет, и так успешно, моё ослепление ревностью отодвинуло меня от неё, всякий раз, когда я смотрел на неё, я вспоминал, как они вернулись с Орсегом, как хороша она была, он унёс её больной, не похожей на саму себя, а вернул здоровой и цветущей. Мог я это перенести? Мог я забыть об этом?! Как она вернулась, улыбаясь… улыбаясь… даже не заметив времени, которое прошло. Не мог забыть, не мог не думать, не мог выбросить из себя отравленное семя этих мыслей, и оно поросло в то страшное и уродливое древо, что своими корнями и сучьями разрушило монолит нашей с ней жизни, нашей общей жизни, всего, что всегда объединяло нас, соединяло, сплачивало, что когда-то сделало нас с ней одним целым, что не могло разрушить ничто, ни разлуки, ни расстояния, ни даже Смерть. А я сумел…

Но я ли? Я ли это сделал? Или она? Не она ли? Ведь она осталась со мной, но продолжала ли она меня любить? Не вспоминала ли Орсега? Или, быть может, Эрика? Я не пропустил ни одного её рисунка, ни одной строчки её записей, а после её бегства я и вовсе выучил их все наизусть, потому что это было всё, что осталось мне от неё здесь, да ещё несколько платьев и украшений. Она оставалась со мной, потому что Орсег не позвал её быть с собой. Вот и всё, а любить меня она уже не могла… Поэтому, в конце концов, и сбежала. Но куда?

…Арий, ты противоречишь сам себе, как настоящий безумец…

…Станешь безумцем, когда почти десять веков живёшь не наполовину, а и не на десятую часть, а так, словно умер и смотришь из могилы…

И вот я в нашей долине. Я продолжал называть её «нашей», потому что для меня это был наш с Аяей дом, где я чувствовал хотя бы частицу, хотя бы что-то от неё, её отпечаток на всём, даже в воде озера, наверное, поэтому здесь было единственное место на земле, где я теперь чувствовал себя дома. Хотя мой дом и был пуст…

Сразу с устатку я отправился спать. Я давно не был здесь, дом пропах пылью, и было как-то странно тепло во всей долине, конечно, лето, но здесь, высоко в горах, всегда сохранялась прохлада. Я распахнул окна и лёг спать, теперь я спал только на печи или на лавках, потому что кровать я сломал тогда же, после бегства Аяи. Я проспал до полудня следующего дня.

Когда я вышел на двор, я вдруг почувствовал, что здесь что-то не так. То есть с самой долиной стало вдруг что-то не так. И… многое. Во-первых: площадка, на которой был наш сад, треснула поперёк и покосилась, краем упав на то, что было некогда тропинкой к озеру. Мы с Аяей почти не пользовались той тропинкой, потому что слететь было куда проще, но, как это ни странно, тропинка не зарастала, хотя по ней ходили только наши гости, которых не бывало здесь многие сотни лет. Но теперь тропинка была завалена обрушившейся частью площадки.

Я подошёл к краю, думая, слететь к озеру и окунуться в его воды, а после растопить баню и выпариться от души, но… оказалось, что озера больше нет. То есть чаша его была на месте, такая же правильно круглая, как отпечаток от шара, словно искусственно сделанная или оставленная каким-то телом правильной формы, но теперь совершенно пустая. Я подлетел туда, на берег, здесь было ещё теплее, и, более того, чаша озера была не только пуста, она был сухой. То есть, когда Орсег поднял отсюда всю воду, чтобы ударить в битве ею, как кулаком, озеро тут же начало наполняться снова, потому что на его дне сохранялись и били источники, а теперь, похоже, они иссякли.

Этого мало, деревья и кустарники, что росли по берегам в изобилии, покрываясь инеем зимой, теперь все оказались мертвы, они засохли и листья их сжурились на ветках, превратившись в коричневые трухлявые комочки. Это случилось недавно, иначе они уже облетели бы. Больше того, не только засохли листья, ветви и даже стволы стали хрупкими и рассыпались от прикосновения. Что тут случилось? Куда ушла вода, и почему иссякли источники? Я растерянно разглядывал дно, пытаясь понять причину странного происшествия? Трещина? Почему она вдруг образовалась здесь?

Я не видел трещины, но, вероятно, она была, просто я был неспособен разглядеть. Но, если вода ушла через трещину, то почему престали бить ключи? И тем более, почему засохли деревья? Среди лета? Эта вода поддерживала в них жизнь? И без неё они погибли или что-то иное так губительно повлияло на них?..

Но всё оказалось не так странно. В следующее мгновение, после того, как я подумал, что вода поддерживала жизнь в окружающих его растениях, а может быть, и во всей долине, не исключая и меня самого, я вдруг услышал какой-то тяжкий, словно утробный гул у меня под ногами. В первый миг мне даже показалось, что он не под ногами, а во мне, внутри меня. И в этот момент земля подо мной задрожала и качнулась, по этому только я и понял, что всё происходит на самом деле, а не во мне, не в моей голове.

Монолитный базальт дна озера, на котором, между прочим, не было никаких водорослей, абсолютно гладкая поверхность, как чашка, из которой выплеснули воду, вдруг треснула, словно на неё наступили, но наступили откуда-то снизу, то есть из-под земли. Да-да, оттуда прорывалось что-то очень горячее и сильное, и такое громадное, что вся наша долина затряслась. Из трещин засвистел воздух, но я быстро понял, что это был не воздух, это газ и газ ядовитый, вот отчего погибло всё живое вокруг. Я вдруг осознал, что здесь нет ни птиц, ни коз, ни бабочек, даже каких-нибудь мух, думая, что меня избегают все возможные посланцы Аяи, я не сразу догадался, что дело неладно. Я отпрянул от струй газа, которые ко всему прочему были ещё и горячи, и, взлетев повыше, подумал, глядя, как дрожит земля, трясутся и осыпаются, разрушаются скалы, камни покатились вниз. Ещё немного и…

Надо успеть забрать хотя бы золото из дома, а не то я останусь не только бездомным и одиноким, но и нищим… я бросился к дому, всё раскачивалось и содрогалось, балки скрипели с жалобными стонами, как будто дом был живой и плакал. С разламывающегося потолка посыпалась труха, я успел вытащить золото, покидав мешки на плащ. Подхватил его, связав узлом, в это время пол затрещал, расходясь в стороны, и, если бы я не умел летать, то тут бы мне и настал конец, потому что вместо подпола, где мы когда-то хранили овощи и крупы, образовалась громадная дыра, бездна, куда полетели обломки пола, а через мгновение стены накренились внутрь, ещё миг, и меня завалит здесь. Я бросился в окно, в котором со взрывом лопнуло стекло.

Подо мной открылась страшная картина: наша долина с пустой, и теперь растрескавшейся чашей в центре, осела, и будто подтаяла, сквозь трещины, ставшие теперь громадными разломами, внутрь стала втекать, а чуть позже врываться, брызгая и взрываясь, расплавленная порода, раскалённая и сжигающая всё на пути, шипя газом и брызгами… Всё, вся долина осела и утонула, в бурлящих волнах лавы.      Всё кончено, всё… нашего убежища больше не существовало. Словно было мало окончания моей жизни, теперь и от мира мне спрятаться негде…

Я отлетел подальше от вулкана, разверстым жерлом которого оказалась наша долина, а мы прожили в ней столько лет и не подозревали об этом      . Теперь вулкан извергался, потоки магмы текли во все стороны, и стало невыносимо жарко. Все мои самолёты сгорели, как и дом и вся долина, от которой не осталось ныне и следа, как некогда не осталось и следа от моей счастливой жизни. Ведь я прожил счастливо и безоблачно так много лет, не одну тысячу, почему мне это кажется теперь мигом, по сравнению с этим тоскливым существованием, которое я влачу эти сотни лет, уже больше тысячи лет без неё?..

…Нет, с этим теперь придётся что-то сделать. Я больше не могу оставлять всё так, как есть. Как было…

Глава 6. Новгородский конюший

Когда пришла весь о том, что всех предвечных собирают, потому что произошло кое-что весьма важное и примечательное, и к тому же весьма редкое, мы с Виколом уже довольно долгое время жили в Новгороде.

В число «всех» не входили только те, кого не было при принятии соглашения, которое объединило нас после битвы в горной долине. Потому что те предвечные, что Мировасор привёл некогда с собой на ту самую войну, уже умерли. Одного из них задрал ягуар, а второго подопечные того же Мировасора пленили и убили, вырвав сердце из живого, как у них было принято. Кое у кого возникло подозрение, что и ягуар был ничем иным, как посланником Мировасора, точнее сказать, что его вовсе не было, а обычное убийство было объявлено нападением зверя.

– Но зачем Миру убивать их? – спросила я.

– Затем, что они видели его слабость, его ложь и его поражение, – сказал Викол.

– Мы тоже видели, – возразила я.

– Мы – другое, мы с ним наравне, всегда были и остались. А те были своего рода подданными. Так что… участь их была предрешена, когда он проиграл битву. Они сбежали, опасаясь, что он убьёт их, вероятно, в надежде, что он погибнет в той битве, но просчитались. Вот и поплатились.

Я ничего не сказала тогда, не хотелось снова говорить о Мире. Мне не хотелось и встречаться с ним снова, но назрела необходимость. Мы с Виком нашли предвечного. То есть, не то, чтобы нашли, никто не искал, разумеется, но мы встретили его здесь, в этом городе, более чем по полгода засыпанном снегом, но удивительном во всех отношениях. Уже то, что он звался Новым городом и управлялся голосом жителей, или Вече, уже было необычно, потому что даже в Греции некогда всё было не совсем так. И в Греции весь год тепло и солнечно, как в раю, люди поэтому терпимее и добрее, как мне казалось, а Викол с этим всегда спорил, говоря, что суровый климат закаляет не столько тело, сколько дух, и делает людей борцами, потому что даже каждая лепёшка хлеба здесь стоит куда больше, чем в краях с благодатным климатом, к терпимости и доброте тепло солнца и моря не имеют отношения. Я много размышляла над его словами, но думала, что вскоре нам всё равно придётся убираться отсюда, мы живём здесь уже двадцать два года.

Так вот, здесь нам попался на глаза юноша, он был сиротой, всего лишь одним из учеников конюха, но однажды Викол приметил, как этот мальчик, а звали его Василько, справился с взбесившимся вдруг жеребцом. Молодой жеребец, недавно доставленный в княжие конюшни, и не объезженный как следует, сбросил конюшего, стал отбрыкиваться и кидаться во все стоны, грозя потоптать всех, кто был в это время на дворе. А Василько спокойно вышел ему навстречу, ещё щуплый, и длинноногий голенастый мальчик, лет семнадцати, едва ли более, протянул руку и взял за болтающуюся уздечку. Конь взвился было на дыбы, но тут же будто передумал и снова опустился на все четыре копыта, внимательно глядя в лицо Васильку, словно между ними шёл немой разговор. Жеребец смотрел вначале изумлённо, но потом словно кивнул головой и опустил её, полностью успокаиваясь и затихая, а потом спокойно пошёл за Васильком обратно в конюшню.

– Ишь ты, Васька! Как ты его?! – начали расспрашивать со всех сторон, подходя к нему, когда он вышел из конюшни снова.

– Да што… не в первый раз… – отвечали другие.

Оказалось, действительно, Василько не впервые обуздывает коней, и не только к лошадям он имел особенный подход. Выяснилось, что и лечить животных он мастак. Заинтересовавшись, я решила понаблюдать за ним, и даже поговорить с ним. И выяснились и ещё более странные вещи, да, мальчишка умел лечить животных и при том он сам не понимал, как это делает, не помнил даже, с каких пор он это умеет. Но и это было не самым удивительным. Куда страннее, что юноша-сирота, хоть и выросший при княжом дворе, но не в тереме же, так вот, он не только разумел грамоте, что в-общем, встречалось повсеместно и среди простолюдин в этом городе, но, в свои семнадцать, уже успел прочесть почти все книги, что хранились в здешней библиотеке, причём на греческом и латыни, а свейский и немецкий знал с детства и даже не помнил откуда. Об этом поведал Виколу, здешний монах-хранитель и летописец. Ему нравился Василько и он хотел замолвить за него слово князю, чтобы тот приблизил его, подняв из конюшен в свои приближённые.

Вот это и заставило меня сказать Виколу:

– Тебе не кажется, что этот юноша не простой человек?

Вик лишь пожал плечами.

– Одарённых и незаурядных людей хватает в мире, Вера, они временами встречаются и нам.

Тогда я сказала уже без обиняков:

– Тебе не кажется, что он предвечный?

Викол с изумлением посмотрел на меня.

– Что ты выдумываешь, Вера? Ну и что, что у него способности к учёбе и он умный, к тому же имеет подход к животным, он вырос в хлеву.

– То-то, что он вырос не в хлеву, а вовсе на улице, он сирота, что с голоду ушёл из своей деревни, где умерли все его родичи, и добрался до Нова города. А к конюшне его приставили всего пару лет назад. И при всем том он успел выучить языки так, что читает на них, – возразила я. – Мы, все предвечные, вовсе не учим языков, это врождённый дар понимать все наречия мира, с которым мы рождаемся.

– Вот именно, не учим, а он…

– Ты тоже, думаю, некогда делал вид, что учишь языки, чтобы не показалось подозрительным твоё знание, – сказала я.

Викол посмотрел на меня, не споря дольше, и сел рядом. В этом тереме мы жили как книжник-грек и его жена, которым пора было уже начать стареть, потому что на людской счёт нам было лет под пятьдесят, и если Викол обычно так и выглядел, то я все же казалась сильно моложе своих сорока семи лет, как тут считалось. Так что мы намеревались вскоре уехать отсюда. И оставить Василько, не выяснив, что он такое на самом деле, было, по меньшей мере, опасно.

– Это глупости, Вера… Забудь думать о том. Мы уезжаем по весне, как только просохнут дороги, потому что меня уже спросил здешний епископ, не ходишь ли ты к ведуньям и волхователям, чтобы сохранять твою младость.

Я кивнула.

– Стало быть, у нас время до будущей весны, только бы он был рожден не зимой, иначе мы рискуем опоздать, ежли ему успеет исполниться осьмнадцать.

Вик лишь покачал головой, делая вид, что сокрушается моей глупостью или наивностью, уж не знаю. Но прошла всего седмица, и мы получили доказательства.

Затеяна была охота, гнали лисиц, мы с Виколом были в числе тех, кого князь почтил честью пригласить. Мы скакали в числе прочих, то, отставая, то, обгоняя остальных, загонщики были далеко впереди с дудками и трещотками, за ними бежала свора, а далее князь, его сыновья, невестки, ну мы, все остальные вперемежку с конюшими и другой чадью, допущенной к охоте. Каким-то удивительным образом мы опередили большую часть охотников, оказавшись едва ли не впереди самого князя. И вот рядом я увидела Василько. У него в глазах вовсе не было охотничьего азарта, как можно было предполагать, и какой был у остальных, только беспокойство. И это заинтересовало меня, я подала знак Виколу, и мы поскакали за странным пареньком.

Знаете, что мы увидели? Если бы я сама не была предвечной и не видела самых разных чудес, в том числе творимых моими близкими, но то предвечные, а это совсем юный, курносый белокурый парнишка, в котором сомневается Вик, и уже почти перестала сомневаться я. Так вот, впереди мелькнула рыжая спинка лисы, в ужасе бегущей от нас, не только мы, но и остальные уже увидели её, и полетели стрелы. И Василько… не оглядываясь и даже не глядя, он просто поднял руку и поймал на лету несколько из них, другие, я слышала, со свистом пролетели мимо и воткнулись в стволы или просто в землю. Я обернулась на Викола и по тому, как он побледнел, я поняла, что и он увидел то же. Василько не дал убить лису…

– Почему ты остановил не все стрелы? – спросил Викол, когда мы ночью пришли к Василько, который ночевал в конюшне, как и положено.

Василько, спавший в сене, прикрытый тулупом, приподнялся на локтях, недоумённо моргая спросонья. Но до того как он попытался возразить, Викол поднял руку и произнёс:

– Не пытайся спорить, мы видели, – Вик обернулся на меня, стоявшую за его спиной, и я кивнула, подтверждая его слова.

Василько сел, со вздохом всплеснув руками.

– Меня выпорют или… как казнить станут?

– Не станут. Не видел больше никто, – сказала я.

А Вик продолжил:

– И никто ничего не понял. Так почему ты остановил не все стрелы?

Василько посмотрел на нас снова и сказал:

– Не все летели в лису.

Я усмехнулась, когда Викол посмотрел на меня.

– Так ты знал, куда точно попадёт каждая стрела?

Василько пожал плечами и кивнул, опустив голову.

Тогда Вик с видом мудрого наставника сел рядом, и сказал, многозначительно почистив горло:

– Вот что… Мы должны открыть тебе одну тайну, Василько. Но… это потребует времени. Мы должны уехать отсюда вскорости, мы выкупим тебя у князя…

– Я свободный, не раб, – с достоинством сказал Василько, выпрямляясь.

– Ну тем паче. Тогда спрашиваю тебя напрямую, коли ты свободный юноша, а не раб, поедешь с нами?

– Зачем мне с вами ехать, я ведаю про вас только, что вы книжники. И что в церковь ходите, но молитесь, будто не как все… А вдруг сманите на что дурное, вроде чернокнижия. Это я не согласный.

Вик посмотрел на меня, потому что в том, что касалось молитв, это была правда, нам с ним трудно было молиться на кресты и иконы, изображавшие тех, кого мы знали в лицо… Но заметить это можно было, только если очень внимательно вглядываться, если быть, по-настоящему, проглядливым и очень умным. За столько веков, что христиане правили Европой, никто ни разу не заметил, что в том, как мы с Виколом крестимся и кладём поклоны, есть что-то не как у всех. Притом, не могу сказать, что мы были неискренни, я уважала память об Ивусе, и к самому Ивусу я относилась с сочувствием и симпатией, но за прошедшие века люди успели так много навертеть вокруг него и всей той истории, так много переврать и извратить, что самому Ивусу, светлому человеку, это совсем не понравилось бы. А уж, сколько было пролито уже крови, и прольётся ещё, якобы во славу его имени… Вот, например, раскол церквей, произошедший больше века назад, когда, поспорив, как правильно возносить Христа, восточная и западная ветвь рассорились навсегда, и начались Крестовые походы один за другим, якобы для освобождения Гроба Господня… Ох, войн становилось всё больше и всё чаще их прикрывали благими целями и самыми светлыми именами.

– Что же ты заметил?

– Заметил. Но… то, что узрел я, смогут узреть и все другие. Вы какие-нибудь… демоны? Или нет, колдуны?

– Нет, Василько. Мы такие, как ты, а ты, такой как мы. Мы – предвечные. Не колдуны, не боги, мы люди, но мы… немного особенные, – сказала я, улыбаясь.

– И ты такой. Поэтому тебе не надо бояться, – сказал Вик.

– Я и не думал бояться вас, – хмыкнул Василько, высокомерно, как и положено юнцу, вроде него, а светло-голубые глаза при этом тревожно блестели, он, думается, решал в голове, сразу убежать от двух опасных чернокнижников или безумцев, он не понял пока, или всё же дослушать.

– Не боишься, и отлично. Если ты не боишься и поедешь с нами, мы сможем рассказать тебе многое о тебе самом, и…

– И ты узнаешь других, таких как мы, как ты. Для начала я дам тебе несколько книг об этом, о нас.

– Книг? Если есть такие книги, почему никто о вас не знает? Я не слышал ни разу…

Викол засмеялся:

– Это тайное знание, только для тех, кто посвящён. Обычный человек не способен даже увидеть те письмена. Так, что нам не придётся доказывать, что ты наш, ты сам поймёшь это.

– А если нет?

Викол усмехнулся:

– Тем проще, значит, ты обычный человек, и наш разговор ты забудешь, словно видел его во сне.

Василько смотрел на нас, не понимая, верить или уже начать думать, что он спит и всё это грёзы.

– Когда ты родился, ты знаешь? – спросила я.

– А?.. да… на… На яблочный Спас.

Я посмотрела на Вика, что ж, время ещё было.

И едва мы подумали, что время до весны у нас есть, как пришли веси о том, что Арий приехал на север Франции, в небольшой городишко на острове Мон-Сен-Мишель, где теперь обретались Эрик, Агори, Дамэ и Рыба. Эту весь принесла Басыр, она сказала, что Арий едва явился туда, потребовал, чтобы собрались все, потому что грубо нарушен один из законов предвечных, и необходимо принять решение всем вместе. Так что всё складывалось так, что нам суждено было собраться всем вскорости.

Не дорогами, как предполагали, мы теперь двинемся в путь, а переместимся немедленно. И времени на раздумья и сомнения у Василька уже не было. Но он не стал отказываться. Как и все предвечные, они имел живой и даже не даже немного авантюрный склад ума и характера, потому, конечно, согласился отправиться с нами.

– Меня должно обратить? – сказал Василько, в три ночи осилив все книги, что Викол, как и обещал, дал ему.

– Верно, Василько, именно так. Но теперь у предвечных существуют законы, и мы, собравшись вместе, введём тебя в наш круг.

– Но посвящает кто-то один. Не все.

– Верно то ж. Поэтому мы должны собраться все, ты войдёшь не просто в наш круг, ты войдёшь, зная, кто твои собратья по несчастью.

– По-несчастью? – удивился Василько.

– Ты поймёшь… – засмеялся Викол. – Ты выберешь сам, кто посвятит тебя.

– Что мне выбирать, вы нашли меня, вы и…

– Выберешь любого. Нас и то двое, – сказала я. – А там ещё красивые женщины…

– Ты, Вералга, краше всех красивых, на что мне выбирать, а Викол всех умнее и…

Я настолько расчувствовалась, что даже обняла его и потрепала по мягким волосам.

– Вот и хорошо, не придётся мучиться выбором…

Все собрались в Мон-Сен-Мишель, потому что сюда приехал Арик и объявил, что он обнаружил нарушение законов предвечных, которым теперь исполнилось тринадцать веков, во что не верилось, но то была истинная правда. Мы переехали сюда на этот островок, буквально осколок скалы среди залива, заполняемого во время прилива. А при отливе остров оказывался словно маленькая остроконечная шапочка на чьей-то лысине. Мы перебрались сюда из Испании, пережить очередной перерыв в тридцать лет.

Мир становился всё более многолюдным, всё более тесным, и при том всё более жестоким, и безумным, где преследуют всех, кто думает или молится иначе, кто отличается, незамедлительно обвиняя в колдовстве и ереси, новое словечко, появившееся в последние столетия, и всё меньше оставалось мест, где можно было жить таким как мы. Несколько раз между нами возникал вопрос, не вернуться ли на Байкал, но Агори, вспоминая тамошние снега и морозы, и всё, что происходило, бледнел и хмурился, умоляя не заговаривать больше об этом.

– Я понимаю вас, там ваша родина, но, право слово, давайте пока останемся где-нибудь, где нет слоёв снега высотой в два дома.

– Там потеплело уже, Агори, – улыбалась Рыба.

– Ой, не рассказывайте! – отмахивался Агори. – Здесь в вашей Европе везде холод, снег, долгие зимы, не то, что в моём Кемете, где всегда тепло и сухо. Но моего Кеми давно нет, там теперь всё иное, прежние Боги давно забыты, даже народа моего больше нет, его поглотили пришельцы с востока.

– Пришельцы с востока могут дойти и сюда, – заметил я. – На Русь идёт волна за волной, растопчут их, дойдут до атлантовых столпов.

Рыба посмотрела на меня.

– Неужто такое возможно?

– Магометане уже заместили собой весь восток, нет больше ни прежней Финикии, ни Кеми, весь север Африки и Испания… Они наступают отовсюду.

– Поэтому потомки тех, кем кормили тигров и львов в римских цирках и пошли уже в который Крестовый поход, чтобы остановить их, – сказал Дамэ.

– Слишком много крови, – покачал головой Агори. – Раньше никто не заставлял насильно верить в своих Богов.

– А теперь ещё Арий нашёл какое-то несусветное нарушение законов предвечных.

– Пора золотыми буквами написать уже свод законов и казнить непокорных, – зло сказал я. – Днесь это в моде.

Больше всего меня злило то, что Арик выдумал повод собрать всех с одной целью – заставить меня встретиться с собой. Я закрыл и завалил камнями ту часть души, где всегда обитал мой брат, а он занимал всё моё сердце и всю мою душу с самого детства надёжно и полно, но то, что с ним стало, злоба и глупость, с которыми он поступил с Аяей, охладили меня к нему навсегда. Ну… или очень надолго.

Аяя… Я могу ему простить всё, я даже её ему уступил, но он всё испортил. Всё испортил и всё убил. Аяю я ему простить не могу, и не могу простить сотен и сотен лет, что я лишён её, и той жизни, которую я мог бы вести с ней. И всё из-за него. К тому, же из-за него Аяя, возможно, в лапах Князя Тьмы, если вообще жива. Если жива…

– Жива, не сомневайтесь! – уверенно и нагло заявил Арик, выступая перед нами.

Да, мы собрались здесь, на нашем острове и в нашем доме, со слишком маленьким горницами, на мой вкус, узкими коридорчиками и с удушающе низкими потолками. Ни я, ни Агори ещё не успели заново жениться, во-первых: мы недавно приехали, а во-вторых: здесь, на этом острове, не такой большой выбор невест, как хотелось бы, потому мы пока и жили здесь все вчетвером под одной крышей.

И вот сюда со всех концов света приехали предвечные, и мы вдесятером собрались в большом зале, который отапливался громадным камином, и хотя зал назывался большим, он просто был самым просторным помещением в нашем тесном доме. Все вместе мы не собирались больше тысячи лет, с тех пор, как в долине Арика все вместе, включая Аяю, заключили вечный мир. Но теперь Арик говорил то, чего не мог произносить мой брат, если бы он оставался в своём уме.

Он говорил долго с предисловием о том, что мы не напрасно заключили договор, чтобы помогать друг другу, потому что в мире людей таким, как мы время от времени нужна защита и помощь, потому и договорились не отступать от правил.

– Любое нарушение нашего закона ставит нас всех под удар, потому что нарушает равновесие, которого мы достигли. Но одна из нас всё же нарушила наш закон. Я долго молчал, потому что винил себя в её проступке. Аяя покинула наш круг и не сказала никому, где она.

– Это если она жива! – сказала Басыр, качнув головой, за ней качнулись и замысловатые украсы. – Столько лет ни следа, ни слуху. Такие как она не могут скрываться долго.

– Она может, – промолвил я, и тут же получил от Басыр взгляд, похожий на выстрел из лука, полный, если не ненависти и презрения, то большого недовольства.

– Верно, – подтвердил Дамэ, усмехнувшись. – Но так спрятаться, чтобы её не могли отыскать даже её приближённые, те, кто вездесущ, не может даже Аяя. Так что я боюсь предположить, не забрала ли её к себе Повелительница Той стороны.

– Нет. Аяя жива, – сказал Арик. И повторил, обведя нас всех взглядом: – Жива, не сомневайтесь!

И по его победоносному виду и сверкающим глазам я понял, что он придумал способ отыскать Аяю. Но я не хотел мириться с тем, что он снова обходит меня. Нет, я верну Аяю и сделаю её счастливой, какой она была со мной. Со мной, не с ним, пьяницей, ревнивцем и безумцем, запиравшим её от мира, словно в темницу, в свою любовь. Никогда не забуду его слов: «Я насиловал её все двести лет», только за это я убил бы его. И не раз, а двести раз по триста шестьдесят пять… И теперь он придумал, как найти её! Он придумал, а я – нет. Вот почему он всегда получал её, он всегда мог заполучить её, всегда был хитрее меня.

– Но вначале мы должны придумать наказание, которому подвергнем провинившуюся, – продолжил Арик.

«Наказать провинившуюся»… неужели я слышу эти слова, и их произносит Арик?! Арик, который сгорел, только чтобы снова увидеть её. Он даже не называет её по имени. Что это значит? Будто я сплю и вижу безумный больной сон. Зал, где все мы сидели, кто в креслах, кто на скамьях, высокие светильники и камин отлично освещали помещение, и от них тут было слишком жарко, хотя вообще зима была холодной и ветреной, почти каждый день шёл дождь со снегом, наледью оставаясь на всех поверхностях, из-за этого повозки на улицах городка скользили, пешеходы тоже оскальзывались, и мне, приходилось лечить переломы каждый день. Мы действовали, как и всегда прежде: Рыба изображала лекаршу, применяя всё известное ей мастерство, а я, появляясь тайно, исцелял страждущих. Так мы снова очень хорошо зарабатывали, потому и купили самый дорогой и самый большой и красивый здесь дом.

И вот в лучшем зале нашего дома, все слушали, как Арик, расхаживающий здесь как король перед нами, поцокивая каблуками своих наглых красных сапог говорит что-то настолько чудовищное, что-то вообще не укладывающееся в моей голове. Может, это вообще не он говорит сейчас с нами, а какой-нибудь демон, обратившийся в него? Да нет, я чувствую моего брата, и тело его, его бьющееся сердце, взволнованное сейчас, хоть он и напялил на себя заносчивую и напыщенную мину, его тело выдаёт его волнение. А душа его и вовсе стонет и корчится, пряча боль и слёзы, которые рвутся наружу, и он едва сдерживает их. Для того и маска и все эти слова. Он здесь, он заставил собраться всех, чтобы увидеть меня, хотя и не хочет смотреть в мои глаза, но едва я отворачиваюсь, он взглядывает на меня, украдкой. Для этого, а не для того, чтобы и вправду придумать, как наказать нарушительницу закона предвечных.

Но Мировасор подал голос, воспользовавшись возможностью:

– Наказание… Что ж, Арий, ты сам это сказал. За то, что кто-то вспомнит, что некоторые из нас не природные предвечные ты предлагал казнить без милости. Так этот поступок куда менее опасный, чем то, что сделала наша прекрасная Аяя. Спрятаться так, что никто не может найти её тысячу с лишком лет – это создаёт опасную лазейку для всех других преступников. Что если кто-то из нас совершит что-то, к примеру, убьёт другого предвечного, или что-то ещё, и спрячется по её примеру от остальных? Так что – нет, наказание за такое преступление должно быть суровым.

Я набрал в грудь воздуха, намереваясь возразить, но меня опередил Орсег.

– Давайте вначале вернём Аяю, и пусть она предстанет перед нами и объяснится, тогда и станем решать, какому наказанию её подвергнуть. Возможно, у неё есть причина так тщательно скрываться. Возможно, Арий, что сейчас так уверенно говорит с нами о наказании, так обидел её, что она спряталась не только от него, но и от всего подлунного мира. Так что пока неведомо, кого надо будет подвергнуть наказанию, женщину, сбежавшую от деспотичного беззаконного любовника или его, что довёл её до необходимости скрываться.

Ай да Орсег, ну конечно, кому ещё так же болезненно интересна судьба Аяи и её местонахождение. Арик собрался возразить, Мировасор тоже, но всех опередила Вералга, поднявшись с высокого стула, страшно неудобного, но зато возвышавшего её над всеми нами.

– Давайте отложим обсуждение Аяи, которую никто не видел уже тысячу лет, и почему-то некоторые до сих пор никак не могут позабыть, хотя она, по-моему, именно этого и добивается своим исчезновением, – сказала она, сверкнув на нас холодными тёмно-серыми глазами. – Отложим до её возвращения и обсуждение этого и решение. Что решать, пока человека нет рядом? У нас есть кое-что более насущное.

– Насущное? – спросил Арик, нахмурившись и, очевидно, сердясь, что она отобрала у него право слова.

– Именно. Мы с Виколом нашли нового предвечного. Юношу, которому менее чем через полгода исполнится осьмнадцать. Так что да, это дело куда более насущное, чем то, которое ты нам предлагаешь обсуждать, Ар.

– Ошибаешься, Вералга, – отозвался я, наконец, мне дадут сказать хоть слово в собственном доме. – Если найден новый предвечный, следует обратить его, но обратить нового мы можем, только собравшись вместе. Ведь новичку должно самому выбрать, того, кто обратит его.

– Ничего страшного, выберет из имеющихся, – вставила Арит.

Как жаль, что мы сами приняли решение не напоминать неполноценным предвечным об их месте, иначе сейчас Арит получила бы сразу целый ушат оскорблений. Мы с Ариком встретились взглядами на мгновение, но вслух высказался снова Орсег:

– Нет, не выберет, – сказал он. – Закон есть закон и он непреложен. Иначе в нём нет смысла. Так что возвращение Аяи, а после обращение нового члена братства. Или это женщина?

– Какая разница? Не женщина, мужчина.

– Ну и хорошо, от женщин одни неприятности… – пробормотал Мировасор.

– Значит, определились, – сказал Орсег, поднимаясь. – Я удаляюсь в свои пределы. Готов явиться в любой момент, зовите.

Боги, неужели, остальные останутся здесь с нами, нам тогда придётся по двое, а то и трое тут в горницах селиться. Нет, так не пойдёт…

К счастью, остальные тоже не жаждали оставаться с нами под одной крышей, остальные переплыли на берег, и только Арик остался на острове, но, оказалось, уже поселился в небольшом домике несколькими кварталами выше по улице.

Глава 7. Дружеская помощь

– Вералга, ты должна познакомить нас с вашим неофитом, – сказал я, когда Вералга явилась навестить меня, своего любимого внука.

– Он не наш с Виколом, он наш, нас всех, – сказала Вералга.

– Почему вы не обратили его сами? И не говори, что вы не могли ослушаться закона предвечных, что придумал Арик.

Вералга посмотрела на меня и покачала головой:

– Я не люблю нарушать законы, потому что хоть его и придумал Арик, но приняли мы все, значит это закон. Но дело не только в этом.

Вералга села и снова на то кресло, слишком высокое и неудобное, чтобы кому-то хотелось в нём сидеть. Мы были с ней всё в том же зале, что и тогда, все вместе, но теперь был полдень, вскоре нас ждал обед, впрочем, здешняя еда не слишком радовала, так что грядущая трапеза не очень-то вдохновляла меня. И всё же, какое-то разнообразие, кроме подломанных рук и вывихнутых плеч в эти льдистые дни. На улицу выходить не хотелось, там было холодно, и ветер влетал в щели в рамах, забранных странными стёклами, похожими на бутылочные донышки. Впрочем, для этого города и это было много, здесь большинство окон просто закрывалось заслонками, без каких-либо стёкол. Поэтому мы одеты тепло, мех на плечах, мех в подбое плащей и камзолов, отделке платьев.

Вералга взглянула на меня, улыбнулась слегка:

– Как тебе живётся, Эрик?

Я пожал плечами, отходя от неё.

– Как мне живётся? Странно, что ты спрашиваешь. Я всегда жил хорошо, я привык к этому.

– Ты не женат теперь? – Вералга пыталась вглядеться в меня.

– Женат, – ответил я.

На лице Вералги на миг отразилось радостное удивление, но потом она поняла, что я говорю об Аяе, и не стала продолжать.

– Понятно, – Вералга опустила голову, волосы, по теперешней здешней моде были убраны под плоеный чепец сложной конструкции, и белая ткань у лба придавала строгому удлинённому лицу Вералги сероватую бледность, очень модную ныне и восхваляемую поэтами и художниками, рисующими вот таких бесцветных, прозрачных дам, словно их долго полоскали в ручьях, и отбеливали как льны. Вералга даже полностью выщипала брови, как полагалось теперешним красавицам. Это Басыр со своей экзотической красотой приходилось не только избыточно украшаться, но и таскать с собой парочку невольников такой же необычной внешности, изображая, таким образом, несметное богатство какой-нибудь восточной царевны, потому что иначе её приняли бы за рабыню, привезённую из Крестовых походов, а это не устраивало нашу Басыр.

Принесли вина, местного белого, с холодноватым прозрачным вкусом. Вералга выпила глоток, очевидно, вино ей понравилось, потому что она сделала ещё несколько глотков.

– На Руси такого вина не пьют, пьют как на Байкале некогда меды, да квас ещё, брагу и зелено вино. Вот такое, из винограда, всё только привозное, – она сделала ещё пару глотков, смакуя вино. Мне как хозяину это было лестно, хотя я не имел отношения к этому вину, вино, как и продукты, покупала Вералга, всегда заботившаяся о хозяйстве.

– Не растут там виноградники, – сказал я, мы живали на Руси, недолго и довольно давно, и всё же я знал, о чём говорила сейчас Вералга, мы все неплохо знали мир, приходилось колесить по всему свету. Так что все мы знали обо всём не понаслышке…

– Я не хотела обращать его, и нам пришлось проделать много верст сюда потому, что я не хочу брать его на себя. Мне достанет и вас двоих с Ариком.

Я рассмеялся:

– Хитро!

– Хитро придумал Арик, когда предложил неофитам выбирать того, кто обратит их. Не судьба, не мы, древние предвечные, а сам новый предвечный. Кто твой наставник, тот отвечает за тебя так или иначе, того ты уважаешь больше прочих. Наставник берёт ответственность, но и сам обращаемый тоже. Вот развязалась война, и Орсег не хотел, но пошёл за Мировасом, Агори не смог убить его, Мировасора…

– Войны сами не развязываются… – не мог не заметить я.

– Да-да, – отмахнулась Вералга, изящно крутанув длиннопалой кистью. – Но мы теперь говорим не об этом. Мы о том, как много значат те, кто обращает нас, и для тех, кто обращает, кого мы обратили. Арий не мог оторваться от Аяи много лет… Ни один из вас не смог убить меня, но и я не смогла бы убить ни одного из вас. Мы все поступаем так, мы все не можем иначе. Так что пусть кто-то ещё берёт его на себя, достаточно того, что мы его нашли.

Я не был с ней согласен совершенно, но теперь спорить не стал, да и что спорить, пускай думает как ей угодно. Я знаю, что всё так, да не совсем так. Я не обращал Аяю, но разве я свободен от неё? И разве хочу быть свободен? Я не видел её тысячу лет, и теперь, когда, возможно, вскоре я увижу её, моё сердце оживает и счастливо трепещет. Именно так, трепещет как маленькая радостная птичка, встречающая весну. Но для чего это знать Вералге? Она всегда уверена в своей правоте и спорить мне недосуг. Потому я просто сказал:

– Он выберет тебя.

– Это будет его выбор.

– В любом случае, покажите его всем нам, а то разожгли любопытство и скрытничаете. За многие сотни лет не происходило ничего и вдруг такая новость. Прямо настоящая ярмарка после зимнего поста. А вы объявили, что вот-вот начнётся праздник, но когда – молчите. Нехорошо так поступать с соплеменниками.

Но Вералга только улыбнулась довольно холодно, и отвела глаза цвета здешнего неба, неясно серо-голубого. Но ничего, близится весна, небо станет голубым, высоким.

– Не думаю, что нам долго придётся ждать, – сказала она. – Если Арик вдруг так рьяно взялся за дело, думаю, они с Аяей скоро будут здесь.

– С чего его вдруг так разобрало, не могу понять. Тысячу лет с лишком выжидал, и вдруг решил наказать Аяю? Наказать за преступление, которому тысяча лет. Не странно ли? – я посмотрел на свою бабку.

Она усмехнулась и сказала то, что испугало меня:

– Ничего загадочного, полагаю, он просто отыскал её. Поэтому и явился сюда…

Верно. Верно, Вералга, ты всегда была умной, да и какой ещё ответ мог быть на этот вопрос, конечно, я нашёл Аяю. Тысячу лет, больше, я искал, как все другие, как, возможно, искал Эрик и те, с кем теперь он так сдружился, отказываясь видеться со мной. И вот в такой изоляции всё чаще и чаще в моей голове возникала мысль о том, что очень легко найти Аяю, если спросить Того, Кто, конечно, и устроил её исчезновение. Я быстро понял, что без Него не обошлось.

После того, как мой разум перестала мутить злость и ревность настолько, что я стал способен соображать, я понял, что никто из предвечных не знал, где Аяя. Не знал Эрик, не знал даже Орсег. Посланники: насекомые, звери и птицы все возвращались ни с чем. Это могло означать только одно, что её спрятал Тот, Кто может сделать это так, чтобы её словно вообще не стало, ни в этом мире, ни в Том, где правила Его сестра.

Я пытался найти её своими способами, как делали это и Эрик, и Орсег, все эти сотни лет. Цели мои менялись, качаясь маятником от желания пылью лечь ей под ноги до представлений о том, что я душу её. И всё быстрее и чаще сменяя друг друга и сводя меня с ума. Потому что я переставал уже осознавать самого себя, даже науки, познание мира с каждым годом всё меньше захватывали меня, и, в конце концов, я как безумец, просто упёрся лбом в стену. Единственное, что мне осталось в моём тупике, это пробить эту стену, потому что я знал, Аяя за ней.

Да, я попросил Его.

Я не вела счёт времени, но только первое время, потом я спросила Его, что всё навещал меня все эти годы то чаще, то реже.

– Который год? – Он сделал вид, что задумался.

Он всё время так делает, ложь и притворство, насмешки, и обильная болтовня по любому поводу, призванная отвлечь от сути. Я уже давно привыкла не слушать, будто сквозь толстый занавес, когда слышишь только то, что важно, или что хочешь услышать.

– Год 477 от Рождества Христова. Вообрази, Аяя, как велик и великолепен оказался Ивус, я и не предполагал, что мальчишка окажется способен на такое. Теперь он правит миром, что там царь Иудейский, он стал повелителем всего мира. Вот так, не предвечный, не тот, кто обладает необыкновенными способностями, не самый умный, не самый прозорливый или образованный человек на свете, сын простого плотника и он Повелитель мира, самый могущественный из всех Богов, что когда-либо существовали на земле. И всё это не без моей помощи…

– Ох… ложь, – я покачала головой.

– Отчего же ложь? – почти искренне удивился Он. – Я устроил так, что он попался римским стражникам. Это было несложно, и Мировасор был готов сделать всё для этого.

– Ты ошибся на этот раз. Ты хотел погубить Ивуса, а на деле Ты сделал его бессмертным.

Он захохотал.

– Вот именно! Вот именно! А ты говоришь, я ни при чём.

– В своём величии велик только он один. Чист, великодушен, совершенный человек.

– Ох-ох-ох! – он замахал руками, смеясь. – Сколько пустых восторгов! Я понимаю этих тёмных, примитивных людишек, но ты! Ты всё знаешь. Ты всё видела своими глазами.

– Именно так, – улыбнулась я.

Он выглядел смущённым, или снова прикидывался, но мне было безразлично, лжёт он или нет в который раз. Заметив моё равнодушие, Он сказал.

– Рим пал в прошлом году. Представь, те, кого гордые патриции, да и плебс, называли варварами, прошли своими грязными сапогами по прекрасным площадям Великого города. Теперь их царь на троне Рима. Долго это продлиться? Не думаю, нравы всё страшнее и жёстче с каждым днём. То ли ещё будет…

Да… то ли ещё случалось… Он приносил мне веси, я знала всё, что происходило в мире. О войнах, о переселениях народов, том, как много стало людей на земле, настолько, что «скоро не останется мест, где бы никто не жил», как Он любил говаривать.

– Но знаешь, я наслал тут эпидемию на Европу, но она шла с Востока, так чтобы европейцам было, кого обвинить в смертях своих близких. Она выкосила едва ли не половину населения. Такими развлекался твой любимый муж Эрбин в байкальские времена, только он мелок и те моры были такими же малюсенькими, на одну деревню. Смешно!

– Твоя Сестра теперь довольна Тобой? – съязвила я.

– Думаешь, я делал это для неё?! – всколыхнулся Он.

– Конечно, Вы всё время соревнуетесь с Ней, кого больше боятся люди, Тебя или Её. Ты решил Её задобрить или просто отвести глаза от иных своих поделок? – засмеялась я.

Его проняло, немногое могло смутить и разозлить Его, соперничество с всемогущей сестрой было одной из таких вещей. И мне нравилось поддевать Его. Я не боялась Его, страшнее, чем то, что я приняла Его помощь, а не разбилась на своём самолёте тогда, улетая от Ария, уже ничего не могло быть. Потому что за это пощады нет. Так что я могла говорить Ему любые дерзости и не бояться быть наказанной. Я наказала себя сама и хуже Ему не придумать, ибо это добровольное заточение было тяжкой повинностью, тяжёлым гнётом лежащее на моей груди и не дающее дышать.

– Не беспокойся, когда-нибудь я дам людям возможность изобрести средство бессмертия, тогда Она уже будет бояться не одного Эрбина, владеющего ключами от Её мира, но всех людей. Вообрази, каково Ей будет, когда каждый станет шастать туда-сюда, когда ему заблагорассудится.

– Не боишься, что Она подслушает и расстроит Твои планы?

Он захохотал.

– А что она сделает? Остановит прогресс? Его неспособен остановить никто. Пусть ведает о моих планах и боится. Пусть помнит, кто правит подлунным миром.

– Не Ты, – возразила я.

– Ну и не ты, ты ведь сбежала от мира, и люди стали забывать о Любви. Богинь Любви больше нигде не осталось, кроме самозванок вроде Басыр или Арит.

– И я не была Богиней.

– Была. И знаешь о том. Но теперь твои храмы разрушены, статуи осквернены, а именем твоим называют распутство и похоть.

– Это пройдёт. Люди разберутся, что ни распутство, ни похоть не имеют отношения к любви.

– Имеют… Любовь многолика, чего только в ней не бывает…

– Не подменяй злата пустышкой, – поморщилась я.

Он захохотал снова:

– А в мире всё перемешалось, Любви больше нет, и дальше её будет всё меньше, как понять? Ты ведь не хочешь вернуться к людям, не хочешь осветить их сердца.

Он много раз пытался если не обольщением и уговорами заставить меня вернуться в мир, то угрозами. Да-да, пугал, что накажет Эрика, или Ария, но неизменно прибавлял: «Ах, да, до Ария тебе дела нет, позабыл я…», заставить явиться к какому-либо из дворов Европы или других континентов и обольщением сместить правителя, лишить разума и воли. Но я была тверда, даже посмеивалась над Ним:

– Ты ведь знаешь, я не умею этого, Повелитель Тьмы.

Он досадливо кривился и отставал, бормоча:

– Что верно, то верно, Любовь – искреннее и чистое чувство… продаваться ты так и не научилась, глупая одномерная девчонка. Какая ты глупая! Глупая! Глупая мукомолка! Неспособная понять, что владела бы миром и всеми сердцами, если бы…

– Нет, Люцифер, Любовь владеет сердцами и так. То, о чём Ты говоришь, к Любви не имеет отношения.

– Ну… тебе виднее, богиня Любви, – смеялся Он, обнажая совершенные зубы.

Он приносил мне и книги, я словно сидела в тюрьме, но с очень покладистым надзирателем у двери. К тому же уговаривающим выйти из темницы. Но Он не докучал мне, хитро пользуясь тем, что среди местного народца я не могла найти себе близких людей. При виде меня они немели и готовы были падать ниц, или хотя бы на колени, принимая Богиней. Я во всём отличалась от них, потому они не смели вблизи даже смотреть на меня, склоняя головы, отводя глаза. Поначалу я ещё пыталась разговаривать, расспрашивать о семьях, но они так обмирали, вообще теряя дар речи, что я прекратила попытки и теперь только отдавала приказания и то, меня понимали без слов, предугадывая мои желания, так что говорить в течение этих уже почти одиннадцати веков мне доводилось только лишь с Диаволом.

Жалела я, что покинула нашу с Огнем долину? И дня не было, чтобы не жалела. Но едва я думала о том, что увижу лёд в глазах Арика, я оставалась там, где была. Хотя мой теперешний «друг» и предлагал едва ли не в каждое своё появление: «Быть может, вернёшься? Я отнесу тебя туда в одно мгновение, как доставил сюда»…

Нет, возвращаться нельзя. Не вернуть прежнего Ария, не вернуть его угасшей любви, стало быть, мне нечего там делать. Он, конечно, проклял меня тысячу раз, и, думаю, утешился с тех пор, и если и не позабыл, то рана от моего бегства всё же больше не болит. Надеюсь, что это так.

Я попросилась бы к Эрику, не будь он братом Ария, но быть причиной их ненависти друг к другу я не хочу и не стану. О том, чтобы впустить на остров его хозяина, Орсега, и вовсе не могло быть речи, несправедливо и гадко дарить надежду на любовь тому, кого полюбить никогда не сможешь… Поэтому я смирилась со своим заточением, своим одиночеством, хотя Сатана и пенял мне, что я словно умерла при жизни.

– Это грех, Аяя, хоронить себя. Ты рождена для жизни, для…

– Вокруг меня происходило слишком много зла, хочу дать миру отдохнуть от себя…

Он сердился и исчезал надолго.

Я проводила дни в прогулках по берегу, иногда углублялась в негустые рощи в середине острова, поднималась на гору, в самой середине этого небольшого куска суши. Дни у меня были подчинены строгому распорядку. Я вставала в одно и тоже время, на рассвете, шла на берег, взяв с собой лепёшку и молока во фляге, долго плавала, потом гуляла по берегу до полудня, возвращалась во дворец, где был к этому времени готов обед, состоявший из запеченной рыбы или птицы, или козлёнка с овощами или горстью варёной крупы. Сок из фруктов, смешанный с водой служили мне напитками, вина здесь не знали, забыла и я. Вообще дурманящими веществами здешние люди не увлекались, иногда жевали какие-то листья, утверждая, я это слышала, что от этого жевания улучшается настроение, но я могла тут только поверить на слово, поверять я и не думала. Потом, чуть позднее, нашли какую-то траву, при окуривании помещений в дыму начинали мерещиться картинки и голоса. Однажды я приказала окурить и мою внутреннюю горницу, потому что все мои покои были открыты воздуху, окуривание бы не получилось, картинок никаких я не увидела, но задремала сладкой негой, и, когда очнулась, выяснилось, что проспала я так три дня. Больше испытывать местные дурманы желания не было. Развлекали они меня ещё и своими песням и танцами, не слишком менявшимися, как и наяды с течением времени. А бывало, рассказывали и сказки, в которых нередко фигурировала и я, их бессмертная царица…

После обеда, в самые жаркие часы, я не выходила под солнце, иногда спала, но чаще посвящала чтению или своим записям, которые никогда и ни к кому на глаза не попадут.

– Отчего же? Хочешь, я отнесу твои записи к людям, авось, будут полезны, – в ответ на мои мысли предложил Сатана.

– А что попросишь взамен? – усмехнулась я, привычная к тому, что Он ничего не даёт бесплатно.

– Твоего тщеславного удовольствия мне достанет, – усмехался Он.

Это верно, каждую нашу слабость, даже самую мелкую мысль, загрязнённую грехом, Он пьёт, как иной поцелуи с губ любовниц, питаясь и насыщаясь ими.

Ближе к закату я снова отправлялась на берег, проводя время за плаванием, прогулками, а ежли разыгрывался шторм, то и в наблюдениях за волнами. На закате я возвращалась во дворец и поводила часы до сна в своих размышлениях, записях, чтении до глубокой ночи. Вот такой нехитрый распорядок, то, что я придерживалась его, делало течение времени незаметным, потому я и не заметила, как пошло больше тысячи лет. И прошло бы и больше, но однажды и распорядок и вообще мой покой был нарушен. На остров явился Арий.

Это было утреннее время, до полудня было около двух часов, я как раз брела вдоль кромки воды, тихо плескавшей на берег, ноги приятно увязали в песке, лёгкий бриз играл складками моего платья и прядями волос. Я даже не смотрела вперёд, зная беговую линию лучше, чем люди знают своё лицо, учитывая, что скалы, отвесно обрывающиеся в море, не были для меня препятствием, я могла обогнуть остров по берегу вокруг, но на это ушёл бы весь день. Поэтому я шла, пока не уставала, а когда солнце приближалось к зениту, возвращалась во дворец обедать. Здесь круглый год почти не менялась продолжительность дня и ночи, как не менялось и время года, вечное лето, но осенью и весной приходили ветра и дожди, вносившие разнообразие в течение времени. Теперь заканчивалась зима по нашему календарю, здесь же в моей голове отмечались только дождливые сезоны, совсем скоро, через пару дней, начнутся шторма и проливные дожди, что будут шуметь по крыше моего дворца и по широким, как опахала, листьям пальм в саду.

Вот так я и шла по тонкому белому песку, глядя, чтобы не раздавить ненароком какого-нибудь краба, и раздумывая, на который день весны принесёт сюда на западный берег зелёные водоросли. Всякий год приносило, и всегда в первые четыре-пять дождливых дней, но в прошлом и позапрошлом году не принесло вовсе, и я теперь думала, с чем это могло быть связано.

– Похолодало, Аяя, потому те водоросли перестали расти там, откуда их срывает штормом и приносит сюда…

Я думала, мне почудилось… Я похолодела до самых пяток, услышав этот голос, что в последние двести лет нашей совместной жизни всегда был холоден и будто искусствен, словно со мной говорил не человек, а какая-то железная кукла со струнами вместо связок в горле.

Замерев, я подняла глаза. В десяти шагах от меня стоял Арий. Он был не таким, как я помнила его в лучшие годы, каким всё время представляла: со сверкающими светло-голубыми глазами и ясной улыбкой, или в худшие, о которых я вспоминать не хотела и прятала от самой себя, какого я никогда не хотела бы ни знать, ни видеть: со стальным взглядом, и сжатыми губами. Нет, сейчас он был совсем не таким. Ни одним, ни другим. Он был сейчас какой-то… слишком живой и настоящий, не как в воспоминаниях. Он сильно похудел, и глаза смотрели прозрачной голубой водой, ветерок трепал тонкие прядки у лица, и это, как раз, было такое же, как всегда, как раньше, он был очень бледен, но при том улыбался… но улыбка его была не приветливой и не счастливой, а словно напуганной или растерянной, быть может, я не поняла, но и разбирать в первый миг не хотела…

…Она прекраснее, чем все сны, что я помнил, чем всё, что я видел в жизни, включая её саму. Как я мог прожить вдали от неё столько лет? Как я мог это выдержать? Как жить в подземелье без солнца и без единого дуновения воздуха…

Она говорила негромко сама с собой, рассуждая о зелёных водорослях, я ответил ей, потому что она не смотрела вперёд и не видела меня. Волосы распущены и сохнут по плечам, завиваясь в крупные волны, белое платье из тонкой ткани, едва перехваченное из-под груди до талии тонким золотым шнуром, точно такие перехваты были и на рукавах, у нас теперь похожая мода, только ткани носят тяжёлые, тёплые, сильно похолодало в Европе, вот и на здешних водорослях отразилось…

Услышав мой голос, она подняла голову и обомлела в первый миг, остановившись и уронив туфельки без задников, что несла в руке. Я шагнул навстречу, мои глаза, услаждаясь, впитывали её красоту, моё сердце затрепетало, моя душа, как пустыня, где не было и капли влаги больше тысячи лет, а теперь полил щедрый дождь с толстыми упругими сплошными струями, и я чувствовал, как, омертвевшая и заскорузлая, она стала сразу оживать, разворачиваться, раскрываться, как зажатый в бутоне цветок расправляет лепестки… смотреть на тебя уже счастье, Аяя… Аяя…

Но едва я шевельнулся, Аяя, словно поняла, что я не призрак, и в ужасе отпрянула, едва я сделал второй шаг, как она сорвалась с места в небо, с такой скоростью, словно ею выстрелила катапульта. Я подхватил брошенные ею туфли, сделанные искусно из очень тонкой кожи, и ринулся за ней.

Куда она? В ясном небе не сразу можно было разглядеть белую точку, в которую она превратилась. Интересно, так быстро летать она научилась, потому что тренировалась или она так быстро летит, потому что испугалась меня?..

Испугалась меня… Боги… какой ужас, если это так…

– Аяя! – закричал я, нагоняя её, притом, что ветер свистел у меня в ушах, так быстро мы неслись, далеко так не улетишь, пора приземлиться…

Что она и сделала, опустившись едва ли не на вершине не слишком высокой горы, конусом возвышавшейся в середине этого прекрасного острова. Такой же вулкан, как и тот, что погубил нашу с ней долину, но ещё не разрушившийся, когда ему взбредёт в голову взорваться, что она станет делать? Поплывёт на пирогах с местными жителями до соседнего острова, до которого тысяча верст, между прочим? Долететь отсюда не удасться, даже на самолёте не удасться… я уже думал такое же когда-то, я уже думал и видел, только в своих мыслях этот остров… потом подумаю об этом…

– Аяя! Не бойся! – крикнул я, приземляясь недалеко от неё, но не совсем рядом, я не хотел увидеть страх в её глазах.

– Не подходи, Арий! – воскликнула она, отступая выше по каменистым и всё же поросшим травой крутым склонам горы. – Не приближайся…

– Не бойся меня, – не крича, сказал я и бросил ей туфли, потому что ободрать ноги на этих кручах она сможет с первых же шагов.

– А ты не подходи, – сказала она, всё же отодвинувшись ещё на несколько шагов.

– Я стою, не двигаюсь, Аяя, остановись, – сказал я.

Она остановилась, но всё же готовая ещё отступить или снова улететь.

– Зачем ты здесь? Чего ты хочешь? – спросила она, вглядываясь в меня, словно с трудом узнавая. – Диавол всё же предал меня?.. Что ж, вероломство Его изобретение… Ты…что… убить меня… убить хочешь?..

– Убить? – мне стало дурно, словно вся кровь разом оттекла от головы и сердца. – Ты могла подумать, что я хочу убить тебя? Что я могу…? Могу этого хотеть…

…В его голосе что-то дрогнуло, и словно обнажилась разверстая трещина, как рана. Я нанесла её… Арик… и в глазах мелькнуло… чего я не видела так давно, что решила, что этого и не было вовсе никогда… или этого никогда раньше не было? Боль, спрятанная доселе глубоко-глубоко, но неизжитая, жгучая. Что он станет делать с этой болью?

– Тогда… для чего ты… для чего явился?

Он опустил руки и плечи, пожал плечами, развернув ладони.

– Я не знаю, Аяя… Наверное, я не могу жить без тебя.

Я села на землю и верно, хоть и поросшую пучками травы, но сухую и острую, и собралась обуться.

– Можешь, не лги, ты без меня прожил почти одиннадцать веков, – сказала я, отряхивая ступни, в которые впились мелкие камешки.

– То не была жизнь, то…

– Не надо, – перебила я, поднявшись на ноги. – Не надо мне… говорить, как это не жить… Я лучше тебя это знаю… я здесь…

– Тогда… – он шагнул было ко мне, светлея лицом.

Как мне хотелось броситься ему в объятия! Снова утонуть в своей любви к нему, позволить ей снова жить, дышать и петь… обнять его сейчас, зажмурившись от счастья, почувствовать его тело, его руки, его чудный запах… Но нет, то всё обман и наваждение, всё то же наваждение, что длилось две сотни лет… обман и самообман… как долго я обманывала себя и ждала его возращения, что его сердце оживёт, откроется для меня, а оно камнем лежало в его груди, белым камнем, который ничего не принимает, и всё отталкивает, даже свет… и моя любовь соскальзывала с этого камня. Я не обольщаюсь, я не светило, не солнце и не звёзды, она соскальзывала как вода, даже не смачивая поверхность… и всё после стольких лет растворения друг в друге, он вдруг вытолкнул меня… Пусть я нехороша, пусть я вовсе не Богиня и не ангел Любви, как бы много все не говорили об этом, но я любила его всегда, и он всегда это знал…

Нет… нет, никаких объятий, не смотреть в его глаза, которые топят в себе… всё это тупик, ловушка, из которой выход только вот такая смерть при жизни…

– Не приближайся, Арий! – сказала я, снова отступая и вытянув руку.

– «Арий»… – проговорил он. – Не назовёшь больше Огнем?

– Огнь выжег меня дотла…

– Прости меня, Аяя…

– Не надо! – закричала я.

Как он не понимает, что мне больно даже слышать его голос! Моё сердце полно им, до сих пор вся моя душа, в каждом её уголке он, и… я едва могла дышать через всю эту заполненность… столько лет я рвалась на части между тем, чтобы броситься назад к нему, забыв обо всём, и его холодными глазами, которые как стеной отодвигали меня. И вот он… вот он передо мной, поглощает меня своими глазами, и то не холодная вода теперь, не лёд… и я тону, тону в них… ещё немного и я почувствую его тепло на расстоянии… какое же мучение… я думала, что уже не буду чувствовать этого никогда… я так надеялась, что омертвела. Но, оказывается, я жива и это очень больно…

Я задыхалась, так быстро стучало сердце, захлёбываясь, я задыхалась, мне казалось, я упаду… но если я упаду, он коснётся меня… а ничего страшнее и непоправимее этого не было.

– Нечего прощать… нечего… всё… Всё прощено и забыто… Всё забыто, прошло… и ничего… ничего нет… Зачем ты здесь?

– Чтобы видеть тебя.

– Невеликая радость, подумаешь… Ты двести лет не мог смотреть в мою сторону… без отвращения…

– Отвращения?!

– Отвращения… ещё… презрения… ненависти… не знаю…

– Да ты что, Яя… я… я же…

– Не надо этих слов, Арий. Ни слова… о… о любви… я не могу более этого слышать и… думать… Не надо больше… – я готова заплакать, но надо было держаться…

– Аяя… что хочешь, делай со мной, что хочешь, но…

– Я ничего не хочу. Ни-че-го не хо-чу.

– Ты не любишь меня больше?

– Считай, как хочешь… Что не люблю, что не любила, что притворялась, что изменяла, что… что… теперь я просто ничего больше не хочу. Я здесь отдалась безвременью и небытию насколько могла. Нет смерти для меня, я умерла вот так.

– И меня тем убила… Почему, Аяя?..

…Она побледнела, выпрямляясь, словно я ударил её.

– Почему?!.. – в её голосе дрогнули струны, обрываясь и замолкая. И она заговорила, торопясь, дрожа и мелко просеивая слова, – Да, нет причин… Ничего нет, и ничего не было… Всё прошло, всё закончено, не о чем говорить.

– Боги… прости… Я не то… не то хотел сказать, вся вина на мне…

– Нет никакой вины, просто всё кончилось, Арий. Забудь меня, как забыл, что было когда-то, и возненавидел меня… теперь забудь и ненависть, и месть.

Как страшно… что она так думает обо мне… кем я был, что так изранил её, отправил сюда на добровольную смерть…

– Я и не думал мстить… – бессильно произнёс я.

– Всё ложь! «Не думал»…Сейчас не думал, после вспомнишь.

– Да нет же!

– Всё, кончено! Всё… всё, Арий…

– Яя!

– Кончено! Я не вернусь. Никуда не вернусь… никуда… Ни в долину, ни… Я умерла, так и считай. Это мой загробный мир, меня нет больше нигде и ни для кого, особенно для тебя… Забудь меня.

– Ты что говоришь?! Что ты говоришь… «забудь»… я жив и во мне жива ты.

– Нет! Забудь это! Нет меня!..

Глава 8. Пробуждение

Ветра и штормы носились вокруг острова, вспенивая волны, срывая их верхушки, набрасываясь на берега злыми укусами, не давая лодкам добраться до нашего городка. Рынок из-за этого не работал, но в лавках по улицам припасы оставались. Сей день опасно было выходить на нижние и самые верхние улицы, любой пешеход рисковал быть смытым волнами или сброшенным ветром в море, такой бушевал шторм. Ветер бросал в стёкла брызги, и казалось, что это не дождь, а брызги морских волн долетают до наших окон, интересно, сколь долго этот ужас продлиться?

И не помешает ли это Арику вернуться оттуда, куда он отправился за Аяей. Он сказал, что обернётся за пару дней. Я не говорил с ним, он сказал это Вералге. Я не хотел говорить с ним, и даже смотреть в его, хитрой бестии, лицо я тоже не хотел, потому что иначе я не сумел бы сдержаться и разбил ему его. Его самодовольный вид, его уверенная наглость, его радость, всё это бесило меня.

Я не мог забыть того Арика, каким он был всегда и каким он стал, когда я его нашёл в его долине. Теперь я не видел своего брата, это был нахальный мерзавец, похожий на него, который посмел говорить о том, что Аяю надо наказать. Он станет наказывать Аяю! Он! Или кто-то из этих станет наказывать её за то, до чего он её сам и довёл! И объявил Аяю преступницей, требуя какого-то там наказания! Мерзавец! Проклятущий мерзавец!

– Не надо Эрбин, не злись на брата, что бы ни происходило, вы единственные из нас, кто друг другу родня, – сказала на это Рыба.

Я покачал головой, не соглашаясь, за много лет Арик не придумал, как попросить прощения. Не у меня, хотя передо мной он виноват как никто, но перед Аяей, за всё. За всё. За то, что лишил её ребёнка, а после дома, и своей преданности. Своей преданности, вот это главное преступление. На кого полагалась Аяя? Кому доверяла безоговорочно, всегда, кому? Кто стал для неё всем и он, этот человек, главный в её жизни, её бросил и предал настолько, что она сбежала от него, как сбегают из темницы. Вот в чём его главное преступление. И этого я ему не прощу. Как и моей испоганенной судьбы. Как счастлив я мог бы быть… я всё потерял, а он взял и испортил то, что я сам ему отдал: возможность любить и быть с той, кого он так добивался… Вот за это я его ненавижу. Ненавижу.

– Не говори так, Эрбин, думаю, здесь не один Арий виноват, – негромко сказал Дамэ, взглянув на меня.

– То есть… ты думаешь…

– Не обошлось без Него, вот, что я думаю.

Я долго смотрел в глаза Дамэ, а после сказал отмахнувшись:

– Не стоит винить Его всегда к месту и не к месту. Сатана не руководит нами, мы не марионетки и не животные. Люди сами принимают решения, тем более такие сильные как Арик…

– Это не так просто…

– Если бы было просто, то не стоило бы так дорого, – сказала Рыба, сидевшая у стены и разбиравшая рукоделье.

Мы оба посмотрели на неё, а Рыба даже не подняла на нас глаз, продолжая распутывать нитки, которые она неизменно запутывала своими большими и неловкими руками…

…– Да! Не отталкивай меня, выслушай хотя бы! – вскричал я, чувствуя бессилие.

Она выпрямилась, отбросила волосы за плечо, и качнула головой, не глядя мне в лицо.

– Хорошо, я выслушаю. Коли ты так хочешь, я выслушаю, но… Летим во дворец, с запада идут тучи, будет шторм. Океан, ветры быстрые… – сказала она, глядя мне за спину.

Я обернулся, и верно, от горизонта громоздились тёмными горами тучи и посверкивали молнии, освещая своими вспышками их густо-синие внутренности. А Аяя уже упорхнула, если можно так сказать, я полетел за ней, откуда мне знать, где тут её дворец. Найти, разумеется, несложно, остров невелик, но для чего искать, когда хозяйка сама приглашает.

– Я вовсе не хозяйка, – довольно сказала Аяя, когда я выразил ей восхищение изумительной красоты белокаменным дворцом.

Дворец был выстроен на возвышении, так что из проёмов, выходящих на галерею, идущую вдоль всего здания, и придуманной, чтобы дворец не перегревало солнце. На все стороны света здесь был виден океан, даже гора не загораживала его и, казалось, что паришь над его синими водами. Я смотрел на него, завороженный, пока Аяя переодевалась или причёсывалась, не знаю уже, что именно она делала, но за это время я обошёл кругом по галерее её великолепное жилище, которое здешним чёрно-смуглым низкорослым жителям представлялось чертогами Богини без сомнения. Арки и колонны казались невесомыми, почти как в Элладе, и мрамор здешний был изумительно белым с желтоватыми прожилками песчаника, а сад вокруг дворца с высокими пальмами и иными деревьями с большими листьями как вёсла или опахала. В саду устроены пруды, фонтанов не было.

– Здесь водопровод природный, – сказала Аяя. – С горы во все стороны стекают реки и ручьи, видимо там бьют ключи, потому что снежной шапки на ней нет, значит, больше воде браться неоткуда. Тот, кто задумал этот дворец, позаботился о том, чтобы забрать несколько ручьёв в трубы и провести их во дворец. Есть помещение, где, когда необходимо, зажигают горелки и вода в трубах нагревается.

– Умно, – сказал я, разглядывая её.

Когда она вошла, я сразу почувствовал, и, не услышав шаги, нет, я почувствовал присутствие, так её много в моей душе, как бы я ни гнал её все эти столетия. И аромат её повеял ко мне, хотя я был в десяти шагах или больше, а дворец был полон запахов моря и тропического сада, но аромат и тепло её кожи, нагретой давеча на солнце, тонкий и такой близкий, волнующий, я не почувствовать не мог, он оживлял меня, благодаря нему я осознал, что я, наконец, не грежу, что я она рядом, вот она. Она опять в моей жизни…

Я смотрел на неё, немного изменившуюся с нашего возвращения, теперь она не была похожа на сбежавшую принцессу, теперь передо мной юная королева. Волосы ей заплели в свободную косу, перевили белыми и золотыми шнурами, золотыми заколками подняли на висках, а платье на этот раз из розоватого тонкого шёлка, пошитого примерно так же, как и прежнее, не стесняющее движений и скрывающее всё тело и даже руки, только изумительную талию подчёркивал снова, подобный утреннему, шнур, но с длинными кистями, украшенными самоцветами. На туфельках тоже посверкивали самоцветы. Других украшений Аяя не надела, не носит их здесь или нарочно не надела, потому что я в гостях, а она не хочет для меня украшаться, мне неведомо, спросить я не решился. Но решился спросить, чей же тогда этот дворец.

– Орсега, – без обиняков ответила Аяя.

– Так он знает, где ты?! Я считал…

– Думаю, догадывается, – ответила Аяя. – Но Орсег не бывает здесь, если ты это хотел знать. Нет, я не видела Орсега дольше, чем тебя. Я не видела никого из предвечных или других людей, кроме местных жителей.

– Как же ты попала сюда? На самолёте не долететь, если только использовать двигатель, который я придумал, – удивился я.

– Ты так прилетел? – она взглянула на миг, заинтересованно.

– А… нет… я… – мне не хотелось признаваться, с Чьей помощью я оказался здесь.

Но она догадалась сама.

– Хорошо, что не лжёшь хотя бы в этом. Сюда не долетишь не потому, что это далеко, а потому что скрыто ото всех. Поэтому здесь не бывает Орсег, он просто не видит свой остров. Проклинает, должно быть, воровку, – сказала Аяя садясь сама и приглашая меня за большой и красивый, изящно вырезанный стол и стулья, за белую бранку, на которой стояли изумительной и древней работы блюда и кубки. Ясно, отчего древние, доступа сюда купцам нет.

– Никто не проклинает тебя, Яя, – сказал я.

Я не стал говорить ей, что Орсег не только не проклинает, но тщится найти, как и Эрик, вовсе не для того чтобы как-то мстить или обижаться за отнятый остров, но в надежде добиться её расположения. Так я правильно узнал это место, здесь они и были с Орсегом то время, когда он похитил её после битвы. Меж тем она ответила, чуть поморщившись:

– Ох, не лги. Ты проклинал точно. Уж если прилетел, с Его помощью добрался, точно ненависть двигает тобой и она невиданной силы.

– Нет, то совсем не ненависть, ненависть ослабляет, я просто не дожил бы до сего дня, ежли бы ненавидел тебя…

Она лишь пожала плечами, показывая, что её не трогают мои слова и признание, которое пряталось за ними. На столе яств было немного, в основном фрукты, лепёшки, запеченный на вертеле козлёнок, в высоких золочёных, ан-нет, золотых, кувшинах, соки из местных фруктов и вода.

– Извини, Арий, гостей не ждала, Тот, Кто приходит навещать меня здесь, не обижается на простую пищу.

– Кто это навещает тебя? – удивился я, только что говорила, что не видала никого всю тысячу лет, а выходит…

– Тот же, Кто помог и тебе добраться в моё тайное убежище, – сказала Аяя, посмотрев мне в лицо, но, похоже, что не в глаза, а куда-то на лоб.

– Зачем ты принял Его руку снова, Арий?

– Зачем приняла ты?!

– Я умерла, а мёртвым всё едино…

– Перестань, – поморщился я, я не могу уже слышать о том, что она умерла.

Аяя лишь пожала плечами, будто говоря: «как хочешь». Она никогда не была так холодна со мной, никогда не смотрела в сторону. Быть может, это оттого, что теперь Он её частый гость.

– Ты стала Его любовницей? – спросил я.

– Только это и интересует тебя? – криво усмехнулась она. – Нет, Арий, этого не потребовалось. Он является беседовать со мной, развлекая себя этим.

– Значит мы оба снова с Его власти.

– Не «мы» и не «оба», зачем ты это сделал теперь не ведомо, да меня и не занимает это вовсе. А почему я, я уже ответила. Так ты пошто явился, ежли не мстить?

– Дай хотя бы угоститься после дальней дороги, – усмехнулся я.

– Не думаю, что ты потратил на неё много времени, помниться во времена службы Его сестре и Ему самому, ты мог перемещаться в любые точки мира, как Вералга в мгновение ока, правда тогда у тебя были крылья для очаровывания и устрашения людей. Теперь Он просто перенёс тебя сюда сам… Впрочем, угощайся…

– Благодарствуйте, хозяйка – улыбнулся я позволению поесть.

Я был растерян, я никогда ещё не видел её такой, и теперь понимал, какой любящей и нежной она всегда была со мной, а я даже не замечал этого прежде… И поняв это, я растерялся, не зная, как мне приступить к делу. Снова заговорить о том, что я чувствую, так она не даёт и слова вымолвить о том. Так что я решил впрямь поесть, размышляя при этом, как говорить с ней и как убедить её вернуться в наш мир.

Козлёнок был очень вкусен, видимо мясо выдерживали в молоке и каких-то местных травах, потому что оно было исключительно нежным и ароматным. Лепёшки хрустели зажаристыми корочками, хотя сделаны были не их пшеничной муки, а скорее из маиса или какого-то подобного злака, сок интенсивно розового цвета тоже понравился мне.

Пока мы угощались, Аяя, надо сказать, почти не притронулась к еде, за окнами потемнело, ветер стал свистеть и завывать, влетая под арки галереи, засверкали молнии, вскоре зашумел и дождь, когда громом словно разломило тучу. Действительно быстро тучи пришли от горизонта, казалось, доползут только к ночи.

– Не бойся, это обычное дело здесь, весна наступает, – сказала Аяя. – Ураган не страшен дворцу, и не страшен острову, берег отделяет от океана коралловый риф, волны разламываются там, ещё на подступах.

– А ветер?

– Несколько деревьев может сломать, крыши у домишек может сорвать, но не более. Если слишком похолодает от ветра, уйдём вглубь дворца, там всё предусмотрено для такого случая.

– Да я и не боюсь… – сказал я, хотя, признаться, было не по себе, особенно при воспоминании, что кроме вот этой бури над нашими головами, сам остров это суть вершина вулкана, захочет извергаться, всему конец тут… как прикончил другой вулкан нашу долину. И будто в ответ моим мыслям, земля словно содрогнулась. Но, похоже, мне показалось, земля просто не держит меня сей день…

– Поздоровы ли все? – спросила Аяя. – Как Эрик?

– Яй, все здоровы, но сильно обеспокоены мыслями о тебе, о том, что ты так безвестно пропала.

– Я не пропала, Арий, я уже говорила, я умерла. Так всем и передай, тем, кто беспокоится, ничего иного.

– Я этого говорить не стану, это ложь, я не стану лгать о тебе.

– Это чистая правда. Я никогда не вернусь в обычный мир.

– Ты наказываешь меня, я понимаю. Я всё понимаю… и ты права в этом… Но неужели одиннадцати веков наказания недостаточно за две сотни лет ошибок и заблуждений.

– Никто тебя не наказывает, не выдумывай… – сказала она негромко и холодно. – Кто я такая, чтобы за что-либо наказывать великого Ария?.. Просто я перестала чувствовать что-либо, вот и всё.

Гром сразу с двух сторон оглушил нас. Аяя встала и сделала мне знак рукой, следовать за собой. И мы двинулись через коридор, подобно той же галерее, но идущий внутри дворца так же соединяя все его помещения, и вошли в большой зал, открытый во внутренние помещения. Они были подобны внутреннему дворику, какому-нибудь итальянскому патио, но сверху была прозрачная крыша, по которой сейчас колотили струи дождя, а два этажа, открытыми галереями идущие вокруг, просматривались из середины полностью. Из чего такая крыша? Она сделана изящно, множество красиво и замысловато переплетающихся креплений удерживали прозрачные пластинки.

– Это стекло, – сказала Аяя. – На склонах горы его много. Я их научила его собирать и варить. Нужна очень высокая температура, чтобы… чтобы потом из расплавленного стекла делать пластины для вот этой крыши или окон. А там оно лежит уже готовыми лепёшками… Так что, думается, мы тут на склонах вулкана.

– Вулкан, да… Нашу долину уничтожил вулкан прошедшим летом, – сказал я.

– Как?! Нет больше… – воскликнула Аяя, на миг становясь прежней.

Но тут же словно опомнилась и добавила:

– Что ж… странно, что только теперь.

– Для меня она погибла, когда оттуда исчезла ты.

Но Аяя лишь покачала головой:

– Она погибла раньше, когда остыла твоя любовь. Моя ещё боролась долго, пытаясь растолкать твою, оживить, разогреть. Но твоя становилась лишь мертвее с каждым годом, её разлагающийся труп отравлял нам души.

– Прости меня… прости! – я шагнул к ней…

…как он не понимает… как не понимает, что каждое его слово камнем из пращи влетает в мою душу, разбивая там всё в кровавую кашу, болезненным эхом расходясь по ней, визжа в голове, срывая все струны в сердце. Ничего не понимает, жестокий человек, всегда думал только о себе… Я не могу смотреть на него, я чувствую аромат его кожи, тепло его тела даже на расстоянии, я каждый миг борюсь с желанием заплакав, броситься и прижаться к нему, почувствовать его в руках, его грудь и живот, прижатыми к моим, запустить пальцы в его волосы, целовать его милое лицо, чувствуя его дыхание на моей коже. Зачем ты явился, Арий?! Зачем?! Мне в моём покое и бесчувствии не жилось, конечно, но я не чувствовала боли…

…Но она тут же отошла на несколько шагов, уходя в середину помещения, под самый купол крыши, слуги несли светильники со всех стон, тьма как ночью…

– Я уже сказала тебе, всё прощено и всё забыто.

– Да нет же! – воскликнул я, борясь с желанием броситься к ней, сжать её плечи, встряхнуть, заставить смотреть как мгновение назад, когда она узнала о том, что вулкан поглотил нашу долину. Но теперь не следовало этого делать, это только оттолкнёт её. – Не забыто, если ты здесь! Если ты прячешься, значит, не хочешь видеть меня, потому что обижена и злишься! Но пойми, услышь меня!

– Ты ничего не слышал…

– За то и поплатился… жить без тебя куда хуже, чем быть мёртвым. Послушай… я обезумел от ревности, Он каждый день, всякий миг нашёптывал мне… И… Орсег ещё являлся три раза в год… и улыбался тебе, а ты улыбалась ему…

– Ты с ума, что ли, сошёл?! – возмущённо подняв брови, воскликнула Аяя.

Опять страшно загрохотал гром, сквозь крышу вспышки молний были хорошо видны, освещая помещение, потому что казалось, что наступила ночь.

– Конечно… конечно, я сошёл с ума. Я всегда был помешан на ревности, но… а тогда я… и всё Его шёпот, в любой день, ночь, всякий час…

– Мне Он ничего не нашёптывает, – сказала Аяя, поводя бровями. – Надо быть хозяином себе, своему уму и сердцу.

– Я не был… каким хозяином себе! Ты владела мной…

– Ой, не надо! Я владела тобой… Ну а ты мной! Но я никогда не устаивала тебе ревнивых припадков!

– Верно! – закричал я. – Верно, не ревновала, потому что ты никогда не любила меня так, как я тебя любил! Как я…

– Всё! – вскричала она. – Хватит! «Любил»… то-то, что всё в прошлом. Всё, Арий, любил и забыл. Живи дальше. Я не любила, теперь тем паче не люблю, не хочу ни видеть, ни слышать, ни думать о тебе, ни даже имени и лица твоего вспоминать! Ничего не хочу!

Снова одновременно с молнией страшно загрохотало и мне показалось, раскалывается крыша, и земля снова уходит из-под ног. От этих её слов не только уйдёт из-под ног земля, но и провалиться в Аид или в преисподнюю, как теперь говорят…

– Перестань! – простонал я…

– Я давно перестала. Зачем ты явился тащить меня из небытия. У каждого из нас свой путь. Мой больше не идёт по твоему. Хватит разочарований нам обоим…

– Любовь не может закончиться, если она была! – воскликнул я.

– Можешь считать, что не было! – покричала она. – Мне давно это безразлично…

– Тогда незачем хоронить себя, если я так тебе безразличен, что мешает тебе жить среди людей, радоваться встречам с друзьями?

– Я не хочу ничего и не потому что боюсь встретить тебя и не удержаться, и снова навязаться тебе, нет, просто я не чувствую ничего, а жить так… лучше не жить. Вот тут я и не живу. Всем спокойнее.

– Я могу это понять, – тихо сказал я, подходя ближе, потому что на расстоянии почти невозможно было расслышать друг друга из-за шума ветра, дождя и грома, всё чаше потрясающего небо. – Но всё же… пришло время вернуться, Яй.

– Это время никогда не придёт.

– Значит, ты ещё любишь меня и ночами видишь во сне…

Ага! У неё сверкнули глаза, и румянец бросился в щёки, даже в виски. Видит! Всё правда! И любит меня, не могла разлюбить, я не могу, и она не могла, потому и спряталась, своей любви боялась, когда я стал…

Но она вдруг вскричала:

– Да! Вижу во сне! Как ты хватал меня холодными злыми руками, а после, словно испачкался, поднимался, и не глядел в мою сторону, столько было в тебе отвращения!

– Да со стыда и не глядел! – закричал я ещё громче. – Со стыда такого, что хоть в колодец кидайся. Со стыда, что злость и безумие рвало мне грудь!

– Нет! Не хочу! Не хочу слушать! Отойди… отойди! Отойди дальше!.. Ишь, липнет…

И снова загрохотало, затрещала крыша. Аяя в страхе подняла голову, слуги и вовсе присели в ужасе, прикрывая головы. Крыша жалобно затренькала, подпевая гулу из-под земли.

– Ты… слышишь это, Яй?.. – спросил я, понимая, что надвигается что-то, что отодвинет наш разговор.

– Что?.. – спросила она, бледнея. – Крыша вот-вот лопнет…

– Нет… не крыша… хотя и крыша… Но это из-под земли, слышишь? – спросил я.

Она вздрогнула и посмотрела мне в лицо:

– Д-да… а я подумала… что это… ноги… меня… ноги не держат… из-за т-тебя… а это…

– Вулкан, Яй… – почему-то прошептал я, словно боясь его разбудить, но, похоже, поздно…

Глава 9. Сумрак, буря и новые люди

Мне совсем не нравилось здесь: холодное море, мрачные тучи, клочками цепляющиеся за крыши домов наверху дурацкого острова, куда теперь мы не могли добраться, а я так и не бывал, в то время, как мои наставники ездили и встречались с другими, кого называли предвечными, и к числу которых, оказывается, принадлежу и я. Я то сомневался в этом, думая, что они ошиблись, то верил, потому что всё, что они вдвоём, вторя друг другу, поведали мне о предвечных и моих странностях, кажется, подтверждало это. А потом я снова начинал сомневаться. За тем и походили мои дни. А ещё я ходил по улочкам прибрежного городка, слушая разговоры прохожих, лавочников. И язык мне здешний, воркующий не нравился, и еда, всё безвкусное и блёклое. Как и девчонки… наши крепкие, губки румяные, малиной да сливками пахнут, а энти рыбами хладнокровыми. Одно слово тоска, уж пожалел, што облазнился на посулы прекрасноликой Вералги и сребролобого Викола. Оставался бы себе княжим конюшим, сытно жилось и к книгам доступ, егда угодно мне. А тут…

Я заскучал по родным местам сразу же, хотя поначалу казалось, это будет приключение, о каких только грезить такому как я. На деле, мы мгновенно переместились в эту странную местность, ни тебе долгого интересного путешествия с удивительными новыми местами, ведь я, окромя Нова Города, ничего не видел. А мы, хлоп, втянулись, словно в бутылочное горлышко, а после из неё выстрелило нас будто пробку из бутыли с забродившей брагой.

Время тянулось невыносимо долго, это их серое море перестало радовать новизной, город тоже надоел, был он захудалый и грязный, помои тут лили прямо на головы и под ноги похожим, и я не мог справиться с брезгливостью, гулять по этим улицам. Только набережные и молы, далеко выдающиеся в море и были чисты. Но как стало штормить, ходить туда стало небезопасно, хотя восторг от огромных волн охватывал меня, и я искал возможность всё же наблюдать издалека.

Какая-то девчонка, которой я приглянулся, поманила за собой, заметив мой интерес, мы забрались с ней в одну из башен собора, построенного на мой взгляд мрачно и грубовато, но зато из узких окон-бойниц хорошо было видно и море, и даже этот остров, на котором были Вералга и Викол, пока я оставался здесь. Они оставили меня, сказав, что всему своё время и мне стоит немного подождать. Ждать, так ждать, мы тута люди подневольные, согласился податься с ими с родных мест, так терпи теперь их порядки.

И вот только мы поднялись на башню, и я вознамерился с высоты полюбоваться на громадные волны, разбивающиеся о молы и высокие берега, такого никогда мне видеть не доводилось, как девчонка, моя проводница, кинулась мне на шею обниматься. Конечно, что ей море это, выросла здеся, нагляделась, поди, на штормы и бури. Пришлось нацеловаться так, что губы да челюсти заныли, пока ей не надоело, и не отпустила полюбоваться морем. Ей-то казалось, что мы в высоты энти за поцелуями забрались, но мне не жаль, от меня же не убудет, хорошая сдобная девчонка, ротик пухлый, грудки как два зайчонка, одна радость потискаться.

Правда на другой день она уж едва ли не о женитьбе заговорила, и я заскучал. Жениться, оно, конечно, дело хорошее, правильное, да только отец её, местный пекарь, сроду её за меня, чужеземного голодранца, не отдаст. Так что пришлось мне от честной девушки скрываться, чтобы не попортить её привлекательности для иных женихов, коли такие сыщутся.

Надо сказать с девчонками я всегда сходился легко, сказывалось и сиротство, заставившее рано взрослеть и во всём рассчитывать на себя, и жизнь при княжом тереме с младенческих почти лет, а в подклети чадь не шибко церемонится, тем паче на конюшне. Рос я смешливым, белокожим да курносым, золотые кудри тоже были вполне завлекательны, а стал вырастать, да силы в плечи набирать, так и вовсе выдурился едва ли в красавца. Говорю, не скромничая, потому што достоинством красу не считаю, то Богом и родителями далося, не мною достигнуто али заслужено, в чём тут гордость? Вот как по уму али по добру стану человеком заметным, вот тогда и подумаю, задирать нос, ай нет.

Мы тут дожидались кого-то, а после шторм на море отделил остров от побережья. Конечно, перескочить для Вералги труда не составило бы, но там не было всё того же или тех, кто-то ещё не прибыл. Поэтому Вералга и Викол всё же взяли меня в гости к Мировасору и его жене, обретавшимся здесь же. В гостях у них оказался и ещё двое предвечных, необычно смуглый и черноволосый большого роста человек, чистый бес с виду, как их малюют у нас и в книжках и на потешных картинках. И красавица из таких, что в Орде ханов рожают. Что она делала в энтих местах, подумалось мне, но тут же и скумекал: она же и не из Орды, должно, предвечные, они по всему миру обретаются. А чё им, когда так вот скачут: раз-два и в новом месте, и всё, начинай жисть по новой…

– Эрбин считает, что должно нашего неофита всем представить, не дожидаясь Ария, познакомиться, дать ему время присмотреться, подумать, кого себе в наставники выбрать, – сказала Вералга.

Это уже после обеда заговорили, здесь, у Мировасора кормили вкусно, запеченными поросятами, прошлогодними грушами и яблоками, пахнущими подвалом, варёной крупой, и сладким золотистым вином. Мировасор, видный мужчина с широким лбом, как у бычка и белыми бездельными руками, усмехнулся тёмно-красным ртом, будто он не светлое, а красное вино пил, сказал, сладко щурясь, как сытый кот:

– Ну что ж, пускай с нас начнёт, а то, кто его знает, Ария нашего, тем паче Аяю, когда их Бог сподобит прибыть. Вот, Василевс, взгляни вокруг, здесь больше половины предвечных, что есть ныне на земле, вишь ли, с каждым годом всё реже родятся подобные нам. А завтра все на остров при помощи наших летучих подруг и отправимся. Никто из присутствующих не против?

Арит, его жена или кем они тут все приходятся друг другу, ежли живут-то вечно, женятся али как? Так вот, Арит эта с черемными волосами, немного вертлявая, мне не понравилась, очень уж заглядывалась на меня, при муже как-то нехорошо выходило и остальные-то тоже не без глаз, поди, видют её сверкания. Это меня стесняло и делало общество этих людей не слишком приятным.

– Коли Аяя явится, так он её и выберет, – сказала Арит, посмеиваясь.

Тот, что был Орсег, вспыхнул зелёными очами и сказал весь оживляясь:

– Ежли вернётся Аяя.

– С Арием-то, – отмахнулась Арит, ломаясь. – Да она за ним как собачонка, куда угодно вернётся, хоть в самый ад.

– При таких другах ад точно, тут и есть, – пробормотал Орсег.

– Не будем ссориться, – сказал Мировасор. – Василевс – мужчина, а значит и посвящение не будет сложным делом. С женщинами сложнее.

– Почему? – спросил я, выскакивая не к месту. – Токмо… не зовите меня Василевсом, я всего-то Василько-конюх, никакого касательства к древним царям византийским не имею.

Сказав это, я опустил голову, окончательно смутившись и густо краснея, небось, и уши свекольные, запылали…

– Ишь ты, образованный конюх ныне в Новом Городе пошёл, – усмехнулась Басыр. – Не смущай юношу, Мировас, и ты, Арит, не вихляйся, смотреть грешно, веди достойно званию предвечной.

И обернувшись ко мне, она спросила, участливо и едва ли не ласково:

– Ты много читал о нас?

Эта будет похитрее Арит, вона как заходит, будто едва не матерински относится, а у самой на уме та ж похоть, что у Арит. Впрочем, нет, не та, чуть позднее я понял, Арит желает себя и прочих в красе своей утвердить, будто в ком сомнения есть, что хороша она, а Басыр на эти глупости плевать, она с дальним прицелом спрашивает, хочет понять, какие есть во мне ценные таланты, чтобы через привязанность к ней, которую постарается внушить мне, использовать в своих целях, для увеличения власти и влияния. Только Вералга не проявляла ко мне ни похотливого, ни вот такого, торговкиного интереса, что меня к ней привлекало, конечно, более чем к другим.

– Немного читал, – сказал я, отвечая на вопрос Басыр. – Только то, что Викол давал мне.

– Так много книг и не найдёшь, – усмехнулся Мировасор. – Те книги, что давал тебе Викол, прочесть могут только предвечные, обычные люди и буквиц могут не увидеть, али не распознают, как сложить их. Как мы понимаем все языки мира, так от прочих всех людей можем скрыть свои тайны. А есть одна книга, которую может почесть лишь тот, кому суждено ввести своего собрата предвечного в наш круг. А круг наш узок, как видишь… Впрочем, ты не всех узнал ещё, там, через пролив ещё несколько предвечных, всё люди необычные и сильные. Так что выбрать будет из кого. А здесь… вот Басыр – индийская Богиня, которой поклоняются и будут поклоняться ещё через тысячу лет. Арит – просто красавица, что тоже немалый дар. О Виколе и Вералге, думаю, говорить тебе излишне, ты сам их неплохо уже узнал. Я всегда считался мужем образованным и мудрым, но и я не без изъяна, – он усмехнулся, что придало сразу ему какой-то приятной человечности. – Но пока полагал, что я самый умный и прозорливый из всех, отдался греху зависти и едва не погубил всех предвечных… Вот Орсег, да, он у нас – Бог морей и океанов, не думай, самый настоящий, выберешь его, он много тебе чудес откроет…

– Ох, Мир, пьян ты напился, что ли? – покачал головой Орсег, но беззлобно и даже усмехаясь.

Вот Орсег мне показался из всех новых знакомых самым бесхитростным и потому приятным. Не знаю, как я показался всем этим людям, живущим не первую тысячу лет, это меня не слишком волновало, ведь не жениться же мне на их дочках, если я им равный человек, то и не важно, насколько мы нравимся друг другу, в одном дому нам не обязательно жить.

Когда мы вернулись домой, Вералга, пришла пожелать мне доброй ночи и сказала:

– Ты не смущайся, Василько, что смел был с ними, молодец, и что на сладкие взгляды и слова наших женщин не купился, тоже молодец, проглядливость и сметливость твою подтверждает. Днями слетаем и к Эрбину в гости. Там, в том доме, кудесники живут настоящие, поверь мне, не тутошним чета.

– Об Эрбине я читал… он… – обрадовался я, и хотел сказать, что помню, что Эрбин сильнейший из всех, потому как обладает властью над здравием и жизнями людей. Вот уж, да так дар.

– Да-да, и о прочих читал, – улыбнулась Вералга. – Викол постарался описать всех.

– Значит и Аяя, что красоты небывалой и сияющей во веки веков там? – спросил я.

Вералга засмеялась, потрепала меня по волосам:

– Мальчишка ты совсем! Коли судьба тебе увидеть её, увидишь, но к ней не приближайся лучше, поверь мне, держись обычных женщин, красота её чудесна, но и горя принести может немало.

– Да-да, я читал и о войнах, и… неужто из-за женских чар могут такие потрясения случаться?

Вералга покачала головой, покрытой сложным жестким чепцом, по тутошной моде:

– Нет, Василько, чары на то и чары, головы вам, мужчинам, кружить, мутить, войны и драки вы сами затеваете. А кто и что толкает вас, то ваше дело, ваших умов и душ. Женщины за то, чтобы новых мужчин в свои дома приводить, войн и походов не устраивают, вы же токмо затем и злато и власть добываете, чтобы и женщин присовокупить, как предмет величия… Послушай моего совета, выбирай наставника с умом, лучше мужчину, не женщину, эта связь сохраняется навсегда, захочешь ты быть связанным с той, кого давно не хочешь? С мужчиной узы дружеские, куда легче и чище будут.

Когда она ушла, я долго не спал, вспоминая все её слова, всё, что читал, что слышал от них самих и вот эти её речи, и всё пытался представить себе и Эрбина и Аяю с Арием, и удивительного Агори, строителя, способного в одиночку построить и разрушить целый город. И Рыбу, и Дамэ, которых обратила некогда Аяя, просто прикоснувшись своей любящим сердцем к ним. У каждого, кто был там, за проливом, была удивительная Сила, и если они поделятся ею со мной…

Так что получается, я такой же, как Басыр, думаю, как бы выгоднее устроиться?..

Не-ет, это как-то противно…

Надоть сердце открыть, а ум и глаза закрыть, это самое правильное будет, так и открываются дары. Вот кто меня нашёл, тому и открывать мои Силы.

Через пару дней мы отправились на остров, причём никаким не чудесным, а самым обычным путём, море немного успокоилось, и лодка довезла нас. Дом Эрбина был высоко на круто поднимающейся вверх улице, здесь было чище, чем на нашем берегу, казалось, что буря смыла с улиц нечистоты, возможно, так и было, а может быть, просто жителей здесь было намного меньше, потому и меньше грязи, и улицы мощены. Открыла нам не служанка, а высокая и очень крупная женщина с белёсым некрасивым лицом и Вералга и Викол радостно приветствовали её:

– Рыба! Поздоровы ли?

– Все здоровы, заходите! А ты, выходит, новый наш собрат? – усмехнулась она добрыми босыми глазами и протянула мне большущую руку с мягкой ладонью, однако пожала с силой не по-женски, крепко. – Как звать тебя, вьюнош, ишь, златовласый?

– Василько, – с готовностью ответил я, Рыба понравилась мне сразу, словно она моя добрая тётушка, потому что и возрастом с виду она глядела старше и вечно молодой Вералги и других женщин, что я уже узнал. – Ишь ты, ласковое имечко какое, и сам ладный, ничего.

Мы прошли в довольно большой зал, где разожжён был камин, горели и светильники, хотя и был день, но из-за туч и дождя было сумрачно, и свет был нелишним.

– Обед скоро подадут, я слежу, остальные сейчас явятся, уж слыхали звонок-от ваш.

И верно в зал вошёл красивый черноволосый человек, улыбнулся и подошёл ко мне, пожать руку, я сам догадался, что это Дамэ, по описанию в Виколовых книгах, однако о Дамэ написано было немного, думается, Викол сам мало знал о нём.

– Добро пожаловать в круг тебе подобных, – сказал Дамэ.

Он хотел сказать ещё что-то, но дверь открылась, и вошли сазу двое, вальяжный синеглазый красавец, казалось, корона на его челе, и маленький, меньше чем до плеча ему и даже немного плешивый, хотя и молодой человек с живыми карими глазами, не юркими, но зоркими и добрыми.

– Гляди, молодец, какого юношу к нашим бегам прибило, – сказал синеглазый, ясно, что это Эрбин.

– Да вижу, что ж такое, Эрбин, за несправедливость, все предвечные красавцы на подбор, один я неказист – покачал головой Агори, потому что, конечно, это был он.

– Зато один ты молодец и есть, остальные так… Здравствуй, вьюнош, – Эрбин улыбнулся, улыбка у него хорошая, лучше его слов, немного заносчивых и гордецких. – Ты, стало быть, на Руси родился? Мы да-авно не бывали, да, молодец? – сказал Эрбин, с интересом разглядывая меня, пока пожимал мою руку.

– Там вечный снег, как на вашем Байкале, – сказал Агори.

– Вовсе это не так, нет лучше и прекраснее земли, чем наша. А то, что зимы снежные, так то лучче, чем здешние-то: хмарь да сырость, насморк один. А уже вёсны и лета в наших краях – чудо и райские радости, как нигде! – сказал я.

– Вот так, понятно, молодец! – захохотал Эрбин.

– А назад-то вернёшься?

– Конечно!

Эрбин хлопнул меня в плечо.

– Так что, познакомился, говорят, с прочими-то предвечными? И как они тебе? – сказал он.

– Невежей я был бы, великий Эрбин, коли ответил бы на твой вопрос.

– И снова хорошо сказал, – улыбнулся Эрбин. – Вот только великим не кличь меня, я никакой не великий, такого ж росту как вот и ты, и нечего мне величин приписывать.

Да, Эрбин понравился мне, хоть и держал он голову немного слишком высоко и говорил покровительственно со всеми, кроме Вералги, но чувствовалось, что это в нём прирождённое и неслучайное, царское происхождение и воспитание навсегда впечаталось в него, он всё время будто держал корону на челе.

И за столом здесь было так же вкусно, но куда более приятно, чем намедни у Мировасора. Здесь никто не прикидывался и не очаровывал меня нарочно, все вели себя так, словно я был здесь всегда, если разглядывали, то так, что не вызывали во мне неловкости, а будто бы с одобрением и удовольствием, как, должно быть, в семье смотрят на внука от любимой дочки, наконец посетившего дом деда с бабкой. Не было у меня ни родителей, ни деда с бабкой, но мне казалось сейчас, что семью я обрёл.

Величайшая сила у Эрбина, если верить книгам Викола, мне вовсе не верилось, как и во всё остальное, такими обычными казались все эти люди. Такими же, как все прочие, и они могут всё то, о чём пишет Викол?.. Но ведь и я кое-что могу, а кто с виду это скажет?..

– Что ж, от Ария нет вестей? – спросила Вералга перед уходом.

– Нет. Но ведь время у нас есть, успеется, поди, до лета – ответил Эрбин с улыбкой, но в голосе просквозила странная грусть. Почему? Но, прощаясь со мной, Эрбин сказал с искренней улыбкой: – А ты в гости наведывайся к нам, Василько, можешь и без Вералги с Виколом, мы тут ребят не забижаем, сами расскажем о себе, без книжек вручих Виколовых.

Викол возмутился было, но Эрбин лишь посмеялся над этим:

– Шутейно я, не серчай, Викол, – но снова грусть пролетела в его лице и при этих словах.

Я спросил Вералгу по дороге домой об Эрбине и отчего это он вроде и весел, а на деле печален.

– Это… показалось тебе – сказала Вералга. – Он… женатым привык, а днесь холостой, оттого и тоскует.

– Пошто лукавишь, Вера? – покачал головой Викол, оборачиваясь, в ответ на эти слова, занимался дождь, и мы натянули капюшоны у плащей. – Вот и верь после женским словам… Арий отправился за Аяей ныне, она вишь ли более тысячи лет отсутствует в нашем кругу, а это не по нашему закону, ты его тоже читал. И посвящать нового предвечного тоже положено, сообща собравшись. Так что двойное дело у Ария, и привести Аяю для твоего посвящения, и для наказания, потому что закон предвечных нарушать нельзя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.