Алексей Войтешик
Посох Времени

Уважаемый читатель, в данном произведении автор использует приставку «без» как указание на отсутствие чего-либо, а часть «бес» свидетельствует о присутствии Темных Сил.

Сказка? Что ж, пусть будет так.

От сказки мудрым будет прок,

Ведь что ни сказка, то урок,

А в жизни важен каждый знак.

Древо из Вечности, вскормившее семя

В лоне Мидгарда¹,

Разрешилось от бремени.

Древо из Вечности выбрало племя

Близ Асгарда²,

Став Посохом Времени…

Ларь первый
Чужаки

Клубок первый

Лучи восходящего над кромкой леса Ярилы-Солнца ощупывали остывшую за ночь землю, проливаясь на изумрудные луга речной долины мягким янтарным светом. Величественно поднималось светило над остроконечными вековыми вершинами, освобождая из тьмы и словно по-хозяйски пересчитывая соломенные крыши расенского скуфа³.

Ночная прохлада, не в силах противостоять надвигавшемуся свету, отступала в звенящий птичьим многоголосьем лес, разливаясь серебристой росой по кочковатым стрехам домов и выкошенным береговым лугам. От крыш поднимался пар, наполняя утро кисловатым привкусом слежавшейся прошлогодней соломы.

Щучье стояло в излучине, на самом верху большого покатого холма, который с одной стороны был отгорожен от леса студеными водами Иглянки, а с другой – длинным пологим спуском к полноводному седому Иртышу. Купцы, хорошо зная это место, всегда старались именно здесь причалить и стать на ночлег. В сам скуф чужаков не пускали, а вот в постоялых дворах слободы селили охотно, благо становищ⁴ под это дело было построено достаточно. Местные штурмвои⁵ славились боевой выучкой, так что и слобожане, и общинники самого Щучьего чувствовали себя в безопасности.

Собственно, со стороны торговцев-чужаков беззакония и не ожидали, зато от набегов джунгар да аримов⁶ защита была ох как нужна! С такими соседями в шапку не поспишь. Ревностно следили они, чтобы слободские кмети⁷ содержали своих четников⁸ в должной форме.

Приезжие – даже те, кто у себя на родине имел привычку поспать подольше, – чтили местные устои, а потому, как и хозяева, просыпались вместе с солнцем. Некоторые из них, особо предприимчивые, успевали сбыть расенам часть своего товара еще до того, как солнце успевало подняться над острыми вершинами леса. Зная простодушие местных, заезжие купцы не особо усердствовали с зазывами, а лишь спешно распаковывали пестрые тюки да с шумом откидывали тяжелые крышки кованых сундуков.

Каждый торговец перво-наперво заучивал и кричал два слова: «биз нос». В этой фразе крылось все, начиная с уверения в качестве привезенного товара и заканчивая одобрением окончательной цены. Когда купец говорил «всо – биз нос», он тем самым подтверждал, что плата за товар его полностью удовлетворила и, по его разумению, ни он, ни покупатель не остались «с носом».

Щучье было большим селением, и его жители давно привыкли к тому, что с конца весеннего паводка и до того момента, когда на Иртыше станут «белые воды⁹», утро для многих начиналось с торга.

– Джеронимо! Джеронимо! – дважды крикнул краснолицый лысый торговец, недовольно морщась, разгибая жирную спину и отбрасывая назад упавший на голову капюшон. – Дьявол! – еще раз рявкнул он. Но того нигде не было. Торговец снова нагнулся и снова оказался в ловушке капюшона. Ничего не видя вокруг и тихо изрыгая всевозможные проклятия, он, наконец, исхитрился поднять с пола грубо сколоченный деревянный ящик и бросить его на скамью. При этом его физиономия стала фиолетовой от мощного прилива крови.

Отдышавшись, хозяин старого привязного челна¹⁰ хищно осмотрелся и отыскал, наконец, взглядом своего запропавшего помощника.

Джеронимо стоял шагах в пятидесяти от пристани. Он что-то объяснял высокому, крепко сложенному парню, активно жестикулировал, указывая то в сторону слободы, то на старый челн своего товарища Ангуса. Чужак, с которым общался Лонро, был явно не из местных. Ангус Берцо издали приценился к нему, что-то прикинул в уме, после чего настроение старого менялы стало улучшаться. Торговец принялся выкладывать на лавки тугие рулоны с пестрыми тканями.

«Похоже на то, что Лонро все же нашел нужного человека! Не стал бы он попусту трепаться. Они явно говорят на языке ромеев¹¹, а это редкая удача – встретить здесь земляка. Дело, наконец, сдвинется с места, – заключил Ангус и еще раз взглянул туда. – Точно, так жестикулировать могут только наши…»

Собеседник Джеронимо густо зарос рыжей клочковатой бородой и давно не стриженными длинными кудрями. Сразу было понятно, что он уже долго обитает в землях расов. Торговцы, попавшие в эти края, со временем старались отпустить бороды, потому что у славян еще со времен сотворения мира все безбородые мужчины, или, как здесь их называли, «женоликие», были не в чести. В границах Римской империи мужчины легко расставались с этим древним знаком своего пола, подражая влиятельным гражданам Рима, а здесь, в патриархальной глуши, борода была в почете.

Но и сравнить было нельзя куцые, клочковатые бородки иноземных торговцев с густыми и окладистыми зарослями раских витязей! Слободские никогда не брились, изредка ровняли одичавший волос на лице и голове, да и то – всего на ноготь¹². Стричь бороды короче дозволялось местными конами только дружинникам и штурмвоям.

К моменту, когда занятый своими мыслями, но не забывавший о главном, Ангус крайне выгодно провернул уже третью сделку, Джеронимо успел вдоволь наговориться с земляком и, наскоро попрощавшись с ним, быстрым шагом сбежал с горки к дощатым настилам пристани. Берцо уже избавился от покупателей и встречал его в позе мраморного Марса, что возвышался напротив восточных ворот Вечного города¹³. Только, в отличие от бога войны, ромейский торговец опирался не на копье легионера, а на угол собственного сундука, а в его взгляде сквозило нетерпение.

– Ангус! – выпалил, перескакивая через борт и едва не свалившись в воду, молодой Лонро. – Чшерт! Я сейчас…

– Тихо, мой друг, умоляю вас, не показывайте людям спешки. Я так понимаю, наши молитвы были не напрасны? – хитрый торговец приложил перепачканную лярдом¹⁴ короткопалую пятерню к обветренным губам и прошептал из-за этой «ширмы»:

– Успокойтесь. Станьте рядом со мной, делайте вид, что смотрите на эти тряпки, и тихо, по порядку всё расскажите.

Надо отдать должное самообладанию Лонро. Короткое усилие воли – и перед Берцо снова оказался учтивый молодой человек, роль которого Джеронимо блестяще исполнял в этих землях. «О чем я только думаю? – упрекнул он себя. – Вокруг глаза и уши! Тут успех зависит от того, кто раньше всех и больше всех услышит».

К счастью, никто из соседей, поглощенных торговлей, не обратил внимания на ускоренное перемещение Джеронимо к челну Берцо. Копошась для отвода глаз в рулонах узорной ткани, Ангус тихо откашлялся:

– Ну, рассказывайте.

Молодой Лонро заговорщицки прошипел:

– Ангус, кажется, я нашел!

Берцо вскинул к небу полные благодарности глаза и даже зарделся от волнения. Встающее над лесом расенское солнце вдруг заиграло россыпями драгоценных камней, а играющая у бортов вода запела сладкими голосами смуглых наложниц.

– Ну же, – мечтательно прошептал старый меняла, – только ничего не пропустите. Мы слишком долго ждали этого. Не хотелось бы упустить удачу из-за каких-нибудь мелочей.

Лонро снова опасливо оглянулся по сторонам и продолжил:

– Его зовут Массимо Агнелли. Мы столкнулись случайно. Он обронил что-то, когда шел к пристани. Эта безделица закатилась под деревянный настил. Агнелли был крайне обескуражен и начал осыпать и настил, и вещицу отборной бранью… на нашем языке! Ох, Ангус, мои родители были бы удивлены, если бы узнали, какое удовольствие я испытал, услышав эти мерзкие слова.

– Мой мальчик, – нетерпеливо пропел Берцо, – я питаю глубокое уважение к вашим родителям. Падре Пиччие рекомендовал мне вас не только из-за ваших личных достоинств, но также из безмерного почтения к вашему роду! Но не отвлекайтесь, умоляю!

Лонро с удовольствием проглотил лесть, понимая, что эти слова не легко дались его собеседнику. Известный всему Риму хитрец и пройдоха, Ангус Берцо, наконец, оценил высокое положение молодого помощника.

Выждав невыносимую для Берцо паузу, Лонро продолжил:

– Этот Агнелли – большой «охотник». Судя по легкости, с которой он рассказывал об интересующих нас вещах, падре Пиччие был прав. Расены на самом деле просто ходят по золоту и драгоценным камням! И они намеренно показывают свою искреннюю неприязнь ко всему этому…

Ангус вдруг переменился в лице, и его голос дрогнул:

– Вы что, сказали ему, зачем мы здесь?

– Успокойтесь, это он обо всем говорил, а я слушал. Этот наш друг Массимо, похоже, безпросветный дуралей. Он так обрадовался встрече со мной, что, не задумываясь, поведал мне любопытную историю о каком-то Хоу. Этот нищий бродяга прошлым летом приволок из низовий реки… страшно сказать! В общем, челн мистера Хоу едва не зачерпывал воду бортами от того, что он был гружен… – Лонро снова опасливо оглянулся, – золотыми самородками, каждый из которых весил не менее пятидесяти местных унций¹⁵!

– О-о-о, – вырвалось у Ангуса, а Джеронимо продолжал измываться над стонущим от волнения торговцем:

– И это не просто сказки, дорогой друг! Если мы пожелаем, можем все уточнить у сопровождавших его расен – их здесь много. Массимо клянется, что Хоу после того нанял здесь еще один челн, легко выкупив его у какого-то джунгарина. Наняв для охраны две дюжины караванных штурмвоев, он снова отправился вверх по течению.

Рассказывают, что расенские четники, вернувшиеся обратно где-то через срок¹⁶, привезли с собой барк и четыре привязных челна, груженных разным добром. Такова была плата. Вероятно, для мистера Хоу это было уже мелочью… Этот Агнелли сейчас сам собирается туда, где новоиспеченный богач Хоу раздобыл свое счастье. На прощание он сообщил мне самое важное.

Лонро склонился к уху Ангуса и, перейдя на тихий шепот, продолжил:

– «Я не могу, – сказал он мне, – поведать тебе все свои секреты, но хочу помочь земляку. Как говорят местные, «биз нос». Придет и твое время, Джеронимо, и ты найдешь то, что ищешь.

Завтра я заберу нанятых мной штурмвоев и уйду, а тебе мой совет: дождись завтрашнего полудня. Здесь, в слободе, живет старик по имени Радимир. Его все знают. К нему раз в два расенских месяца заезжает одна особа. Подсказка к твоей удаче – в ее сапожках. Глянешь на них, и сразу все поймешь. А уж дальше смотри сам» …Ну что, Ангус, что ты думаешь об этом?

Ангус нервно почесал в бороде.

– Хорош, гусь, – зло процедил он сквозь зубы. – Сам за золотом двинулся, а нам советует на сапожки пялиться! Да за малую часть добычи мистера Хоу перед каждым из нас раздвинутся все ножки и все сапожки Сардинии. Даже из дому не нужно будет выходить. Мужья будут приводить тебе своих жен! А он – «сапожки»!

К их челну подошли две расенские женщины в сопровождении высокого плечистого воина. Скомканный разговор пришлось отложить до лучших времен. Дневная торговля начала входить в самую силу.

Клубок второй

Этот жаркий день, приправленный утренней недоговоренностью, тянулся очень долго. Особенно время после полудня, когда весь торговый люд просто изнывал от зноя и безделья.

Отобедавшие всухомятку ромеи, дабы не вызывать подозрений, так же, как и прочие их собратья по ремеслу, погрузились в сладкую дрему. Развалившись на мягких тюках с пестрыми тканями, они предались этому занятию столь самозабвенно, что проснулись только к вечеру, в момент, когда прочие торговцы начали хлопать крышками сундуков. Вся пристань гудела так, словно после изнурительной работы в слободу собирались уставшие от работы труженики, а не отоспавшиеся за день бездельники.

Берцо и Лонро не торопились. Прежде чем отправиться в слободу, им нужно было до конца разобраться в сложившейся ситуации – без лишних ушей. Потому и укладывали они свои товары с особой тщательностью, терпеливо дожидаясь момента, когда торговый люд дружно отправится к корчмам да становищам.

Вскоре опустевшая речная пристань была готова перейти под охрану слободских четников. Двое из них – по-видимому, те, кому первыми выпало сегодня сторожить причал, – лениво бросали выжидающие взгляды поверх выстроившихся в ряд торговых челнов и стругов. Быстро уразумев, что задержавшаяся парочка торговцев не спешит покидать свое место, четники сошли с высокого смотрового помоста и пропали из виду.

Первым нарушил молчание Берцо.

– Вы, – отстраненно глядя вдаль, начал он, – в самом деле думаете, что этот бред с сапожками чего-то стоит?

Лонро опустил взгляд:

– Ангус, мне кажется, это наш шанс. В любом случае, ничего другого у нас пока нет.

– Лучше уж так, чем очевидная глупость! Кто в здравом уме станет делиться с первым встречным такой информацией? Наверняка тут кроется какая-то невероятная каверза. Вы еще молоды, Лонро, и верите в добрые намерения, а меня сложно провести, мой друг.

Я часто слышу от вас, что я просто торговец и ничего не смыслю в делах знати, но то, что вы мне рассказали, это уже мое дело. Я знаю наперед, что держат за пазухой такие «добрые» люди, как ваш Агнелли, когда они якобы разбрасываются сокровищами. Поэтому не советую относиться к этой авантюре серьезно.

Поверьте, Ангус Берцо прекрасно помнит о том, чьи деньги вложены и в этот товар, и в наше путешествие. Именно вы, благодаря вашему статусу, главный в нашем деле, а моя роль скромна. Но хотя старина Берцо и служит лишь прикрытием вашей миссии, однако у него всегда был неплохой нюх на золото и деньги, и он отлично видит: то, во что вы пытаетесь ввязаться, –пустая затея. А посему скажу так: завтра с восходом мы продолжим торг. Чем вы будете заниматься до этого времени, меня мало интересует. Может быть, в тех сапожках окажутся стоящие ножки… – Ангус ухмыльнулся.

У Лонро вытянулось лицо.

– Но мне одному с этим не справиться. Я плохо знаю язык расен. Не могу же я в поисках этого Радимира за один вечер освоить все их немыслимые наречия!

Тем временем Берцо перебрался наконец за борт челна и взглянул на Лонро с ехидной ухмылкой.

Мой дорогой сеньор, раз уж вы смогли запомнить имя этого старика, то с вашим врожденным упрямством вам не составит труда его найти.

Берцо повесил на поясной ремень кольцо ключей от сундуков и, равнодушно насвистывая, направился в сторону слободы. Все его мысли были заняты ужином.

Радимир дометал ведущую к его дому песчаную дорожку, то и дело поглядывая на высокий частокол, украшенный березовыми ветками и полевыми цветами. Было похоже, будто в доме только что сладили добрый сговор на свадьбу-любомир.

Вечернее небо отливало бирюзой над округлыми вершинами соснового бора. Ярило-Солнце, скрытое от людских глаз величественным строем деревьев, подводило черту под двадцатым днем месяца липеня¹⁷ 6469 лета от Сотворения Мира в Звездном Храме¹⁸.

В это время Радимир заметил соседа, который неспешно приближался к его дому. Старик выпрямился, смахнул со лба капли пота и отставил в сторону метлу. Сколько же добрых лет прожили они с другом Гостевидом бок о бок, в мире и согласии? Даже их избы, разделенные куском земли с небольшой лесистой гривой, были похожи как родные сестры.

Гостевид был уважаемым человеком в скуфе, он народил и воспитал двух дочерей и четырнадцать сыновей. С семьей младшего сына он делил ныне свой кров. Двое старших – храбрые дружинники Орлик и Казимир – безвременно сложили свои головы на дальних рубежах, в битвах с ворогами.

Сам Гостевид в молодости тоже служил Отечеству, состоя в старших штурмвоях при кмете Всеволоде Скалогроме. И не мог он тогда подумать, что окажется в родстве с тем самым Всеволодом: сын воеводы и дочь Гостевида славно справили любомир и через время щедро продолжили род.

А вот ратное прошлое одарило этого сильного человека по-своему – многими шрамами да хворями. Его некогда мощный стан искорежило, а иссохшие руки были уже не в силах полировать эфес грозного меча. Гостевид сильно хромал и давно уж не покидал двора без кривой палки, служившей ему опорой. Однако разум старца, отмерившего неполный Круг лет¹⁹, до сих пор был тверд и ясен.

Оказавшись друг подле друга, соседи, не сговариваясь, приложили ладони рук к груди и, подняв их к небесам, трижды восславили богов.

– Что, дид, – хитро улыбнулся Радимир, – не спится тебе? Ярило, эвон, уж укладывается и нам велит.

Гостевид ухмыльнулся.

– Сам тоже, однако, не лавку перед сном стелешь. Стежку вон метешь, двор украсил. Приоделся, гляди-ка, старый пень! Всего-то на пять десятков младше меня, ан перья распушил, как тот певень. А я ведь знаю, к чему хорохоришься. Йогиню ждешь?

– Её, – отряхивая от пыли холстяные штаны, кивнул Радимир. – Думаю, с рассветом будет или не позднее полудня.

– М-да-а, – огладил бороду хромой сосед, думая о чем-то своем. – Погостит-то хоть?

– Куды там! – отмахнулся Радимир. – Нужды нет. В межах ныне тихо.

– Жаль, что не отночует, жаль. Поговорить бы с ней, посидеть бы рядом! Точно Сурицу небесную изопьешь – как только словом с ней перемолвишься. Молодеешь впрямь. Вот же чудо какое! Каждому добротой да любовью душу согреет. Н-да… Знать, завтра же к горам на Чистый родник и уйдет?

– Думаю, так. Сам знаешь, то ее и мой урок. Каждый делает то, что положено.

– И мальца отдашь?

– Отдам. По-другому никак. Нет у него никого больше в роду. Аримы всех пожгли да побили. Как только энтот уцелел? То, видать, великое чудо. Капище сгорело, а он под щитом Числобога схоронился. Уж как пепел разгребли, он из-под щита и выполз. Уж два срока выждали, никто из его родных не объявляется.

– М-да, – покачал головой Гостевид, – к чужим людям его, конечно, отдавать не должно. Такое чадо! Ему бы волшбить выучиться.

Радимир пожал плечами:

– Так ведь за тем и заберут.

– Знаю я, знаю. Одно плохо: посмотреть уж не доведется на то, какие дела великие творить будет этот парс. Видано ль такое, чтобы воду мог в мед обернуть, а квас – в воду?

– То, видать, у него после пожара.

Вдруг в зарослях кустов, что торчали за дальним углом частокола, треснула сухая ветка, спугнув малую лесную птицу. За домом Радимира глухо залаяла собака.

– Что это? – вглядываясь в колючий, словно чертово сено, чапыжник²⁰, тревожно спросил Гостевид.

– Кто его знает? – задумчиво ответил Радимир. – Кто-то ж сидит в этих кустах… А и пусть себе сидит. Идем. Домой, сосед, иди через мой двор. За хлев да огородом.

У Джеронимо все внутри похолодело: позади него, под чьей-то тяжелой ногой, хрустнула сухая ветка. Резко обернувшись, он в испуге закрылся руками…

Перед ним стоял Берцо. Криво ухмыляясь в сторону перепуганного Лонро, он в то же время силился что-то рассмотреть сквозь густые ветви кустов.

– Не вздумайте кричать, – тихо шепнул он, – и так вон собаку всполошили!

– Это вы ее всполошили, – возмутился Джеронимо.

– Неважно, – вяло отмахнулся торговец. – Да и не беда. Расы-то ушли.

Джеронимо, не вставая, бросил взгляд в сторону калитки. Там уже никого не было, лишь за высоким частоколом надрывалась от усердия хозяйская собака. Он снова недовольно взглянул на Ангуса:

– Но что вы тут делаете?

Берцо ухмыльнулся:

– Если вы еще немного полежите, эту собаку спустят с цепи. Идемте. Ничего интересного тут уже не будет.

Берцо с показным безразличием отправился прочь. Джеронимо ничего не оставалось, как подняться и поспешить за ним.

Хитрый лис Берцо умел обставить дело так, что Лонро, будь он прав или виноват, всегда чувствовал желание оправдываться. Сейчас Джеронимо не хотел этого делать. Он догнал Ангуса и ядовито заметил:

– А вы еще тот следопыт.

Берцо был непроницаем.

– Приходится. Ограждать вас от неприятностей – одна из моих задач.

– Но ведь я…

– Оставьте, – продолжал Ангус, – вы, как я погляжу, тоже не по годам находчивы и настырны. Признаться, мне так и не удалось подобраться к этим старикам ближе вашего. Едва только я вычислил в лесу самое удачное место, как уперся в ваши сапоги. От неожиданности я и наступил на ту злосчастную ветку!

Берцо говорил что-то еще, а сбитый с толку Джеронимо был растерян. Ему снова казалось, что слова старого Ангуса были полны отеческой любви, и чувство вины вновь охватило его.

– …так что, – продолжал Ангус, – раз она должна забрать кого-то и появится здесь не ранее завтрашнего рассвета, нам с вами нет смысла торчать тут среди этих корчей и муравейников.

– Она? – хватаясь за хвост улетающей фразы, опомнился Лонро. – Простите, Берцо, я что-то пропустил. Кого забрать?

Торговец смерил товарища недовольным взглядом и повторил:

– Завтра, не позже полудня, эта особа приедет сюда за кем-то. Похоже, за каким-то ребенком. Вот я и говорю, что нам с вами нет смысла торчать тут всю ночь. Придем с рассветом, все равно у русов позже не поспишь. …И то неплохо, – Ангус вяло улыбнулся, – хоть какие-то перемены. Завтра не придется в который раз с пристани пялиться на восход солнца – спрячемся в кустах и будем любоваться кое-чем другим. Надеюсь, ее ноги того стоят…

Утро встретило их густым туманом. Берцо, не выносивший подниматься рано, был до крайности раздражен, однако Лонро привык к этому, да и собственные мысли занимали его больше. Сегодня они покидали свое становище раньше обычного, но, к счастью, не привлекли лишнего внимания. В это время поднимались многие: кто-то собирался идти по реке, кто-то сговорился накануне о большом и выгодном торге где-то далеко и желал доставить свой товар засветло, по воде. В гудящих с рассвета до ночи становищах мало кого интересовало, кто и в какое время начинал свои торговые дела.

За то время, пока Берцо и Лонро добирались до скуфа, а затем обходили его стороной, окружающий их лес уже почти избавился от тумана и ночной прохлады. Ромеи остановились у дороги и, подставляя взмокшие спины солнцу, повели неторопливую беседу. Выглядело это так, будто они кого-то ждали. Подобное не вызывало подозрений у расен. В скуф чужакам ходу не было, поэтому многие из торгового люда частенько дожидались тех, с кем накануне сговорились о торге, вблизи селения.

Место для наблюдения оказалось удачным. Двор старика Радимира был как на ладони.

Одно плохо: если гостья заставит себя ждать, то к чужакам могут отправить кого-нибудь из штурмвоев внутренней дружины – на расспрос. Но и на этот случай Берцо уже придумал несколько правдоподобных отговорок, благо язык расен был ему знаком.

Вдруг Лонро насторожился. Со стороны леса все явственнее слышался топот копыт.

– Джеронимо, – прошипел сквозь зубы Ангус, – что вы замерли, как степной суслик?

– Лошадь!

– И что с того? Я тоже это слышу.

– Думаете – четник?

– Кто бы это ни был, – прошипел торговец, – вы должны стоять так же, как и раньше. Мы, слава Юпитеру, ничего плохого не сделали, так что бояться нам нечего.

Берцо развернул Джеронимо спиной к дороге и как ни в чем ни бывало продолжил разговор. Молодой человек, заражаясь уверенностью спутника, собрался что-то ответить. И вдруг Ангус замолчал. Лонро вздрогнул и оглянулся…

Она пронеслась мимо них словно молния! Ошарашенный Джеронимо проводил ее взглядом, широко открыв рот, как худой базарный мальчишка, следящий за увесистым кошельком дворцового повара. Берцо, позабыв о конспирации, не сводил глаз с высокой всадницы, которая уже спрыгнула с коня и, подойдя к калитке Радимира, трижды подняла и опустила тяжелое металлическое кольцо.

Дверь избы тут же распахнулась, и седой старик с радостью поспешил навстречу долгожданной гостье. Но та вдруг обернулась и бросила цепкий взгляд на ромеев.

Лонро не успел отвести взгляд, да и не мог.

– Боже! – вскричал он. – Какая же она…

Клубок третий

Не было сомнения, красавица прекрасно понимала, какое впечатление произвела на чужаков. Ей было не больше тридцати лет, и она была прекрасна. Молодой Лонро молил бога, чтобы тот дал ему возможность еще хоть немного созерцать это чудо, и бог услышал его молитвы.

– О! – вскрикнул кто-то недалеко от них. Этот был тот самый кривой дед, что вчера разговаривал с Радимиром. – Йогиня-матушка! – с волнением взывая к ней, он так спешил, что казалось – вот-вот бросит свою кривую темную палку и припустит к этой волшебной женщине бегом.

Йогиня торопливо зашагала навстречу хромому и обняла его, словно родного отца. Это происходило шагах в двадцати от ромеев: о, воинство Юпитера, как же она была хороша!

Высокая, светловолосая, изящная. Такие красавицы легко берут в плен сердца героев, царей и богов, заставляя их бросать все и безропотно подчиняться волшебным чарам.

Джеронимо казалось, что он чувствует исходящее от нее тепло! Его манили эти гибкие руки, тонкие пальцы. Лонро просто сгорал от желания прижать их к своему лицу и целовать, целовать… Ее тугие светлые косы, спадающие из-под странного головного убора на высокую грудь, блестели в лучах утреннего солнца, словно новые выбеленные канаты царских кораблей. Они искушали молодого ромея, будя желание прикоснуться к ним, обладать их хозяйкой, быть причастным к ней…

«Никчемный старикан, – ругался про себя Джеронимо, – куда он ее уводит?»

– Вы тоже видите это? – прошептал где-то в стороне Ангус Берцо, и Лонро, очнувшись, понял, что неосознанно двинулся за стариками и женщиной. Он сделал шаг назад:

– Что?

– Ее сапожки!

Лонро только теперь обратил внимание на обувь красавицы… А ведь Массимо Агнелли был прав: на ногах лихой наездницы красовались поистине царские сапожки! Сшитая из добротного красного сафьяна, узконосая обувь была густо украшена паутинками золотых нитей, узорами из тонкой проволоки и дорогими самоцветами. При этом гордая расенка ничуть не выпячивала эту роскошь, напротив. Она запросто ступала по глубокой дорожной пыли, попирая все мироустройство, призванное почитать Золотого Тельца.

Берцо незаметно толкнул в бок своего молодого товарища.

– Лонро, – прогнусавил он, – вы, я смотрю, совсем потерялись. В чем дело?

Но Джеронимо до последнего провожал взглядом русскую красавицу. Когда же она исчезла за частоколом, он, наконец, повернулся к собеседнику и с кислой гримасой заметил:

– Видели?

Берцо, соглашаясь, кивнул:

– Что есть, то есть. Однако же я, в отличие от вас, еще помню, зачем мы здесь. К тому же она не свободна. Вы заметили широкие обшлаги рукавов и две косы? У этой расенки есть муж.

Я знаю характер русских и понимаю цену такому «товару», и я бы на вашем месте не решился посягнуть на что-либо. Если верить их обычаям, у славян жены верны мужьям не только до смерти, но и после нее.

Джеронимо молчал.

– М-да-а, – продолжал Ангус, – а ведь этот ваш новый знакомый, Агнелли, кажется, глупец. Если эта расенка так непринужденно носит на ногах целое состояние, ее след не может быть не интересен охотникам за златом. Странно, что он сам не захотел пойти за ней… – На секунду он нахмурился, но блеск самоцветов все еще слепил его и заставил упустить из виду все разумные сомнения. Что ж, – огладил он подбородок, – вчера они говорили о том, что ее путь лежит к горам, к Чистому роднику. Местные говорят – родник целебный. Значит, несложно придумать причину, которая вынудит и нас отправиться туда же… У меня вот колени болят, даже спать не могу по ночам. Попросимся с ней – пусть покажет дорогу… План, конечно, сырой, но другого нет. Если откажет, придется красться за ней по лесам да болотам. А ведь она верхом…

И ромеи нерешительно направились к калитке. Расены все еще стояли у ворот и, будто нарочно задержавшись, вели беседу. Ангус Берцо прибавил ходу, поприветствовал их и вступил в разговор, немало повеселив русов своей корявой речью.

Неприступная красавица, отстраненно слушая разговор мужчин, изучала высокомерным взглядом молодого ромея. Сердце Лонро едва не выпрыгивало из груди. В ней не было и сотой доли обычной скромности расенских женщин. Какое там! Она смотрела так, будто запросто могла повелевать и этими стариками, и пришлыми ромеями, и всем людом от этих мест до земель франков.

Ангус тем временем энергично закивал расенам и, подхватив под руку оторопевшего спутника, не дав тому даже попрощаться, спешно потащил его прочь.

– Куда мы? – заупрямился было Лонро, но сопевший рядом Берцо только сильнее сжал его предплечье и прибавил шагу.

– Быстрее, мой друг, – выдохнул он сквозь зубы, – у нас мало времени.

Джеронимо повиновался, но, едва только они отошли на достаточное расстояние, стал засыпать своего товарища вопросами.

– В чем дело, Ангус? Что за спешка?

Берцо, не сбавляя темпа, заговорил:

– Редкая удача, Джеронимо, редкая! – он криво улыбнулся, на ходу вскинул к небесам взгляд, полный благодарности богам. – Она проводит нас.

– Как? – удивился Лонро. – Я не верю своим ушам. Что вы ей наплели?

– В том-то и дело, что ничего особенного. Ту самую дурацкую историю о моих больных коленях.

– И что?

– Хм… Она и пожалела меня, несчастного, и заверила, что чудесная вода родника исцелит меня полностью, и сама же предложила проводить нас, коль они едут туда же.

– Они?

– Еще какой-то мальчик. Вы забыли?

– А-а-а, конечно. А эти?

– Старики не в счет, – отмахнулся Ангус. – Сейчас главное – поскорее добраться до Слободы и нанять хороших лошадей. Видели ее вороного? – С нескрываемой завистью спросил он. – Вот то-то же…

Ромеи торопливо удалялись, а Йогиня задумчиво смотрела им вслед поверх калитки, как видно, что-то обдумывая. Вдруг за спиной раздался тихий детский голос, и озабоченность разом исчезла с ее прекрасного лица. Она обернулась.

У тесаного высокого крыльца стоял худощавый белоголовый мальчик с такими ясными зелеными глазами, что Йогиня невольно улыбнулась.

– Кто ж ты? Из какого рода? – спросила она. – Уж и узелок прихватил.

Малец покосился в сторону Радимира и опустил взгляд.

– Ну чего ты? – упрекнул старик, подходя к нему ближе и опуская на плечо сухую, горячую от волнения руку. – Говорено ж было…

Мальчик встрепенулся.

– Аз, – прозвенел его тонкий голосок, – нареченный чадом Яр, д’Арийского рода Медведя, сын Велимудра, внук Ортая, ведающих Ра, послуживших Прави²¹ и Светорасе²² в Слободе Пореченской.

Лицо Йогини потемнело.

– Ведаю род твой, – тяжело произнесла она, – и предков твоих. Великие были штурмвои! Слышало все Беловодье о том, как полегли они, защищая числом малым своих жен и детей. Да только была молва, что вся Пореченская Слобода отправилась в Небесную Сваргу Пречистую. Как же ты уцелел?

– Его Олега спасла, – вступил не к месту в разговор Гостевид.

– Погоди ты, сосед, – остановил его Радимир. – О том не ты должон говорить. Тут надобно без прикрас и воздыханий.

Гостевид потупился и умолк, а Радимир продолжил:

– Пореченская Слобода и вправду чуть не вся полегла в Тарийском светилище²³. Ночью, в самый разгар празднества напали на них аримы с рыбоедами²⁴. Кого видели – всех побили, только самых малых увели в полон.

Олегу, жрицу из Капища Тары, в самый разгар битвы жрец Трислав-Воитель отослал в сторожевой град, что на слиянии Тары и Ирия. Жрица, ведомая Великой богиней Тарой Многомудрой и хранимая Родом Небесным, пробираясь кустами вдоль берега реки, видела чужие струги, на коих сидели стражники аримские и охраняли наших полоненных деток.

Добравшись до сторожевого града и поведав воеводам о постигшем Слободу и Храм несчастии, рассказала она о ладьях да стругах, что стоят недалече на воде.

Четники тотчас поднялись на реку. Связали неводы, перетянули ими русло в узком месте, а сами спрятались в прибрежных кустах. Едва только ладьи, задержанные невидимой преградой, остановились, тут же навалились на ворогов тарские штурмвои. Увидев, что не отбиться им, стали аримы… убивать детей. Из сотни ребятишек уцелело только сорок.

С восходом солнца дружинники, старцы и уцелевшие женщины с детьми Пореченской Слободы пошли к Тарийскому светилищу. Все было сожжено. Вокруг – груды окровавленных тел. Нашли среди них погибших Трислава-Воителя да штурмвоя Велимудра, отца этого малого. А вокруг них – с полсотни порубленных ворогов лежало. Что в Триславе, что в Велимудре – в каждом не меньше десятка стрел и глубоких ран. Штурмвой, как видно, перед смертью и вовсе рубился одной рукой: другую-то ему отсекли в бою. Великие вои и пали достойно. Они, Трислав и Велимудр, родичи по крови и оба из рода Медведя.

После тризны Олега собрала детишек и всех, кроме этого, отправила в Растовый Скит²⁵.

Йогиня оторвалась от тяжелых мыслей и, вскинув брови, улыбнулась:

– А этого что ж… к нам?

Оба старика согласно закивали:

– К вам, матушка. Вам такое дивное дитя как раз сгодится.

– Ну, – развела руками гостья, – раз так, знать после полудня и поедем. Ты, старче, гостью в дорогу думаешь кормить? Нам с Яром путь предстоит неблизкий.

– Что ты! – замахал руками Радимир. – Все уж готово. Только…

– Что «только»? – удивилась гордая красавица, ступив уж было на высокое резное крыльцо.

– Радмила, Йогинюшка… – начал было дед да спохватился: – Ох, прости, матушка, что назвал по имени – да все свои тута. Спросить-то тебя хочу…

Йогиня бросила взгляд в сторону калитки:

– Не о ромеях ли?

– О них, Радмилушка. Неужто и этих поведешь к свещенной Пещь Ра?

Красавица горько улыбнулась.

– Поведу, – просто ответила она, протягивая к ребенку тонкую руку и гладя его по светлой голове, – али и до них таких же не водила?

– Так что ж, – старец снова замялся, – и этих златом-жиром одаришь?

– Одарю, – согласилась она. – Ты же знаешь, Радимир: сие мой урок. Одного из них одарю златом, у другого же отберу его каменное сердце. Этот сердечный торг не мы придумали, а они и их предки. Пока им нужно только наше злато, путь берут. Пусть хоть дороги свои им выстелют – им от того только недоброго и прибудет. Лишь бы к детишкам нашим, таким, как этот, не тянулись. Злата у нас хватит, пусть жиреют – только слабее станут, а вот детишек Светлых во время Сварожьей ночи²⁶ нарождается мало. Глядишь, за сиянием злата эти ромеи самого ценного и не приметят. А чтобы они по кустам от нас не прятались да чего им не нужно не узрели, пусть лучше со мной идут. Кто чего желает – тот то и получит.

Ангус чувствовал азарт охотничьего пса, идущего по следу раненого зверя. Дни и ночи, проведенные им в тщетных попытках нащупать хотя бы слабый пульс желанной золотой жилы, наполнили его злостью и неуемной жаждой. Он верил, что рано или поздно придет тот день, когда заветное «золото, дворцы, наложницы» превратится из мольбы в реальность, и вот тут-то все накопленные им силы пригодятся.

Расторопность римского торговца во внезапных сборах изрядно удивила Лонро. А Берцо приходилось то и дело поторапливать товарища. Тот, поглощенный грезами, медлительный и неуклюжий, напоминал весеннего хруща.

Так или иначе, а в дорогу собрались быстро, благо предстоящее путешествие не требовало особой поклажи. Лошадей раздобыли хороших, дорогих, чтобы были под стать норовистому вороному Йогини. К полудню, как и обещали, появились у ворот Радимира.

Едва только ромеи спешились у старой коновязи, к ним тут же вышел хозяин дома в сопровождении своего хромого соседа. Чуть погодя появилась и гостья. Она вела за руку мальчика.

Скуфичи прощались недолго. Йогиня лихо вскочила в седло, приняла от Радимира мальца и усадила его перед собой. Парнишка только хмурился да прижимал к себе дорожный узелок, что собрал ему в дорогу дед.

Глядя с холки высокого, словно гора, коня на оставшихся внизу стариков, маленькому Яру хотелось плакать. За то недолгое время, что он здесь гостил, мальчик успел прикипеть сердцем к дедушке Радимиру. Яр хоть и знал наперед, что задержится здесь недолго, однако от этого ему было не легче.

Йогиня отклонилась назад, потянула поводья, и ее вороной стал разворачиваться.

– Прощай, Яр, – не сдержавшись, вдруг крикнул Гостевид и украдкой смахнул слезу, – помни нас. А мы уж тебя не забудем, потому как много будем о тебе слышать…

Радимир, боясь лишнего внимания к мальчику, незаметно подтолкнул соседа – тот сразу же виновато умолк. Но опасения были напрасны: иноземцы уже старательно пинали в бока коней, силясь догнать поскакавшую к лесу Йогиню.

Радимир недовольно сдвинул брови и с укоризной посмотрел на друга. Тот пожал худыми, словно старое коромысло, раменами и горько произнес:

– Как же было не попрощаться-то? Не по-людски это. Такое непростое чадо! – со вздохом прошептал он, глядя на удаляющихся всадников. – Кто знает, может, его дарослое имя²⁷…

– Старый ты пень, – не дав договорить Гостевиду, недовольно зашипел Радимир, – ты бы еще додумался ромеям об этом рассказать!

Клубок четвертый

Душа Лонро пела. Вокруг него проплывали картины невиданной красоты, но все это великолепие он отмечал только краем глаза. Впереди, плавно раскачиваясь на спине холеного вороного, скакала она.

Расшитый шелковый сарафан, обтягивая силуэт всадницы во время скачки, открывал взору молодого ромея только намек на изящные линии божественно сложенного тела, но его пылкому воображению довольно было и этого. Закипавшая кровь вновь и вновь приливала к сердцу, которое начинало ныть, как свежая рана. Было так сладко и так трудно дышать.

Лонро переполняла ревность к толстому торговцу, который легко болтал с расенкой, однако юноша понимал, что сам, даже знай он их трудный язык, просто не нашел бы в себе смелости…

Они ехали уже долго. Лесная тропа долго виляла меж толстых стволов, поднималась на холмы, проваливалась в густые заросли болотистых низин и, наконец, привела их к высокому берегу большого округлого озера. Всадники постарались обогнуть это сверкающее зеркало.

Глядя с высоты обрыва на водную гладь, измученный переживаниями, Лонро почувствовал сильное головокружение. Бездна манила его, намекая на самый простой и самый безумный способ избавления от невыносимых любовных мук.

Берцо, обернувшись, заметил эту перемену в лице юноши. В его кислом взгляде явственно читалось: «Неужто за этим приволоклись мы на другой конец света!?»

Тут и Йогиня – впервые за сегодняшний день – пристально посмотрела на молодого ромея:

– Что это с ним? – спросила она тихо.

Ангус оторвал взгляд от Джеронимо.

– Ему… сегодня не хорошо, недобрится²⁸.

– Да уж, – улыбнулась красавица и пошутила: – И ему недобрится , и ты вот за исцелением пустился в путь. Если вы, ромеи, такие хилые, как же вы столько земель смогли себе подчинить?

Озадаченный Берцо потупился. Обсуждать подобные темы с женщиной ему еще не приходилось.

– Воыны Рыма, – вяло ответил он, – всье из разных земэль. Воыны всэгда сильние. Цары, – неожиданно добавил Берцо, – это цары йест хилие.

– О! – весело вскинула тонкие брови Йогиня. – Значит, ты и твой друг сродни италским царям?

Ангус напрягся.

– Царям? – переспросил он. – Ньет, родни царям ньет.

Взгляд Йогини был полон снисхождения.

– Цари у вас хилые, и вы болезные, вот и подумала – много общего у вас с царями. Пошутила я.

– А! Поньатно. Но ето не совьсем шютка. Мой молодой друк немного родньа правителам моей стране. Он важьный, ну, – мучился ромей, – извесный луди дльа латинян.

– Йа, – продолжал торговец, – нэт. Йа совсем не важьный. Мой отес горшьки делал. Йа был дитьа, продавал горшьки. А патом вырос, много дела, бросил горшьки.

– А он? – взглянула женщина в сторону Лонро, и тот приосанился, понимая, что разговор идет о нем. – Его отец не делает горшки?

– Не делаэт. Он важьный. Послал сина ушитса торг, торг дьела.

– Торговому делу?

– Да, торговому дьелу.

– Понятно, – расенка вздохнула, давая понять, что устала от разговора. – Знать, я все правильно про вас рассудила.

– Шьто? – всполошился ромей, догадываясь, что пропустил в этом разговоре что-то важное.

– Все хорошо, мой друг, – успокоила его Йогиня. – Просто теперь я знаю, кто вы и чем занимаетесь.

Берцо насторожился. Он ясно слышал в словах этой женщины нечто большее. Торговец неплохо владел языком и некоторыми наречиями этих земель. Правда, до сих пор ему было выгоднее притворяться несведущим: во время торга всегда можно выиграть время, прикидываясь, что не вполне понимаешь или не очень хорошо можешь объяснить. Теперь же приходилось признать, что Ангус в самом деле был далек от того, чтобы познать до конца все интонации и иносказания расенов.

Прибрежная тропа сузилась, и стало почти невозможно ехать рядом, однако Берцо готов был терпеть неудобства.

– Скажи, – не унимался он, несмотря на ее нежелание разговаривать, и все еще раздосадованный тем, что упустил нечто важное, – сколко ехать к родникам?

Йогиня ответила холодно:

– К закату будем. Вам придется там заночевать.

– К сакату? – удивился Ангус. Такого поворота событий он не ожидал. – Как ето? – непонимающе протянул он. – Я слышаль, шьто родники в два дньа пути.

Расенка скользнула по нему жестким взглядом.

– К тем родникам, что нужны вам, дорога короткая, – ответила она. – Переночуете, и исцеляйтесь на здоровье. Можешь мне верить, к завтрашнему вечеру все твои хвори позабудутся. С силой нашей целебной воды разве что ваш Царь-корень²⁹ может поспорить. Только дорогу обратно на радостях не забудьте, а то все свое преумноженное здоровье в лесу и оставите.

– Но, – не унимался Ангус, – я слышаль, шьто толко дальокие родники лешат недухи.

– Тот, к которому мы едем, не хуже дальних, – сказала, как отрезала, Йогиня. – Нет мне нужды ехать с вами к дальним родникам. У меня иные заботы. Мальца этого свезу к медной стене, принесу в жертву, и домой. …Что не по тебе? Хотел родники целебные – вот они! Скоро уж. И не кручинься раньше срока, поверь: вы и так получите больше, чем желали.

Конь расенки прибавил шагу, и Берцо пришлось отстать. Нервно поглядывая в сторону Джеронимо, он судорожно прикидывал в уме как бы исхитриться и все-таки вынудить эту гордячку взять их с собой на дальние родники. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: золото не может быть так близко от поселений, значит, оно где-то там, в глубине леса. Но сейчас Ангус был безсилен. Йогиня хорошо знала науку власти. Сказав свое слово, она будто поставила печать.

Огорченный торговец стал часто и беспокойно оглядываться, пытаясь привлечь внимание Лонро, таявшего от любовных переживаний. Это возымело действие. В ответ на очередной мрачный взгляд товарища Джеронимо вопросительно посмотрел в сторону Йогини и снова на Берцо – угадал ли он. Тот молча сомкнул тяжелые веки, что означало: «Да, все не так просто, мой друг. Мне нужна ваша помощь».

Лесная тропа плавно уходила вниз, теряясь где-то в густых зарослях молодых деревьев. Спустившись, всадники свернули в сторону от озера и поехали мимо массивных каменных плит, что стояли вдоль их пути, будто полуразрушенные стены древней крепости. С трудом выбравшись из клубков своих спутанных мыслей, Берцо поднял голову и осмотрелся.

Заросшие травой и мхом плиты, без сомнения, являлись творением рук человеческих. Останки грозных стен были, похоже, свидетелями тех далеких времен, когда на Земле только появились первые люди.

«Так ли это? – рассуждал про себя торговец. – Когда почитаемые падре Пиччие родоначальники рода людского только учились воровать плоды из райского сада, здесь уже кто-то строил крепостные стены из тесаного камня! Нет же! Вздор!» – улыбнулся Берцо расхождению своих твердых знаний и расенских иллюзий.

Ангус снова оглянулся и встретился взглядом с товарищем, в лице которого также сквозило недоумение. Похоже, и он думал о чем-то таком.

Меж тем всё, что продолжало открываться перед ними, только усиливало тревогу ромеев. Справа, в сползающей в глубь леса низине, поначалу едва различимые за деревьями и густым чапыжником, возвышались руины столь могучие, что, оглушенный этим зрелищем, Ангус задержал дыхание. «Бог мой! – подумал он. – Кто же здесь жил? Люди? Боги?»

Йогиня, все замечая, только тихо улыбалась. Сворачивая левее, она намеренно сбавила резвый шаг своего скакуна. Похоже было, что с самого начала она вела венейских³⁰ торговцев именно в это место.

Они съезжали все дальше в сырую низину. Воздух здесь был густым, словно кисель; он впитывался в одежду и пронизывал разогретые тела приятным холодком. Солнце нещадно опаляло лишь верхушки деревьев, оставляя прикорневому лесу мягкий, янтарно-изумрудный свет. Трава лоснилась от сока, и лошади, ослушиваясь седоков, все чаще нагибались к густому зеленому ковру.

Вдруг стена справа от всадников уперлась в странную скалу. Похоже, древние строители использовали ее как продолжение оборонного заграждения. Созданное природой всегда имеет век более долгий, чем творения рук человека: состояние крепостных стен было плачевным, а ровная, идеально гладкая, черно-зеленая скала практически не имела изъянов.

Расенка развернула и остановила своего коня.

– Все, – просто сказала она. – Я приехала. Ваш путь дальше, вдоль этой стены. Ниже, через пять-шесть сотен шагов, прямо из-под нее бьют сразу два родника. Там же каменная купель: лечись сколь пожелаешь. И поутру, коли люди не глупые, узрите всю ценность этих целящих вод.

– О! – стараясь оттянуть время расставания, выдохнул Берцо. – Я не снаю. Как мы сможем ехат сами? Пят сотэн жагов! Йэсли мы не найдем ети родники? Мы теряемса тут… в лес!

– И пяти сотен шагов сами ступить не можете? Как же вы торговлю заморскую ведете? Али хитришь, мил человек?

– Нет хитришь, – запротестовал торговец, – всйо шесно, биз нос. Мы вед можем потеряльса!

Расенка вначале нахмурилась, но вдруг пнула своего коня в бока.

– Поехали, все одно ведь не отстанете. Но знай, ромей, доведу до родников и будто оглохну, не стану больше слушать ни единого твоего лисьего слова!

Ее вороной, оторвавшись от сочной травы, недовольно замотал головой, однако, не смея ослушаться хозяйку, понуро зашагал вдоль непреодолимой преграды.

Берцо был в панике. Все его хитроумные планы рушились к чертовой матери. Что бы он ни делал, Йогиня постоянно была на шаг впереди всех его выдумок, и, подавленный собственной беспомощностью, Ангус был на грани отчаяния.

Путь к родникам и вправду оказался недолгим. Едва только в заросшей черемухой ложбинке стали проступать прямоугольные очертания мшистых валунов, расенка кивнула им головой, насмешливо усмехнулась и, развернув коня, поехала обратно. Сидевший впереди нее ребенок, резко выглянув из-за плеча Йогини, посмотрел на чужаков зло и с вызовом, будто сбежавший от охотников волчонок.

– Куда это они? – очнулся вдруг Джеронимо, тревожно взирая на удаляющийся объект его грез. – Ангус, что происходит?

Торговец был мрачен.

– А то вы не видите! – бросил он с досадой. – Наше золото уезжает к какой-то медной стене, а мы остаемся здесь, у никому не нужного родника лечить не донимающие нас недуги.

Как только Йогиня скрылась за дальним холмом, Берцо будто подменили:

– Скажите, мой друг, вы уже проснулись?

Лонро недоуменно взглянул на него.

– Это я к тому, что если мы с вами не полные недоумки, то самое время спешиться и проследить за этой сеньорой, пока она еще недалеко уехала.

Берцо заметил, что отсутствие в прямой видимости этой странной женщины отражалось на поведении его друга благоприятным образом. И кроме того… Джеронимо мгновенно понял, что только план Берцо даст ему возможность снова увидеть предмет страсти. Он тут же соскользнул с коня и ринулся в лес. Ангус, задержавшийся у молодой рябины, привязывая лошадей, едва сумел догнать его. Унять же азарт погони, разыгравшийся в молодом человеке, оказалось еще сложнее.

В отличие от Берцо с его меркантильными интересами, молодой Лонро в желании выследить расенку слушался только зова горячего сердца. Что ж, хитрому торговцу это было на руку. Берцо приходилось лишь напоминать молодому товарищу об осторожности, дабы не спугнуть эту диковинную птицу, окутанную манящей тайной.

Догнать и тихо преследовать Йогиню меж кустов и камней оказалось задачей несложной. Ехала она на удивление тихо, не оглядывалась. Она словно позволяла им в полной мере насладиться этим странным, полным торжества зрелищем: выездом к медной стене самой Йогини-матушки, или бабы Йоги, как издревле называли этих женщин потомки Асов³¹.

Клубок пятый

Радмила склонилась к мальчику и тихо прошептала ему на ухо:

– Ну что, Яр, ты готов?

Малыш кивнул в ответ.

– Они слева от нас, – продолжила Йогиня, – но-но-но! – Она легонько придержала светлую головку, не дав ей повернуться в сторону чужаков. – Что ты! Нельзя им показывать. Не думай о них вовсе. Лучше представь, что в трех шагах перед нами сидит… лопоухий заяц.

Яр представил потешную зверушку и улыбнулся.

– Видишь, – продолжала она, – сидит себе и понять не может, что с ним происходит. Трава шевелится, камни движутся – чудеса. Ему, глупому, невдомек, что луговой морок с ним забавляется. Будет другой раз знать, как по маковой росе бегать.

Мальчик вдруг увидел огромное маковое поле, почувствовал его запах и… у него на лице так и застыла легкая растерянная улыбка. Радмила на секунду закрыла глаза, всей грудью вдохнув сырой воздух глухого леса.

Конь остановился. И уже скоро, почувствовав свободу от седоков, он склонился к душистой лесной траве.

Следящие за Йогиней ромеи притаились в зарослях папоротника меж двух соприкасающихся вершинами валунов. Место для наблюдения было идеальное, все как на ладони, разве что до смерти донимали комары.

Глядя из-под сводов разлапистого растения на спешившихся расен, Ангус и Лонро насторожились. Йогиня вела мальчика к зеленой каменной стене, что высилась прямо перед ними.

– Что это с ним? – удивленно прошептал Джеронимо, заметив странную улыбку на лице ребенка.

– Что? – с нескрываемой иронией тихо ответил Берцо. – То же, что и с вами, мой друг. Весь день до этого мгновения ваше лицо было таким же.

– Каким?

– А! – отмахнулся Ангус, следя взглядом за расенами. – Не знаю, что с вами было, – смягчившись, добавил он. – Удивлен, что вы вообще очухались. Но, Джеронимо, пока вас снова не накрыло любовным туманом, давайте подумаем, что нам делать дальше.

Лонро пожал плечами.

– Тс-с-с, – тут же зашипел по-змеиному торговец, – не шевелитесь. Не хватало еще, чтобы нас обнаружили. Видите? Они идут к пещерам.

– Плохо дело, – прошептал с тоской Джеронимо, – если они спустятся вниз, мы их уже не найдем. Думаю, эта женщина хорошо знает подземные галереи, раз ведет туда ребенка. Берцо, слушайте, а зачем она его туда ведет?

Торговец задумчиво искривил губы.

– Она говорила что-то о жертве у медной стены. О! – кивнул Берцо вперед. – Видите? Остановились. Эх, хорошо было бы слышать, что она говорит!

– У медной стены? – удивился Лонро. – Ангус, вы уверены, что правильно перевели это?

– Уверяю вас!

– Но ведь это хорошо. Раз она говорила о стене и ничего – о пещерах, значит, спускаться они не станут. Если, конечно, эта стена не в какой-нибудь из них.

– В том-то и дело, – тяжело вздохнул Берцо, – смотрите!

Йогиня оставила мальчика у черных провалов пещер, что будто ноздри огромного дракона венчали свод гладкой зеленой стены, а сама отправилась куда-то в сторону.

– Вот он – шанс! – насторожился торговец. – Сегодня явно наш день, Лонро. Что-то я не припомню столько фарта за один раз. Давайте-ка, пока этот малый стоит как истукан, переберемся туда, за камни, и спрячемся наверху, под кустом черемухи. Ну же! пан или пропал…

Они тихо подались назад и исчезли в лесу. Их ангелы были с ними. Шаги были неслышными, быстрыми, движения легкими и проворными. Вот и укрытие. Ромеи опустились на четвереньки и поползли к кустам черемухи. Даже заходящее солнце было им сейчас в подмогу. Берцо и Лонро съехали в яму и осторожно выглянули из укрытия.

Мальчик стоял на прежнем месте, все с той же растерянной улыбкой глядя куда-то перед собой. Вот из лесной чащи появилась Йогиня с большой охапкой хвороста.

Бросив ношу к стене, над которой прятались Ангус и Джеронимо, женщина снова отправилась в лес. Вскоре хвороста было уже столько, что, перевались Лонро или Берцо через край, они вполне могли бы достать руками до верхних веток этой кучи.

Головы ромеев трещали от безумных догадок. Каждый понимал, что расенка решила разжечь костер не ради того, чтобы согреться. Видно, этот зеленый каменный откос, над которым они лежали, и есть то место, которое она называла «медной стеной». Тогда, если верить словам Йогини, сейчас она собиралась принести жертву своим славянским богам. …Неужели она убьет мальчика?

От этой мысли Берцо передернуло. Нет, конечно же, он и раньше видел сожжения. Такое уничтожение негодяев, в том числе и язычников, в Риме было делом обычным, но тогда получается, что епископы, сжигая еретиков-огнепоклонников, приносят жертвы чужим богам? «Коль расены через сожжение хоронят мертвых и приносят жертвы, то все, погибшие на кострах инквизиции, прямиком попадают в их Свещенный вирий… то есть в рай?»

«Вот так хитрецы, – изумился своей догадке Ангус, – а их еще считают простодушными. Да ведь они так обводят вокруг пальца самого Папу. Но со стариной Берцо это не пройдет. Жертвы не жертвы, а свой кусок золота я у вас из глотки вырву».

Торговец, словно гусь, вытянул шею и стал смотреть дальше. Йогиня, бросив к каменной стене очередную охапку хвороста, подошла к коню, сняла с седла дорожную суму и, перебросив ее через плечо, хлопнула своего скакуна по лоснящемуся крупу. Вороной вздрогнул, мотнул головой и послушно затрусил прочь, в заросли, а женщина направилась назад к стене.

Ромеям не было видно, что она там делала, но вдруг камень под ними загудел и с тихим скрежетом выпустил из своего гладкого тела широкой ровный помост. Глаза у наблюдателей открылись до допустимых природой пределов. Каждый из них видел такое впервые. Куда там веселым базарным фокусам Дамаска или Рима до этого поистине сказочного размаха!

На плоской полированной поверхности, насколько позволял видеть край стены, были выдолблены два широких углубления. Йогиня достала из сумы пучки сушеных трав и уложила в одно из них. Затем она подошла к мальчику, взяла его за руку и, подведя к помосту, аккуратно усадила его во вторую выемку. Ребенок повиновался. Он вообще вел себя странно: послушно сдвинул и подогнул ножки, сложил под ними ручки и закрыл глаза.

Расенка сделала два шага назад, подняла руки к небесам, и лежавшие рядом с мальчиком сушеные травы и цветы вспыхнули золотистым, неведомо откуда взявшимся огнем. Она громко славила бога Рода и просила у него помощи, чтобы он помог сохранить идущее к нему чадо, «аки малую ветвь, оставшуюся от большого древа его пращуров».

В этот момент вспыхнул сложенный у стены хворост. Жаркое пламя с нарастающим треском взметнулось к темнеющим небесам! Берцо прикрылся ладонью и не без труда отыскал взглядом в пляшущих сполохах силуэт женщины. Она стояла на прежнем месте и с улыбкой смотрела вниз, в некую точку у основания стены. Он потянулся вперед и попробовал проследить ее взгляд.

Объятый пламенем каменный помост, на котором находился ребенок, начал двигаться назад в стену. Наблюдать за этим дальше было небезопасно, и ромей вынужден был медленно вернуться на свое место. Все, что ему было нужно, он уже увидел.

Густо взметнулись вверх искры, на ровной поверхности стены следа не осталось от исчезнувшего помоста. Значит, мальчик сейчас где-то в огне! Но ни крика, ни стона…

Одно было ясно Берцо: раз здешние камни таят подобные секреты, значит, в них может быть спрятано и то, за чем послал их в эти далекие земли Аурелио Пиччие.

Выдавая волнение, отвислое брюхо торговца хищно дернулось и все его потное тело вяло колыхнулось. Внезапно Ангус уловил напряжение на лице товарища и быстро проследил за его взглядом. Площадка, освещаемая пламенем догорающего хвороста, была пуста. Женщина исчезла.

Ромеи долго не решались покинуть укрытие. Только когда на потемневшем небе зажглись звезды, Берцо первым выбрался из-под куста и опасливо оглядел лежавшую внизу поляну. Ничто не нарушало тишину засыпающего леса. Слабо тлели угли костра, да какая-то птица тихо и жалобно пищала вдалеке.

– Где же она? – взволнованно произнес Лонро. – Где ребенок?

На широком лице Берцо появилась кислая мина.

– На кой вам черт этот ребенок, Лонро? – криво ухмыльнулся он. – Если расенка еще сгодилась бы на то, чтобы потешиться, то какой-то странный малый… Бог мой! Вы хоть можете себе представить, сколько еще чудес хранят эти камни и пещеры, а, Джеронимо? Жаль, что сейчас нам надо подумать о ночлеге. У меня руки чешутся докопаться до всего этого. Хорошо бы глянуть, не осталось ли там какой-нибудь зацепки, чтобы вытянуть обратно этот помост.

– Вы не ответили, Ангус. Как вы думаете, где она?

Взгляд торговца стал тяжелым.

– Мне не нравится ваша зависимость, мой друг.

– Нет-нет, – начал оправдываться тот, – просто хотелось бы узнать, что она говорила…

– Очнитесь, Джеронимо! Возможно, у нас под ногами находится прямая дорога к несметным богатствам, а вас интересуют какие-то слова. Ничего особенного не говорила. Воссылала хвалу богам, да просила медную стену вместе с эээ… Пещь-Ра³² что ли? забрать этого мальца, дабы он получил возможность продолжить свой род. А еще она кланялась помосту и говорила: «задвинься в гору Лапата³³ – не будет чадо сирота».

Знаете что? А давайте-ка вернемся к тому роднику, который нам так настоятельно советовали посетить – скоро стемнеет. Здесь оставаться небезопасно: мало ли что или кто из этих стен по ночам появляется, а вот завтра мы рассмотрим все как следует.

К роднику ромеи чудом вышли только к ночи. В темном провале огороженного валунами выйма³⁴, неторопливо сбегая к стоящим поодаль кедрам, слабо поблескивала вода.

Развели костер. Скромно поужинали, запивая вяленое мясо с хлебом сладковатой на вкус водой, набранной из подземного источника. Спать расположились тут же у костра, по-походному. Усталость валила с ног, и ромеи провалились в глубокий и тяжелый сон.

Их разбудил скорый рассвет с его многоголосым птичьим хором и проголодавшимися за ночь комарами. Эти твари жалили столь остервенело, что, казалось, прокусывали даже подошвы дорогих мягких сапог, торчащих из-под войлочных пологов.

Солнце ярко золотило небо, заставляя помятого после сна Берцо щуриться. Следом и Джеронимо выглянул из-под шерстяного походного покрывала. Темно-каштановые вьющиеся волосы, сбившись за ночь в бесформенную копну, придавали его лицу какое-то трагическое выражение.

– Чшерт, – прохрипел треснувшим голосом он, – эти подлые кровопийцы не дали мне поспать.

– Скажите, пожалуйста, какие мы нежные, – криво улыбнулся в ответ Берцо и спрятал вывалившийся из-за пазухи золотой амулет в виде шестиконечной звезды. – Вам просто необходимо лучше питаться. Вот посмотрите на меня, – Ангус смачно хлопнул по провисшему к земле брюху. – Сколько бы эти сволочи из меня не высосали, во мне все равно остается достаточно. Однако, – вскинул он брови, – комары уже сыты, а мы с вами совсем оголодали в этом проклятом лесу. Давайте подниматься. Сполоснем свои распухшие физиономии и съездим к нашему месту. Что-то мне подсказывает, что сегодняшний день принесет нам мно-о-ого приятных неожиданностей.

Лонро заметил, что вчерашнее любовное наваждение заметно ослабло, хотя сердце по-прежнему ныло, едва только он вспоминал ее.

Наскоро умывшись у холодного выйма, Джеронимо почувствовал, как к нему стали возвращаться силы, и уступил место Берцо. Тот тоже, фыркая и рыча, умылся, зачерпывая ладонями ледяную воду из каменной ванной. Этого ему показалось мало, и тогда, чувствуя небывалый прилив сил, Берцо снова склонил свою лысеющею голову и щедро принялся плескать целебную воду себе на затылок.

Хрустальные капли, касаясь его редких волос и растворяя соль давно немытого тела, падали в ручей и растворялись. Ангуса просто распирало от избытка сил. Он снова нагнулся к воде и вдруг резко дернулся, чтобы поймать амулет, который снова предательски выскользнул, увернулся от его коротких пальцев и нырнул в темное зеркало воды.

Берцо знал особенность золота прятаться от людских глаз. Так что он, стараясь не упустить из виду место, куда упал амулет, потянулся было за ним, но поскользнулся и неловко кувыркнулся в каменную купель, подняв огромную волну.

Подоспевший на помощь Джеронимо, видя, как мокрый и злой Ангус, будто сам Посейдон, поднимается из пенящейся воды, только развел руками.

– Что случилось, Берцо? – участливо спросил он, улыбаясь. – Вы решили вымыться целиком? Как вам вода?

Берцо недовольно замотал головой:

– Вам смешно! Я уронил в воду свой амулет. Мне его сделал знаменитый мастер-ювелир Али Маббдах из Сирии. Сделал специально, понимаете? На успех в делах. С ним я еще ни разу не прогорел даже в самых скользких сделках. Я не могу просто оставить его здесь. Вот, – он с досадой бросил на землю покрытый илом и донными водорослями тяжелый желто-зеленый булыжник, – это пока все, что я смог достать. И такого добра там много. …Вы можете смеяться и дальше, однако я буду искать свой амулет, пока не переверну эту каменную ванну или не замерзну в ней насмерть. Что вы смотрите? Помогли бы лучше!

Джеронимо раздраженно принялся снимать с себя одежду, а Ангус, споткнувшись о брошенный им булыжник, подхватил его со злостью, чтобы зашвырнуть куда-нибудь. Но скользкая от донной глины бестия едва не вывалилась из руки. Берцо, удержав булыжник, впервые присмотрелся к его необычному цвету, наклонился, ополоснул родниковой водой… и вдруг покачнулся и плюхнулся в забурлившую под ним воду. Это не могло быть правдой.

Лонро обернулся и от удивления снова принялся натягивать рубашку. Берцо сидел в каменной ванне так, будто его окружала не ледяная вода, а пропитанный солями и притираниями «розовый чай» римской бани. Лонро трижды окликнул его, пока тот, наконец, не шевельнулся.

Торговец резко выдохнул, сдувая с кончика носа набежавшую каплю и теперь уже второй раз медленно поднял из воды гладкий, очищенный от грязи булыжник. В его дрожащих руках сиял золотой самородок весом в полторы сотни русских унций³⁵.

Клубок шестой

Лонро шел к Романовым холмам, что выгибали свои покатые спины, покрытые сочной зеленью виноградников, в удалении от Вечного города. Окунувшись в спасительную тень тутовых деревьев, Джеронимо глубоко вздохнул и будто стряхнул с себя дневную духоту раскаленных каменных стен.

Прохожие встречались редко: в это засушливое лето испепеляющий зной лишал людей желания покидать без нужды затененные навесы дворов. Дороги, окрестные селения, торговые ряды оживали только в часы вечерних сумерек да от первых лучей зари и до полудня.

Лонро услышал в придорожных кустах слабое журчание воды и неторопливо спустился к бьющему у подножия холма роднику. Поросшая серым мхом каменная арка наверняка еще хранила в бездонной памяти далекие времена безумства Везувия. В центре ее свода красовалась каменная голова барана, из разинутой пасти которого в бассейн лилась струя холодной, такой желанной в этот час воды.

Лонро снял потерявшие цвет сандалии и попытался стряхнуть с них дорожную пыль. В конце концов, смирившись с тем, что обувь безнадежно испорчена, Джеронимо сунул ступни обратно и в порыве блаженства шагнул в прохладный ручей.

Успокоив ноги, он потянулся к мраморной бараньей голове.

Набирая полные ладони воды, он бросал ее себе в лицо и на грудь, после чего подставил голову под этот благодатный поток и стал жадно пить.

Вскоре он выбрался обратно на плоские камни, устилающие подступы к ручью, посмотрел по сторонам и улыбнулся своему ребячеству.

На что теперь была похожа его обувь, когда-то равная по цене конской сбруе? Или некогда дорогое платье из тончайшего дравидского³⁶ шелка? Мокрое, оно прилипло к телу, и Джеронимо чувствовал себя голым.

Лонро вздрогнул. Он почувствовал еще чье-то присутствие и тут же выпрямился, считая неприличным встречать опасность в позе проворовавшегося рыночного торговца, загнанного толпой в угол.

Было тихо. Лонро огляделся. На гибком стебле дикого колючего куста сидел огромный ворон. Иссиня-черное оперение печальной птицы сливалось с переплетениями теней. Ее присутствие выдавал лишь леденящий душу взгляд поверх горбатого клюва, придающего этому стражу преисподней вид предвестника. Да, пожалуй, это был недобрый знак.

Лонро невольно тряхнул головой и, прогоняя предчувствия, крикнул: «Кш-ш-ш!!!». Потом он сделал несколько шагов к дороге и остановился, бросив взгляд в сторону оставшегося позади источника.

С ручьем, убегающим к дальней расщелине по скользким спинам желто-оранжевых камней, произошла странная метаморфоза. Вода отливала бурым, почти кровавым цветом. Если бы Джеронимо не стоял несколько минут назад рядом с нишей бассейна, он подумал бы, что там лежит чье-то окровавленное тело.

Лонро подтянул полы мокрой одежды и спешно зашагал прочь от этого странного места.

Подъем на второй холм был затяжным. Деревья встречались реже. Легкий ветерок не спасал от зноя.

Когда из-за покатой макушки холма появились очертания дома Артура Хоу, одежда Джеронимо уже высохла.

Вскоре каменная дорога пошла резко вниз, и путник почти бегом добрался до утопающей в густой растительности мраморной колоннады.

Массивные белые столбы вдоль спуска к дому Хоу, известного всему Риму баловня судьбы, не имели никакой практической пользы. Хозяин жилища с самого начала ставил перед заезжими зодчими задачи, далекие от понимания местных строителей. Никому из них не пришло бы и в голову, что колонны могут служить для поддержания не каменного, но небесного свода! И древние строители времен Романа³⁷ оставили своим потомкам немало подобных примеров великого градостроительства – примеров, которые нынешние каменщики сознательно игнорировали.

Даже через много веков древние постройки с загадочными этрусскими письменами продолжали поражать человеческое воображение, хотя враги всегда старались разрушить до основания эти древние свидетельства. Оставалось только гадать, как же велик и прекрасен был Рим во времена самого Романа!

Артур Хоу нашел и нанял зодчих, которые еще помнили науку строительства вечных городов. Каменная мостовая, что тянулась к парадному подъезду почти императорского особняка, въезд, не уступающий по размаху дворцам Рима, тонкая высокая арка словно говорили: «Что мне, Артуру Хоу, стены и потолки, когда мой дом – вся земля и все небо!»

Лонро остановился. Вскоре к нему подошел пожилой слуга. Бронзовое лицо невысокого и очень худого человека, которого Лонро поначалу принял за садовника, отливало болезненной серостью. Он хрипло спросил:

– Что вам угодно?

– Я, – медным голосом произнес молодой человек, – Джеронимо Лонро ‒ сын Луиджи Лонро из Ливорно. Скажи хозяину, что я здесь. Он ждет. И поторопись! Из-за странной прихоти принимать только пеших гостей мне пришлось изрядно помучиться под полуденным солнцем.

Однако «садовник» лишь скорчил кислую гримасу и вяло ответил:

– Мне еще нужно окопать азалию³⁸. Засуха превратила землю в камень, а я очень люблю эти цветы…

Он говорил что-то еще, а Джеронимо, изумленный догадкой, слушал его, онемев: перед ним был сам Арти Хоу!

Хозяин особняка рассказывал о саде, о том, как сложно ухаживать за ним в такое засушливое лето, а в голове у Лонро что-то неприятно защемило, мир перевернулся. Он побледнел и, словно спиленное дерево, рухнул лицом вниз, прямо к ногам Хоу.

Очнулся он в крытой тенистой базилике³⁹, одной из четырех в этом поместье. (Джеронимо помнил, как гордился отец, когда нашел в себе силы построить единственный в их имении подобный древний храм). Все базилики Хоу были крытыми, а для общения хозяина с богами имели в центре потолка большое круглое отверстие.

Джеронимо, оглушенный солнечным ударом, пришел в себя только к закату. За ним ухаживали сразу три девушки из прислуги и смуглый араб. Благовонные притирания и прохладные компрессы привели Лонро в чувство, и ему хотелось поблагодарить хозяина.

Тот, приняв похвалу как должное, приказал подать молодого вина и снова завел ни к чему не обязывающие пространные беседы. Он понимал, что настырный гость явился сюда не ради нескольких глотков вина. Однако Хоу желал расстаться с визитером нынче же и не собирался проявлять интерес к его проблемам. Только случившийся с Лонро солнечный удар смог растянуть этот визит до заката.

Где-то в отдалении звучно сверлили теплые небеса крохотные виолы⁴⁰ цикад. Вскоре хозяин с облегчением вздохнул: весь запас пустых разговоров был исчерпан. Его дряблое, измученное болезнями тело требовало отдыха.

Хоу настоял, чтобы Лонро остался до утра – ему постелят здесь же, в прохладной базилике Венеры, если гость не против. Лонро ответил, что привык спать в походных условиях в землях расов.

Хоу оживился. Несколько уточняющих вопросов, и его глаза вдруг стали ясными – в них вспыхнул живой интерес. Когда же выяснилось, кто рассказал молодому Лонро историю Арти Хоу, хозяин впал в состояние, близкое к безумию.

– Ха-га! – зло вскрикнул он. – Стало быть, и вы, Лонро, попали в его золотую клетку?!

Лонро недоумевающе молчал.

– О! – вскинул к небесам свои худые руки Арти. – Вы, конечно же, считаете этого хитреца своим благодетелем! Он открыл перед вами россыпи расенского золота! Нет, все не так, мой друг. Думаете, Массимо нашел у Рипейских гор столько богатств, что может сорить сведениями о них направо и налево?

Лонро неуверенно пожал плечами.

– Вздор! – рявкнул Хоу. – Да, проныра Агнелли в самом деле нащупал золотую жилу. И пусть подачки, которые он подбрасывает глупцам, вроде нас с вами, могут обеспечить наших потомков на много поколений вперед… Но взамен! взамен в древних расенских лесах мы оставляем свое сердце.

Не понимаете? Мальчишка. Сколько вам лет?

– Тридцать один.

– Мальчишка… – повторил Хоу. – Не знаю, скольких конкурентов убрал со своего пути таким жестоким и хитрым способом Агнелли. Скажите, вас тоже поманили золотом сапожек, или было что-то еще?

Лонро вздохнул и понуро опустил голову:

– Сапожки.

– Ну и ловкач! – не сдержал злого смеха Хоу. – Надеюсь, он отмерил вам достаточно откупного? Ваш батюшка, полагаю, был рад такой удаче. И… вы были один?

– С компаньоном.

– Хватило и ему?

– Он погиб.

Хоу вскинул брови.

– Нда-а-а, – неоднозначно протянул он, – как удобно получилось. Значит, все досталось вам?

Лонро вскочил.

– Как вы можете? Смерть Ангуса на его же совести! Похваляться тугим кошельком среди полуголодных оборванцев!

Джеронимо поежился, вспомнив драку в портовой корчме. Только по счастливой случайности он сам не отправился к праотцам вслед за товарищем. – Простите, Артур, – остывая, выдохнул он, – я просто хотел сказать, что моей вины тут нет.

– Похоже, что так. Однако после этого именно вы владеете золотом безраздельно.

…Не кажется ли вам странным, Джеронимо, что мы сумели доставить бесценный груз, ничуть не пострадав при этом? Возможно, мы подкупили расенских штурмвоев? Немыслимо! Ибо для них злато суть простой металл, которым можно покрыть боевые шлемы⁴¹ или придавить, как гнетом, домашние соления. Тогда как?

– Как? – безвольно повторил Лонро.

Хоу с жалостью посмотрел на убитое лицо гостя и проговорил:

– И ваше, и мое золото – это проклятие, Джеронимо!

– Проклятие?!

Хоу прошептал:

– С тех пор, как ловкач Агнелли, разведав хитрости расен, придумал остроумный план по избавлению от конкурентов, нам с вами была отведена роль… виноградной жмыхи. Я почти ничего не знаю о вас, но, несмотря на это, безошибочно поведаю о том, что вас сюда привело.

Клубок седьмой

Чтобы дать передышку плясавшим в его голове мыслям, Хоу откинулся назад и, опершись на дощатую спинку кленового ложа, продолжил:

– Далеко не каждый рискнет наведаться ко мне за два холма, да еще пешком. Последний раз здесь появлялись судейские на колесницах, дабы вручить мне решение об отчуждении надела земли у западного склона.

Признаться, меня удивила весть, что молодой Лонро настойчиво добивается встречи. Первое, что приходило на ум, – это продажа дома.

Я, развлечения ради, пустил слух о продаже моего особняка. Хотел посмотреть на тех, кто всячески оскорблял меня, называя все, что здесь выстроено, безвкусицей, а теперь приехал бы торговаться со мной, чтобы эту безвкусицу купить.

Вот я и решил, что вы… Тем паче давно уж ходят слухи, что ваш отец увеличил многократно свое состояние. И, возможно, подумал я, желает приобрести для единственного сына достойное жилье.

Но теперь, услышав от вас о расенах, я без труда сложил в нехитрую мозаику все недавние события вашей жизни. Зная, какие штуки проделывает с земляками Агнелли, я понял, что вы, так же, как и я в свое время, имели несчастье оказаться на Руси и повстречаться с Йогиней. Вернее, с одной из ее жриц.

Удивлены, Лонро? Так и есть, Йогинь у расен много. У этих женщин разные имена и разные предназначения.

Никогда не думал, что скажу это потомку одного из римских иллюминатов, но мы с вами… братья по несчастью, Лонро. И я когда-то отдал Йогине свое сердце. И вовсе не за злато, которым она щедро одарила меня и в первый раз, и во второй. Да, у меня, в отличие от вас, был и второй раз. Скажу больше: пройдет немного времени, и вы тоже, не в силах терпеть муки, снова отправитесь на Русь.

И я был молод, любопытен и дерзок: по материнской линии мой род восходит к вольнолюбивым Антам⁴². И замечу – не беден. Я бежал из Англии, желая оказаться подальше от донимающих меня родственников. Поэтому и сейчас живу здесь. Отец мой, так же, как и ваш, потомок «золотой когорты иллюминатов»⁴³. Он, старый лис, позже перебрался сюда за мной, за моими богатствами. Ибо четверым моим братьям и двум сестрам очень уж хотелось роскошной жизни, и они решили, что должны получить ее за мой счет. Узнав, что после поездки на Восток я разбогател и осел в Риме, они отправили ко мне отца.

Хоу несколько минут молчал, и его глаза были мутны. Потом он вынырнул из своих мыслей и продолжил:

– Я, Лонро, не гонялся на Руси за золотом и не искал славы. Тем более странно, что там, у расен, какие-то неведомые мне силы – с помощью алчного прохиндея Агнелли – так изменили мою жизнь.

Мне было около тридцати пяти лет. Непреодолимое желание самому строить свою жизнь привело меня к тому, что я откладывал как мог посвещение в тайны вавилонских мудрецов, не веря в их могущество, и счастливо избежал приобщения к их тошнотворным обрядам. Удивлены? Конечно. Я и не сомневаюсь, что вы, как послушный сын, разделяете явные и тайные устои ордена.

Так вот, я могу уверить вас, что ни один из нас: ни я, не имеющий никаких посвещений и приобщений, ни вы – вышколенный последователь иллюминатов, ни даже подлый скряга Агнелли – не представляем для Йогинь и их покровителей никакого интереса.

Ума не приложу, как ослепленный жаждой наживы Массимо узнал о том, что меры весов расен всегда склоняются к чаше интереса, а не выгоды. Он понял главное: дабы скрыть от наших глаз их тайны, славяне с легкостью отдадут и золото, и самоцветы…

Я тоже очень скоро понял, что Йогиня отдала мне на откуп все эти богатства, самородки, дорогие камни только для того, чтобы я не шел за ней дальше.

На лицо Хоу опустилась тень.

– …Мне не нужно было ее золото! И тогда, и сейчас мне была нужна только она! Но она забрала мое сердце и исчезла.

Когда я снова собрался в путь, отец не стал меня останавливать. А вся эта голодная свора: мои братья и сестры – остались в Англии ждать вестей о моей смерти.

Вернулся я только через два года, когда отца уже не было в живых. Вернулся и отгородился от всего мира. Никто из его детей так и не приехал на могилу старика. Зато его друзья-иллюминаты не оставляют меня в покое.

– Арти, – тихо спросил Джеронимо, – когда вы ездили на Русь второй раз, вы нашли след Йогини?

– Я нашел не просто след, Джеронимо, я нашел её. И хотя время не пощадило ни мое лицо, ни мое тело, она узнала меня.

Хоу умолк. Он поднял лицо к отверстию базилики, в котором блистали мириады звезд.

– Я не очень хорошо знаю их язык, – сказал наконец он, – но, похоже, это и не важно. Мы проговорили с ней до рассвета. – Глаза Хоу сверкнули. – Поверите ли, что за ту ночь и за другую такую же я с легкостью отдал бы без остатка всю свою жизнь?

Утром она наслала на меня сон. Когда я проснулся, Йогини уже не было. Вместо нее снова осталась только куча ненавистных мне самородков и слитков.

С тех пор утекло много воды, Лонро. Я, пользуясь связями отца, ссылаясь на желание узнать тайны расен с целью их разорения, смог прочесть множество древних, как мир, текстов, которые хранятся в библиотеках Ордена.

Недалеко от Кастели был найден огромный подземный город. Магистр Гандольфо Левий скупил эти земли, и теперь туда, в древние галереи, свозят письмена со всего мира. Под землей находится то, что в корне может изменить сознание людей – кроме тех, кто уже продал свою душу Братству.

Я искал, как будете искать и вы.

Рано или поздно вы вернетесь к расенам. И если вы вновь встретите свою Йогиню…

О, в этот момент начнется отсчет горестного времени, когда вас станут раздирать мучительные сомнения, а чуть позже – одолевать страшные физические недуги от сознания того, что в вашем теле есть примесь чужеродной крови. Вы станете молить богов о смерти. Сейчас вы меня не понимаете, но скоро вспомните каждое мое слово.

Расенские боги вам помогать не станут, а от покровительства наших, старых, мы с вами отказались уже давно. Останется только страдание, ибо «бежавший раб должен быть наказан».

Хоу снова посмотрел на звезды.

– Как хорошо, – сказал он вдруг. – Я уже давно заметил, как хорошо говорить правду. Мне сейчас так легко. Будто иудей-зубодер избавил от гниющего зуба.

Джеронимо поднялся. Пребывая в глубокой задумчивости, он прошел не более трех шагов и обернулся:

– То есть, – спросил он, – мы с вами даже не жертвы происков Массимо Агнелли? Скорее, жертвы проклятия славянских богов?

– Лонро! – устало оборвал его речь Артур Хоу. – И славяне, и их боги вообще не знали бы, что такое проклятие, не объявись в пределах их земель такие, как мы. Это иллюзорное чудовище, называемое Проклятием, не страшно для тех, кто чист кровью.

– Но мы – живые люди, жертвы…

– Джеронимо, расены не приемлют кровавых жертвоприношений. Их послания богам, требы, – это растения и поделки из дерева. Ни злата, ни крови. Это у нас принято ублажать богов златом. А что есть этот металл для тех, кто вне времени, вне пространства?

Мы выросли в страхе перед богами, родителями, перед всем вокруг, а славяне – в любви и мире с родичами.

Я умираю. И только сейчас, когда я ясно увидел исход, мне стало легко и просто ждать своего конца. Только сейчас я вдруг перестал бояться змей и меня перестали мучить ночные кошмары.

Арти на этот раз задумался надолго, а когда заговорил, в его голосе слышались ирония и горечь.

– Та, что затмила собой богов, не подарила и никогда не подарит мне детей. Но что тогда делать с золотом? Вы думали о завещании? Знаете, Лонро, ростовщик Кац, – вдруг оживился Арти, – тот еще мошенник, помог мне придумать каверзу. Я обреку своих родичей, склочных и алчных тварей, на многолетние судебные тяжбы, и в результате они потеряют чуть ли не больше того, что я им завещал.

Вы тоже, Лонро, заранее обдумайте, кому оставить наследство. То золото, что прибыло от расен, не принесет ни вам, ни вашим родным ничего хорошего. Думайте, иначе можете и не успеть.

Хоу вышел из базилики, сорвал пучок сухой травы и, подойдя к догорающим светочам, поджег ее. После чего, не проронив более ни слова, он бросил в сторону сверкнувшую искрами раскурку и растворился в густом мраке ночи.

Клубок восьмой

Артур Хоу умер через восемь дней после разговора с молодым Лонро. Семья Джеронимо, всё их окружение и после смерти клеймили имя этого странного англичанина. Но его последние слова занимали все больше места в мыслях молодого наследника известного италского рода, состоящего в ложе иллюминатов .

Все, о чем говорил ему Арти, сбылось. Рим гудел как растревоженный улей: алчные родичи развязали настоящую войну за наследство, на радость мошеннику ростовщику, а молодой Лонро тихо посмеивался, ибо конца ей не было видно.

Не угадал Арти только одного: не сразу, не через год, а только через семнадцать лет настигнет Лонро непреодолимое желание вернуться к расам. И в это время ему будет сорок девять лет, он уже будет посвещен в среднюю когорту Храма Времени иллюминатов, и его не остановят ни жена, ни двое детей, ни все то, о чем может только мечтать успешный мужчина.

В один прекрасный день он просто собрался и уехал, бросив с порога что-то невнятное изумленной и оторопевшей супруге.

Злые языки шептали престарелому Луиджи Лонро, что виной побега Джеронимо был молодой тартарский раб Ратиша, которого тот купил на рынке, удивившись его нечеловеческой ловкости. О чем только не говорили: о колдовстве, о заговоре, и даже о том, что этот раб и вовсе внебрачный сын самого Джеронимо и какой-то расенки…

Что-то из этого могло быть правдой, поскольку с собой Джеронимо взял только этого раба, который вдобавок к его ловкости превосходно владел оружием и двумя языками: италским и расенским. К тому же, как и все мужчины Великой Тартарии⁴⁴, он весьма искусно владел оружием. Отставные легионеры, охраняющие родовое гнездо Луиджи Лонро, испытывая нового раба и нападая на него скопом, не смогли причинить ему вреда. Он ловко уходил от их атак и легко укладывал на песок видавших виды вояк, лишь обозначая смертельные удары.

Их встреча произошла по воле случая. Лонро шел по рынку и случайно увидел, как под хохот толпы белоголовый раб, прикованный к клетке, искусно жонглирует всем, что попадалось ему под руку. И Джеронимо, до того стремившийся к иной цели, словно очнулся от забытья и подошел к ряду работорговцев.

Толпа восхищались ловкостью тартарийца, а тот криво улыбался и негромко приговаривал на италском: «Смотрите, жители Вечного города, на мое умение. Придет время, и вы оцените все таланты сынов моей отчизны».

Джеронимо, казалось бы, ясно понимал, что делает…

Золота, которое отсыпал Лонро хозяину тартарийца, хватило бы на покупку двух или трех рабов.

Все знали, что никто из Лонро не бросает деньги на ветер, а потому с сочувствием смотрели вслед веселому расену. Луиджи Лонро и его родственники покупали много рабов и рабынь, однако людей в их поместьях не прибавлялось. Но никто не желал вникать в эти темные дела.

Прошло пару дней, и Джеронимо, снова погружаясь в свою обыденную житейскую сонливость, понял, что совершил дорогую и ненужную покупку. Коря себя за расточительность, он тут же решил избавиться от «мусора», а заодно и позабавиться. Собрав на конном дворе свободных от службы воинов охраны, он бросил им на «съедение» тартарийца. Лонро был уверен, что раба убьют, однако все вышло иначе.

Тогда Джеронимо оставил его в распоряжении управляющего и не вспоминал более о ненужной покупке. Но судьбе было угодно, чтобы их знакомство продолжилось.

Через неделю его старший сын, Анжело, едва не погиб на Малом ипподроме под серпами колесниц. Только чудом он остался жив, и спас его тот самый раб.

Растроганная супруга потребовала для спасителя свободы. Джеронимо, тоже напуганный произошедшим, согласился и даже снизошел до беседы со странным рабом.

Первая беседа затянулась до ночи и возобновилась наутро. И Джеронимо Лонро словно подменили. Так воры уводят ночью со двора коня, так ловкие нищие проворно срезают с пояса кошель, так коршун хватает добычу и уносится прочь…

Жена ждала, что он вернется. Однако прошли недели… Стало ясно, что наследник рода Лонро исчез. И все, что старый Луиджи смог разузнать, – что проклятый расен, сманивший хозяина, был наемником и угодил в рабство в Византии, когда был ранен.

И, разумеется, никто не знал, что раб этот – бывший штурмвой Ратиша, и о нем, о его воинской доблести (и дерзости), о его мастерском владении всеми видами оружия ходили легенды в поисковых защитных отрядах всей Византийской Империи.

Странная прихоть судьбы вынесла его в дальние земли и швырнула в пекло, словно в назидание этому сильному человеку, ибо преступил он веление бога Перуна: «Кто убежит из земли своей на чужбину в поисках жизни легкой, тот отступник Рода своего. Да не будет прощения ему, ибо боги отвернутся от него».

Знал ли Лонро о том, кто его попутчик, или, скорее, сообщник, в этом побеге? Да. Без деталей и в общих чертах. Но того было достаточно, чтобы заключить договор. Джеронимо давал Ратише свободу, взамен которой тот должен был провести его в земли Беловодья и помочь разыскать Бабу Йогу Золотую ногу.

Беглый раб, покинув границы вечного города, мог легко покончить с Джеронимо и бежать, но слово штурмвоя было тверже кремня: славяне словами в те времена попусту не разбрасывались.

В двадцать третий день месяца желтеня лета 6488 от сотворения Мира в Звездном Храме (15 октября 979 года от Рождества Христова) они добрались до Щучьего. Став на постой, Лонро остался на дворе, а Ратиша тут же отправился на торг – поразузнать да поразведать. И в этом он был мастер. Сведя быструю дружбу с сельским старостой⁴⁵, Ратиша выяснил, что старик Радимир так и живет на краю скуфа, но сейчас куда-то ушел в верховья Ирия⁴⁶.

Вообще новостей, нужных и пустых, бывший наемник поисковых отрядов Льва Мудрого (Философа⁴⁷) принес столько, что Лонро был просто поражен.

– Ты расторопен, – то ли одобрил, то ли упрекнул Джеронимо.

– А чего медлить? – удивился Ратиша. – Мне тут ждать нечего. Если кто-нибудь здесь меня узнает, мне несдобровать. Для родичей я предатель. Выполню свою часть договора и уберусь куда подальше.

Теперь к делу. Старик будет идти через Шуйское становище: другого пути у него нет – и ночевать будет там. Староста говорил, что ждет его через два дня, так что собирайся. Если постараться, к вечеру будем на месте.

Расчеты отставного дикого гуся⁴⁸ оказались неверны. За сборами да неблизкой дорогой в Шуйское становище добрались только к глубокой ночи. Рисковали: в такое время четники могли и подстрелить того, кто шастает у частокола. Но Ратиша хорошо знал порядки и обычаи земляков, а потому к запертым на ночь воротам приближались с шумом. Привратные долго не решались открыть, но потом все же пустили на ночлег.

Напрасно Лонро надеялся, что ночью сможет все как следует обдумать, взвесить. Стараясь побыстрее получить свободу, Ратиша просто рвал землю. Не успел Джеронимо опомниться, как тот принес весть, что Радимир из Щучьего скуфа уже здесь на постое, и не один, а с парнем и молодой жрицей, Йогиней.

У Лонро больно кольнуло сердце, а Ратиша, не говоря ни слова, тут же ринулся к коновязи, где надеялся найти старика.

Вскоре Джеронимо стало совсем худо, и он прилег на шаткий топчан. То ли во сне, то ли наяву – в каком-то мареве – перед ним проявилось озабоченное лицо Ратиши, за спиной которого маячил дед из Щучьего скуфа…

Видя, что с латинянином происходит что-то неладное, Ратиша увел старика в сторону. Выражение лица Щучьевского людина⁴⁹ постепенно менялось: сначала – недоумение, тревога, а потом и вовсе враждебность.

По мнению же Ратиши, все шло как надо. И врать не понадобилось: видно, что хворому латинянину нужна помощь. С подобным недугом может справиться только сильная жрица или волхв, знахарь. Вот в Щучьем-то чужакам и сказали, что только Радимир с Йогинями знается.

Но вскоре Ратиша насторожился. Он наконец заметил искорки то ли ярости, то ли злости из-под морщинистых век старика и умолк. Но тот с неожиданной теплотой в голосе молвил:

– Трудно выполнить то, о чем ты просишь: Йогиня сама выбирает, с кем говорить, а с кем нет. – И, помолчав, добавил: – Дивный урок дают боги этим женам! Ведь столько чужаков приходит с ними повидаться… А кабы моя воля, то я и вовсе не подпускал бы этих заезжих к межам Беловодья, а уж тем более – к нашим жрицам. Да ты хоть знаешь, какую Йогиню он ищет?

Оказалось, что имени «своей» Йогини Лонро никогда и не знал. Он был в отчаянии.

– Скажи, – снисходительно кивнул Радимир в сторону чужака, – помогу я ему, горемыке. Идем!

Они прошли в глубь постоялого двора, где возле конюшен горел костер. Вокруг огня стояли и сидели люди. Лонро вдруг почувствовал, как его ноги налились тяжестью: спиной к ним стояла Йогиня. Радимир окликнул жрицу, и та обернулась.

Та же яркая одежда, те же сапожки, та же гордая и красивая стать… но это была не та женщина, которую он искал.

Увидев отчаяние в лице ромея, старик подозвал к себе молодого парня, шепнул несколько слов, и тот исчез в темноте.

– Слушай, северянин, – обратился Радимир к Ратише, – скажи, пусть не горюет покамест. Он, видно, шел к Радмиле – я вроде его помню, был у нас. Идите почивать. Поутру я пришлю к вам Светозара: он сведет вас к ней.

Холодный рассвет едва пробивался сквозь плотный занавес серого неба. Мелкая морось висела в воздухе. Осень показывала неприветливый лик.

Лонро плохо спал в эту ночь. Едва только мысли ромея касались встречи с Йогиней, сердце дрожало и колотилось, будто беспокойный щенок на мокрой лежанке. Шум ночного ветра, шорох неясных сновидений, стук сердца и невыносимый храп Ратиши, спавшего в другом углу, – все это отдавалось в голове Джеронимо колокольным звоном.

Поднялись. Решили пойти позавтракать. Первым к харчевой избе, сутулясь и кутаясь, зашагал Ратиша.

– Эй! – из-за угла появился тот самый молодой человек – Светозар, что был вчера у костра с Радимиром. – Северянин, – продолжил он, – здравия тебе. Радмила ждет. Скажи этому хворому, что мне наказано отвести вас к ней.

В глубь леса отправились конными. Ехали молча, не спеша. Ветер присмирел, опасаясь соваться под кроны вековых хвой, и лишь с шипением носился где-то поверху, сбрасывая вниз сухие сучья да шелуху.

Вдруг их молчаливый проводник предостерегающе вскинул вверх руку. Ратиша, следуя правилу боевого порядка, тут же повернул коня в сторону и нащупал холодный эфес меча. Бывший наемник не мог не заметить в отточенном жесте проводника след боевого опыта воина-разведчика.

– Стойте здесь. Радмила найдет вас на этой тропе. Только не вздумайте никуда съезжать: она скоро будет.

С этими словами он повернул коня и направил его в колючие заросли низкорослого густого ельника. Лонро и Ратиша проводили его тревожными взглядами и спешились.

У Джеронимо от предчувствия скорой встречи начало щемить сердце. Он осмотрелся и вздрогнул. Из чащи им навстречу шла женщина. Не кутаясь, не сутулясь и не отворачивая лицо от холодного ветра, будто прогуливаясь.

– Это она, – судорожно выдохнул Лонро, передавая узду Ратише.

– Куда? – схватил тот за холодную руку ромея. – Назад!

Лонро враждебно взглянул, вырвал руку, но Ратиша настаивал:

– Я знаю, как ревниво штурмвои стерегут жриц! Слишком легко нас подвели к этой встрече. Что-то здесь не то! Давай подождем.

Они молча и с тревогой вглядывались в легкий силуэт.

Женщина же не торопилась, словно нарочно заставляя их ждать. Подойдя, улыбнулась Джеронимо:

– Что ты, друг мой сердечный, не вышел мне навстречу? Али ноги уж не несут, али спутник твой за рукав придержал?

И в тот же миг в Ратишу ударил такой взгляд, что его руки и ноги стали вдруг вялыми и немощными, словно у древнего старца.

– …пришел-таки, не забыл меня, – игриво продолжала Радмила, откидывая назад капюшон плаща и ослепляя их небесной красотой.

Лонро неуверенным движением пригладил растрепавшиеся на ветру полуседые волосы. Что за волшебство было в этой женщине? Ей все еще было около тридцати лет от роду, и ни один из ее русых волос, чуть видных из-под тонкорогой кики⁵⁰, не отливал сединой. Время было не властно над ней!

Каково это было понимать потомку иллюминатов? Даже их всесильные магистры Ордена Времени, владея тайнами мира, и те не способны на подобное! А она… Вот она, стоит, мило улыбается, разговаривает с бледным как мел Ратишей.

А тому было сейчас так горько! Каждое ее слово обрекало его на такие нестерпимые мучения, что бывший штурмвой зарыдал.

– Да как же спаслись они?! – возопил Ратиша. – Ведь и матушка, и сестры, и братья – все погибли.

– На то воля богов, – мягко произнесла Радмила. – И коли ты и впрямь из рода Силичей из Ежевицкого скита, что севернее Тары, сын Болеслава, внук Всеволода, то поведаю тебе, как уцелели Болеслав и сын его младший, Коло.

Отец твой со многими и с малым своим пошел свод Капища править, на доху забрались, балку подгнившую новить. А к обедне подошли к скиту силы татей – аримов да джунгар. С верхов-то Капища работники сразу увидали, что снова беда с востока идет, – старые малых в подземные ходы повели, а ремесленники, жрецы да дïи взялись за оружие.

А знаю, что живы, потому была у твоего отца – сам меня позвал. Стар стал, говорит, из рода только меньшой и уцелел. Все полегли под мечами аримскими да головешками пожарными, а врода⁵¹ мой сгинул в далеких землях. Слышишь, безпутный?

Далее поведал мне Болеслав, как поп Егорий, что продался пустому ромейскому богу, совратил тебя речами лживыми да исхитрился в путь снарядить – стоять во славу Иудейского царства. Видано ль такое, славянину не щадить живота своего ради чужого бога да еще и за посулы сладкие от служителей его, что ведут в вечное рабство небесное. Никто в своем разуме да с чистой кровью не выберет этого взамен воли своей и светлого пути к Прави, где все мы с предками своими встретимся.

Йогиня отвела взгляд от убитого ее речами Ратиши.

– Вижу, вдоволь хлебнул ты их обещаний, не зря же сюда вернулся от обещанных райских пущ. А вот с ромеем этим спутался напрасно. Я гляжу, он по-нашему совсем мало говорит?

Ратиша, соглашаясь, кивнул.

– Тогда толкуй ему, да подоходчивее: повторять не стану.

И Йогиня повела речь, глядя насмешливо на растерянного Лонро:

– Понапрасну ты, голубь седокудрий, сюда вернулся – разве что на меня посмотреть. Скажу тебе так: сколь не приходи ты к светлым водам Ирия, а впрок не напьешься. Сколь не являйся ты, ромеюшко, пред мои очи, а всё без толку. Я щедро одарила тебя златом и сверх того не дам ни зернышка.

Да и на кой оно тебе, злато это? Думай лучше, кому добро свое оставишь, ибо путь твой короток. Не идти человеку по двум дорогам. Шел по темной, так и шел бы. Нет, потянулся к светлой! Ладно, перешел бы на нее, так нет – принес клятвы кощеям. Примкнул к ним и опять к нам тянешься. Живым тебя не оставят ни ваши боги, ни сами кощеи.

Иди домой и не ищи меня боле. Я отведу твое сердце, пусть недолго побудет свободным. И к дому того, кого уж нет и кто тебе про нас, жриц, сказывал, не ходи год-другой, не то тропка твоя еще короче станет.

Клубок девятый

Через три месяца Лонро благополучно вернулся на родину. Йогиня сдержала обещание: его больше не тянуло в дальние края, и не трепетало сердце при мысли о ней. Но вместо ожидаемого покоя Джеронимо чувствовал такую пустоту, что вскоре готов был отдать все, лишь бы вернуть былые страдания.

Незаметно наступила весна. Пустота, тревоги и мысли о грозящей опасности стали столь привычными, что Лонро почти не замечал их. И неожиданно судьба послала ему… любовь.

Жена и дети после его возвращения держались отстраненно. Отец, выслушав его рассказ о Великой Тартарии, не хотел его больше видеть. Но вокруг благоухали сады, и полный красок мир просто пел от переизбытка чувств и природной силы.

Ее родители жили в скромном особняке у одного из романовых холмов – как раз у того, что был ближе прочих к замку Арти Хоу. Влюбленные тайно встречались то в глубине виноградников, то в оливковых аллеях, гуляли вечерами в садах и были безмерно счастливы.

Ее звали Туллия. Она была молода, красива, не глупа и целиком подчинялась желаниям своего безупречного тела. Слишком долго ее пылкая душа томилась в ожидании. Боги услышали ее молитвы, послав ей Джеронимо.

Это было как солнечный удар.

Туллия несла отцу воду. Полуденный зной сильно мучил ее родителя, но бойкий торг предпраздничного дня держал его на месте. Джеронимо же безцельно блуждал в тени торговых палаток. И он уже сам не помнил, что заставило его остановиться и нагнуться к земле.

Стараясь не задеть тесные ряды низких навесов высоким кувшином, девушка переложила его с одного плеча на другое и вдруг, споткнувшись о согнутого пополам Джеронимо, щедро плеснула тому на спину водой.

Их глаза встретились, и гнев Лонро разом улетучился. Ему даже стало неловко от того, что он заставил девушку почувствовать страх. Необычные синие глаза ее наполнились слезами, а ресницы тяжело вздрагивали. Она тяжело переживала за свою неловкость, а дальше… дальше был туман.

Через сколько времени Туллия вспомнила, что ее ждет отец? Через несколько минут или через час? О чем они говорили?

Она опомнилась, в волнении подняла на плечо полупустой кувшин и скользнула через многоголосую толпу рынка к торговому месту отца. Старик Монецци вылил принесенную дочерью воду на виноград, даже не смочив свое посеревшее от пыли лицо. Одарив Туллию короткой нахлобучкой, он отправил ее обратно к рыночному бассейну.

Девушка брела к центру рынка, цепляясь взглядом за фигуры прохожих: незнакомца нигде не было. Она горько корила себя за то, что испугалось неизвестно чего и сбежала. Более не ожидая подарка от судьбы, Туллия добралась до бассейна, опустила кувшин и вдруг… Замерев от радости, она увидела согнувшуюся над водой знакомую мокрую спину.

В этот день любовь сразила их обоих наповал. Они стали встречаться. Девушка задыхалась от нежности. А Лонро нашел ту, что могла его понять и пожалеть. Что же касалось страсти, то он просто сходил с ума, обладая этой красавицей.

Пусть он был женат, а в его волосах сверкала седина – Туллия с любовью перебирала тонкими пальцами его поредевшие кудри и была на верху блаженства.

Они были слепы, зато те, кто не знал любви и завидовал влюбленным, к сожалению, обладали острым зрением: вскоре об отношениях Лонро и Туллии стало известно всем вокруг – и отцу девушки. Он был не просто расстроен или рассержен – он был напуган. Трудно было представить, какие несчастия могли пасть на голову Ревво Монецци и его семьи, если бы слухи дошли до самого сеньора Луиджи Лонро. Кроме того, возлюбленный Туллии был женат на женщине из дома Гонзага! Гнев сеньоров древнейших знатных родов мог обернуться для бедного винодела страшными бедами. И это могло случиться в любой момент.

Тогда Монецци сам отправился к Луиджи Лонро.

Он сумел добиться высочайшей аудиенции. Старик Лонро принял его в мраморной беседке у ворот, однако дал понять, что торговцу следует быть кратким. Ревво Монецци в глубине своей души все же надеялся, что старый Лонро, как отец отца, поймет его и может даже посоветует, что же им всем дальше делать.

Разве мог он подумать, что, выслушав его, Луиджи впадет в буйное неистовство и будет поносить родного сына словами, которых Монецци не слышал даже от работорговцев.

Когда же гнев старика слегка поутих, он приказал слугам выбросить за ворота помертвевшего от ужаса Монецци и жестко произнес в адрес сына: «Выродок! Позор моего рода! Я не стану терпеть твое расенское слабодушие. Подохни как собака!»

В тот день Джеронимо уехал из дому раньше обычного. Мечта видеть Туллию каждый день сменилась желанием не расставаться с ней никогда. Да и находиться в собственном доме, ставшем для него тюрьмой, было невыносимо.

Добравшись до холмов, он оставил свою колесницу у источника и долго бродил вдоль дороги. Его прекрасный арабский скакун, изнывая от жары и слепней, решил перебраться поближе к воде.

Колесница шумно заскакала по камням и остановилась. Джеронимо обернулся: его жеребец, припав к холодному ручью, жадно пил.

Лонро быстро подошел к лошади и попытался за узду оттянуть от ледяной воды. «Хватит, – ласково приговаривал Джеронимо, – нельзя. Сейчас придет Туллия, поедем ниже по ручью, там будешь пить, сколько захочешь. Туллия будет кормить тебя виноградом…»

Не договорив, Джеронимо Лонро неожиданно рухнул лицом вниз, на рыжие спины мокрых камней. Воды родника окрасились бурым цветом.

Чужак осмотрелся, затем повторным ударом со всего маху вогнал длинный шип ледовой кирки в затылок уже мертвого Лонро и произнес: «Господь отстроил этот мир. В нем есть только каменщики и камни. Ты сделал свой выбор. Будь же камнем».

Ларь второй
Светозар

Клубок первый

Войско асура⁵² народа веров Вулкана подходило к зовущему на помощь граду – Свентограду Рипейскому⁵³, взятому в блокаду аримами и джунгарами. Желтые люди, чей промысел был разбой и набеги, не раз пытались захватить Белый город летом, но безуспешно. На этот раз они вышли в поход зимой и взяли в облогу Свентоград.

Трудно было распознать теперь в Светозаре-чародее молчаливого белоголового Яра, мальчика, которого много лет назад забрала из расенского скуфа Радмила. Даже тот ромей, что ехал тогда за ними следом к медной стене, не признал его после.

Да, сильно изменился зеленоглазый Яр. Да и не Яр он более. После обряда имярека дорослое имя ему дано Светозар. Высоким поднялся, статным, да и слава о нем, несмотря на молодость, летит над всеми землями асов.

Сам Вулкан чтит его: за волшбу, за чистый разум, а еще за верную руку в любом бою. Верховный Патер дïй⁵⁴ веров Вершина гордится Светозаром, зовет лучшим из учеников своих.

Именно Вершина настоял, чтобы к Свентограду Рипейскому с войском Вулкана непременно шел Светозар, коему Дïй дал задание важное.

Все, кто был с волшбой связан, знали, что в окрестностях града Белого Великое Древо Времени должно было явить свою ветвь, и коли придет с аримами за той ветвью темный чародей, то след схлестнуться с ним Светозару. Никак нельзя было допустить, чтобы ветвь Древа Времени попала в недобрые руки. Ибо предрекали: ежели случится такое, то грядущая Ночь Сварога⁵⁵ и вовсе будет для людей непроглядной.

Наказ учителя следут исполнить, но вкруг града Белого неисчислимое ворожье войско в боевые порядки строится, к открытому бою аримы готовятся. Что ж делать?

Светозар призывал в помощь Духов Природы, Богов и Предков, но те оставались безучастными к его посылам. Как ни старался, а духовное око его не зрело поблизости чародея-поединщика. Отвлекали асурова помощника думы безпокойные и душа… душа рвалась назад, к царскому замку, со стены которого украдкой помахала вслед ему отрада сердца – царская дочь Добромила.

Когда-то, с первого взгляда на одну из дочерей асура, молодой чародей почуял, что ноги его онемели, и понял, что сердце его навсегда захвачено в плен.

Лишь коснулись мысли ее образа, снова вскипела молодая кровь, хлынула к лицу. Светозар завертелся в седле – не видит ли кто? Нет. Не зрят. Все сейчас думами своими далеко. Кто дома, а кто уже и в бою.

Вдруг вспомнилось, как решился он в первый раз искупаться в подземной реке, что питала замок Вулкана. На то ему сам асур дал дозволение: отправляя Светозара в этот мир, боги и предки наделили его удивительной способностью освещать воду.

Сызмальства, поднимая свои мысли к Небесной реке, он шутя, одним прикосновением мог обернуть отцовскую похлебку в хмельное питие. …Ох, и досталось ему тогда! Светозар был только третьим в семье ребенком, и отцу еще не полагалось хмельного, а тут вдруг, в разгар трудов праведных, родитель нахлебался.

Вот и во дворце Вулкана, куда определил его на службу дïй Вершина, молодому жрецу меж прочими обязанностями было велено очищать воды. В то время Светозар еще пытался совладать со своими чувствами, обходил стороной Добромилу. При встречах же от волнения болтал без умолку.

И вот доморила его тоска по красной девице, и решился Светозар пройти промывом под замком асура да искупаться в каменной купели царевны. Везде сказано чистить и освещать воду – везде уж и побывал, только в это место доселе и боялся показаться.

В первый раз теплотой душевной так напитал воду, что стал остерегаться, кабы царевна не увидела, что вода светиться начала. Слава богам – обошлось. Во второй раз он уж не так таился.

Прошел он через подгорный промыв к купели, осмотрелся – царевны нигде не было. Светозар снял одежду, вошел в воду. Только начал сотворять светлые заговоры, как услышал шаги. Каменные своды над водной гладью хорошо отражали любые звуки. Чародей медлил только миг, моментально собрался и тихо, по-кошачьи, перебрался на высящийся перед ним уступ.

В свете трех пар светочей, закрепленных на том берегу подземной реки, появилась Добромила. И мгновения хватило бы ему, чтобы беззвучно раствориться в темных пещерах замка, но разве мог он не посмотреть на нее? Всего один миг промедления…

А гордая красавица сразу заметила, что берега ее умывальни прячут незваного гостя и догадалась – кого. Царевна сделала несколько шагов к воде и звонко произнесла:

– Ты ли, Светозар, прячешься в женских покоях, будто тать? Выдь или отзовись, пока стража не позвала.

Чародей привстал и, ссутулившись под нависающим каменным сводом, протянул вниз руку.

– Дело ль это? – с укоризной произнесла царевна. – Отец разрешил воду светить, а ты и рад? Мог бы предупредить, а то без спросу!

– Добромила, я не потому…

– К чему виниться? – чуть не плача, воскликнула царевна. – Ведь пойман! Что, скажешь, не в моих ты покоях? Поди, вон двери. Пришел как тать, так хоть уйди как человек!

…Светозар вздрогнул. Его конь насторожился, сердито прянул ушами. «Ох, – укорил себя чародей, – надо собраться. Появится темный колдун – мне, а не царю придется первому вступить в поединок, а я все вздыхаю да вспоминаю».

Много раз обкладывали аримы Свентоград, чтобы зорить да жечь, и ныне пришли не блинов отведать. Верховный жрец Вершина узрил в реке Небесной Мудрости, кто стоит за нынешним походом желтых людей, – его давний соперник ‒ серый колдун Поклад. Мыслил тот под прикрытием битвы послать сюда своего чародея, чтобы отыскать ветвь Древа Времени. Просто так шататься по лесам в землях веров для чужаков небезопасно. Местные даже разбираться не станут. А тут, за грохотом битвы… Ходи по лесу, ищи что хочешь.

Древо Времени, своенравное и непознанное… Можно предположить, где и когда оно явится миру, но только предположить. Ибо ветвь проявится из иного бытия в тот миг, который сама себе определит, и в месте, которое откроется богами. Приход ее в мир Яви чувствуют все великие чародеи и потворцы.

Светлые без крайней надобности и искать Древо Времени не станут, ибо спокойствия оно не добавит ничьей земной жизни. А вот коли в Темные руки эта ветвь попадет – жди беды великой. При умении да желании можно пустить время кольцом, и тогда долго оно будет сеять горе и раздор по всей земле.

Царский кметь Кратор приподнялся в стременах и издали махнул Светозару. Чародей подъехал к нему.

– Пора, брат, – кивнул в сторону Белого град воевода. – Езжай к асуру, будь подле него да зри в небеса, Светозар, – может, и сшибешься с посланником Поклада!

Асур со своим окружением въехал на холм, вокруг которого растекалось, щетинясь копьями, их многочисленное войско. Оглядев боевые порядки аримов, что выстроились напротив, царь с усмешкой произнес:

– Эку тучку натянуло, а, Светозар?

Ученик Вершины угрюмо кивнул в ответ.

– Что скажешь, добрый молодец? – продолжал асур. – Гляди, вот он супостат. Кому ж из нас начинать с ним биться? Еще обидятся аримы, коль вовремя драку не начнем, заплачут да домой пойдут.

Светозар молчал. Асур Вулкан взглянул на Кратора:

– Что скажешь ты, воевода?

И царский кметь с ответом не спешил.

– Оно, конечно, вам виднее, – начал медленно басить Кратор, косясь в сторону Светозара, – однако ж, коли войско теперь не пойдет в бой – остынет. Так что либо в бой, либо на покой.

– Верно говоришь, воевода, – поддержал его царь, – худо будет, ежели усталость догонит. Ну что, братцы?

– Нет чародея! – вдруг уверенно произнес Светозар и потянул из ножен свой двуручный меч. – За дело!

Кратор одобрительно оскалился и вынул из-за спины огромную боевую палицу.

– Добро, – заключил асур. – Значит, как договаривались: гони, Кратор, конных аримов во-о-он к тому лесу. Ударишь всей силой! Возьмешь еще отряд у Светозара. Дай ему, чародей, самых отчаянных и горячих, чтоб с одного удара половину врагов смяли! Сам нападешь слева, а Благовест – в центр и ближе к тебе, воевода. Как побегут желтые, отсекайте их еще до леса: трудно будет отлавливать потом, если добегут.

Вулкан вытащил из ножен свой меч:

– Что ж, други мои, обо всем сказано. Однако ж, прежде чем сойтись рать на рать, пугнуть нужно зайца, чтоб не прыгал на лисицу.

Войска заняли позиции и застыли друг напротив друга на расстоянии полета стрелы. Ждали.

Ветер лениво покачивал стяги дружин, пролетая то над одним войском, то над другим, вырывая из частокола копий дразнящий и пугающий запах чужаков. Солнце, день ото дня набирающее силу после долгой зимы, не давало глазам сосредоточиться.

Наконец перед войсками веров появился Вулкан. Его конь пританцовывал в нетерпении, позвякивая в сухом морозном воздухе серебряными бляшками боевой амуниции.

Вскоре зашевелилось и войско аримов, пропуская вперед своего аримана. Они называли его Радан Ун Линь и почитали как сына бога. Пришло время несокрушимому Уну сразиться с достойным противником, грозным асуром Вулканом. И хотя одно имя царя веров вызывало у любого арима дрожь в коленях, каждый из них был уверен в непобедимости солнцеликого аримана.

Жители Белого города дружно высыпали на стены, щурясь от яркого солнца, играющего миллионами лучей на заснеженном поле. Горожане прикрывались от нестерпимого света руками и указывали на темные пятна войск. «Се веры», – говорили одни. «Се аримы», – говорили другие, а третьи обращались к Роду да Перуну-Громовержцу, прося заступничества для своих витязей.

Вдруг город затих. Фигуры всадников в центре поля начали сближаться.

Четники Вулкана сжимали оружие до хруста в суставах. Каждый из них был сейчас со своим царем.

– Ва-ар!!! – крикнул Вулкан, и его конь прибавил ходу, высоко выбрасывая комья снега из-под копыт.

– Вар! Вар! – ответило ему войско, потрясая оружием, так, как делали их предки и сто, и тысячу лет назад.

Вулкан, хищно улыбаясь, вдыхал полной грудью неистово бьющий в лицо морозный воздух. Он привстал в стременах и подался вперед, отчего его верный боевой конь помчался как молния. Ветер пел избраннику богов безумную песню и раздувал в его сердце, будто в кузнечном горне, молодость и силу.

– Вар-вар! – снова крикнул Вулкан, уже отчетливо видя смертный ужас в глазах летящего на него врага.

Ариман коротко замахнулся, готовясь ударить первым. Он хотел вложить в этот удар всю свою силу и злобу, но асур веров неожиданно присел в седле и, наклонясь вправо, в одно мгновение рассек воздух крест на крест. Именно в этот миг противники пронеслись друг мимо друга.

Их кони замедлили бег и остановились. Наступила звенящая тишина. Ун Линь и Вулкан, не оборачиваясь, сидели в седлах, каждый – лицом к тысячам своих врагов, замерших в ожидании.

Лишь один человек на этом поле брани знал, что сейчас происходит. Он снова хищно улыбнулся морозному ветру и с боевым кличем безстрашно бросился на врагов.

Передние ряды аримов со страхом дернулись и попятились. Некоторые, роняя оружие, бросились бежать, и в этот миг Радан северных родов Аримии Поднебесной империи аримов Ун Линь рухнул на землю, развалившись на две половины.

Увидев это, войско веров неистово взревело и бросилось в атаку. Фланговые стягоносцы подняли вверх штандарты с изображениями «Ратиборца»⁵⁶. Бежали пешие, мчались конные, отрезая желтым дорогу к лесу. В панике аримы давили друг друга, остальных же веры рубили без пощады.

Светозар со своей дружиной ушел далеко шуйцей⁵⁷. Четники Благовеста гнали остатки разбитой конницы Ун Линя к лесу, а пеших аримов стягивали в одно место. Вскоре желтые, отчаявшись спастись, скучились, побросали оружие и стали ждать своей участи. Распаленный боем, Светозар оставил свою дружину сторожить желтых, а сам, не утерпев, поскакал за конными Благовеста биться дальше.

Не зря пращуры предостерегали от ярости неправедной… Едва влетев в лес, молодой чародей чуть не лишился головы: немыслимым образом отстав от погони, смог уцелеть и спрятаться в засаде конный арим.

Лошадь Светозара, пробиваясь в густых зарослях, налетела на недруга неожиданно. Только поэтому страшный, смертоносный удар желтолицего всадника обрушился не на голову, а на меч чародея. Не иначе, как сами боги хранили в это миг Светозара.

Кони, столкнувшись, свалились в снежную яму, сбросив на землю седоков, и те сошлись врукопашную. Арим хоть и с мечом, да чародей асура чуть не на две головы выше него и куда расторопнее.

Засопожник далеко, пришлось хватать то, что попало под руку, – хазарский жезл, который Вершина дал для боя с посланником черного колодуна Поклада, ежели тот явится. Не пропадать же добру! Светозар первым же ударом жезла вогнал переносицу врага глубоко в узкоглазый череп.

Дружина Благовеста уже была далеко. Светозар схватил меч арима, вскочил в седло и стремглав бросился догонять ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мидгард-Земля – древнее название нашей планеты.

Вернуться

2

Асгард Ирийский – древнее название города, стоявшего на месте нынешнего Омска более 100 000 лет назад.

Вернуться

3

Скуф – небольшое славяно-арийское поселение, как правило, без капища или светилища.

Вернуться

4

Становище – постоялый двор с культовыми местами, где каждый мог помолиться своему богу.

Вернуться

5

Штурмвои – сильные опытные воины, лучшие в дружине.

Вернуться

6

Джунгары и аримы – воинственные азиатские народы.

Вернуться

7

Кметь – воевода.

Вернуться

8

Четник – дружинник.

Вернуться

9

Белые воды (отсюда: Беловодье) – вода с шугой, льдом.

Вернуться

10

Привязной челн – груженный товаром челн, который по договору с владельцем более крупного судна привязывали к корме. Иногда большие торговые корабли тянули до десяти привязных челнов.

Вернуться

11

Ромеи – римляне, чужаки.

Вернуться

12

Ноготь – мера длины, равная 1,2 см.

Вернуться

13

Вечный город – Рим.

Вернуться

14

Лярд – сало.

Вернуться

15

Русская унция – мера веса, равная 25,6 г.

Вернуться

16

От слова «сорок». Славяно-Арийский месяц длился 40-41 день, отсюда выражение «сорок сороков», то есть сорок месяцев.

Вернуться

17

Липень – месяц со 2 июля по 10 августа по древнему Славяно-Арийскому календарю Числобога.

Вернуться

18

Лето 6469 от Сотворения Мира в Звёздном Храме – 960 год от Рождества Христова. В наследии Земли это время окончания очередной мировой войны, которая, по сведениям из некоторых источников, произошла между Славяно-Арийскими народами и Аримией. Заключение мира между воюющими сторонами было названо Сотворение Мира в Звездном Храме (С.М.З.Х.), где под Звездным Храмом понимался год, в который и был заключен этот мир. Это событие послужило точкой отсчета для введения нового летоисчисления, которое было отменено в 1700 году, Петром I.

Вернуться

19

Круг лет – 144 года. В летописях сказано, что в то время встречались люди, прожившие по три и более кругов лет.

Вернуться

20

Чапыжник – низкорослый густой кустарник.

Вернуться

21

Правь – место пребывания Светлых Славяно-Арийских богов.

Вернуться

22

Светораса – общность народов Арийцев и Славян.

Вернуться

23

Тарийское светилище – свещенное место на берегу Тары – Храм богини Тары, именуемое Староверами Урочищем богини Тары. Ныне это культовое место древней культуры, которое археологи называют Тарский Увал.

Вернуться

24

Рыбоеды – народность, предавшая коны предков и начавшая блюсти закон, вступая в союзы с недругами Светорасы, предавая своих богов и братьев.

Вернуться

25

Растовый Скит – поселение, в котором жрецы Беловодья сохраняли потомство Великой Расы, воспитывая его в древних родовых традициях, обучая сохраненной древней мудрости.

Вернуться

26

Сварожья ночь – по верованию славян, это время властвования на земле темных сил. Ее окончание наступит в 2012 году от Р.Х.

Вернуться

27

В те времена сохранялась традиция подростку 12-ти лет после специального обряда менять детские имена на взрослые (дарослые), которые определяли волхвы или старейшины в зависимости от способностей и характера юноши или девушки. С того момента подросток нес ответственность за свои слова и поступки.

Вернуться

28

Недобрится – нездоровится.

Вернуться

29

Царь-корень – женьшень.

Вернуться

30

Венея – былое название Европы.

Вернуться

31

Ас – у Славян и Ариев прямой потомок богов, живущий на Земле. Отсюда Асия (позже Азия), или, как её называли в Европе, Великая Асия – страна потомков богов.

Вернуться

32

Пещь-Ра, или «печь Ра», – сочетание, от которого произошло слово «пещера».

Вернуться

33

Лапатá – то же, что лопата. В то время еще слабо действовала практика разложения Славяно-Арийской культуры, одним из векторов которой являлось усложнение языка с запутанным чередованием в нем гласных «о» и «а».

Вернуться

34

Выйм – углубление, ниша.

Вернуться

35

Около 3 840 гр.

Вернуться

36

Дравидия – одно из древних названий Индии.

Вернуться

37

Роман – создатель Рима (название которого до сих пор пишется «Roma»), отсюда и название «Романовы холмы». Когда латиняне и италы пришли на них, там уже стоял город и правил в нём князь Роман, потомок древнего славянского рода.

Вернуться

38

Азалия – декоративное кустарниковое растение семейства вересковых, с розовыми, белыми, желтыми или красными цветками.

Вернуться

39

Базилика – античная и средневековая постройка (обычно храм) в виде удлиненного прямоугольника с двумя продольными рядами колонн внутри.

Вернуться

40

Виола – старинный смычковый музыкальный инструмент, в виде большой скрипки.

Вернуться

41

Шлемы покрывали золотом для того, чтобы наиболее умелые воины из числа врагов не могли прочесть мыслеобразы славянских военачальников.

Вернуться

42

Анты – народы так называемой Антлани (ныне Украина).

Вернуться

43

Иллюминаты (лат.illuminati – просвещенные) – общее название нескольких тайных объединений, реально существовавших и существующих, раскрытых или предполагаемых, часто – некая зловещая организация заговорщиков, которая стремится негласно управлять мировым порядком.

Вернуться

44

Великая Тартария (от имен славянских богов Тарха и Тары) – общее название почти всей территории нынешней Евразии.

Вернуться

45

Сельский староста – низшая ступень в иерархии сельской власти, выборное должностное лицо сельского общества, избираемое на три года.

Вернуться

46

Ирий, или Ирий Тишайший, – одно из древних названий Иртыша.

Вернуться

47

Лев Мудрый (правил с 866 по 912 год от Р.Х.) – византийский император из Македонской династии.

Вернуться

48

«Дикий гусь» – так иногда называли наемников, воюющих за тех, кто больше заплатит.

Вернуться

49

Людин – свободный житель веси или села.

Вернуться

50

Кика – разновидность головного убора замужней женщины. Отличительной приметой кики были рога, торчавшие вверх надо лбом, которые, согласно верованиям славян, обладали оберегающей силой.

Вернуться

51

Врода, (то же, что урод) – буквально: стоящий у Рода, лучший, самый красивый, удачливый. Первородный сын.

Вернуться

52

Асур – именование царя или главы некоторых народов.

Вернуться

53

Свентоград Рипейский – один из древних городов Урала (ранее Урал – Рипейские или Рифейские горы).

Вернуться

54

Дïй (жен. Дïса) – верховный жрец, возглавлявший весь. (У славян деление земли шло по весям – духовно-административно-территориальным округам). Патер – верховный хранитель мудрости. Это древнее слово надо читать в рунической форме: Путь, Азъ (Боги), Твердо, Е – Высшее бытие, Раса – Патер.

Вернуться

55

Ночь Сварога – смутное время, когда рукав галактики Млечный Путь, в котором находится наша планета, будет оставаться в «тени», на территории, где главенствуют темные силы.

Вернуться

56

Ратиборец – свастичный символ древних славян, ослепляющий врагов.

Вернуться

57

Шуя, шуйца – левая рука, здесь: левая сторона.

Вернуться