Дарья Хитова
Посидим, помолчим

Что за прекрасное слово «друзья»! А сколько в нём смысла.… Если кто-то спросит вас: «А это кто?», показывая на ребят, что стоят позади вас, то вы обернётесь, улыбнётесь, и скажите: «Это мои друзья». А в голове будут пробегать самые лучшие и прекрасные воспоминания, будто кто-то быстро переключает картинки на стене от проектора. Щёлк, щёлк, щёлк. И вы гордитесь вашими друзьями. В этот момент вы, действительно, понимаете, что ваши друзья бесценны, и мысленно благодарите судьбу или Бога за то, что познакомились с ними.

Знаете, я думаю человека можно назвать поистине счастливым, если у него есть хотя бы один настоящий друг. А еще я думаю, что люди осознают, что когда-то там, несколько лет назад, были гораздо счастливее, чем сейчас, но не понимали этого на тот момент. Возможно, эти люди и сейчас счастливы, просто поймут они это со временем, как бы грустно это не звучало. А ведь все, казалось бы, просто. Нужно лишь поймать момент.

Я, мама и папа ехали на море, когда я философствовал и размышлял на разные темы. Я люблю это. Иногда мне хочется клона, чтобы я делился с ним мыслями и рассуждениями, а он их опровергал и доказывал свою правоту, приводя более весомые аргументы, чем мои. «Да начнётся спор!» – сказал бы я.

И тогда, сидя в машине с кондиционером, когда за окном солнце шпарило под тридцать пять градусов, я думал о своем одиночестве и друзьях, которых теперь у меня нет. Единственный и настоящий друг был Дима. Мы были с ним не разлей вода с детского сада и до седьмого класса. А потом Дима переехал в другой город, и я остался один наедине со своим грязным, полностью разрисованным скетчбуком. Конечно же, у меня были товарищи, знакомые, с которыми я общался и проводил время. Но поделиться чем-то сокровенным, серьезным и важным для меня, я не мог. С Димой же я мог поделиться чем угодно: родители накричали и наказали, мог рассказать о девочке с параллели, которая мне нравится, мог просто выкладывать всё, что тяготило мою душу. Я художник и я странный – я это знаю. Зачастую люди не могли выносить мои идеи, безумные идеи, и выслушивать мечтания и грёзы. Когда я начинал обыденно фантазировать или придумывать, мои сверстники пропускали все мимо ушей. Они просто не понимали меня, а я их. И в этом никто не виноват. Мы все разные и, наверное, по-своему странные и ненормальные. Мой единственный и настоящий друг понимал меня, понимал весь бред и чушь собачью, которую я нёс – и это самое прекрасное в истинной дружбе. Понимание. Кто-то называет таких друзей – родственными душами. И думаю этот «кто-то» прав. Но, к сожалению, найти родственную душу очень тяжело. Порой невозможно. Поэтому я считаю себя каким-никаким, но всё же счастливчиком. Так что, если найдёте родственную душу, пожалуйста, не отпускайте.

«Друзья на дороге не валяются» – вспомнилось мне, когда мы ехали вдоль побережья Чёрного моря. «Чёрт, – подумал я, – а ведь реально не валяются». Настоящие друзья – это такая редкость, что я уже особо не надеялся встретить их за будущий, последний год школы и за последнее, беззаботное лето. Но, представьте себе, я ошибался.

10

:46 1 дня

Мы петляли по узким улицам примерно час, пока навигатор не проложил нужный маршрут к нашему пансионату. Отец всю дорогу ругался и винил во всех бедах навигаторы. «Они вечно заводят тебя не на ту дорогу,-твердил он,-то её перекладывают, то через неё вообще невозможно проехать». В ответ мама лишь кивала и говорила, что в следующий раз они воспользуются другим навигатором. Я молча сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Город только-только начинал просыпаться, и люди уже толпились на остановках, в ожидании своего автобуса. На проспекте с обеих сторон растягивались десятки, похожие между собой, туристические магазинчики, забитые магнитиками и матрасами. Я сразу вспомнил, как в детстве постоянно вытребовал у родителей купить матрас, несмотря на то, что у нас уже был один. Думаю, в детстве все хотели эти чёртовы матрасы.

Отец включил поворотники и в десятый раз, если я не ошибаюсь, съехал с проспекта на одну из узких улиц. Асфальтированная гладкая дорога сменилась старой брусчаткой, заросшей местами мхом. Там не было тротуара, что весьма странно. Нам приходилось каждый раз останавливаться и в очередной раз пропускать бегущего ребенка или старушку с пакетом продуктов. Дома тоже располагались весьма странно: будто запрыгивая, или облокачиваясь друг на друга. Пастельно-оранжевые стены, а местами и розовые, были заляпаны грязной водой, стекавшей по трубам во время дождей. Я помню, как вытянул голову в окно и взглянул на окна, щурясь от солнца, – они были такие старые и деревянные, что казалось, треснут, если надавить. Но вся эта архитектура в целом имела свою летнюю атмосферную.

Проехав узкую улицу, наша машина съехала по склону вниз и повернула направо, как только в кустах сирени мы увидели деревянную табличку с надписью: «Пансионат Причалъ». В душе притаилось трепетное чувство – мне хотелось поскорее увидеть пляж и вдохнуть свежий морской воздух. Я скучал по морю. Всё та же брусчатка провела нас посреди высоких пальм к воротам. К нам вышел один из охранников, папа переговорил с ним о чем-то, я так и не услышал, и ворота пансионата открылись.

За несколько месяцев до отпуска мама со всей чательностью искала отель или пансионат. Она перешерстила весь интернет, и практически везде всё было забронировано. Середина июля как-никак, да и Чёрное море к тому же. По итогу, мама выбрала «Причалъ» за их большой парк на территории, хотя отзывы были весьма скверными. Я сам читал.

Мой рот невольно открылся, когда мы проезжали через парк. Глядя на все разновидности пальм, которые вообще не отличались между собой, деревьев и кустарников, я подумал, что именно здесь Тарзану жилось бы неплохо.

–Какая красота! – восхитилась мама. – Ваня, ты просто посмотри на эти толстенные стволы. А вот…это же вообще. – Я разделял мамино восхищение, но не мог подобрать нужных слов. Думаю, что Лев Толстой, увидев этот огромный зелёный парк, обязательно написал бы несколько томов.

Мы снова свернули на одну из тропинок и оказались около первого и главного корпуса, напротив которого стоял фонтан с маленькой скульптурой: девочки, держащей в руках огромный кувшин, из которого, судя по всему, должна была течь вода. Я вылез из машины и потянулся, зевая. Шестнадцать часов езды мягко намекало на сон и горячий обед. Тогда я готов был съесть всё, что угодно, даже ягоды, растущие на неизвестных мне кустах около входа.

Первый корпус был выполнен в итальянском стиле. По крайней мере, я так подумал, потому что вообще не разбираюсь в архитектуре. Однако окна были с деревянными, похожими на жалюзи, ставнями, посему я и сделал вывод, что это итальянский стиль. Массивные парадные двери были открыты нараспашку и вели в главный холл прямиком на регистрацию. Пока родители возились с документами и заселением, я разглядывал узорчатые стены и картины, висевшие над каждым диванчиком. В холле кроме нас и регистратора никого не было. Наверное, было слишком рано. Я даже на время не смотрел.

–Завтрак только что закончился, а обед начинается с часу тридцати и до пятнадцати тридцати. Около моря стоит наше кафе, там вы можете перекусить, если хотите. – сказал регистратор, щёлкая мышкой по компьютеру. Он протянул записку с расписанием работы столовой. Меня эта новость крайне расстроила, как и мой живот, который принялся урчать на весь холл. Родители поблагодарили регистратора, и мы вернулись за чемоданами.

Нас заселили в самый длинный и широкий корпус, который я только встречал. Он находился где-то в глубине парка рядом с закрытым бассейном, который на тот момент был на ремонте, о чём и говорила висевшая на двери табличка. Второй корпус выглядел идентично первому. Мне стало любопытно, как же всё выглядит внутри в нашем номере. О…а как же приятно предвкушать нечто новое и неизведанное, когда стоишь перед дверью номера и пытаешься его открыть.

–Не открывается. – нервно сказал папа, в сотый раз проводя картой.

–Давай моей. – предложила мама. В итоге, мы стояли так и тыкались с этими картами, как лохи, пока мимо не прошёл какой-то мужчина и не показал нам как надо.

–Ого, спасибо. – сказала мама. Мужчина кивнул в ответ и ушёл, а я торжественно толкнул дверь «222» и замер прямо на пороге.

–Афигеть! – воскликнул я, увидев прямо перед собой широкий и просторный балкон с видом, не поверите, на море! Я бросил чемоданы и вышел на балкон: он находился прямо над козырьком центрального входа, у стены стоял топчан, а справа была прикреплена сушилка для белья. Теперь мне хотелось пригласить не только Льва Николаевича, но и Ивана Ивановича Шишкина, чтобы он смог запечатлеть этот пейзаж: высоченные пальмы клонились слегка к земле, выстраивая зеленую арку, через которую просачивались отблески моря. А чайки лавировали и гоготали, как остервенелые, будто крича: «Смотрите, как мы свободны! Свобода! Свобода! Свобода!». Я представил, как с разбега прыгаю с козырька и взмываю вверх в чистое голубое небо, в котором нет ни единого облачка или намека на дождь. Я бы превратился в чайку и пролетел, разрезая воздух на части, над гладью моря, а плеск волн напевали бы мне песню о мире морском: «В мире морском, в мире морском, в мире мо-о-орском…». Я тогда вообще отказывался верить в истинность этой красоты, но всё-таки поверил, когда мы, наконец, отправились на пляж.

Территория пляжа была разделена бунами на три сектора: лягушатник, аэрарий и обычный пляж с шезлонгами и белыми зонтиками. Только тогда я не знал, что буна – это мостик, с которого все спускаются к морю, а аэрарий – место с шезлонгами под навесом. И теперь я не знаю, зачем вообще принялся писать с таким маленьким словарным запасом, но не суть.

Не знаю знакомо вам это или нет, но когда ты приезжаешь со своей семьей куда-то отдыхать, тебе автоматически становится интересно, есть ли там люди твоего возраста. Надеюсь да, потому что, зайдя в прохладную воду, я задался этим вопросом и стал рассматривать людей на пляже. Вообще, я сам по себе люблю наблюдать за людьми: их мимикой, жестами, тембром голоса, реакциями и эмоциями. Сам того не замечая, я всегда сажусь на те места, где хороший кругозор и наблюдаю. Возможно мне нравится контролировать ситуацию, потому что я не чувствую себя уютно среди людей. Не знаю. Короче, стоя в воде и ощущая гальку под ступнями, мне стало жизненно необходимо узнать, есть ли в этом пансионате подростки. И никакой цели знакомства поначалу я не преследовал. Учтите это. По итогу, я никого не нашёл на пляже, искупался и, как только прилёг на шезлонг, тут же уснул, а проснулся, когда уже заходили на обед в огромную столовую, где, слава Господу, работал кондиционер.

Справа от входа стоял административная стойка, а рядом с ней пианино, выкрашенное в оранжевый цвет и служившее, скорее всего, декором. Нам показали наш столик и мы прошли к нему. Я подпёр рукой подбородок и снова стал разглядывать, иногда говоря что-то родителям. Людей была целая туча и все они одновременно разговаривали друг с другом, а затихали только тогда, когда официанты приносили обед. После этого начинали стучать вилки, ложки и стаканы, что очень раздражало. Я хотел есть, спать и тишины. Всё. Но, к счастью, моё внимание привлекла какая-то девушка примерно моего возраста. Я предположил, что ей восемнадцать. По её густым бровям, тёмным волосам и карим, почти чёрным, глазам, я определил, что она армянка, хотя точно я этого знать не мог. Она сидела с серьёзным видом и накалывала вилкой горошек. Я понаблюдал за ней ещё с минуту, пытаясь отгадать возраст, а потом понял, что это всё это бессмысленно и мне это вообще ни к чему.

После обеда мама не приняла моё предложение о дневном сне в номере, и мы снова отправились на пляж, где я опять уснул, но, к сожалению, на солнце. Мне почему-то снилась школа и одиннадцатый класс, а потом я резко оказался в художественном магазине. Стоя переда акриловыми красками, меня атаковывала дилемма – я не знал какой выбрать оттенок зелёного. При этом, люди, вечно слонявшиеся около меня, торопили и твердили, чтобы я поторапливался, иначе магазин закроется. Я помню, как стою перед несчастными, как и я, тюбиками с акрилом, крича мне: «Выбери меня! Меня!», и не могу двинуться с места. В общем, я выбрал оттенок, но купить не успел, как и те недовольные люди. Проснувшись, у меня горел весь живот и грудь. Я намазался жирным слоем солнцезащитного крема и сел под зонт, всё ещё ощущая неприятное жжение.

Вечером после ужина, когда беспощадное солнце уже оставляло свои последние лучи на горизонте, мы расследовали территорию пансионата и много чего узнали. А конкретно: одна баскетбольная площадка, старая и разломанная теннисная площадка, спортзал, бассейн, два фонтана, игровой клуб, библиотека и кинотеатр. Последние три пункта находились в одном корпусе. Я мысленно сделала себе пометку сходить в библиотеку, хотя где-то в глубине своего сознания я понимал, что, конечно же, этого не сделаю и пролежу пластом на пляже весь отпуск.

13:43 2 дня

Официантка поставила перед моими глазами грибной суп и запах свежего, только что сваренного второго блюда, ударил мне в нос. Я сглотнул слюну и принялся к трапезе. У родителей был их любимый и обожаемый борщ, который я так презирал. Он всегда кажется мне недосоленным, даже если хорошо посолишь. Пока я ел суп, я снова наблюдал за людьми в столовой. Например, за столиком рядом с нами сидела семья, у которой был маленький ребенок, прям младенец (к счастью, он не плакал); с противоположной стороны сидела какая-то пара, причём у обоих были короткие стрижки, отчего я сразу не понял, что одна – девушка. На востоке был столик, занятый какой-то бабулей. Она напомнила мне мою родную бабушку, но всё-таки моя выглядела повеселее, а она показалась мне одинокой. Каждый раз, когда она подносила чашечку к тонким, накрашенным розовой помадой, губам своими морщинистыми руками, а потом ставила её обратно на блюдце, взгляд её был пустой и грустный. Мне было её жаль, потому что мне казалось, что я понимаю её чувства. Когда-то я тоже сидел в классе с таким же пустым взглядом и ни о чём не думал. Меня уносило далеко в себя, где я медленно догорал, как церковная свеча. От этих воспоминания я вздрогнул и быстро отогнал эти мысли. Но мне кажется, именно тогда я понял, что хуже смерти может быть только вечное одиночество.

После обеда мы приняли лучшее решение – занять шезлонги в аэрарии. Моя бедная, красная спина щипала каждый раз, когда я её случайно касался. Вместе с отцом я пошёл на буну, быстро спустился по лестнице и с головой нырнул. Боже, какой кайф. Непередаваемое ощущение, когда ты сытый и довольный окунаешься в прохладное море. Оно полностью погружает и остужает твоё разгорячённое тело. Закрыв глаза, я плавал на спине и прислушивался к воплю чаек, точнее, к их смеху. Я представил, как одна чайка рассказывает шутку, от которой остальные запрокидывают белые головы назад и с громким гоготом начинают «смеяться» на всё побережье. Знать бы ещё их шутки. Может, действительно, смешно.

После я лежал на шезлонге и делал наброски, но ничего путного не выходило. Меня это расстроило. Я бросил свой скетчбук, свалив все провалы на сегодняшнюю неправильность моей руки. Завтра рука будет правильно и всё получится. Было где-то шестнадцать двадцать пять, когда я открыл глаза ото сна. Я даже не помнил, как накрыл живот полотенцем и уснул. Мама рядом читала книгу, надкусывая персик, а папа загорал на солнце, хоть и загар у него уже был приличный. Я протёр глаза, как вдруг из кафе, находящегося рядом, раздался громкоговоритель и женский голос объявил, что дартс начнётся через полчаса на пляже. Я обвёл глазами возможные места, где могла бы проходить игра, но ничего, кроме пустого теннисного столика я не нашёл и принялся читать Рэя Бредбери «Вино из одуванчиков». Читая, как весело проводит лето Дуглас Сполдинг, мне стало грустно. У меня даже брата нет, с которым можно было бы спорить, а у него есть. Да и вообще, его жизнь показалась мне не такой одинокой, как моя, потому что была наполнена яркими моментами; кстати, зачастую которых он сам был инициатором. Но ему и проще. Дуглас ведь смелый и, кажется, свободный. А я не такой смелый. Я не Дуглас Сполдинг.

Когда мы уже уходили собираться на ужин, я всё-таки увидел издалека, где проходил дартс: это было рядом с детской крытой площадкой и пляжем-лягушатником. Группа людей разных возрастов стояли около беседки и по очереди кидали дротики. Среди них я увидел ту девушку армянку. Рядом с ней стояла ещё какая-то молодая блондинка в футболке с надписью «аниматор», кудрявый, тощий парень в смешных очках и девочка с рыжими, длинными волосами.

Следующие два дня я всё также смотрел, как те ребята играют в дартс. Мне тоже хотелось, но я не шёл. Мне казалось, что они все между собой хорошо знакомы, и я там буду не к месту. Чёрт! Да Дуглас Сполдинг уже давным-давно пошёл играть в дартс и общаться с остальными! Но он был смелый, а я нет. Смех толпы и возгласы только сильнее подпирали меня идти играть. Но я всё также продолжал сидеть и бояться, как загнанная в свои страхи лошадь. «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» – вспомнилось мне название книге Хораса Маккоя. Я стал злиться на себя и свою неуверенность. Я боялся, что обо подумают те ребята. Подумают, что я странный и какой-то замкнутый. А ведь я не замкнутый – я нормальный. Почему я не был Дугласом Сполдингом?

Позже, тем же днём, лёжа в кровати, я читал рассказ Брэдбери, как вдруг Джон Бентли сказал: «Будь тем, кто ты есть, поставь крест на том, чем ты была…» эти слова относились к Миссис Бентли, которая не любила прощаться со старыми вещами. Я думаю, ей казалось, что выбросив какую-то вещь, она выбросит часть своей жизни. И те воспоминания, которые она бережно хранит, исчезнут, оставив её никем. Однако на это Джон ответил: «Ты – только та, что здесь, сейчас, сегодня, сегодняшняя ты…»

Меня осенило. Да, я не Дуглас Сполдинг и никогда им не буду. Я не такой смелый, как хотелось бы, поэтому порой мне приходиться пересиливать себя. Ну и что? Да, мне нелегко даётся общение с другими людьми, но я не могу с этим нечего поделать. Я могу лишь попытаться, но я никогда не буду смелым, общительным и активным парнем, потому что я не такой. Я не могу быть таким. Но я точно знаю, что могу быть тихим, порой задумчивым художником, а порой я бываю странным, когда меня охватывают мои идеи и мысли, а иногда я просто весёлый и спокойный. И чтобы что-то сделать, порой мне нужно будет набираться смелости и переступать через свои страхи. И так будет всегда. С каждым новым разом я не стану резко смелым и общительным, я останусь всё тем же Ваней. Просто на этот раз Ваня сможет преодолеть свой страх, а в следующий может быть и нет, а в другой может и да. Ведь это я и я такой.

Сейчас я благодарен Рэю Брэдбери и Джону Бентли и думаю, что бы со мной было, не прочтя, я эти слова. Наверное, я бы не пошёл играть в дартс на следующий день и не приобрёл бы друзей. Какие всё-таки крутые бывают повороты у жизни.

16:48 5 дня

–Я пойду играть в дартс. – объявил я маме, сидя на шезлонге и нервно крутя в пальцах карандаш. – Хочешь?

–Не, – протянула она, отмахиваясь Ремарком, – дартс, ты чего? Нет. Но можешь спросить у папы.

–Спрашивал. Он не хочет.

–Ну тогда иди сам. Я не пойду. А где будет проходить дартс?

–Там. – указал я на беседку, около которой стояла деревянная, белая доска. Мама кивнула и улеглась поудобнее с книжкой.

Не знаю, хотел ли я, чтобы она пошла со мной. Может мне было бы не так страшно. Боже, как же гнусно это звучит. Надеяться на помощь мамы, чтобы чувствовать себя комфортнее среди своих сверстников, в шестнадцать-то лет! Мне стало стыдно, а потом я начал ругать себя за то, что чересчур самокритичен. Иронично.

Я увидел, как из соседнего аэрария идёт кудрявый парень с рыжеволосой девочкой. Они направлялись к беседке. Я взглянул на время. 16:50. Пора. Мама всё также безмятежно лежала.

–Я пошёл. – сказал я, как мне показалось, писклявым голосом.

–Давай. – ответила она, не отрываясь.

Не знаю, заметила ли мама, как сильно я нервничал, но я ахренеть как нервничал. Ей Богу, я на экзаменах в девятом классе так не нервничал, как щас. Я почувствовал себя каким-то антисоциальным, ничтожным человеком. Стало неприятно. Пока я шёл к той несчастной, как мне показалось, беседке, в голове у меня были тысячи чертей: я ругал себя за трусость, за самокритичность, за все беды, которые происходили в моей жизни; за то, как я тогда понял, нелюбовь к себе, и за то, что боюсь того, чего может вообще не случиться. «Люди всегда бояться то, что обычно не случается» – вспомнилась откуда-то фраза. В конце концов, моя голова вскипела. Мне кажется даже пар из ушей валил. И я просто решил всё послать: страх, трусость, гнев, нелюбовь к самому себе, к чёрту. Я устал думать. Можно уже не думать, а спокойно жить? И не анализировать каждый свой шаг?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.