# Нежней не бывает

Вера Павлова

Стихи современного поэта Веры Павловой вызвали живой отклик в сердцах сотен тысяч читателей в России и стали известны во всем мире. Необычайно сильный голос Веры Павловой учит женщин быть самими собою. В ее стихах сквозит неподдельная нежность, а «материально-телесный низ» у героини Павловой, несмотря на откровенность письма, становится возвышенным и целомудренным и по-настоящему одухотворенным. В книгу включены лучшие стихотворения поэта.

© Павлова В.А., 2016

© Lisa Pavlova, фото, рисунок, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

## Из книги «Небесное животное» (1997)

после первого свиданья
спала как убитая
после второго свиданья
спала как раненая
после третьего свиданья
спала как воскресшая
после четвертого свиданья
спала с мужем

* * *

Слава рукам, превратившим шрам
в эрогенную зону,
слава рукам, превратившим в храм
домик сезонный,
рукам, преподавшим другим рукам
урок красноречья, –
вечная слава твоим рукам,
локтям, предплечьям!

* * *

Твое присутствие во мне меня –
ет все вовне и все во мне меняет,
и мнится: манит соловей меня,
и тополя меня осеменяют,
и облака – не облака, – дымы
от тех костров, где прошлое сгорело
и, выгорев дотла, осталось цело,
и эти двое на скамейке – мы.

* * *

Дом – это место для слушанья голоса ветра,
для рассуждений о криках под окнами
в полночь,
для размещенья и перемещения книжек,
чашек, подушек, квитанций на чистку одежды.
Дом – это мир существительных,
осуществлений,
мир до-мажора арпеджио под абажуром
и поцелуев, которые будят ребенка,
и разговоров о лучшем, несбыточном доме.

* * *

Считай меня глухонемой
и черно-белой,
считай, что этот дом – не мой,
что хочешь, делай
со мной и без меня – стерплю
слова, побои…
Считай, что я тебя люблю.
Что я – с тобою.

* * *

Мам, а небо далеко?
Далеко.
Мам, а море далеко?
Далеко.
Мам, а солнце далеко?
Далеко.
Мам, а папа далеко?
Далеко.

* * *

Летом всякий ветер с моря.
Зимой всякий снег с гор.
Душу свою до предела просторя,
выяснишь: безграничен простор.
Осенью, ливнем дыша и дымом,
по весне, на ландыш дыша
или просто проснувшись любимым,
выяснишь: безгранична душа.

* * *

Свеча горела на столе,
а мы старались так улечься,
чтоб на какой-то потолок
ложились тени. Бесполезно!
Разве что стоя над столом,
о стол руками опираясь
и нависая над свечой.
Так – да. Но только рук скрещенья.

* * *

кому-то в беде посылают ангелов
мне посылают людей
то ли на всех не хватает ангелов
то ли хватает людей
то ли посланных мне ангелов
принимаю впотьмах за людей
то ли в людях вижу ангелов
и не вижу людей

* * *

Новость, от которой сердце
бьётся, как дитя в утробе:
не нашли его во гробе!
Ничего там нет, во гробе!
Ничегошеньки – во гробе!
А куда из гроба деться,
кроме… Взгляд и голос ввысь тяну.
Так – воистину? Воистину.

* * *

А может быть, биенье наших тел
рождает звук, который нам не слышен,
но слышен там, на облаках и выше,
но слышен тем, кому уже не слышен
обычный звук? А может, Он хотел
проверить нас на слух: целы? без трещин?
А может быть, Он бьёт мужчин о женщин
для этого?

* * *

Не могу на тебя смотреть, когда ты ешь.
Не могу на тебя смотреть, когда ты молишься.
Не могу, когда вынимаешь ногу из брюк.
Не могу, когда целуешь меня и берешь.
Не могу на тебя смотреть, когда ты спишь.
Не могу на тебя смотреть, когда тебя нет.
Не могу дождаться, когда же ты снова придёшь
и, помолившись, сядешь за стол есть.

* * *

соски эрогенны
чтоб было приятней кормить
пупок эрогенен
чтоб родину крепче любить
ладони и пальцы
чтоб радостней было творить
язык эрогенен
чтоб вынудить нас говорить

* * *

Творить? Ну что ты! – Створаживать
подкисшее житие,
житуху облагораживать,
чтоб легче было её
любить. И любить её, жирную,
как жёлтый пасхальный творог.
А ты мне про тайны надмирные,
а ты мне – восстань, пророк!

* * *

Хочешь, чтобы тебя слушали?
Чтобы к тебе прислушивались?
Ловили каждое слово?
Переглядывались – что он сказал? –
Хочешь? – Иди в машинисты,
води пригородные электрички,
говори свысока, небрежно:
Мичуринец, следующая Внуково.

* * *

если есть чего желать
значит будет о чем жалеть
если есть о чем жалеть
значит будет о чем вспомнить
если будет о чем вспомнить
значит не о чем было жалеть
если не о чем было жалеть
значит нечего было желать

* * *

Одиночество – это болезнь,
передающаяся половым путём.
Я не лезу, и ты не лезь.
Лучше просто побудем вдвоём,
поболтаем о том, о сём,
не о том, не о сём помолчим
и обнимемся, и поймём:
одинокий неизлечим.

* * *

Давай друг друга трогать,
пока у нас есть руки,
ладонь, предплечье, локоть,
давай любить за муки,
давай друг друга мучить,
уродовать, калечить,
чтобы запомнить лучше,
чтобы расстаться легче.

## Из книги «Второй язык» (1998)

Мы любить умеем только мёртвых.
А живых мы любим неумело,
приблизительно. И даже близость
нас не учит. Долгая разлука
нас не учит. Тяжкие болезни
нас не учат. Старость нас не учит.
Только смерть научит. Уж она-то
профессионал в любовном деле!..

* * *

Самый женский из жестов:
посреди дороги, беседы,
объясненья, прощанья навеки
изогнуться изящным движеньем
и ладонью вытереть туфли –
новые ж!.. Самый мужской –
эту руку поймать на излёте
и прижать ладонью к щеке.

## Из книги «Четвёртый сон» (2000)

С наклоном, почти без отрыва,
смакуя изгибы и связки,
разборчиво, кругло, красиво…
Сэнсэй каллиграфии ласки
внимателен и осторожен,
усерден, печален, всезнающ.
Он помнит: описки на коже
потом ни за что не исправишь.

* * *

нежней не бывает –
а он всё нежнее
сильней не бывает –
а он всё сильнее
грустней не бывает –
а он всё грустнее
нужней не бывает –
а он всё не с нею

* * *

Зеркало по природе правдиво,
поэтому оно легковерно,
поэтому ничего не стоит
ввести его в заблужденье:
поворот головы, пары прядок
размещенье, прищур и улыбка,
и уже верещит, простофиля:
Всех милее, румяней, белее!..

* * *

Буду писать тебе письма,
в которых не будет ни слова
кокетства, игры, бравады,
лести, неправды, фальши,
жалобы, наглости, злобы,
умствованья, юродства…
Буду писать тебе письма,
в которых не будет ни слова.

* * *

морщины вокруг рта
взяли рот в скобки
морщины в уголках глаз
взяли глаза в кавычки
морщины поперек лба
написанное на лбу перечеркнули
морщины поперёк горла
подвенечная седина

* * *

В нашей с тобой ссоре
я на твоей стороне.
Нелепо моеsorry
ибольше не буду – вдвойне,
но лепо твое горе,
и горькой покажется мне
победа разгромная вскоре
в нашей с тобой войне.

* * *

Послали друг друга на фиг
и снова встретились там,
и послали друг друга на фиг,
и шли туда по пятам
друг за другом, и встретились снова,
и послали, и за руку шли,
и в обнимку. Да что там на фиг –
я с тобой хоть на край земли!

* * *

Одиночество в квадрате окна,
одиночество в кубе комнаты,
когда хочешь остаться одна
и серьёзно обдумать, какого ты
чёрта лысого, хрена, рожна
к этой местности взглядом прикована,
будто это – чужая страна,
а родная – о, как далеко она!..

* * *

вижу сырую землю
и хочется играть в ножички
вижу сухой асфальт
и хочется играть в классики
вижу проточную лужу
и хочется пускать кораблики
вижу горячую скамейку
и хочется играть в любовь

* * *

Дедушка пел в церковном хоре
дискантомСо святыми упокой.
Дедушка пел в другом хоре
теноромТам вдали за рекой.
Дедушка с девочкой пели дуэтом
у рекиТам вдали за рекой.
Лирическим сопрано соло спето
дедушкеСо святыми упокой.

* * *

Стрекоза штрихует воздух
сикось-накось, кое-как.
Водомерка мерит воду,
чтоб скроить с искрою фрак.
Паучок висит, корячась.
Угодила мошка в глаз.
Скоро я совсем растрачу
детства золотой запас.

* * *

Все половые признаки вторичны,
все жгутики твои, мои реснички.
Пути окольны, речи околичны,
тычинки-пестика, бочки-затычки.
Яйцо вторично, курица тем паче.
Хочешь – кудахтай, хочешь – кукарекай.
Хочу. Кудахчу. Не хочу, но плачу,
придаток, полуфабрикат, калека.

* * *

Принимая удар как награду,
принимая награду как груз,
я ищу предпоследнюю правду,
потому что последней боюсь.
Только тают последние силы,
только не с чем сверить ответ.
Вот у Рильке была Россия.
У меня и этого нет.

* * *

Во взгляде грустная бодрость,
а в голосе бодрая грусть.
Отыгран безумный возраст
прелюдий с листа наизусть.
Откуда ты, тихая сила,
отчаянная простота?
Я всё, что учила, забыла.
Но лучше читаю с листа.

* * *

Подмышки пахнут липой,
чернилами – сирень.
Когда бы мы могли бы
любиться целый день
подробно и упруго
и к вечеру раз пять
друг друга друг на друга,
как пленных, обменять!..

* * *

Смысл жизни младше жизни
лет на тридцать – тридцать пять.
Полагается полжизни
ничего не понимать.
А потом понять так много
за каких-нибудь полдня,
что понадобится Богу
вечность – выслушать меня.

* * *

Прядётся, прядётся, прядётся
корявыми пальцами нить.
Придётся, придется, придётся
родителей похоронить.
Эй, вечность, ты все еще в детской
иль перебралась на вокзал?
Везёт Тебе, царь Иудейский! –
Ты этого страха не знал.

* * *

Чёрное с утра примерять,
пару блузок переменить…
Сколько ни учись умирать,
не научишься хоронить.
Сколько ни учись горевать,
не научишься говорить:
Примите мои соболезнованья, – и кивать,
если станут благодарить.

* * *

Нежность не жнёт, не сеет,
духом святым сыта.
Что же она умеет?
Только снимать с креста.
Тут не нужна сила –
тело его легко
настолько, что грудь заныла,
будто пришло молоко.

* * *

Выпьем воды летейской на брудершафт,
я из твоих, а ты из моих ладоней,
и осмотримся, как изменился ландшафт.
Изменился. Стал еще монотонней.
И пойдём по трупам забытых дней,
освещённые тусклым отблеском славы…
Если дух действительно плоти сильней,
как же ему не совестно мучить слабых?

* * *

Писали родину с заглавной,
писали Бога со строчной,
ведо́мы Ольгой Николавной
с Ириной Александровной.
Вотще мы Родине молились
и втуне получили пять.
Все правила переменились.
Бог знает, как теперь писать.

* * *

В дневнике литературу мы сокращали лит-ра,
и нам не приходила в голову рифма пол-литра.
А математику мы сокращали мат-ка:
матка и матка, не сладко, не гадко, – гладко.
И не знали мальчики, выводившие лит-ра,
который из них загнётся от лишнего литра.
И не знали девочки, выводившие мат-ка,
которой из них будет пропорота матка.

* * *

Утёнок был гадок и гадко-прегадко одет,
с худыми ногами и длинною тонкой косою.
Лишенный особых царевно-лебяжьих примет,
он громко, нахально, прилюдно гнушался собою.
Открылось утёнку, что все, поголовно, скоты,
что радости нет и, наверное, больше не будет.
И страх темноты перевешивал страх высоты.
И больно чесались невылупившиеся груди.

* * *

Влюблялись друг в друга по кругу,
по росту, по списку в журнале,
отбив у подруги подругу,
доверие класса теряли,
кричали на пьяного папу
и хлебом кидались в столовой,
и только ленивый не лапал
под лестницей Нинку Хапкову.

* * *

Приап приходит раньше, чем Эрот.
Войдёт в вагон. Ширинку расстегнёт.
Достанет. Поиграет. Уберёт.
Кругом народ. Но это не спасёт.
Глухая духота. Горючий пот.
Не глядя. Глаз не отрывая от.
Девичество. Четырнадцатый год.
Лица не помню. Только чёрный рот.

* * *

Ave тебе, матерок,
лёгкий, как ветерок,
как латынь прелата,
налитой и крылатый,
как mots парижских заплатки
на русском аристократки,
как чистой ночнушки хруст, –
матерок из девичьих уст…

* * *

Мы взрослели наперегонки.
Мы на время бегали по кругу.
Мальчик, шнуровавший мне коньки
(переделай, это слишком туго!),
первым откатал свои круги.
Врали про плеврит. Нет, политура.
…и так накатаешься, что, придя, не можешь
снять коньки –
сядешь на пол и сидишь, как дура.

## Из книги «Вездесь» (2002)

Причалил к безлюдному берегу.
Ножом открывал мидию.
Открыл меня, как Америку,
считая, что прибыл в Индию,
что тут Камасутра сторукая,
ночное домашнее видео…
И с плохо скрываемой скукою
из мидии ножик выдернул.

* * *

Вьёшь из меня верёвки,
вяжешь удавки из них.
Фу, какая дешёвка!
Клочья верёвок гнилых
на шее. Полуживы,
а прожили – четверть? Треть?
Тяну из тебя жилы –
отличная выйдет плеть.

* * *

Он превращает воду в вино.
Она вино превращает в воду,
чтобы он не надрался. Оно
превращается, но через пень-колоду,
скорей ему подчиняясь, чем ей.
Посмотрел бы ты на себя, человече!
Она всё трезвее. Он всё хмельней.
Оно всё крепче.

* * *

С педофилом в кустах сюсюкала,
с фетишистом мылась в чулках,
лесбиянка меня баюкала
на своих волосатых руках,
с педерастом постриглась наголо,
мазохиста секла до крови,
с импотентом в обнимку плакала
по любви, по любви, по любви.

* * *

против течения крови
страсть на нерест идёт
против течения речи
слово ломает весло
против течения мысли
снов паруса скользят
я плыву по-собачьи
против течения слёз

* * *

куча ножей
а режет только один
куча ручек
а пишет только одна
куча мужчин
люблю одного тебя
может быть
ты наконец заточишь ножи?

* * *

Опыт? Какой, блин, опыт!
Как с гусыни вода…
– Тётя Вея, ты ёбот?
– Да, дитя моё, да.
Разве может быть добыт
из-под спуда стыда
хоть какой-нибудь опыт?
– Да, дитя моё, да.

* * *

Рыдая, переспать с утратой
и за ночь породниться с ней.
К утру утрата станет датой,
днём среди дней,
и будет ревновать, бедняга,
и не без повода, боюсь,
к другой утрате, с коей лягу
и породнюсь.

* * *

Что я буду делать там?
Кататься на велосипеде, который угнали.
Перечитывать книжки, которые замотали.
Целоваться с мальчишками, которых отбили.
Возиться с детишками, которых удалили.
Оставленных тут,
когда уснут,
гладить по волосам.

* * *

Нежность. Точнее – жалость.
Ещё точнее – мука.
Как мы друг к другу жались,
потерявши друг друга!
Ночь – братская могила.
Безымянны солдаты.
Как нас с тобой сроднила
тяжесть нашей утраты!

* * *

презираешь женщину за то
что она одета слишком ярко
убиваешь женщину за то
что не можешь сделать ей подарка
проклинаешь женщину за то
что не ты во гроб её положишь
забываешь женщину за то
что никак забыть её не можешь

* * *

Папа, чайку согрей
и обзови стервой,
и назови Вербой,
и сядь посиди со мной!
Сколько было любвей –
и ни одной первой,
и ни одной верной,
единственной ни одной.

* * *

притвориться пьяной
чтобы приласкаться
притвориться глупой
чтоб сказатьлюблю
притвориться старой
чтоб не притворяться
притвориться мёртвой
притворясь что сплю

* * *

Убежать с тобой? Рада бы!
Разделить с тобой кров и путь?
Проще распрямить радугу,
Млечный Путь дугою согнуть,
накормить детей песнями,
победить в кавказской войне…
Разлюбить тебя? Если бы!
Проще строить дом на волне.

* * *

Тихо, как на войне.
Лежу на спине, одна,
и чувствую, как во мне
умирают твои семена,
их страх, их желанье жить…
Я, кажется, не потяну
столько смертей носить,
вынашивая одну.

* * *

С кем бессмертие перезимую,
буду оттаивать с кем? Но я
не променяю любовь земную
на вечную, на подземную.
Ещё успею – цветами, глиной,
памятью белоглазой… Но
пока мы смертны, тебе, любимый,
ни в чём не будет отказано.

* * *

Любовь – разновидность наркоза. Местного.
Впрыснут – и на убой.
Полжизни, полпамяти, полцарства небесного
за полчаса с тобой.
В бреду, в электричке, в слезах, на паперти
прошу врача-хитреца:
ломает. Впрысните. Вот: полпамяти,
полжизни, полсмерти, полца –

* * *

Из года в год подсматривая, как
рождается из пены для бритья
твоё лицо, и видя в этом знак
безотлагательности бытия,
решаться быть. И быть – такой, сякой…
И в полночь, выключая верхний свет,
привычно щёку находить щекой:
Колючий. – Мне пойти побриться? – Нет.

* * *

Линия – размазанная точка.
Точка – та же линия в разрезе.
Точность точечна. Конечна строчка –
много просится, да мало влезет.
Много спросится – гораздо больше,
чем казалось верности и чести.
Бочка в море. В бочке почтальонша.
В сумке телеграмма о приезде.

* * *

нежности подкожный слой
ровный как загар нудиста
тихо-тихо чисто-чисто
разговаривать с тобой
на подстрочном языке
эхом эха тенью тени
в солнечном твоём сплетенье
спать как в пляжном гамаке

* * *

О детский страх потери,
с которым первоклашка
на ленте ключ нательный
под платьем, под рубашкой
нащупывает: вот он!
и к сердцу прижимает,
потому что папа с мамой ушли на работу.
Вернутся ли? Кто знает…

* * *

– Наша нежность нас переживёт. –
И к тебе под одеяло – прыг!
Ласка, ты – обратный перевод
слов любви на ангельский язык.
То-то автор будет удивлён.
То-то мы не скроем торжества:
наконец-то найден верный тон.
Вот, дословно целая строфа!

* * *

Дочери на пейджер:
Срочно позвони.
Господу на пейджер:
Спаси и сохрани.
–Мам, я у Кирилла.
Ну хватит, не кричи.
Значит, получила.
Значит, получил.

## Из книги «По обе стороны поцелуя» (2004)

Дидона, блин, Этери
сомнительных кровей!
Нашла себе потерю
и ну носиться с ней.
Все песни кровью в горле.
Все волосы в золе.
Как будто кроме горя
нет счастья на земле.

* * *

Не мысль, не чувство, – ощущенье
всего телесного состава,
что новая любовь – прощенье
за то, что сделано со старой,
что сладок поцелуй Иудин,
что он желанен Назарею…
Прощение за то, что будет
позднее сделано и с нею.

* * *

По счёту – почести. По смете –
утраты. Радости – в кредит.
Я – сон, который снится смерти.
Тссс, не буди, пускай поспит.
И ты поспи. Любовью выжат,
младенчески прильни ко мне.
Как тихо спит. Как ровно дышит.
Как улыбается во сне.

* * *

Нежность больше не делится
на состраданье и страсть.
В цельное легче целиться,
но труднее попасть.
Здравствуй, министр утренних
дел, кофейных кантат
автор! В моём целомудрии
ты один виноват.

* * *

Перед дальней дорогой
приляжем, старина!
Первых любовей много,
последняя – одна.
Продлись, помедли, лето –
исправительный срок
услады напоследок,
ласки через порог.

* * *

На старом сломанном диване,
на пыльном рваном покрывале
прикладывали рану к ране,
и раны сразу заживали.
Но, воровато озираясь,
стыдясь, не говоря ни слова,
мы друг от друга отрывались,
и раны открывались снова.

* * *

стирала плохо выжала
всю ночь течёт с белья
не знаю как я выжила
и выжила ли я
никак не отмывается
пятно на полспины
любовь с виной тягается
но силы не равны

* * *

Сердце упало, сердце взлетело,
великий могучий язык
рассыпался, как уголовное дело
за недостатком улик,
радость раскинулась тысячью свадеб,
и не осталось следа
от вечного страха, что жизни не хватит,
чтобы сказать тебеда.

* * *

Оставлены после уроков
доделывать трудный урок.
Ночная учебна тревога
любви – умирания впрок.
Согреемся маленькой верой,
утешимся мыслью простой,
что станет последняя первой
любовь за последней чертой.

* * *

Танго: мои любовники
с твоими любовницами.
Ишь, какие тоненькие!
Ишь ты, как хорохорятся!
Выгибаются, модницы.
Наседают, прелестники.
Давай тихонько смоемся
целоваться на лестнице…

* * *

Что моя она
говорит твоему ему?
Что она верна
и рада ему одному,
что она полна,
что я тебя не пойму
никогда, что она одна
знает, что к чему.

* * *

Река. Многострунная ива.
Кузнечики. Влажный гранит.
На нём – полужирным, курсивом:
Здесь Павлова Вера лежит,
которая, братья-славяне,
сказала о чувствах своих
такими простыми словами,
что, кажется, вовсе без них.

* * *

уснуть в обнимку
друг другу сниться
сны анонимки
рукой сновидца
их небылицы
прочесть друг другу
и полюбиться
чтоб сон был в руку

* * *

Под калиной-липой-сливою
два счастливых голыша.
Отдохни, трудолюбивая,
работящая душа.
По затылку по взъерошенному
гладит голыша голыш.
Правда, мы с тобой хорошие?
Улыбаешься. Молчишь.

* * *

Богачам, нам нечего терять.
Старикам, нам некуда спешить.
Нам – подушки прошлого взбивать,
будущего угли ворошить,
нам – о самом главном говорить
на излёте медленного дня,
нам – бессмертных наших хоронить:
мне – тебя, потом тебе – меня.

* * *

Бессмертна. Сиречь ни жива ни мертва.
Бессмертье губительно.
Обнимемся. Руки твои – рукава
рубашки смирительной.
Обнимемся. Руки – спасательный круг.
Проклятие лирика:
ласка всегда из первых рук,
а слово – лишь изредка.

* * *

Ни слова. За пенье награда –
молчанье, покой, благодать,
уверенность: больше не надо
печальные песни слагать.
Любовь или песня – дилемма
надумана. Тем веселей
поэт покидает поэму,
как Дидону Эней.

* * *

Вместе прыгали под одеяло
и принимались за шуры-муры,
чтобы к утру у обоих стала
одинаковой температура.
Вместе плескались в утренней ванне,
вместе входили в морскую пену,
втайне надеясь, что остыванье
тоже будет одновременным.

* * *

Истину простую
помни, старина:
раз я не ревную,
значит, я верна,
значит, ты не должен
ревновать, зане
ты мне верен тоже.
Ты же верен мне?

* * *

Когда последняя беда
затмит все наши горести,
отправлюсь за тобой туда
на следующем поезде
не потому, что нету сил
обдумывать последствия,
но – вдруг ты что-нибудь забыл? –
Таблетки, галстук, лезвия…

* * *

Одиссей, поспеши
возвратиться домой,
мой единственнейший,
кислородненький мой!
Без тебя, моя суть,
моя лучшая часть,
досыта не вдохнуть
и не выдохнуть всласть.

## Из книги «Ручная кладь» (2006)

В ранец тетрадки собраны.
Прядки под шапку спрятаны.
Память моя, ты добрая,
мягкая, деликатная!
В полном порядке тетради. И
даже устное сделано.
Детство – золото партии.
Где оно? Где оно? Где оно?

* * *

в сумерках сиротливо
ворона каркает
с ветром играет крапива
краплёными картами
в первом подъезде попойка
дождь накрапывает
старик несёт на помойку
пальто осеннее женское добротное драповое

* * *

Вот ящик для утиля.
Вот яма для компоста.
Вот лужу замостили
решётками с погоста.
Вот бравые ребята
идут на дискотеку.
Вот пугало распято
воронам на потеху.

* * *

Зубы съедены, вены исколоты,
стоптаны каблуки.
Мы молоды, пока молоды
наши старики.
Высохло русло бело-розовой
молочно-кисельной реки.
В приёмном покое маму причёсывай,
жёлтые ногти стриги.

* * *

Главное неуловимо.
Но богат его улов.
Даже в папиной любимой
до конца не знаю слов.
Впрочем, он их сам не знает
и на том конце стола
потихоньку подпевает
мимо нот, на ла-ла-ла.

* * *

юная спит так
будто кому-то снится
взрослая спит так
будто завтра война
старая спит так
будто достаточно притвориться
мёртвой и смерть пройдёт
дальней околицей сна

* * *

Читаем вслух Жития.
Любовь умирает последней,
девочкой девятилетней
на глазах у матери ея,
и я бедолагу молю:
не будь пионером-героем,
давай всё иначе устроим!
Не верю. Не надеюсь. Люблю.

* * *

Здесь осень красней весны,
здесь свежо увяданье,
здесь старики, влюблены,
назначают свиданье
у моря. В этом краю
забывают обиды.
Здравствуйте, хау а ю,
Филемон и Бавкида?

* * *

Дом с океаном в окне,
полный прохладного мрака.
Скажешь:Иди ко мне, –
приходят жена и собака.
Стопка исписанных дней.
Влажное полотенце.
Старческих щёк нежней
только пятки младенца.

* * *

Свет невечерний жизни скудельной –
нежность. В жару и стужу
и колыбелью, и колыбельной
будет жена мужу.
Будет покоем, будет доверьем,
дверью, всегда открытой.
Будет порогом. Будет преддверьем.
Гробом. И панихидой.

* * *

Вот лямка – подставляй-ка плечико,
бурлачка, до седьмого пота
ищи любви автоответчика,
с работы жди автопилота,
слезами мой ресницы, личико,
плиту, посуду, пол на кухне,
сползающую лямку лифчика
подтягивая: э-эй, ухнем!

* * *

Помой меня, роди меня из пены,
укрой меня собой, запеленай
в объятья. Где не может быть измены,
там – рай.
Ты плачешь? – Нет, попала в глаз ресница.
Ты плачешь? – Нет, от чтения болят
глаза. Где невозможно измениться,
там – ад.

* * *

Соломоногамия…
Любящей жребий жалок
в действующей армии
жён, наложниц, служанок.
Суламита, ягодка,
рот после царских брашен
освежит ли яблоко?
Жребий любимой страшен.

* * *

Без слёз не будет пути.
Отболеть прощанием дай мне.
Складываю на груди
рукава плаща в чемодане.
Сюда бы ещё свечу.
Иконка. Цветочная груда.
Не знаю, куда лечу.
И очень неточно – откуда.

* * *

До свиданья, мой хороший!
Протрубили трубы.
Зеркало в твоей прихожей
поцелую в губы.
В щёчку. И, боясь не пере –
жить минуту злую,
закрывающейся двери
ручку поцелую.

* * *

А я сама судьбу пряду,
и не нужны помощницы.
У парки в аэропорту
конфисковали ножницы.
Упала спелая слеза,
и задрожали плечики,
но таможенник ни аза
не знал по-древнегречески.

* * *

Попытка биогра:
ловила светлячков,
читала до утра,
влюблялась в чудаков,
потоки слёз лила
без видимых причин,
двух дочек родила
от семерых мужчин.

* * *

Девушка, полудевочка,
пагуба нимфетомана,
метит дорожку денежками,
выпавшими из кармана.
Где она? Снова дуется?
В детскую дверь приоткрыта,
и упаковка «Дюрекса»
вознаградит следопыта.

* * *

Потерянное? – Растерянное,
рассеянное по свету
моё поколенье, расстрелянное
из стартового пистолета.
Сердечную мышцу вымуштрую.
Я знаю – он очень занят,
тот, кто ленточку финишную
на горле петлей затянет.

* * *

Придёт старость, расставит книги по алфавиту,
приведёт в порядок не только фотографии,
но и негативы,
покачает головой: как мало осталось от самых
даровитых,
пожмёт плечами: а ведь не скажешь, что были
нерадивы,
плотнее в платок закутается: неужели
звание любимого может достаться любому?
Беззубо осклабится: надо же, как похорошели
фотографии, казавшиеся неудачными,
не доставшиеся альбому!

* * *

Не овец, с холмов гонимых,
не фарфоровых слонов, –
пересчитывай любимых,
постояльцев прежних снов,
прежде сна лишавших, бывших
всем, качавших на руках…
Пересчитывай любивших.
И к утру заснёшь в слезах.

* * *

Могла бы помнить – мне было четыре,
ей – два месяца двадцать дней.
Сестра моя смерть и сегодня в могиле.
Я ничего не знаю о ней.
Не потому ли со дна веселья
смотрит, смотрит такая тоска,
словно сижу над пустой колыбелью
в халате, мокром от молока.

* * *

Мама была аксиомой.
Папа был теоремой.
Я в колыбели дома
спящей была царевной.
Перевернулась люлька.
Цель превратилась в средство.
Детка, покарауль-ка
маму, впавшую в детство!

* * *

Руки выкручивала кручина,
утро чернело дремучим лесом,
боль выжигала свою причину
льдом калёным, солёным железом,
разум мутило, душу сводило,
союз верёвки и табуретки
казался выходом… Но хватило
одной таблетки, одной таблетки.

* * *

Взбираются по рукаву,
резвятся средь нарядных платьиц
скелетики в моём шкафу
росточком с безымянный палец.
Запачкавшая платье слизь.
Крючком развязанная завязь.
Играли в прятки – не нашлись.
Играли в жмурки – заигрались.

* * *

Мыло, верёвка,
стул – повесить носки.
Как-то неловко
подыхать от тоски.
Бездна беззвёздна
и темно под водой.
Мне уже поздно
умирать молодой.

* * *

Вот и пришли времена
мать от груди отнимать.
Зачем мужчине жена?
Помочь оплакивать мать.
Скоро узнаешь и ты,
что колыбельно сладки
под чёрным платьем беды
напрягшиеся соски.

* * *

Я на разлуки не сетую.
Разве в разлуках дело?
Выйдешь за сигаретами,
вернёшься – а я постарела.
Боже, какая жалкая,
тягостная пантомима!
Щёлкнешь во тьме зажигалкою,
закуришь – и я нелюбима.

* * *

Назначил спичку закладкой,
уснул на полпоцелуе,
а я пчелиною маткой
жужжу в разбуженном улье:
полцарства за ложку мёда,
полжизни за нежное слово!
Лицо вполоборота.
Полпервого. Полвторого.

* * *

Установленьями священными
стыдливо прикрывая пах,
мужчины с маленькими членами
сжигают женщин на кострах,
и женщины визжат и корчатся,
едомы медленным огнём…
Оставь топор, моё сокровище, –
ты совершенно ни при чём.

* * *

–Хочешь, расстанемся весело,
хочешь, немного поплачь. –
Чисто мужская профессия
одна на свете – палач.
Всё ли как следует сделано:
вынесен ли приговор,
мягко ли плаха постелена,
звонко ль заточен топор?

* * *

Жуть. Она же суть. Она же путь.
Но года склонили-таки к прозе:
Русь, ты вся – желание лизнуть
ржавые качели на морозе.
Было кисло-сладко. А потом
больно. И дитя в слезах бежало
по сугробам с полным крови ртом.
Вырвала язык. Вложила жало.

* * *

У спящих в земле особое,
птичье чувство пути.
Ушедшие спят в обуви,
чтобы встать и идти
к розовым, к одноразовым, –
к тем, бессонным, босым,
кто им шнурки завязывал,
туфли застёгивал им.

* * *

В тюрьму не сесть, в долги не влезть,
себя не пережить…
Спасибо, Господи, что есть
о чём тебя просить.
Сны не чисты, мечты пусты,
постыдна болтовня…
Спасибо, Господи, что ты
не слушаешь меня.

* * *

Мой безвестный дружок,
юности инвалид,
вырви этот стишок,
приложи, где болит.
Стоит ли обнажать
то, что не утолить?
Стоит ли умножать
то, что не разделить?

* * *

Всходить на костёр Жанною,
взвиваться над ним Лилит…
Слёзы – автоматическая противопожарная
система. Душа горит,
а руки совсем холодные.
Согреть бы в твоём паху!
Я сильная. Я свободная.
Я больше так не могу.

* * *

Любви сизифовы усилия
заставить замолчать тревогу…
Дай поносить твою фамилию!
Я не запачкаю, ей-богу.
Не ради галстучной пристойности,
не ради титулярных выгод –
для красоты, для пущей стройности,
по праздникам, на бал, на выход.

* * *

Дело не в подкрашиванье губ и век,
не в кружевах и блестящих камушках.
Женщина – это такой человек,
которому всё время хочется замуж,
как будто в бурях есть покой.
И никуда от этого не деться.
Даже когда мы поженимся с тобой,
мне за тебя будет замуж хотеться.

* * *

В райском аду Амура,
в дебрях зеркальных затей
я, как пуля, как дура,
искала прямых путей,
нашла цепи, колодки,
чётки из спелых обид
да русский язык в глотке,
острый, как аппендицит.

* * *

Хватит обезболивать – лечи.
Хватит уговаривать – приказывай.
Ничего, что слишком горячи
для посуды нашей одноразовой
огненные радости твои,
знаки бесконечного неравенства.
Хватит пересказывать – твори.
Хватит врать больному, что поправится.

* * *

Снежной манны крупа,
ветра свежая новость.
Чудо – это судьба,
у которой проснулась совесть.
Речи ручной зверь,
нежности междуречье.
Встретились. Что теперь?
Вечно идти навстречу.

* * *

Не знаю, не уверена –
одна я? Не одна?
Как будто я беременна,
а на дворе война.
Раздвоенность не вынести,
не выплакать до дна.
Как будто мама при смерти,
а на дворе весна.

* * *

Наконец-то повезло!
Неужели наяву?
Понимаешь с полусло,
подпеваешь с полузву,
приголу – и нет уста.
Драгоценятся вдвойне
полутона полнота,
полуласка в полусне.

* * *

Что нерушимость брачных уз,
что фимиамов дым?
Я всё равно не надышусь
дыханием твоим.
Что веры сладкое вино,
что лепет муз? Зане
не налюбуюсь всё равно
твоим лицом во сне.

* * *

Любовь – лабиринт. Просыпаюсь во сне,
говорю себе: не кричи.
Разве вон то пятно на стене –
не копоть твоей свечи,
разве, если идти след в след
и не перепутать следы,
утром не выйдешь на белый свет
утраченной чистоты?

* * *

Можно и в халате.
Но кроит портной
свадебное платье
из пены морской.
Расплетайте косу.
Всем сестрам малы
золушкины босо –
ножки из золы.

* * *

Обречённых обручи,
снисходительный отец!
С одуванчиком свечи
марширую под венец.
Грей меня, моя свеча,
восковые слёзы лей
на колечко для ключа
от последней из дверей.

* * *

двадцать четвёртое ребро
последний Адам
всё висков серебро
тебе отдам
всё золото тишины
клятв елей
за высокое званье жены
твоей

* * *

Что гражданин достаёт из штанин?
Руки его пусты.
У меня на земле один
соотечественник – ты.
И не важно, твой или мой
в небе полощется флаг.
Мой родной, у меня под землёй
будет один земляк.

* * *

Мы с тобой наконец одно,
мы с тобой до конца вместе.
Пенелопино полотно
пригодилось на платье невесте,
на салфетки, на простыни, на
носовые платки, и осталось
предостаточно полотна,
чтобы сшить Одиссею парус.

* * *

Не затем ли столько времени
я сама себя морочила,
чтобы платье для беременной
доносить за младшей дочерью,
чтобы свадебное, белое
одолжить у старшей? Разве я
всё для этого не делала?
Вот только волосы не красила.

* * *

Подростковая сексуальность. А разве бывает другая?
Любовный опыт. А разве бывает другой?
Знаешь, любимый, о чём я ночами мечтаю? –
Стареть за ручку и в обнимку с тобой.
Мы будем первыми стариками на свете,
которые целуются в лифте, на улице, в метро…
Знаешь, что я думаю о Хлое, Манон, Джульетте,
о их малолетних любовниках? – Что это старо.

* * *

Утро вечера мудренее,
дочка – матери.
На какую же ахинею
время тратили –
спорили, можно ли в снег – без шапки,
в дождь – без зонтика.
Нет бы сгрести друг друга в охапку –
мама! Доченька!

* * *

Таких любознательных принято гнать
из рая!
Ты знаешь, какое блаженство – не знать?
Не знаю.
Улики, следы, детективная прыть
погони.
Ты помнишь, какое блаженство – забыть?
Не помню.

* * *

Убежит молоко черёмухи,
и душа босиком убежит
по траве, и простятся промахи
ей – за то, что не помнит обид,
и очнётся мечта-заочница,
и раскроет свою тетрадь…
И не то чтобы жить захочется,
но расхочется умирать.

* * *

Поцелуи прячу за́ щеку
про запас, на случай голода.
С милым рай в почтовом ящике.
Ящик пуст. Молчанье – золото
предзакатное, медовое…
На твоей, моей ли улице
наши голуби почтовые
всё никак не нацелуются?

* * *

Прилегли – и отлегло,
обнялись – и отпустило
всё, что сожаленьем жгло
и раскаяньем палило,
что стояло над душой,
камнем на сердце лежало, –
лёг, тяжёлый и большой,
на меня – и полегчало.

* * *

Люблю. И потому вольна
жить наизусть, ласкать с листа.
Душа легка, когда полна,
и тяжела, когда пуста.
Моя – легка. Не страшно ей
одной агонию плясать,
зане я родилась в твоей
рубашке. В ней и воскресать.

* * *

Поэтом больше стало на свете,
когда увидела я
жизнь жизни, смерть смерти –
рождённое мной дитя.
Таким оно было, моё начало:
кровь обжигала пах,
душа парила, дитя кричало
у медсестры на руках.

* * *

Зайдёт за облако – темно.
Разоблачится – слишком ярко.
Невеста – белое пятно
на пёстрой карте Сентрал-парка.
Фотограф пятиног. Идут
к пруду. Подол приподнимая,
пересекает яхта пруд
радиоуправляемая.

* * *

Попугай и его зеркало,
Нарцисс и его ручей
неразлучны. Держи – я сделала
дубликаты райских ключей.
Перешито белое платьице.
Неразлучны, как точки над ё,
Робинзон и его Пятница,
я и ты, воскресенье моё.

* * *

тяжесть на спине
свет в лоне
побудь подольше во мне
пусти корни
когда я под тобой лежу
торжествующе гордо
мне кажется я тебя выношу
из осаждённого города

* * *

Уясни, лаская скалку,
прялку теребя:
он уходит на рыбалку,
а не от тебя.
Уясни, воткнув иголку
в палец, палец – в рот:
он уходит ненадолго,
он ещё придёт.

* * *

Храм. Тропинка под откос.
Тихий омут, где
водомерка, как Христос,
ходит по воде,
где, невидимый в кустах,
Павел, Пётр, Андрей,
от апостольства устав,
ловит пескарей.

* * *

Обгорелой кожи катышки,
у соска засос москита…
Одеянье Евы-матушки
словно на меня пошито.
Муравей залезет на спину,
стрекоза на копчик сядет…
Запасаю лето на зиму.
Знаю: всё равно не хватит.

* * *

Если хмуришь брови,
значит, я ни при чём.
Если вижу профиль,
значит, ты за рулём.
Если сплеча рубишь,
кровь на плече моя.
Если меня не любишь,
значит, это не я.

* * *

Дадим собаке кличку,
а кошке псевдоним,
окликнем птичку:Птичка! –
с травой поговорим,
язык покажем змею,
козлу ответим:Бе-е-е!
Вот видишь, я умею
писать не о себе.

## Из книги «Мудрая дура» (2008)

с древа познанья добра и зла
золотистых плодов не рвала
но любовалась из года в год
как вдохновенно оно цветет
но засушивала между строк
на страницу упавший листок
но любила задеть на бегу
ветку в синем тяжёлом снегу

* * *

Да, лентяи мы, да, тунеядцы,
едоки салата из тунца.
Нам придётся очень постараться
съесть всё это дело до конца.
Не доели, голубям отдали.
Голуби и курицу едят.
И сидели в сквере, и гадали:
где голубки прячут голубят?

* * *

Дедушка с бабушкой спали на разных кроватях,
на совершенно одинаковых разных кроватях:
одинаковые покрывала, одинаковые ковры
на стенах,
на тумбочке одинаковые чашки для зубных
протезов –
торжество осевой симметрии, палиндром
Авалиани,
чашечки весов в равновесии, точная рифма,
катамаран вниз по матушке по Лете…
У бабушки бессонница. Дедушка спит
как убитый.

* * *

Мёртвого часа ад,
зажмурившиеся дети.
Запер маркиз детсад
девочку в туалете
за то, что не хочет спать,
ведет себя как королева.
И писает мальчик в кровать,
полон бессильного гнева.

* * *

Глубоко. Холодная вода.
Топкий берег. Сильное теченье.
Взрослый – это тот, кто никогда
не купается до посиненья,
до покалывания в груди,
красных глаз, пупырчатых лодыжек… –
КтоСию минуту выходи!
с берега кричит. Но я не слышу.

* * *

четырёхлетний когда рыбачишь
девятилетний когда читаешь
надцатилетний когда целуешь
двадцатилетний когда берёшь
тридцатилетний когда плачешь
сорокалетний когда ликуешь
пятидесятидевятилетний когда засыпаешь
четырёхлетний когда уснёшь

* * *

Нет, не спрячет седую прядь
ни прямой пробор, ни косой.
Кем я сделаюсь в сорок пять –
бабой-ягодкой? Бабой-ягой?
На исходе вторая треть.
За побег добавляют срок.
Кто научит меня стареть –
Лиля Брик? Шапокляк? Фрекен Бок?

* * *

Шла из магазина,
казалась себе неотразимой.
Во дворе работали геодезисты,
два пожилых грузина.
Как кинодива фотоаппарату
позируя теодолиту,
услышала голос геодезиста:
–Молодец, хорошо сохранилась.

* * *

бездельничают безделушки
подушки создают уют
смеются школьные подружки
поют и красненькое пьют
блестят глаза алеют щёчки
но тут кто в лес кто по дрова
подхватывают песню дочки
внуки подсказывают слова

* * *

ЖЕЛЕЗНАЯ ВОЛЯ
звенит металлоискатель
ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ
таможня проявляет интерес
ОСТРЫЙ УМ
изымается из ручной клади
ТЯЖЁЛЫЕ МЫСЛИ
пятьсот евро за перевес

* * *

Кроем пиджака озадачит,
одуванчик вденет в петлицу…
Личность – совокупность чудачеств.
Сочетанье не повторится.
Не черты лица – чертовщинка.
Резкие движенья – не поза.
Личность – не личина, – личинка
в ожиданье метаморфоза.

* * *

Ребенок, на радость матери
научившийся выговаривать «р»,
эмигрант, с продавцом в супермаркете
преодолевший языковой барьер, –
восторженно, бойко, старательно…
Так в кукольные времена
Адам давал нарицательные,
Ева – собственные имена.

* * *

В долг, но без возврата
и без разрешенья
мною были взяты
на вооруженье
ритмы – у считалок,
рифмы – у дразнилок,
точность – у гадалок,
бойкость – у копилок.

* * *

Каждое хорошее стихотворение
содержит в равных долях
диктант, изложение, сочинение
и пометки красным на полях.
Сторукая, многоочитая,
грамматика, приемная мать,
скажи – искусство перечитывать
сродни искусству воскресать?

* * *

Ты филолог, я логофил.
Мне страшна твоя потебня.
Можешь по составу чернил
воскресить из мертвых меня?
Для чего в тетради простой
прописи выводит рука,
если из любой запятой
не выводится ДНК?

* * *

У аналоя стоя,
совоскресенья чая,
разве я знаю, кто я,
если не знаю, чья я?
Будет ли спаться слаще,
лакомей просыпаться
имя твое носящей
на безымянном пальце?

* * *

разлюбившие третьего мужа
проводившие в армию сына
потерявшие сон и работу
не нуждающиеся в прокладках
облучаемые на Каширке
схоронившие маму и папу
приходите ко мне на свадьбу
веселитесь подружки невесты

* * *

Искала слова, которые
ни разу не были песней,
и вдруг поняла, что вто́рою,
в терцию петь интересней.
Просила силы и мужества,
жила, превышая скорость,
и вдруг поняла, что слушаться
в сто раз приятней, чем спорить.

* * *

Тенью идущего в темноте,
эхом молчащего в тишине,
следом летящего в пустоте,
как положено верной жене, –
эхом, дающим добрый совет,
следом, указывающим путь,
тенью, зовущей выйти на свет,
буду тебе. А ты просто – будь.

* * *

Крылышко себе возьму,
тебе – ножку и бок.
Слава богу, есть кому
отдать лучший кусок:
самый спелый абрикос
(пальчики оближи!),
мясо лоз, молоко стрекоз,
лучшее время жи

* * *

Дом – полная чаша:
дом, полный чашек,
подаренных на день рожденья,
на свадьбу, на Новый год…
Каждой чашке по блюдцу,
каждому гостю по чашке,
если на всех не хватит,
нам хватит одной.

* * *

одна на двоих обнова
в двух окнах одна свеча
два голоса слово в слово
в одном замке два ключа
два лба на одной подушке
две нитки в одной игле
два рака в одной ракушке
две шеи в одной петле

* * *

развевающееся платье
старушки на самокате
народные песни и пляски
пьяного в инвалидной коляске
негритянка в ушанке
ангел играющий на тальянке
озирающаяся зорко
юниорка Нью Йорка

* * *

Движенья неуклюжи, куртки ярки,
смешная красота, веселый страх,
субботний день, каток в Центральном парке,
американцы на тупых коньках.
И я по кругу семеню со всеми,
то по, то против стрелки часовой,
сбивая с ног, сбивая с толку время.
Ой!

* * *

Можно. Только осторожно.
Троица? Любовь втроем?
Полюбились на дорожку.
Через час отвез в роддом,
стал отцом через четыре.
Легкий свёрток на руках,
что всего острее в мире?
Состраданье. Нежность. Страх.

* * *

Млекопитала, лежа на боку,
в удобной для кормленья ночью позе,
молитвой помогала молоку.
Лёг рядом, овладел – впервые после
нетрудных родов. Хлынуло из глаз,
кровать, качнувшись, превратилась в зыбку,
и девочка – ты видел? – в первый раз
ответила улыбкой на улыбку.

* * *

Нет ничего страшнее – стричь
младые ногти грудному младенцу.
Что по сравнению с этим дичь
с цепи срывающегося сердца?
Не совратит кормящую мать
бард, сирота, погорелец, скиталец…
Совсем прозрачные – не разобрать:
ещё ноготь? Уже палец?

* * *

За растянутый живот,
за раденье млечное
дочка матери сошьет
платье подвенечное.
Не заладилось шитьё?
Огорчаться нечего!
Я надену то, твоё,
с выпускного вечера.

* * *

…по заросшей, труднопроходимой
тропке, по крошащемуся склону,
грудью разрывая паутину –
финишную ленту чемпиона… –
Слава богу, пляж необитаем!
И только на закате, сладкоежки,
солоно хлебавши, покидаем
рай – сорок минут пешком без спешки.

* * *

ХХ съезд ЦК цикад.
Ты подарил мне эту строчку,
ты подарил мне этот сад
оливковый, залив, отсрочку
расплаты, выход из тюрьмы,
надежду, что не разразится
холодная война зимы…
Куй, зинзивер, кукуй, зегзица!

* * *

Любишь книги и женщин,
и книги больше, чем женщин.
А я – женщина-книга,
и женщина больше, чем книга.
Повсюду твои закладки,
твои на полях пометки.
Раскрой меня посередке,
перечти любимое место.

* * *

Получила все, что просила:
пятый год ложимся вдвоём.
Чтоб тебе присниться красивой,
причёсываюсь перед сном.
Колыбельных дел мастерица,
глажу по лицу, по спине,
чтоб тебе любимой присниться,
чтоб не разминуться во сне.

* * *

Ошиблась, словно дверью, временем –
октябрь! – июльская жара,
и травы исходили семенем
на сброшенные свитера,
и под рубашкою распахнутой
струился родниковый пот,
и верилось: в душе распаханной
озимая любовь взойдёт.

* * *

Снова все насмарку. Парка-Парка,
ты зачем взяла гнилую нить?
Хорошо не получить подарка.
Плохо, если нечего дарить.
Ты же обещала – золотую!
Ришелье, мережка, крестик, гладь…
Хорошо уснуть без поцелуя.
Плохо, если тошно целовать.

* * *

Не Лизой на дно, так на рельсы – Анной…
Декабрьской ночью, бессонной, вьюжной,
хочу одного – быть желанной,
нуждаюсь в одном – быть нужной
тому, кто спит. Затекает локоть,
любовь суфлирует из-под матраца:
буди – и будет кого баюкать,
убей – и будет по ком убиваться.

* * *

Скоро ль успокоится
сердце беглеца?
Целый мир – околица
твоего лица.
Привязаться к местности?
Тасовать места?
Вся земля – окрестности
твоего креста.

* * *

Капля в море. Ещё одна.
Плача, плыву за буек.
Боль прозрачна до самого дна:
камни, ракушки, песок,
парус, мреющий вдалеке,
берег, зонтики, мол,
человечек на лежаке…
Встал. Уходит. Ушёл.

* * *

Сумерки. Лай собак.
Мёртвое лоно вод.
Носом клюёт рыбак.
Что, рыбак, не клюёт?
Рыбка берёт крючок,
дёргает за него:
– Что тебе, старичок,
надобно? – Ничего.

* * *

Кто поплачет с плакучею ивой,
пересмешника кто насмешит,
кто осмелится сделать счастливой
ту, которую счастье страшит,
кто оценит печальную шутку,
кто не даст освистать травести,
кто заставит забыть незабудку,
что недолго осталось цвести?

* * *

Услышав небрежноепомер,
почувствовав стенки аорты,
записываю новый номер
в телефонную книгу мёртвых –
зачеркиваю замолчавший,
пером прорывая страницу.
Я буду звонить тебе чаще.
Я чаще смогу дозвониться.

* * *

Этой нежностью посрамлен
голубь, голубящий голубицу.
Кто не любился в день похорон,
тот не знает, что значит любиться.
Мёртвые почестей ждут и похвал,
в облаках живые витают.
Кто умирающих не целовал,
тот настоящей любви не знает.

* * *

Уходят волхвы на восток,
Иосиф вещи пакует.
Младенец целует сосок,
не знающий поцелуев
мужчины. И девочка-мать
не может снести без стона
нечаянную благодать,
заполонившую лоно.

* * *

Возлюбленные тени, как вас много
внутри отдельно взятой головы!
Так вот что это значит – верить в Бога:
не верить в то, что мёртвые мертвы,
подозревать: им холодно без крова,
и никогда не запирать дверей,
как завещал двудомный полукровка,
воскресший полубог-полуеврей.

## Из книги «Однофамилица» (2011)

аноним с анонимкой
по тропинке в обнимку
имярек с имяречкой
над застенчивой речкой
водомерки стрекозы
извлеченье занозы
неизвестный художник
глина кровь подорожник

* * *

Так писать, чтобы слипались страницы,
так писать, чтоб закрывались глаза,
так писать, чтобы читателю сниться,
чтобы к строчке прилипала оса
не для рифмы – потому, что солодка,
не для ритма – потому, что легка
и качается, как люлька, как лодка,
как гамак в сосновой роще, строка…

* * *

Бегать голышом под дождём,
спать на раскладушке в саду,
завтра за грибами пойдём,
я четыре белых найду,
ты, гордясь, покажешь улов:
три плотвички, два карася…
Никаких запретных плодов!
И зачем? Нельзя так нельзя.

* * *

Мужская линия: никотин
да водка. Сдаётся мне –
из папиных предков ни один
не умер в трезвом уме.
А я ни капли в рот не беру
и, чокаясь молоком,
знаю, что в трезвом уме умру,
но, может быть, не в своём.

* * *

Спрашиваешь, как тут, на Итаке?
Как обычно: океан в окне.
Одиссей, вернувшийся к собаке,
Одиссей, вернувшийся ко мне,
о затерянном не краснобайствуй,
о затеянном не говори,
хватит описаний стран и странствий, –
расскажи, что у меня внутри.

* * *

умащусь
лучшим из благовоний
отшучусь
от солдат на кордоне
просочусь
в кровь твою Соломоне
умещусь
вся на твоей ладони

* * *

Под сурдинку, жено, жено,
муженька угомони.
До чего же задушевна
любелька в больные дни!
Вот бы так тогда, в начале…
Больно? Нет. Блаженно? Да.
Ничего не запятнали.
Вот бы так тогда, тогда…

* * *

Мне сиротская нежность эта,
эти старенькие слова –
как курильщику сигарета
после рейса Нью-Йорк – Москва.
Только так понимаю, кто я,
что жива ещё, хороша…
После паспортного контроля.
В ожидании багажа.

* * *

На двоих одна дорога,
на двоих одни следы…
Понимаешь с полуслога,
утешаешь с полбеды,
с полслезы. Послеобеден
отдых, и небеден дом,
и не жалко, что бесследен
тот, кто на руках несом.

* * *

прерывая разговор
ради поцелуя
прерывая поцелуй
ради разговора
преуспели в этом так
что под утро губы
перестали отличать
поцелуй от слова

* * *

Родинка на тоненькой ножке:
моешься – боишься задеть.
Старшие стращали – не трожьте,
сковырнёте – верная смерть!
До чего ж душа мягкотела!
Мыльной пены блеклая муть…
Расхотела. Перехотела.
Может, родинку сковырнуть?

* * *

продаётся родина
пианино
чёрное потёртое
две педали
только что настроено
строй не держит
сто рублей измайлово
самовывоз

* * *

Граждане Соединённых Штатов,
знаете, как мы живём в России? –
словно в ожиданье результатов
биопсии.
Станет ли диагнозом угроза?
Верить ли растерянной гадалке,
просыпающейся от наркоза
на каталке?

* * *

Тает заморозка.
Не заплакать силится
безымянных тёзка
и однофамилица.
Не услышишь стона
в чистой, светлой, праздничной
операционной.
Крики в перевязочной.

* * *

Молитвами истеки.
Поэта похорони.
Остались одни стихи.
Стихи остались одни.
Сидят по лавкам, галдят.
Девятый день напролёт
ватага бойких цитат
тычется в мёртвый живот.

* * *

Не сотвори себе кумира
из боли, страха и вины,
географ внутреннего мира,
историк внутренней войны.
Плетутся дьявольские сети
из преждевременных седин.
Возможно, ты один на свете.
Но в темноте ты не один.

* * *

Тихой, подлой, дрожащей сапою
расправляюсь с твоими наложницами –
фотографиям их выцарапываю
глаза маникюрными ножницами.
Ну и что, что они уже старые!
Ну и что, что тогда меня не было!
Ишь, какие осиные талии!
Ишь, какие начёсы нелепые!

* * *

Укроет милую шалаш
от поношений и оваций.
Какое имя ты мне дашь,
на то и буду отзываться.
Ты запевай, я подпою.
Такие песни, сладкопевец,
в рай возвращают. А в раю
у Евы не было соперниц.

* * *

Он уже импотент, она
ревнует его к каждой юбке.
Он умирает в больнице, она
ревнует его к каждой няньке.
Он лежит в гробу, она
ревнует к каждой пришедшей проститься.
Он уже истлел, она
рвёт фотографии, жжёт письма.

* * *

Подкрадётся осторожненько
вдохновенье – и под дых!
У свободного художника
не бывает выходных.
Можно солнцу, можно дождику
грудь и плечи подставлять,
но свободному художнику
век свободы не видать.

* * *

Долги небесам отдашь ли,
расходы им возместишь ли,
поэт, не идущий дальше
коротеньких восьмистиший,
подслушанных в детских, в спальнях,
записанных без помарки,
доверчивых и нахальных,
как белки в Центральном парке?

* * *

Глупая злоба дня,
суд человеческий…
Кто б перевёл меня
на древнегреческий –
стёртые письмена,
поздние выписки!..
На арамейский, на
древнеегипетский.

* * *

Чем больше порядка в стихах,
тем меньше вокруг вранья.
Поэт – абсолютный монарх.
Поэзия – это я.
Считаю свою казну
и волей своей святой
и милую, и казню
одной запятой.

* * *

Стучат колёса, спит попутчица,
путь долог, дали голубы…
Писать. Иначе не получится
вписаться в поворот судьбы.
Так, под диктовку, письма раненым:
люблю, скучаю, жду, болит,
так Пастернак садам неграмотным
придумывает алфавит.

* * *

Немножко денег ссуди мне, успех, –
купить путёвку в тёплые края.
Красная дорожка одна на всех.
Солнечная дорожка у каждого своя.
Вкапывать в песок полосатый зонт,
на ощупь есть горячий виноград,
солнечной дорожкой за горизонт
плыть… Эй, стой, поворачивай назад!

* * *

бьёшь в живот
вынашивающую тебя
бьёшь в грудь
кормящую тебя
бьёшь по рукам
баюкающую тебя
бьёшь по губам
целующую тебя

* * *

Оставь надежду, мотылёк:
свеча тебя не любит.
Оставь надежду, светлячок:
звезда тебя не любит.
Оставь надежду, паучок:
пчела тебя не любит.
Оставь надежду, мужичок:
жена тебя не любит.

* * *

Выиграл войну,
накормил страну,
открыл новый материк,
написал несколько книг,
прославился на все времена
множеством славных дел,
потому что дома ждала жена,
которую он не хотел.

* * *

Гладь околоплодных вод.
Крошечны, неуклюжи,
дочки тычутся в живот
изнутри и снаружи.
Там – дремучая вода.
Тут светло и опрятно.
Той не терпится сюда.
Эта рвётся обратно.

* * *

Дочки-матери на деньги,
на кому-помыть-посуду,
на простудишься-надень-ка,
будешь-ужинать-не-буду.
Почему-пиджак-прокурен?
Что-сказал-эндокринолог?
Мой язык литературен,
твой проколот.

* * *

Удружи, бубенчик, путнику
с безнадёжной подорожной!
Если жизнь идёт под музыку,
заблудиться невозможно.
Так, в фольклорной экспедиции,
в дебрях, в юности, секстетом
затянули Crucifixus – и
вышли прямо к сельсовету.

* * *

Музычка-невеличка,
врасплох, из-за угла…
Скрипичный ключ – отмычка,
нечистые дела.
Солисты – ну их, стольких!
Но с места не сойти,
коль – музыкальный школьник,
Клементи, сонати –

* * *

Начальник хора, капельмейстер
капели!
Вступили вразнобой, не вместе
допели,
но были, были же моменты
в серёдке,
когда – все лиги, все акценты,
все нотки!..

* * *

Что он жуёт – деловую бумагу?
Рукопись? Паспорт? Клочок дневника?
Трое в постели, считая собаку, –
баловня, неженку, друга, щенка.
Белое месиво вынув из пасти,
баловни, неженки, люди, дружки,
изнемогая от смеха и счастья,
гладим собаку в четыре руки.

* * *

Ёджи, по паспорту Лаки,
держись подальше от помоек:
там безымянные собаки,
потерявшие человеческий облик,
питают классовую злобу
к тем, кто моется шампунем,
кондиционером особым
и бальзамом, если заколтуним.

* * *

На замке монастырь.
Глухи небеса.
Отползу на пустырь
оплакивать пса.
Слёзы – точки над Ё.
За слезой слеза.
Смерть пришла. У неё
собачьи глаза.

* * *

Пылесос. Носорожья гримаса.
Разевается пасть… Что за шутки? –
Однородная серая масса
в пылесосьем бумажном желудке.
Где же скрепки, заколки, монеты,
достиженья, утраты, желанья?
Серый прах. Ни единой приметы
моего на земле пребыванья.

* * *

вечерняя прохлада
последняя отрада
праправда прапраправду
выводит в сумрак сада
умолкла канонада
не поднимая взгляда
праправда прапраправду
целует виновато

* * *

Искусственная ёлка. Хоровод
открыток, фотокарточек, иконок.
Канал «Планета». Старый Новый год.
Старик. Старуха. Старый пёс. Котёнок.
Старик хохочет. Он немного пьян.
В усах у пса остатки заливного.
Старуха тычет пальчиком в экран
и говорит котёнку: «Пугачёва!»

* * *

Гуляя в парке на закате,
дивясь искусному литью,
перчатку снять, чугун погладить,
почувствовать всеми пятью,
что эти мёртвые предметы –
решётка, статуя, скамья –
гораздо более бессмертны,
чем я.

* * *

Страшненькие времена?
Ляг, поспи.
Спать разучилась одна?
Ляг, поспи.
Нет ни минуты для сна?
Ляг, поспи.
Спальня дотла спалена?
Ляг, поспи.

* * *

тихо колышется
колыбель
в розе закрывшейся
дремлет шмель
спит аки пьяница
в луже дождь
где ж она шляется
наша дочь

* * *

спать на раскладушке
под открытым небом
под цветущей липой
под цветастым пледом
под раскрытой книгой
под крылом заката
под полой у лета
под присмотром сада

* * *

летний зимний пруд
ясные деньки
как же мне идут
ласты и коньки
как же мне идёт
небо лес закат
и полёт полёт
под водой и над

* * *

Молочная луна в дымке
катается, как сыр в масле.
Помолимся без запинки,
положим малыша в ясли.
Поклонятся ему козы
и примутся за свой силос.
Но знают кое-что звёзды,
что астрономам не снилось.

## Из книги «Детские альбомы» (2011)

Надувная лодка со свежей заплаткой на дне,
дедушка на вёслах, я с пескарями на корме,
как, живцы, поживаете, – живы? Вполне?
Две жерлички у берега на быстрине,
мёртвый живец на поверхности, живой –
в глубине.
Стихи – фотографии, сделанные во сне.
Я не скучаю по детству, честное пионе.
А оно хоть немного скучает по мне?

* * *

В кабинете логопеда
скучно, как в аду.
Плохо клеится беседа
с палочкой во рту.
Затянулась процедура.
Онемел кулак.
– Вера, ты такая дура…
– Сами вы дур-р-рак!

* * *

Подарки. Тосты. Родственники. Подружки.
Стая салатниц летает вокруг стола.
Бабушка, у тебя была любимая игрушка?
Бабушка, ты меня слышишь? – Слышу. Была.
Кукла. Тряпичная. Я звала её Нэлли.
Глаза с ресницами. Косы. На юбке волан.
В тысяча девятьсот двадцать первом мы её
съели.
У неё внутри были отруби. Целый стакан.

* * *

Какое счастье, какое счастье:
ещё чуть-чуть – и я первоклашка!
Купила самый красивый ластик,
сдала экзамены по какашкам.
Я буду лучшей, я это знаю!
Пою, играю на пианино,
пишу по-письменному, читаю
четвёртый раз «Гекльберри Финна».

* * *

Смотрю на карту звёздного неба,
потом – на звёздное небо
и вижу – смотрит звёздное небо
на карту звёздного неба
и видит: возле реки, на поляне,
на третьей от солнца планете
на карту звёздного неба земляне
карманным фонариком светят.

* * *

Ясные лики. Унылые лица.
Первых мало, последних много.
Пап, ты что, не умеешь молиться?
Нужно просто просить у Бога
всё, что хочешь. Но зная меру –
не щенка, не ключи от машины,
а что-нибудь лёгкое. Ну, к примеру,
чтобы все были живы.

* * *

Что мы с Инной, Ритой и Катей
делали вчера под навесом!
Мы играли с ними в распятье.
Я была Христосом Воскресом.
Обзывали дурой, нахалкой,
по ногам крапивой хлестали,
били и вручную, и палкой,
прыгалкой к кресту привязали.

* * *

Вдела три раза нитку
деду в иголку,
перевела улитку
через дорогу,
папу не называла
пьяною рожей, –
даже немного устала
быть хорошей!

* * *

Вьюга не помеха нам,
лишь бы снег лепился.
Я лепила Чехова –
Гоголь получился,
мама – чью-то голову,
чью, мы не добились,
папа – маму голую.
Сиси отвалились.

* * *

Почему нельзя сосать сосульки?
Значит, их название – враньё?
Ты уже годишься мне во внуки,
детство рахитичное моё.
Знаю кое-что не понаслышке.
Но почему нельзя, в конце концов,
с варежки обкусывать ледышки?
Ведь они вкуснее леденцов!

## Из книги «Либретто» (2012)

Хризантемы в латунном тазике
(с дачи или за три рубля),
пучеглазые первоклассники,
незамужние учителя.
Не у всякого получается
сделать Кассу Букв и Слогов.
– Иринсанна, Орлов кусается!
– Ну и сволочь же ты, Орлов!

* * *

На кого похожа Родина? –
На Ирину Роднину,
на тётьлену – дядьволодину
молчаливую жену,
на плакат с глазами-щёлками –
«Доброволец, ты куда?»
и на училку толстощёкую
домоводства и труда.

* * *

Вот уже тридцать лет под землёй
троечник с минусом, вертопрах –
мальчик, который бегал за мной
на лыжах, роликах и коньках,
даже однажды ногу сломал,
думала, шутит, но нет, всерьёз,
и старший брат, хоккеист-амбал,
его с катка на руках унёс.

* * *

Присмирели, приуныли,
подсмотрев нечаянно,
как игрушки хоронили
своего хозяина,
как у гномика потухла
лампочка в фонарике,
как без чувств упала кукла
медвежонку на руки.

* * *

Благодаря войне
дед повидал мир.
Где только он не
бился, лихой командир,
освободитель, герой.
Бабушка говорит,
что он вернулся домой
упитанный, паразит.

* * *

Щекотливым шепотком
рассказать тебе хочу,
как в роддоме молоком
залила очки врачу.
Наклонился:как дела?
Похотливо сжал сосок…
Брызнуло, оба стекла
зачеркнув наискосок!

* * *

Заплетающийся лепет,
верхних век прощальный взмах –
и ребёнок тяжелеет,
засыпая на руках.
Нераздетую, в кроватку
ношу милую кладу.
Боже правый, как же сладко
спать с ирискою во рту!

* * *

–Ещё не знаю, за кого,
уже знаю, в каком платье:
сине-белом, без рукавов,
лодочки, без перчаток… Ради
этого – хоть сегодня в ЗАГС! –
острогруда, тонколица,
тусклый огнь в огромных глазах…
–Мам, а трудно разводиться?

* * *

Доченька-красавица,
помни мой наказ:
не старайся нравиться,
нравься через раз,
не впускай непрошеных,
ангелу не лги.
А люди все хорошие,
даже мужики.

* * *

Приехала дочь. Заколки
усеяли пол и полки.
У нас их немало, полок,
но ей хватило заколок.
Уехала. Проводили.
Искали. И находили
на улицах, в парках… Чудо!
Твои невидимки – всюду.

* * *

Вот и сочинитель,
вот и стихоплёт:
допотопный китель,
разорённый рот,
обувь просит каши,
расхристан, вихраст,
он молитвы наши
Богу передаст.

* * *

Я думала, держу карандаш,
а это поминальная свеча,
я думала, поюОтче наш,
а это буги-вуги, ча-ча-ча.
Подковывая рифмами блох,
до вечера слоняясь в неглиже,
я думала: любовь – это Бог.
А это был инстинкт размноже.

* * *

Короче, Басё:
задача, ответ.
Написано всё,
зачёркнуто – нет,
не всё сожжено,
и столько, Ду Фу,
не порвано! Но
есть время. Порву.

* * *

– Моцарт, Моцарт, как мне быть?
В непростительном повинна,
руки не могу отмыть.
Как играть на пианино?
– Что за малодушный страх,
дунсинанские кунштюки?
Ты играй, а там, даст Бах,
музыка отмоет руки.

* * *

Под минусовку пылесоса,
под душа дружную капель,
под болеро электровоза,
летящего через туннель,
под рёв прибоя, в брызгах, в пене…
Какой восторг, какая дрожь,
какое наслажденье – пенье,
когда не слышишь, что поёшь!

* * *

Узелковое письмо
снегопада…
Всё уладится само,
только надо
черновик перебелить
без помарок,
тучу поблагодарить
за подарок.

* * *

Строчки ласковые плетя,
музыкой умываясь,
спать укладывая дитя,
под возлюбленным плавясь,
отдаваясь волне морской,
вольности карнавала, –
только тогда и была собой,
когда себя забывала.

* * *

Полюбиться от души,
искупаться голышом…
Как живёте, голыши?
Каждой клеточкой живём!
Тут безлюдно, как в раю,
беззаконно, как во сне…
Юбку на траву стелю:
жизнь моя, иди ко мне.

* * *

Письма на соседнюю подушку
не доходят: то ли почтальоны
их впотьмах читают почтальоншам
на ушко́, и почтальонши, плача,
к почтальонам льнут под одеялом,
то ли адресат уснул так крепко,
что рожка почтового не слышит,
то ли просто адрес изменился.

* * *

Десять лет – один ответ.
Темновато в комнате.
Я забыла словонет –
кто-нибудь, напомните!
Столько прошлого прошло…
Стоило ли маяться?
У тебя кольцо вросло.
У меня снимается.

* * *

Помощницей, забавой,
наложницей, рабой,
единственное право
оставив за собой –
художнику, герою,
красавцу, королю
сказатьлюблю второю
и первойне люблю.

* * *

Ты меня никогда не бросишь,
я же знаю, как ты бросаешь
курить: страдаешь неделю-другую,
и вдруг: «пойду-ка схожу за хлебом»,
«проверю почту», «вынесу мусор»,
а после старательно чистишь зубы.
И что ты думаешь, я поверю,
что ты меня когда-нибудь бросишь?

* * *

Смешаем звон рукомойника
и благовеста вечернего
и запахи с подоконника
антоновки имени Чехова
и печку растопим журналами –
«Новым миром» и «Знаменем».
Осень, тебя узнали мы
и миримся с этим знанием.

* * *

на лазурном берегу
солнечной страны я
на припёке припеку
яблоки глазныя
сделана изнанка век
из сырого шёлка
а усталый имярек
из любви и долга

* * *

Тропики. Тропинки.
Крошечные пляжи.
Полежишь на спинке.
На животик ляжешь.
Радужные дали.
Мелкорыбье рифа.
Никакой морали,
только ритм и рифма.

* * *

Полностью загорела
на островке безымянном –
ни одного пробела,
ни одного изъяна,
вся – шоколад с цейлонским
свежезаваренным чаем,
кроме одной полоски –
под кольцом обручальным.

* * *

К полудню просыпаешься, но так
и не придумав встать причины веской,
следишь не отрываясь, как сквозняк
повесничает с лёгкой занавеской,
и думаешь: не стоят ничего
стремленья, пораженья, угрызенья…
Тропическое лето. Рождество.
Каникулы. К тому же – воскресенье.

* * *

Ласточки. Воро́ны. Коршуны.
Родниковый синий воздух.
Непрополото. Некошено.
В лопухах великорослых
кораблекрушенье трактора.
И сидят немного косо
шлемы первых авиаторов
на коричневых стрекозах.

* * *

Дождь на озере – парад:
шли, подтянуты, легки,
по воде за рядом ряд
оловянные полки.
Кратковременный, грибной.
Одобрение цикад.
На верёвке бельевой
капли крупные висят.

* * *

Образ беременной девы Марии,
на клеймах – десять земных полнолуний
и ангелы: эти крылья раскрыли,
а те у девиных ног прикорнули
и ждут, готовы к страде величальной,
и смотрят деве в глаза умилённо.
Глаза всё ласковей, глубже, печальней.
Всё ярче нимб, окружающий лоно.

* * *

Осенний вечер. Пригород. Большак.
Ремонтные работы и бараки.
Здесь всяк невольно ускоряет шаг.
Сюда приходят умирать собаки.
Уже зажжён единственный фонарь
у винно-водочного магазина,
и пьяная бормочущая тварь
в него швыряет камни. Мимо. Мимо.

* * *

алмазно звёздно
искрит мороз
живётся сносно
в жилье на снос
удар тарана
дыра в стене
темнеет рано
а так вполне

* * *

Паспорта, билеты, деньги.
Словно зная что-то,
плачут маленькие дети.
На табло отлёта –
направлений переливы,
ожиданья волны.
Иммигранты говорливы.
Беженцы безмолвны.

* * *

Не скрою: сорок девять.
Утешусь прибауткой:
была Царевной Лебедь,
а стану Гадкой Уткой.
Но – осторожней, старость,
ври, да не завирайся! –
я всё равно останусь
самой красивой в классе.

* * *

Это мне-то слёзы лить
и бряцать на скорбной лире?
Я могу развеселить
даже очередь в ОВИРе,
молодцов на проходной,
стариков, старух в сберкассе…
Что ты хмуришься, родной?
Улыбайся. Улыбайся.

* * *

Свети, покоряй, владей!
Спасибо, что-то не хочется.
Чем больше люблю людей,
тем выше ценю одиночество:
бродить по лесам-лугам
тропинками полузаросшими,
рассказывать облакам,
какие вы все хорошие!

* * *

Одиночество. Прибой.
Вечер. Матерщина чаек.
Говорю сама с собой.
Но она не отвечает:
объявила мне бойкот,
с дурой не желаю, дескать,
или тоже никак не поймёт,
что мне делать?

* * *

Самое-пресамое –
роща, речка, луг.
Отчего ж, душа моя,
ощущаешь вдруг
беспричинной паники
тошнотворный гнёт?
Оттого, что в памяти
прошлое гниёт.

* * *

Море. Закат.
Скатерть бела.
Зонт полосат.
Вот и прошла
жизнь. Не спеши.
Счёт изучай.
Корку кроши
чайкам на чай.

* * *

Слёзы – пальцы слепца –
трогают щёки, нос,
не узнавая лица:
кто это? Что стряслось?
Тонкого рта излом,
ложная колея
шрама (в детстве, стеклом)…
Кажется, это я.

* * *

Взять! Ату её! Фас!
Ёшенька, как же так?
Смерть дрессирует нас,
забирая собак.
Где отважный малыш?
Где весёлый дружок?
И рычишь, и скулишь,
и грызёшь поводок…

* * *

Малость навеселе,
твой пиджак подстелив,
сладко спать на земле.
Может, сладко и в?
Мягко спать на траве.
Может, мягко и под?
Всё оставил вдове:
дачу, сад, небосвод.

* * *

Что-то пишет до утра
без усердия
смерть – дежурная сестра
милосердия.
Спит мастит, цистит, гастрит,
дремлют колики,
и горит, горит, горит
свет на столике…

* * *

Зрение слабеет на глазах,
вместе с ним слабеют ум и память.
Время бьёт под дых, в живот и в пах.
Не заговорить, не скрыть, не вправить
грыжу неподъёмного стыда.
Помнишь, друг мой ситный, свет мой ясный,
как мы были счастливы, когда
думали, что быть нельзя несчастней?

## P.S. (из будущей книги)

Отваливаются куски
штукатурки. Краны текут.
Тут живут старики.
Мои старики живут.
В чайнике накипи карст.
Фарфор в многолетней пыли.
И целый шкафчик лекарств,
которые не помогли.

* * *

И для меня настанет пора
утечки, усушки, утруски.
Лишь бы последняя медсестра
со мной говорила по-русски.
Датчики, трубочки, провода,
бельё с голубыми цветами…
«Правда, сегодня полегче?» – «Да», –
безмолвно, одними глазами.

* * *

Холодная весна.
Замёрзли лужи.
Холодная война
тепла и стужи.
Я знаю, чья возьмёт.
Ещё немножко…
Трещи, проклятый лёд,
под босоножкой.

* * *

Балерине запретили фуэте.
Фигуристу запретили пистолетик.
Мне – слова на букву Е, Б, Х и П.
Потому что я – поэт. Зовусь я Цветик
и пытаюсь передать вам всем привет,
но боюсь, что недовольны санитары.
Живописцу запретили синий цвет.
Пианисту – ля-бемоль второй октавы.

* * *

Застряв на первой строке,
на всю квартиру кряхтя,
дитя сидит на горшке,
стихи слагает дитя
про маму, про Млечный Путь,
про папу, про жизнь на Луне.
Готово. Эй, кто-нибудь,
вытрите попу мне!

* * *

Память переписана набело.
Выброшены черновики.
Что же дальше? Пёрышком ангела,
чёрной тушью с красной строки
на белейшей праздничной скатерти
(видишь? – отстиралось пятно!)
вывестиСпасибо старательно
и вернуть владельцу перо.

* * *

Закат. Золотые ризы
речного иконостаса.
Допета жизнь до репризы,
до предпоследнего часа.
Но ясно кувшинкам, ивам,
известно стрекозам, роще,
что если умрёшь счастливым,
воскреснуть гораздо проще.

* * *

Обонянью – медоносы,
осязанью – травы.
Любодействуют стрекозы
на груди – на правой.
Не раздета – неодета,
Афродита, Ева,
я – твоя должница, лето.
О – уже на левой.

* * *

Архангел в облачной хламиде
объявит результаты боя
команды писающих сидя
с командой писающих стоя.
Мы победили с крупным счётом
один – один. Ликуют ложи.
Нас награждают переводом
в команду писающих лёжа.

* * *

К пациенту-терпеливцу
на больничную кровать
примоститься, притулиться,
под лопатку целовать.
Горячо мое дыханье,
я молитвы бормочу.
Врач сказал, ты без сознанья.
Миленький, не верь врачу.

* * *

Не сердись, что молитвы те
колыбельной кажутся песней, –
я люблю Тебя на кресте,
но в пеленках Ты мне любезней,
я такому Тебе молюсь,
возношу ектеньи и осанны –
засыпающему, малю –
сенькому, у груди, после ванны.

* * *

Не горевать. Не горячиться.
На то и сумерки даны,
чтоб порыжевшие страницы
листать при свете седины.
Зажгу ночник. Задёрну шторы.
Протру очки. И потружусь
понять простой стишок, который
с пелёнок знаю наизусть.

* * *

Дорогие друзья – по всему свету.
Дорогие гробы – только в России.
Дорогие мои, я скоро приеду.
Все слова любви остаются в силе.
Под землёй отдыхаете, на курортах?
Спите в тихих комнатах, в долгих комах?
Не делю людей на живых и мёртвых,
только на любимых и незнакомых.

* * *

В главу Камасутры «Позы»
свой лепет вплету:
ангелы, как стрекозы,
любятся на лету,
и на земле прибывает
музыки и тишины.
Бесполы? Да кто ж их знает.
Но, боже мой, как нежны!