Евгения Черноусова
Следи за знаками судьбы

Медовый месяц завершился досрочно

Время к полудню, солнце жарит неимоверно. Всё-таки плохо, что на улице Чирка почти не осталось деревьев. Раньше хоть по одной стороне тополя стояли. Но, когда проезжую часть расширяли за счёт газона, их почти все спилили. Наталья Алексеевна доковыляла до пыльных кустов черёмухи у забора детского сада и поставила пакеты на траву. Во дворе гомонили ребятишки. Она вздохнула при мысли о том, как там Сашенька с отцом и мачехой, и машинально поправила косо висящую створку закрытой изнутри калитки. Что-то знакомое во дворе мелькнуло. Она приникла к щели, выдохнула: «Ну, ни фига себе!» и заколотила в калитку. Как ни странно, охранник оказался рядом и открыл почти сразу. Она хмуро поздоровалась с ним, занесла пакеты во двор, приткнула их к забору и засеменила к игровой площадке. Поздоровалась с Ольгой Васильевной и присела на скамейку рядом с ней.

– Саша Трашкина, за тобой бабушка пришла! – заголосила Люба Киселёва.

Вся группа развернулась. Саша нога за ногу отправилась к скамейке, несколько ребятишек тоже двинулись за ней. По праву соседства и давнего знакомства первым разговор завёл Вася:

– Баб Наташа, ты ведь не отдашь Сашу в Архангельск?

Наталья Алексеевна поперхнулась. Эта болтушка уже в детсаде рассказала об Архангельске, об отце и мачехе! Да, об Архангельске, наверное, она сама не раз отзывалась неодобрительно, в том числе и при внучке. Так получилось, что Наталья Алексеевна там побывала дважды, и оба раза в апреле: пять лет назад, когда Сашенька родилась, и два года спустя, когда Монику хоронили. Первый раз провела там месяц, пережив изрядные морозы и затем начавшуюся распутицу, а второй раз все три дня запомнились ей непрекращающейся метелью. Вспомнила, как стояла у гроба, держа под руку внука, и всё никак не могла настроиться на соответствующие моменту мысли, переживая, как будут откапывать занесённую снегом могилу. А оказалось, что ритуальщики прикрыли вырытую накануне яму досками и постелили сверху брезент. Господи, и так настроение никуда, а тут ещё воспоминания о заснеженном этом кладбище со странным названием Валдушки.

– Вася, Архангельск – большой город, не то, что наш Утятин. Там морской порт, корабли плавают, ещё аэропорт есть, самолёты летают. Там театры, музеи, университеты. Только лето там короче, чем у нас, зато зима длиннее. Папа Сашин там всю жизнь живёт, ему нравится. Может быть, и ей там понравится, это ведь её родина.

– Не понравится, – заныла Саша. – Ну, бабушка, ну, разреши мне не ехать с папой и этой тётей Галей!

Наталья Алексеевна горестно вздохнула. Ах, кто бы знал, что она сон потеряла с тех пор, как внук внезапно позвонил, что едет в гости с молодой женой, а по приезде эта Галя заявила, что приехали они за Сашенькой, что ребёнок должен жить в полноценной семье, а не с прабабушкой. Умом-то она понимает, что невестка права, но как разрывается её сердце при мысли о расставании с кровиночкой!

– Дети, кто главный в вашей жизни? Мама и папа, – сказала она Сашиной банде. – Пока вы маленькие, они за вас отвечают. И они решают, где и с кем вам жить.

– Нет, – возразил Вася. – Кто самый старший, тот самый главный. У нас самая главная баба Паша. Её все слушаются, даже баба Тася. А ты тоже прабабушка, поэтому в вашем доме главная. Скажи дяде Лёне, чтобы уезжал!

– Сравнил, – грустно усмехнулась Наталья Алексеевна. – Твоя прабабушка Паша не только в семье старшая, она во всём Утятине самая старшая. Участница войны, ровесница английской королевы. Кто бы её не послушал! А я… конечно, я не хочу с Сашей расставаться. Но решать будет папа!

– Баба Наташа, а если Саша будет плохо себя вести, им же не нужна будет такая доченька? – спросила Люба.

– Ну, ты додумалась, – улыбнулась старуха. – Тогда-то папа точно скажет, что бабушка не умеет внучку воспитывать, и надо Сашу срочно отсюда забирать!

Саша заревела, вслед за ней захлюпали носом ещё две девочки, засопел Вася.

– Ладно, ребята, ещё ничего не решено. Кто тебя одевал? Ну-ка, руки вниз, – она развернула красную футболку на внучке.

– Точно! А я думаю, куда карманы пропали, – засмеялась Саша.

– А они у тебя на ж… были, – басом сказал Вася.

– Кому-то мы будем язык с мылом мыть, – покачала головой Ольга Васильевна.

– А кто тебя в садик привёл, Саша? Я ж тебя дома оставила.

– Я сама! Они все куда-то ушли. Ну, я и пошла тоже!

– Ты через дорогу одна переходила?! Поэтому ты таким светофором вырядилась?

– Ребята, ура, придумала! Давайте играть в светофор, – запрыгала Люба. – Саша будет на дорожке стоять, а мы мимо ездить. Чур я буду автобусом!

– Ну, какой из тебя автобус, Люба? Ты «Шкода», – засмеялся охранник.

Наталья Алексеевна ещё выяснила у внучки, что папа ушёл с каким-то дядькой, что тётя Галя сказала Саше сидеть, а потом будут завтракать, а сама ушла с телефоном. Саша посидела одна, а потом заскучала и пошла в садик. А шорты у неё вчерашние зелёные, а футболку красную она вытащила из шкафа, а панамку надела жёлтую. А что, весёленько так!

Получается, что из дома Саша ушла не менее, как два часа назад. И за это время Лёня и его жена пропажи не заметили и не позвонили ни в сад, ни бабушке. Наталья Алексеевна обозлилась, но и заволновалась: вдруг что-то случилось? Набрала внука – недоступен, его жену – звонок проходит, но трубку она не берёт. И старуха бросилась к воротам. По дороге ещё дважды ставила пакеты с продуктами на траву, передыхая и снова набирая их телефоны. Ещё она думала, как выскажет молодым, что нельзя так безответственно относиться к ребёнку, но уже понимала: что-то случилось дома.

У соседских ворот стояла бабка Паша. Заведённая Наталья Алексеевна только поздоровалась и попыталась проскочить мимо. Но не тут-то было! Партизанка больно ухватила её за плечо своей тёмно-коричневой морщинистой кистью и сипло сказала:

– Стой! В дом с мильтонами пойдёшь!

– Что случилось?

– Стой, Наташа, стой…

Подъехала полицейская машина. Вышел сожитель Ольги Васильевны майор Огородников, кивнул, бабка Паша сказала:

– Там на ящики влезь у забора, – и открыла свою калитку. Буквально через минуту он вернулся, махнул своим: «На выход!» и повернулся к старухам:

– Простите, как вас? Наталья Алексеевна? Давайте зайдём к вам во двор.

– Что? – прошептала она, понимая, что её опасения подтвердились, и случилось что-то страшное.

Он вздохнул, взял её пакеты в одну руку, другой прихватив её за локоть, и повёл в калитку:

– А дальше?

Она сказала:

– За домом огород, – и взошла на крыльцо. – Открыто.

Они прошли через дом по коридору и вышли через заднюю террасу на огород. Ей сразу бросилась в глаза куча чёрного тряпья в углу у забора из бетонных плит, разделяющего участки её, Золотухиных и конторы Энергосбыта.

– Галя? Что с ней? Она… умерла?

Дальше она просто сидела на чурбачке, тупо наблюдая, как топчутся на грядках незваные гости, переговариваются, уточняют что-то у неё. Она что-то отвечала, даже один раз вставала и заходила в дом… зачем? А, покопалась в сумках Лёни и Гали, отдала паспорта полицейскому. Намного позже до неё дошло, что они считают, что это Лёня убил жену и сбежал. Вот тогда она немного пришла в себя:

– Лёня? Бред! Они поженились в прошлом месяце! И куда бы он, интересно, ушёл без вещей, без документов? Он здесь никого не знает.

– Ну, сгоряча выбежал, а потом вернуться побоялся. Найдём, – пожал плечами один из полицейских. Заглянул в паспорт и хмыкнул. – Да, три недели. Медовый месяц завершился досрочно.

– А вот я тоже думаю, что он не мог, – вдруг вступил в разговор один из понятых. Наталья Васильевна даже не знала, как его зовут, но жил он, вроде бы, на Базарной. Наверное, от реки с рыбалки его полицейские прихватили. – Лёня нашему малому комп собирал позавчера. Я же видел, как он работает! Он очень неторопливо и делает, и объясняет. Он основательный. Задушить и убежать – это псих-торопыга. А этот сначала обдумывает, потом делает. И руки у него…

– Что руки?

– Маленькие они, как женские. Весь он такой небольшой. Там же следы остались… ну, на шее? Вы бы померяли.

– Померяем, померяем, – недовольно пробормотал полицейский. – Все специалисты! А говорите, знакомых нет?

– Да на речке мы познакомились, на рыбалке! Ну, он сказал, что айтишник, а я рассказал, что у нас старое железо. А он сказал, что делать всё равно нечего, может посмотреть. И наладил всё, и малого поучил, и от денег отказался. Вот так, – а Наталье Алексеевне шепнул. – Вы бы адвоката наняли. Им же только бы кого схватить. Ивана Ивановича попросите, он из ихних, из бывших полицейских. Знает их уловки.

После того, как посторонние покинули её дом, в калитку протиснулась соседка Таисия Андреевна, дочь бабки Паши:

– Наталья Алексеевна, вы уж на бабку мою не обижайтесь. Галин телефон звонил за забором, а мимо неё ведь, спортсменки-юниорки моей, до сих пор муха не проскочит. Полезла на ящики поглядеть, ну и полицию вызвала!

– Ну что вы, я ей благодарна. Если бы одна зашла да всё это увидела…

Наталье Алексеевне очень хотелось остаться одной и собраться с мыслями. Хотелось найти Лёню. Но при соседке это было невозможно. Таисия Андреевна говорила, говорила, при этом тащила её через дом в огород, на террасе схватила тяпку и, ворча на неаккуратность полиции, принялась поправлять грядки. Срезала затоптанный лук: «Ничего, отрастёт!», матерясь, поправила дверь теплицы, заглянула туда, велела включить воду. Поймала её взгляд, направленный в сторону реки, и сказала:

– Лёню полиция ищет, это дело у них всё равно лучше, чем у вас, получается. Да и народ любопытствующий у наших домов топчется. Сидите дома, займитесь делами. Я Нинку свою предупредила, она Сашу вместе с Васей из сада к себе заберёт. А я покуда здесь побуду. Мало ли что…

Наталья Алексеевна по жизни суровая и нелюдимая, но слишком многим была соседям обязана, поэтому никогда не спорила с ними и не огрызалась. Зашла на кухню, вспомнила про продукты, что с рынка принесла, огляделась. Пакеты пустые. Всё разложено, что на полках, что в холодильнике. И когда умудрилась? Наверное, на автомате двигалась. Так же на автомате стала готовить борщ. Таисия вошла следом за ней и села чистить картошку. Рот у неё не закрывался. Она трещала о ценах на рынке, о том, что в «Селезне» в буфете очень вкусные чебуреки с сыром, что завтра на их улице отключат водопровод, что с утра несколько мужиков отравилось палёнкой, двоих даже пришлось в областную токсикологию отправлять…

– Вы меня слушайте, вы отвечайте. Нельзя обо всём этом думать, в отчаяние уйдёте. Самое страшное уже случилось, Лёню найдут, у нас тут не тайга. Тогда будем думать, как его защищать. Ну, ведь не мог он… ну, ведь вы его знаете…

Наталья Алексеевна подняла на соседку глаза, и та резко замолчала. Вот то-то и оно, ничегошеньки она его не знает! Поэтому и задумывается.

Зазвонил телефон. Мужской голос представился: «Огородников». И кто это? В Утятине этих Огородниковых как собак бродячих! Половина жителей носят три фамилии: Кожевниковы, Кузнецовы и Огородниковы. А он просил подойти к больнице опознать внука. Всё поплыло перед глазами. Таисия Андреевна, слышавшая этот разговор, выхватила у неё трубку:

– Сашка! Что с ним?.. Ах, живой? Так что ж ты так с пожилым человеком? Сейчас приедем! – сунула Наталье Алексеевне её телефон, вытащила свой, набрала. – Валера, ты дома? Подъезжай к воротам Трашкиной, надо её на опознание… да живой он, живой! Так, собирайтесь живенько, деньги с собой, документы… так, борщ доварился почти, дойдёт, остывая… да не тряситесь вы, живой он, только бухой…

Вышли за ворота. Обычно их улица малолюдна, но не теперь. Стояли кучками любопытствующие, больше женщины, конечно. Бесшумно подъехала прямо по тротуару чёрная машина соседа Кожевникова, потеснив зевак. Таисия Андреевна впихнула Наталью Алексеевну в заднюю дверь, обежала машину и села рядом с водителем.

– Молодец ты, Таська, что пешком не повела, – с одобрением сказал сосед. – Ишь, вороньё, слетелись как на падаль!

– Ну, не стоило, Валерий Андреевич… дошла бы и так… стыд глаза не выест, – бормотала Наталья Алексеевна.

– Да чего стыдиться, Наталья Алексеевна? Ещё ничего не известно, а они уже приговор подписывают!

Вот так они общались. Четверть века соседи, но она к ним только по имени-отчеству, и они к ней так же. С Кожевниковым они ровесники, жена его лет на восемь моложе, Таисия их всех старше. Между собой они Танька, Валерка и Таська. Но, конечно, они соседи с рождения, не привыкать же величаться.

В приёмном покое она увидела внука с воспалённым, красным как мясо лицом. Почему? Говорят, пьяный на солнце обгорел. Лежал в соснах за спортивным пляжем. Да не должен он быть пьяным! И дежурный врач, и полицейские ухмыляются. Наталья Алексеевна сдержанным тоном объясняет, что у внука на спирт аллергия, максимум, что он себе позволяет – это бокал красного вина. «Да вы понюхайте!» Да, от него невыносимо разит спиртом и какой-то химией. Но она продолжает настаивать, чтобы взяли кровь на алкоголь. И ещё на всякую химию. Её убеждают, что всё сделано в соответствии с состоянием внука, что были уже сегодня у них пациенты с отравлением некачественным алкоголем, но тут симптомы другие. А она настаивает, что тут не палёная водка, а какой-нибудь клофелин. Тут Лёня глаза открывает, и она трясёт его: «Лёня, что ты пил?» Он бормочет, что в него влили стакан, но он почти всё выплюнул себе на грудь под рубашку. Снова отключается. Она снимает с внука рубашку и требует, чтобы её забрали на анализ – пусть выяснят, что он пил!

Заходит мужик с чемоданчиком, пристраивает стул к кушетке, протирает Лёнины ладони, потом мажет пальцы и откатывает отпечатки на листе. Потом суёт Наталье Алексеевне пачку спиртовых салфеток. Она начинает оттирать краску с рук внука, но успевает заметить, что тип с чемоданчиком обменивается взглядами с Огородниковым. И этот молчаливый диалог связан с руками внука. Да, прав тот глазастый понятой, у Лёни кисти рук небольшие, ладони узкие, пальцы короткие. У него и ноги для мужика маленькие, тридцать девятый размер. Если честно, Наталья Алексеевна никогда не приглядывалась к внуку, он слишком похож на свою мать, а ей и вспоминать её неприятно. Но, кажется, эта похожесть сейчас обернулась спасением.

Лёнин костюм укладывают в пакеты, а его, оставшегося в одних плавках, перегружают на носилки и увозят в отделение. Ей идти за ними запрещает медсестра, но Наталья Алексеевна, прихватив зачем-то сандалеты внука, идёт вслед за носилками.

Разместили Лёню в коридоре неподалёку от туалета. Даже ширмой не огородили. Поставили капельницу. Стульев в коридоре нет, зато стоит у кровати тумбочка. На ней устраивается полицейский, надо думать, охранять будет. Наталья Алексеевна идёт на сестринский пост и просит что-нибудь от ожогов. Молоденькая сестричка покопалась в холодильнике и предложила болтушку. Обработав лицо внука, бабушка пристраивается у противоположной стены на подоконнике.

Здесь в коридоре – как у них на улице. Кто медленно проходит мимо, кто кучкуется неподалёку. Любопытствуют. К счастью, среди пациентов терапевтического отделения нет её знакомых, поэтому никто не лезет с разговорами. Только после ужина на дежурство заступает знакомая санитарка Анна Ивановна. Она утаскивает её в подсобку, где наливает чая и достаёт бутерброды:

– Ешь, я же знаю, что ты с обеда тут. Жуй, а я тебе буду рассказывать, что подслушала…

Анна Ивановна к китайским церемониям не приучена. Она тычет всем… ну, почти всем. Знаются они столько же, сколько и с соседями. Тогда она в больнице лежала, а Анька в хирургии работала. А сплетница она повъедливее Таисии Андреевны. Поэтому в сборе информации (подслушать, подсмотреть, выспросить) Анна Ивановна ас. Помнится, в застойные годы на курсах повышения квалификации от специалиста по теории управления Наталья Алексеевна услышала, что бабки, сидящие у подъезда, оперируют информацией, сопоставимой по объёму и сложностью связей с той, которую прокручивает в своём мозгу главный инженер немаленького завода. Насчёт Анны Ивановны это не вызывало сомнения. О ком из горожан не зашёл бы разговор, она всегда знала не только о его семье, но и о всех мимолётных связях, друзьях и недоброжелателях. Вот и сегодня, узнав о произошедшем, она, придя на дежурство, сразу внедрилась со шваброй в приёмный покой, подслушивая разговоры полицейских, переговоры их с медработниками и толклась до тех пор, пока не сочла, что всё существенное о преступлении вызнала.

Доклад разведчицы начался с фразы: «Покойница была шалавой». Наталья Алексеевна поперхнулась бутербродом. А Анна Ивановна продолжала излагать новости от свидетелей, от полиции и от медицины.

Свидетель был один: Тихоныч с противоположного конца их улицы. Утром он отправился в магазин «Арарат» за бутылкой и, возвращаясь домой, видел, как Лёня садился в машину Борьки Акименко, при этом в калитке стояла Галя. По именам он их, конечно, не назвал, но описал довольно точно: «Круглолицый малый, желтоватый блондин в светло-серой мятой пижаме (это он так обозвал немыслимой для старух стоимости льняной костюм)» и «Жирная накрашенная баба с чёрными волосами и сама вся в чёрном». Борька всё отрицал, приведя свидетелей, с которыми в Конь-Васильевку ездил на шашлыки, мамаша Борькина орала: «Кому вы верите, алкоголику старому!», а Сашка Огородников не выдержал и сказал: «И кому верить, старому алкоголику или молодому наркоману?». Адвокат, который Борьку с мамашей сопровождал, начал стращать, дескать, кто Борьку на учёт ставил, а значит, за поруганные честь и достоинство можно счёт выставить. Но Сашка отмахнулся, что Тихоныча тоже на учёт никто не ставил, так что баш на баш. «Все знают», – вскинулась Валька Акименко. «Вот и про Борьку все знают», – ухмыльнулся Сашка. Короче, дедовы показания они всерьёз не приняли, а зря. Он в лесничестве работал, охотится до сих пор. Глаз у него острый.

Какие-то Борька, Валька, даже полицейского в немаленьком чине Сашкой зовёт. Всех-то Анна Ивановна знает, а Наталье Алексеевне откуда их знать? Ну, как же, а опека-то доставала! Ну да, теперь она вспомнила эту противную бабу, что приходила после поисков Сашеньки.

От полицейских было подслушано главное. Убийца всё же уходил через забор Золотухиных, и партизанка, как ни странно, его проморгала. На влажной земле обнаружился мужской след, а в их доме живут одни бабы. Причём след сорок второго размера, никак не Лёнин. Руки опять же… говорили об этом уже? Ну вот, наше дело правое! И ещё телефон Галин. На нём за сегодня последними – несколько не отвеченных звонков от Натальи Алексеевны. Это ясно, что уже мёртвая она была. Но до этого дважды отвечала на звонок какой-то Уремовской старухи. Старуху опросили, но безрезультатно. На ней десятка полтора номеров значится. Она побирается у магазина, и к ней часто за паспортом покупатели телефонов обращаются.

А самые важные сведения – от медицины. Первое – о Гале. Ясно, что Анне Ивановне эта новость больше всего понравилась. Поэтому её подходы Наталья Алексеевна сразу перебила, вопросом: что-нибудь венерическое? А чего тут, ведь при ней мазок брали и о половых контактах расспрашивали. Ну да, маленький у неё домик, и молодая отказывала мужу в близости, боясь, что их услышат. Ну так вот, обрадовала Анна Ивановна бабушку, у Гали свежая инфекция, а Лёня чист. Но какая гадина, в медовый месяц изменять! И с кем бы? Только ведь приехали! Собеседница перебила, что теперь уж без разницы, да и о покойниках не принято злословить. Анна Ивановна с некоторым сожалением переключилась на следующую медицинскую новость, которая, в отличие от первой, Наталью Алексеевну потрясла: судя по концентрации лекарства в водке, выплюнутой Лёней за пазуху, его не усыпить хотели, а убить. Промилле у него в крови с такими нулями, что фактически он водку только лизнул… ну, грамм двадцать. А если бы всю стопку махнул, то не выжил бы. Он и с этой дозой только через несколько часов в сознание пришёл и посейчас с трудом дышит.

Когда старухи вышли из подсобки, полицейского в коридоре уже не было. А также заступила на дежурство другая медсестра, и, меняя флакон на капельнице и недружелюбно косясь на Наталью Алексеевну, спросила, на каком основании… но Анна Ивановна перебила её, мол, и с полицией, и с дежурным врачом согласовано.

Только когда медсестра с санитаркой ушли, доругиваясь, Наталья Алексеевна заметила, что внук лежит, отвернувшись к стене, как-то неловко вывернув руку с закреплённой иглой капельницы. Она присела на тумбочку и осторожно прикоснулась к плечу:

– Что тебе о Гале сказали?

– Всё, – хлюпнул носом Лёня. – Бабушка, зачем она за меня замуж пошла, если не любила?

– Ну… а вдруг любила? Может, по темпераменту не совпали. Знаешь, как бывает? Душой прикипела, а тело другого требует?

Он некоторое время молчал, а потом спросил:

– Ба, ты серьёзно так думаешь? Я думал, ты сейчас скажешь, что я дурак, а она проститутка…

– Лёня, мы же ещё не знаем ничего. Как можно осудить человека, если причин поступка не знаешь. Это же несопоставимо – физическая измена и такая страшная смерть! Может быть, вскроется что-нибудь совсем страшное о ней. Тогда, может, скажем: поделом! А пока я вижу только молодую женщину, которая и не жила вовсе. Может, ошиблась, может, у неё понятие о семье такое… как это современным языком именуют – свободный брак? свинг? Только надо было договориться до свадьбы обо всём. Она ведь тебе никаких прогрессивных семейных идей не толкала? А если бы сказала, что бы ты решил?

– Бабушка, ну что ты! Зачем мне такое счастье – шведская семья! Она наоборот говорила, что мы должны дочь забрать и условия ей создавать. Она её удочерить хотела.

На тумбочке сидеть было неудобно. Наталья Алексеевна то на подоконник пересаживалась, то на железную кровать внука. Ноги немели, болела спина, глаза слипались. Свет в коридоре не выключался. Внук видел, что бабушка устала, и уговаривал её идти домой: «Если бы мне можно было, я бы ползком уполз!» Наталья Алексеевна спустилась в приёмный покой и удивилась: здесь народа было больше, чем днём. Почти сразу наткнулась на Огородникова, такого же как она уставшего и сонного. От неожиданности позволила себе бестактность, спросила, что он здесь делает. Он не обиделся, ответил: «Да палёнка, мать её! Главное, никак источник не найдём. Вот опять четверых привезли». Видя отсутствие негатива с его стороны, осмелилась попросить отпустить внука домой. Он мотнул головой, ухватил за рукав проходящего дежурного врача. Тот даже обрадовался: «Ага, и ещё одну койку из подвала вытащим, двоих положим. А Трашкин в порядке, угрозы жизни нет. Жидкости побольше и не перегружаться. Завтра к вам скорую в первой половине дня зашлю, ЭКГ ещё раз сделаем и кровь возьмём. Режим постельный». Огородников остановил мужика в синей форме «Скорой помощи», спросил, куда едут, и попросил добросить Трашкиных до Чирка. Даже запомнил, что он без одежды, в вещи его в лаборатории в области. Назад в отделение Наталья Алексеевна спешила с Анной Ивановной, которая помогла Лёне встать, накинула на него простыню с больничной койки и застегнула на ногах сандалеты. И вывела их через запасной выход прямо во двор. Подпихнув внука в микроавтобус, Наталья Алексеевна обняла санитарку, всхлипнула: «Спасибо, Ань», и, захлопывая дверь, услышала растроганное: «Да чего там!»

Дома было душно. «Ах ты, господи, борщ полсуток на жаре простоял», – машинально чиркая спичкой, подумала она. Открыла крышку, понюхала, и в животе заурчало. И Лёня весь день не евши. Молодец Таисия Андреевна, что заставила замяться хозяйственными делами, а то сейчас бы пришлось что-то придумывать.

Лёня выполз из ванной и оживился:

– Как вкусно пахнет!

– Садись, внучок, это то, что доктор прописал – жидкости побольше.

За едой выспрашивала, что помнит о сегодняшнем утре. Не помнил он почти ничего, да и в том, что вспомнил, уверен не был. Одно запомнил, что какие-то парни вливали в него водку, а он давился и сопротивлялся.

А после приёма пищи (и как его назвать: второй ужин? нулевой завтрак?) вдруг спросил:

– Бабушка, я не помню, как очутился в больнице. Первое, что помню: ты протираешь мне руки и требуешь, чтобы у меня кровь на алкоголь взяли. И говоришь, что в нашем роду ни пьяниц, ни алкоголиков не было. Это правда?

– Ну да. О матери твоей я мало что знаю. Но, вроде бы, говорила она, что никто в её роду не злоупотреблял. Своя родословная по женской линии мне за последние двести лет известна. Там ни один не увлекался питием. А отец мой был из староверов. Говорил, что все были благочестивыми, некурящими и трезвыми. И этот… ну, который твой дед биологический… тоже в пьянстве не замечен. Он больше по бабам. А родители его по тем временам были крутые шишки. Оба с учёными степенями, мать в Минсредмаше трудилась, отец в почтовом ящике. Предполагаю, что с космосом был связан, и не просто гайки крутил. А такой сфере алкаши не задерживаются.

– А ты?

У внука это вылетело неожиданно. Но Наталья Алексеевна сразу догадалась:

– Это тебе отец, что ли, сказал? Что он из неблагополучной семьи, и мать его опустилась и спилась? Ну… почему-то я не удивлена.

– Бабушка…

– Да не смущайся ты! Было время, когда в моей жизни бутылки из-под водки и пива играли важную роль. Но только пустые бутылки. Так! Пришло время нам познакомиться. Не чужие всё же люди. Поскольку ты за сегодняшний день выспался, а я, пожалуй, перегуляла и теперь не усну, давай-ка я тебе свою биографию поведаю. Можешь сравнить версию своих родителей с моей. Итак, город моего детства Успенск, откуда родом моя мать, теперь значится в Московской области. А когда-то относился к Рязанской губернии. Предки мои кто из мещан, кто из фабричных. Скворцовы, Муковнины, Кузьмины. Впрочем, так далеко в родословную мы углубляться не будем. А начнём с девятнадцатилетней Нади Скворцовой, что в начале пятидесятых познакомилась с приехавшим по оргнабору Алексеем Трашкиным. Вскоре она привела молодого человека в дом родителей…

Всё это я видела в последний раз…

Дом её родителей был новеньким тогда. Ткацкая фабрика после войны построила целую улицу двухэтажных восьмиквартирных. Родители Нади, мои бабушка с дедушкой, как ударники получили квартиру в числе первых. Двухкомнатную на троих! В те времена это было очень круто. Рядом трёхкомнатную семья из восьми человек получила. А под нами в двухкомнатной две семьи жили. Я дом помню уже не очень новым. Посейчас помню, всё-таки я в нём прожила от рождения и до семнадцати лет. Гладкие каменные ступеньки лестничного марша вели на второй этаж, наша дверь – вторая справа. Чердак, на котором ворковали голуби, и куда по железным перекладинам закреплённой на стене лестницы мы с мамой взбирались с корзиной постиранного белья. Подвал с восемью отсеками для хранения всякого барахла, а в торцевой части подвала – прачечная. Впрочем, на моей памяти ею никто не пользовался, дома жильцы стирали, кто на доске, а кто и на стиральной машине. Мы маленькими очень любили туда забираться, особенно в непогоду. А взрослые нас оттуда упорно гоняли, считая, что ничем хорошим дети там заниматься не могут.

Бабушку с дедушкой я не помню, моя мама была поздним ребёнком, и вскоре после моего рождения они ушли друг за другом. Я у родителей тоже оказалась единственным ребёнком. В те времена однодетных семей мало было, статистику не знаю, но по ощущениям трое детей – средняя семья. Были среди моих сверстников такие, у кого по 5–6 братьев и сестёр. А у моей мамы на этом какой-то бзик развился, что больше родить не могла. Может быть, отец сына хотел, высказывал ей. Но всё-то она по этому поводу переживала. Очень сильно располнела, явно было у неё какое-то гормональное нарушение. А может, из-за лечения от бесплодия. В общем, вечерами, сидя за рукоделием, она часто рассказывала истории из жизни предков, но всегда с подчёркнутой моралью: дети – благословение, бездетность – горе, аборт – страшнейший грех, грешнее женщин, которые аборт делают, только те, кто детей бросают. И как-то это у меня на подкорке отложилось. Въелся в меня этот мамин бзик навсегда.

Эти разговоры она вела, понимая, что долго не проживёт. Я знала, что у мамы сердце больное, но по малолетству не догадывалась, что это безнадёжно. Помню, как последний раз её со скорой увезли. На следующий день я к ней из школы в больницу заходила, но посидела недолго. Тучи ходили, мама волновалась, что под дождь попаду. От двери, помню, оглянулась, мама мне улыбнулась… как-то так с усилием. Это был последний взгляд. На следующий день отец сказал, что мамы больше нет. Мне было тринадцать лет, ей ещё не было тридцати четырёх. Ночью я встала, вышла в коридор и упала. Увезли меня в больницу, где я провела несколько дней. Проверили, ничего особого не нашли, сказали, переходный возраст, стресс, спазмы сосудов. Так что похороны я пропустила. Хоронили маму из больницы, в то время это не было принято, должен был покойник в родном доме постоять. Соседи отца осуждали.

Потом осуждали его за то, что очень скоро привёл в дом мамину двоюродную сестру тётю Любу. Не могу тебе сказать, как скоро – через две недели, через два месяца? Но абсолютно уверена, что он к ней давно похаживал, и мама это знала. Она мне твердила, что надо родни держаться, родные люди поддержат в трудную минуту. Понимала, что мне с ними жить, и не хотела, чтобы я конфликтовала, усложняя себе жизнь.

Дальнейшая моя жизнь не была такой уж плохой. Меня кормили, одевали, домашней работой не перегружали. Но от тех лет осталось ощущение холода. Отец стал чужим. А может, я отдалилась? Во всяком случае, в Москву на учёбу уезжала с радостью. Поступила я в Московский технологический институт пищевой промышленности по специальности «Биотехнология пищевых и микробиологических производств». Скучно, да? Ну, не было у меня никаких предпочтений, в школе больше всего мне математика нравилась, так что выбор технического вуза был очевидным. А конкретно этот тётка подсказала, мол, в пищевой промышленности голодать не будешь. Обманула, голодать приходилось в разном возрасте.

Поступила сразу, училась не то, чтобы легко, но вполне прилично, стипендию получала всегда. Отец первый год деньги присылал, не сказать, что щедро, но на жизнь хватало. Подрабатывать не приходилось, да тогда и не было это принято, редко кто работал из студентов, только сироты. Потребности у нас были скромные, девчонки в общежитии были вовсе не разгульные, простые провинциальные девочки из обычных семей среднего достатка.

После первого курса собирались на лето в стройотряд. Но тут одна из нашей комнаты сказала, что комитет комсомола предлагает летнюю отработку в пионерском лагере. И мы ухватились за это предложение. Признаться, тяжёлой строительной работы я боялась. Эх, кабы знать…

Ну, о деятельности в качестве пионервожатой я рассказывать не стану. Много было и трудного, и смешного. Самым важным для меня стала учебная метеостанция неподалёку от лагеря, на которой не то практику, не то за стройотряд отрабатывали, не то просто подрабатывали студенты из МФТИ. Парни были старше нас, уже на пятый курс перешли. Вот и случилась первая любовь, она же последняя. Выражаясь высокопарным языком, с высоты прожитых лет я вижу, что любви-то никакой и не было. Валера был просто ходок. А я… возраст такой, когда любви хочется. Причём не плотской, а просто элементарно чтобы кому-то нужна была. А я со смерти мамы никому нужна не была, это я отчётливо понимала. Хотелось семьи, чтобы муж, дети, чтобы они меня любили, и я их любила. И только такая наивная девчонка могла подумать, что этот избалованный барчук хочет того же.

Словом, наша связь продлилась месяца три, пока не обнаружились последствия. Но я уже к тому времени ему поднадоела. Реже стали встречаться под предлогом работы над дипломом. Ну, а при сообщении о беременности он так испугался, стал бормотать «я подумаю, я решу вопрос», что даже я, такая простушка, поняла, что всё кончено. Однако через пару дней он позвонил на вахту в общагу и пригласил на встречу. И суёт он мне в руки свёрток. «Что это?» – спрашиваю. «Деньги и адрес. Мама договорилась, тебе аборт сделают с анестезией». Меня это слово стегануло – аборт. Я в него этим конвертом запустила: «Жаль, что твоя мама двадцать два года назад себе аборт не сделала!» Естественно, больше мы никогда не виделись, и слышать я о нём ничего не слышала.

На выходной поехала домой. Отец с тёткой какие-то не такие, не то приболели, не то поругались. Но мне тянуть с разговором нельзя. Сообщила, что беременна, и что замуж меня не взяли. Тётка вопила. Сцена была безобразная. Потряс меня отец. Он хватал её за руки и бормотал: «Любочка, ты только не волнуйся». Тётка хрястнула дверью. Вернулась через полчаса. Спокойно сказала, что договорилась об аборте. Я даже засмеялась: нужно ещё моё согласие. Тётка сказала: «А мы тебе такой укол сделаем, что согласишься». Мигнула отцу, он меня скрутил бельевой верёвкой замотал и в мою комнату… да уже не мою, они там ремонт затеяли… словом, на кровать бросили. А чтобы не орала, ещё кляп в рот засунули.

Ты бы знал, что я в ту ночь пережила! Краской воняло невыносимо, слёзы от глаз текли, нос закладывало, а рот забит. Вполне могла насмерть задохнуться. Но не суждено было. Увидела шпатель строительный на полу. Доползла, ручку его в щель в полу загнала и верёвку перепилила на руках. Потом с большим облегчением освободила онемевший рот, ноги освободила.

Вот удивительно, что такая овца, как я, в тяжёлую минуту не запаниковала и не опустила руки. Абсолютно бесшумно собрала свою одежду. Много её получилось: зимняя, летняя. Помню, пришлось взять один средний такой чемодан, с которым я ездила обычно, ещё здоровенный немецкий, дедушкин, который на два ремня застёгивался. А что в них не поместилось, сложила в большую картонную коробку. Спустила вещи в подвал. Пешком через весь город шла с чемоданом и коробкой. Запихнула их в камеру хранения, вернулась за большим чемоданом, и тут обида взыграла. Поднялась в квартиру. Комната-то моя почти полностью отремонтирована была: потолок побелён, стены поклеены, рамы и двери покрашены. Отец пол только начал красить, когда я внезапно приехала. Ну и… устроила я им ремонт! Стала обои срывать, но получалось очень шумно. Тогда взяла кисть и половой краской расписала стены, клеем и краской намазала окна, а остаток вылила перед дверью в их комнату. И поволокла большой чемодан к первой электричке.

От камеры хранения на перрон мне вещи помог донести какой-то не протрезвевший от вчерашнего мужичок. Со слезами я глядела из окна полупустого вагона на редкие огни родного города. Его я видела в последний раз.

Ты заметил, что с лета меня преследовала череда случайностей? Отправься я в стройотряд, может, по-другому бы жизнь сложилась. Поговорили бы со мной по-другому Валерка или родня, может, я бы на аборт согласилась. А так…

И вот третья случайность. В общежитии в тот день свадьба догуливала, первая на нашем курсе свадьба. И я была приглашена. Но не могла же я в моём настроении на неё пойти! Отговорилась срочной поездкой домой. А если я в общаге появлюсь, придётся идти. Сунула вещи в камеру хранения, решила шататься по Москве. Но как-то ноги снова привели меня на перрон. Невнятно прохрипело объявление, народ повалил на объявленный путь и внёс меня в вагон. А на следующей остановке в него вошли контролёры. Штраф платить не хотелось, я нырнула в противоположный тамбур, но сквозь стеклянные двери увидела, что в следующем вагоне тоже проверяют билеты. До меня дойти ни с той, ни с другой стороны не успели, поезд затормозил, и я вывалилась на платформу. Что-то лаяли вслед бабы в чёрных шинелях, я издали показала им билет, который, конечно, был от предыдущей моей поездки, но они успокоились.

Как ни странно, это приключение подняло настроение. Я решила погулять здесь, коли уж в эту местность попала. И через два квартала увидела красивое старинное здание с табличкой у входа: «Московский дом малютки номер такой-то». Я бы не зашла, если бы не припустился внезапно дождь. А тут меня прямо вихрем туда внесло! Старухе в белом халате и белой косынке, намывающей пол в вестибюле, я буркнула: «К директору куда?» И она задала рукой направление.

Ох, и страшна была директор этого заведения Зинаида Григорьевна! Безразмерная фигура, квадратное лицо, редкие рыжие волосёнки, трубный голос. Но из всех моих собеседников последних дней она оказалась самой человечной. Я спросила у неё, нет ли здесь ночной работы, а она пробасила: «Садись. Беременная?»

И я ей свою историю изложила. Она в ответ пожала плечами: «Ну, и ничего страшного. А что не ревёшь, а ищешь выход – это ты молодец». Деловито предложила несколько выходов на выбор. Первый: бросить институт или доучиться до очередного семестра, взять академку и вернуться на время родов и выкармливания домой. После вчерашней сцены? Да, кивнула она, эти и отравить могут. Но можно разменять квартиру… нет, это тоже опасно. Второй: перейти на заочное и устроиться на работу. А потом? Да, так себе вариант. Ну, тогда только через наше скорбное заведение. Я вскочила: никогда! Она гаркнула: «Сядь!» и объяснила, что не призывает отказаться от ребёнка. Делается это так: мать просит поместить сюда ребёнка временно в связи с трудными жизненными обстоятельствами. Некоторые так годами здесь дитя держат как в камере хранения. Будешь работать ночной санитаркой, заодно пройдёшь курс молодого бойца. Жильё предоставим. Я пискнула, что есть место в общаге, но она махнула на меня рукой: как беременность заметят, станут доставать, а уж с ребёнком через вахту не пропустят. Зинаида Григорьевна прежде всего преследовала собственные интересы. С младшим персоналом была беда, это ведь советское время, не мы за работой, а она за нами бегала. Вышли через заднюю дверь во двор. В одноэтажном флигеле располагалась кухня, прачечная и прочие подсобные помещения. Распахнула последнюю дверь, прищёлкнув языком: красота? Гладильная. Стол, шкаф с криво висящей дверцей и гладильная доска. Доску – в коридор, кровать сейчас бабы принесут.

В этой пятиметровке я прожила больше трёх лет. Горькая это была работа, особенно в первое время, потом как-то окаменела, ожесточилась.

Отец с тёткой поймали меня у института через неделю. Отец пришибленный, тётка агрессивная. Но и я уже определилась и успокоилась. Тётка мне орёт: «Подойди сюда!» Подружка, что со мной шла, испугалась: «Это кто?» И я с удовольствием ответила: «Дальние родственники. Это тётка, троюродная, что ли. А этот… не знаю. А! Тёткин муж». Отца пробрало. Он ведь ещё был под впечатлением того, что я на стенах написала: «Будьте вы прокляты, насильники!» Зато при свете дня я разглядела, почему они себя так вели: тётка-то беременная. Она на два года старше мамы моей, значит, ей тогда сорок было. Я им пожелала родить урода и ушла. Больше я их никогда не видела.

Зинаида Григорьевна спуску мне не давала. Сын в заведении жил на общих основаниях. Даже в свою комнату мне его брать не разрешала. Это было жестоко, но справедливо. Только в год диплома он поселился со мной. Когда ему исполнилось три года, его было положено передать в другое учреждение. Тут уж я сына забрала официально, только на время моего отсутствия воспитательницы брали его в группу.

На распределении мне предложили родной город. Я отказалась, попросила любую глушь, но только с предоставлением жилья. Так я попала в Утятин. Чуть пожила в общежитии и получила двухкомнатную квартиру в новом доме. Когда я вошла в это светлое, роскошное по сравнению с гладильной жилище, то поцеловала стену и заплакала. Сын испугался и заплакал вместе со мной. Я подхватила его на руки и сказала: «Всё! Мы больше никогда не будем плакать! Здесь мы будем счастливы!» Ошиблась. Через пятнадцать лет в этой комнате и на этом месте я не плакала, я выла.

Всё у нас было: и хорошая еда, и мебель, и одежда, и поездки на море. Коля рос здоровым и умным мальчиком. Единственное – очень не любил детский сад. Своего пребывания в сиротском заведении он помнить не мог, но страх, что его бросят, сохранился. Права была моя мама: тем, кто ребёнка бросал, прощения нет. Вот и меня кара настигла. То младенческое сиротство научило его думать прежде всего о себе и других не жалеть. Да и я потакала ему, помня о своей вине.

На втором курсе Коля заявил, что познакомит меня со своей невестой. Привёз. Я спросила, не могут ли они малость со свадьбой подождать. Нет, ответили. Невеста слегка беременна. Ну что ж, вздохнула я, помня о своём горьком материнстве, расписывайтесь! И молодые выставили мне калькуляцию свадьбы. Тут уж я присела. Это же были девяностые. Были у меня кой-какие накопления, но к тому времени они превратились в пшик. Я показала сыну свою сберкнижку и пояснила: то, что я ему даю на месяц из своей зарплаты, я буду продолжать высылать. Но больше дать никак не могу, я и так себя ущемляю. Ты бы видел, как они возмутились! Сын не поверил, он решил, что я деньги для себя зажала. И началось планомерное выматывание нервов. Поверь, если бы была материальная возможность, я бы уступила. Но у комбината наступили трудные времена, сначала стали задерживать зарплату, потом пришло время сокращения штатов. В первую очередь сократили ИТР. Я металась в поисках работы и денег, а сын в это время занял значительную сумму на свадьбу у «серьёзных людей», и теперь приближался час расплаты. Понимаешь, Лёня, он так и не понял, что денег у меня нет! И, когда его прижали, он явился ко мне с требованием продать квартиру. И при этом надеялся, что я в ответ на это наконец-то вырою свою кубышку! Я глядела на его самодовольное лицо и понимала, что вырастила не просто бессердечного эгоиста. Сынок мой ещё и дурак. Я не делилась с ним своими трудностями, и он вырос в убеждении, что булки на деревьях растут.

Что такое жильё для нашего человека? Всё! Я лишилась родного дома, потом жила в общаге, в конуре, снова в общаге. Когда квартиру получила, наступило благополучие. В сорок лет оказаться на улице – это конец. Сын сказал, что продаст свою часть квартиры. Этому воспрепятствовать я не могла. Не могу утверждать, но уверена, что он комнату даже не продал, а подписал на предложенного кредиторами уголовника под туманное обещание отдать разницу между стоимостью квартиры и суммой долга. Началась война в одной отдельно взятой квартире. Я ещё получала пособие по безработице. Не сдавалась, брала подработки где только могла. Я нанималась помогать с готовкой на свадьбах и поминках. Я даже покойников обмывала. Чтобы не пасть духом, я продолжала поддерживать порядок в комнате, на общую кухню я даже зайти боялась. Я даже шторы новые купила! Кредиторы потеряли терпение и пришли.

Второй раз в жизни мне заткнули рот. Не кляпом, а строительным скотчем. Тогда – отец и тётка, сейчас… хм… бандиты. Потребовали подписать доверенность. Я отказалась. Не потому что жильё мне дороже жизни, а из желания сохранить самоуважение, если ничего у меня больше не осталось. Что дальше было, подробно рассказывать не буду. Пальцы ломали только на левой руке, правую оставили для подписи. Голени и подошвы ног жгли. Ну, и так далее. Что самое страшное, это их заводило. В какой-то момент поняла, что в живых меня не оставят. Был уже на соседней улице прецедент: одному предпринимателю в собственной квартире голову отпилили. Во время передышки уставших мучителей я правой готовой для подписи рукой схватила зажигалку, оставленную на полу. Чиркнула, зажгла газету. Бросила зажигалку, схватила газету и запалила свои новые шторы! Как они полыхнули! А я смеялась от радости.

Пришла в себя я через несколько дней в больнице. Нет, я не теряла сознание в общепринятом смысле. Я просто впала в ступор. По словам соседок, глазела в потолок и на обращённые ко мне речи не реагировала. Помнишь санитарку Анну Ивановну, что нас по лестнице сегодня провожала? Она тогда в хирургии работала. Она одна из медперсонала, кто меня кормила. Руки-то у меня были одна со сломанными и вывихнутыми пальцами, другая сожжена. Я есть не просила, но, когда мне что-то в рот вкладывали, жевала и глотала.

Итог: о руках я уже сказала, ноги тоже обожжены, волосы обгорели, некоторые внутренние органы повреждены. Да, про инфаркт забыла. Но жива…

Никого из моих мучителей не нашли, а может, и не искали. Через пару недель, когда я уже могла ходить по коридору, ко мне пришёл один деятель по имени Серёга, который на рынке рулил. Типа охранял. Рэкетир, одним словом. Предложил проехаться до квартиры. Не скажу, что всё выгорело, но зрелище было удручающее. Да ещё две соседки кинулись на меня, что я должна им за то, что их квартиры прокоптились. Опешил даже Серёга. А потом запулил в них такой словесной конструкцией, что уши в трубочку свернулись. И вслед им ещё сказал, что лучшее средство от копоти – пожар, и это легко устроить.

Ну вот, спросил он меня, есть ли средства, чтобы комнату восстановить. А если нет, то можно одно пожарище на другое обменять. Зато там жить можно, причём жить буду одна. И привёз сюда. Расскажу, что здесь было. У всех на нашей улице участки большие, а у моего углового дома – как заплаточка. Видишь, в сторону Золотухиных мой дом как будто двухэтажный, а к Храмовой улице – одноэтажный? Это была скобяная лавка Золотухиных, а наверху семья приказчика жила. Потом склад, потом жилой дом. За почти двести лет чего тут только не было! Потом сделали дом колхозника, это вроде общежития-гостиницы. Потом снова жилой дом стал. Огород обрезали, на нём контору энергосбыта построили. Здесь решили тоже какую-то контору отделать, поставили вагончик-бытовку для строителей, но к ремонту приступить не успели. Тоже пожар, и тоже криминальный. Когда затушили, в здании труп обнаружили. Концов не нашли. Так дом и стоял с прогоревшей крышей и частично обрушенной стеной второго этажа. Не знаю, как, но числился он по документам пригодным для житья. А жить здесь, и вправду, можно было. Но только в вагончике. Там печка такая круглая металлическая стояла, буржуйка.

Я согласилась, Лёня. При моей бедности ремонт я бы не потянула. Только спросила, как же, у второй комнаты в моей квартире другой владелец. Серёга зубы оскалил: «Это уремовские всё заварили. Фиг им тут командовать. Урка этот мне комнату сразу подарит, скотч не потребуется». Это стало решающим аргументом. Фиг чужим бандитам, пусть наши бандиты пользуются!

Из больницы я выписалась уже сюда. Думала, зимой помру. Да и плевать, не было смысла в моей жизни. Но нет. Соседи здесь не чета тем, прежним. Пришла бабка Паша, четверть века назад она была вполне крепкая старуха. Посмотрела, как я дрова в буржуйку пихаю, и сказала: так нельзя, угоришь! Мы с Таисией Андреевной кирпич, что со второго этажа обрушился, чистили и к вагончику подтаскивали, раствор замешивали. Пока вместе работали, она мне рассказала, что здесь Серёгины деловые партнёры, то есть такие же бандиты, порой ночевали. Что все соседи боялись, что рано или поздно здесь перестрелка будет. А вон что случилось – поджог. Но сгорело, судя по всему, что-то существенное, потому что Серёга явно переживает денежные трудности.

Вот не поверишь, за один день тётя Паша печку сложила. Да какая печка! Я даже зимой через день её топила, тепло держит долго, тяга великолепная. Ты спрашивал, что за будка к террасе примыкает и пройти на огород по двору не даёт, летняя кухня, что ли? Это не кухня, это мемориал моего возрождения. Стены будки я не целовала, но, приходя с холода, прижималась к печке и оживала. Для меня это место силы.

Первое время работать я не могла. Вот тогда и стала я ходить «за пушниной». Так сбор бутылок мужики называли. Сначала стеснялась, выходила ранним утром и в темноте с фонариком обшаривала мусорные урны и контейнеры, смотрела под скамейками в парке и сквере, в траве на берегу Чирка. А потом уж после завтрака везла на старой коляске добычу на рынок к пункту приёма. На выручку покупала хлеб, молоко, при удаче ещё и крупу. Один раз проспала и вышла из вагончика уже на рассвете – и сразу через дорогу к нашей контейнерной площадке. Укладываю бутылки в сумку, а сама оглядываюсь. И вижу, что кто-то стоит у моего вагончика. Испугалась, но решила выяснить, кто это. Только я двинулась в его сторону, как он развернулся и быстрым шагом пошёл вверх по Храмовой улице. Походка знакомая, слегка раскачивается при ходьбе, причём вправо крен сильнее. Сын. Это был тот единственный случай, когда он видел меня с бутылкой. А я видела его в последний раз.

В то же утро соседка Кожевникова, чей дом следующий за домом Золотухиных, увидела меня за этим занятием и позвала работать с ней. Татьяна Ивановна со мной на комбинате раньше трудилась, вместе мы под сокращение попали. Они с мужем сразу взялись за квартирный ремонт. Я физической работы не боялась. Да ничего я уже не боялась! Зарабатывали мы очень прилично. Когда втянулась, чтобы не задумываться, стала в свободное время расчищать сгоревший дом. Через два года накопила на потолок и крышу, а через шесть дом стал таким, какой ты сейчас видишь. По строительству я проработала с год, потом устроилась на молочный завод. Потеряла в доходах, но понимала, что на ремонте держат меня из жалости. Сначала фляги мыла. Потом взяли меня в бухгалтерию. Дослужилась до заместителя главбуха. Продолжала работать после выхода на пенсию, пока не узнала о твоём существовании и о том, что у тебя дочь родилась. Вот и смысл в моей жизни появился.

Следствие ведут Колобки

Проснулся Лёня по ощущениям довольно рано. Солнце уже взошло, но двор ещё был в тени особняка, стоящего на береговой стороне. Глянул в телефон: да, начало шестого. Тихонько прошёл мимо приоткрытой двери спальни, стараясь не потревожить сон бабушки и дочери. Спустился с крыльца и поморщился от холодящей ноги мокрой от росы травы. А потом прошёлся в сторону летнего душа и подумал, что вода в бочке остыла за ночь, пожалуй, сильнее, чем в реке. Кинул на плечо полотенце и решительно направился к калитке.

Медицина рекомендовала ему постельный режим, но он после больницы уже третьи сутки дома и чувствовал себя вполне здоровым. Почему бы не искупаться, пока на реке безлюдно? Лёня притормозил у проезжей части, оглядываясь. Улица Чирка – единственная в городе кривая улица. Она тянулась вдоль реки и повторяла её изгиб, поэтому переходить дорогу следовало с особой осторожностью. Быстро перебежал на другую сторону и обернулся. А хорошо здесь! На береговой стороне за высокими кирпичными оградами – особняки, выросшие здесь в последние пятнадцать-двадцать лет. По поводу их архитектуры грубая Таисия Андреевна как-то при нём высказалась: «Выламывались в особо извращённой форме всяк на свой лад, а получилось как везде». В общем-то, права она. Они из Москвы чуть не полсуток на автобусе сюда ехали, и подобные дома вдоль всего пути следования стояли. А вот домишки на противоположной стороне – каждый наособицу. Небольшие, но ладные. В доме Кожевниковых окна арочные, крыша четырёхскатная. Дом Золотухиных поменьше, крыша двухскатная, окна обычные, зато над окнами лепнина. Домик бабушки… да… ну, как она говорит, зато спокойнее. Участки из-за близости к реке здесь довольно дорогие, и покупатели на них зарятся состоятельные и потому агрессивные. А бабушкин клочок землицы на углу Чирка и Храмовой для строительства новорусской усадьбы никак не подходит. Вот если бы Золотухины свой участок продали, тогда и Трашкиных бы новые владельцы выдавили. Но, слава богу, Золотухины на этом месте двести лет живут, потомства у бабы Паши много, и дом родной они никогда не уступят хрущам, как здесь приезжих называют. Ну так вот, домик бабушки меньше соседских вдвое, крыша односкатная, окошки маленькие. Зато кладка фигурная. И вообще, что-то он напоминает… ах, да, вчера он дочке «Приключения Чиполино» читал, там дом кума Тыквы на картинке – вылитый бабушкин дом. Лёня засмеялся. Надо будет Сашеньке сказать, ей понравится.

Он прошёл по тротуару до ближайшего проулка между особняками и зашагал к реке.

А водичка-то тёплая! Лёня зашёл в воду в том самом месте, где несколько дней назад они плескались с Галей. Да, Галя… он судорожно вздохнул. Больно, обидно, непонятно! Он с досадой ударил кулаком по воде и нырнул. Несколько гребков – и он на середине реки. Доплыв до противоположного берега, пришёл к выводу, что делать тут нечего. Дно илистое, плотно растут камыши. Он знал, что дальше, за ивняком, идёт вдоль реки широкая тропа к спортивному пляжу, что на берегу озера. Там, где его нашли. Чёрт, ничего не помнит! Поплыл назад. Что-то плеснуло рядом. Неужели рыба? Резкая боль в плече. Нет, это не рыба. Кровь. Стреляют? Ещё одно попадание, по уху. Не стрельба это, в него кидают камнями. Вон, в кустах что-то шевелится. Лёня решил вернуться к противоположному берегу и переждать там. Ничего, ему, выросшему на судоходной Курополке, этот Чирок – что ручеёк. Пара минут – и он доплывёт до камышей. Удар по голове. Темнота. Нет, не доплывёт…

Наталья Алексеевна проснулась очень поздно, в начале восьмого. Сорвалась с постели, растолкала внучку: «Саша, опаздываем!» Сашенька со сна капризничала, в садик идти не хотела, но бабушка ей напомнила, что у них в группе соревнования по правилам дорожного движения, и придёт настоящий полицейский. Теперь уже Сашенька поторапливала бабушку, что надо быстрее. До сада идти всего два квартала, но на полпути они догнали Любу Киселёву с мамой, а та предложила Саше присоединиться к ним.

Вернувшись, она вдруг удивилась, что Лёня не вышел на шум от сборов в детсад, и заглянула в зал. Постель убрана. Значит, Лёни не было, когда они проснулись! Куда же он мог выйти с утра? С тревожным сердцем вышла на огород, вздрогнув при взгляде в угол рядом с компостной ямой. Пусто. Вышла во дворик, проверила душ. Там было сухо, значит… ох, полотенца нет на верёвке! На речку пошёл. Что там делать так долго? Искупался – и вернулся. Загорать? Так трава ещё сырая, а подстилку он не взял! Да что же это? Ноги сами вынесли её на улицу, и она бросилась через дорогу.

Она летела к проулку на автопилоте, не заметив, в какой момент к ней присоединились соседи Кожевниковы. Что-то они спрашивали, что-то она им отвечала. Выбежали на пустынный берег: ни души. Что-то начал говорить Валерий Андреевич, но его перебила жена, спустившаяся к воде:

– Вот!

На кусте висели шорты, под кустом валялась на шлёпанцах футболка Лёни. И пустынная река…

Наталья Алексеевна застонала. Кожевников спрыгнул с берега на тропинку, идущую у самой кромки воды и побежал по ней. Его жена пошла за ним. Следом стала спускаться Наталья Алексеевна. Когда она догнала соседей, он уже поспешно раздевался. Жена его остановила:

– Валера, не дури! Беги за ключом!

Он некоторое время глядел на неё с недоумением, потом кивнул, натянул футболку и побежал обратно.

– Что? – спросила Наталья Алексеевна.

Крупная Татьяна Ивановна обняла её и сказала:

– Ждём. Сейчас Валера принесёт весла и ключ от лодки. Там в камышах кто-то есть. Может, ему плохо стало. Всё-таки после отравления.

Сосед вернулся неожиданно быстро. Оказывается, встретил охранника ближайшего особняка, и он побежал за ключом от хозяйской моторки.

Женщин не взяли. Когда лодка скрылась в гуще камыша, и мотор затих, были видны только головы мужиков, которые то появлялись, то исчезали среди метёлок рогоза. Татьяна Ивановна не выдержала напряжения и заорала:

– Валера!

Он ответил спокойным голосом:

– Не ори. Живой Лёня!

Закружилась голова, потемнело в глазах. Наталья Алексеевна, наверное, упала бы, если бы Кожевникова не продолжала держать её за плечи. Дальнейшее воспринималось смутно. Приехала полиция и медики, ругался с кем-то сосед. Её вместе с внуком запихали в скорую, следом втиснулась Татьяна Ивановна.

Из больницы они выходили парами: монументальная Татьяна Ивановна вела хрупкую бабушку, подъехавший позже сосед почти нёс Лёню. Пока обрабатывали его раны, внук рассказал, что от удара камня в голову отрубился, но, к счастью, наткнулся на какую-то корягу и под воду не ушёл. Потом пришёл в себя и заполз обессиленный в камыши, где лежал то отключаясь, то выходя из забытья, и где нашли его спустя два часа в обнимку с той самой корягой. Крови он потерял много, поэтому медики после того, как ему наложили швы на рану на голове, настаивали, чтобы он несколько дней провёл в стационаре, но Лёня отказался. Валерий Андреевич его поддержал:

– Давайте подпишем отказ. На малого второй раз покушаются. Оно вам надо, такой объект нападения в палате?

А уже выгружая Трашкиных из машины, с недовольством оглядел дворик и сказал:

– Собаку вам, что ли, завести?

И на вопрос жены о том, чем закончился его спор с полицией, с возмущением рассказал, что полицейские сочли инцидент обычным хулиганством, хотя это же явное покушение на убийство. Только после его жалобы Сашке Огородникову обследовали берег, нашли место в ивняке, откуда камни кидали. Похоже, нападавших было трое. Размер обуви не определяется, следы на траве – это, знаете ли, не на влажном чернозёме. Но Валерий Андреевич уверен, что среди них был сорок второй.

– А я думаю, что это были всё же подростки, – возразил Лёня.

– Ты видел кого?

– Нет. Было какое-то шевеление в кустах, что-то мелькало. Не в этом дело. Всё это не может быть организованным нападением. Кто знал, что я в шестом часу утра на реку пойду? Я до этого три дня за ворота не выходил. Так что поджидать меня там не стали бы, тем более втроём. А если бы поджидали, то запаслись бы чем-то понадёжнее камней. И ещё, знаете… трое взрослых людей не стали бы так жестоко убивать незнакомого человека, который им ничего не сделал. Взрослые уроды делают такое в одиночку, им хватает ума не совершать преступление при свидетелях. Эти стадные бессмысленные злоба и жестокость характерна для подростков… или взрослых с психологией подростков… каких-нибудь неадекватов…

– Наркоманов, например, – кивнула Татьяна Ивановна.

– Борьку Акименко сразу проверили, – помотал головой Валерий Андреевич. – Его родители ещё вчера в областную клинику неврозов закрыли. Да я и без проверки бы сказал. Шесть утра для Борьки – железное алиби. Он до полудня спит.

Назавтра в гости пришла Анна Ивановна. В дом не зашла, сказала, что у себя в квартире в духоте насиделась. Устроились во дворе за столом. За забором Таисия Андреевна гремела посудой и визгливо пела:

– А Дездемона потеряла

Платок, что сам Отелло шил,

Отелло был ревнивый малый,

Он Дездемону придушил…

– Чего это она? – спросила Анна Ивановна.

– В их народном театре Шекспира ставят, – улыбнулась Наталья Алексеевна. – Наверное, роль обдумывает.

– Да нет, со злом поёт и противным голосом. Я Таську с малолетства знаю, это она не в духе…

Анна Ивановна вела себя непривычно нерешительно. Вздыхала, поглядывая на Сашеньку, играющую машинками на песке. Затянувшееся молчание прервала соседка, со стуком распахнувшая калитку. Она обвела взглядом дворик и сказала:

– Так, Саша! Надо бабушке Паше помочь, – увидев, что девочка не спешит вылезать из песочницы, добавила. – Она там ягодки чистит.

Девочку как ветром из песочницы вынесло.

– Я сейчас! Я только ручки помою!

– Пойдём, пойдём. Тебе там баба Паша ручки помоет.

– А ягодки немножко есть можно?

– От пуза!

Вернувшись, присела за стол и засмеялась:

– Вот ведь проныра, чует, что взрослые разговоры намечаются, фиг уйдёт! Только на ягодки клюнула.

– Уж она наслушалась, – тихо ответила Наталья Алексеевна. – Из садика такие рассказы принесла! А ночью ко мне на кровать полезла, проснувшись. Тётя Галя ей приснилась с высунутым языком.

– А Лёня где, дома? Лёнь! Ну-ка выйди, – дождалась, пока Лёня устроился за столом, и обратилась к Анне Ивановне. – Ты ведь за этим пришла? Что скажешь?

Анна Ивановна вздохнула:

– Очень много говорят… ведь не так просто… кто-то поджигает…

– Да не мямли ты! Я за эти несколько дней после Галиной смерти чего только не наслушалась! По телевизору тайны следствия и врачебные тайны, а в Утятине все эти тайны сквозняком разносятся и чуть ли не на заборе пишутся!

– Таисия Андреевна, может, мне уехать? – спросил Лёня.

– А то ты не под подпиской!

– Нет, ничего не подписывал, но просили не уезжать.

– Да ладно, поговорят и перестанут, – так же тихо ответила Наталья Алексеевна.

– Так нельзя! А если на третий раз Лёню убьют? А если убийцу Гали не найдут? Так и будете под подозрением ходить? Я не исключаю, что менты сами эти слухи распространяют. Может, они таким образом надеются на преступника выйти. А то, что при этом Трашкины страдают, их не волнует. Короче, предлагаю найти убийцу своими силами.

Наталья Алексеевна вздохнула, Лёня нервно хихикнул, Анна Ивановна пожала плечами. Но, когда Таисия Андреевна изложила свой план, первым его оценил Лёня:

– Есть программа распознавания лиц…

– Лёня, оставь умные программы для глупых сериалов. Я Сашке Огородникову про телевидение сказала, он только отмахнулся, кто, мол, будет на всё на это глаза лупить. Так что дело помощи утопающим – дело рук самих утопающих. Это нам повезло, что в тот день в городе День волонтёра праздновали, и телевидение приехало. Вера из редакции к ним позвонила, и они обещали нас допустить к отснятым материалам. Утром за нами Серёжка Кузнецов заедет, он на базу за товаром собрался, попутно нас на Уремовское телевидение закинет. Лёня, сидишь дома, за ворота носа не кажешь. Мы вдвоём… Ань, ты тоже? Значит, втроём будем искать на записях Борькину машину, Борькину рожу и Борькиных приятелей. Я думаю, что где-нибудь они засветились.

Когда гости ушли, Лёня спросил:

– Ба, они реально уборщица и санитарка?

– Анна Ивановна всю жизнь в больнице. А Таисия Андреевна в прежней жизни завуч педучилища, отличник просвещения. Когда в девяностых педучилище наше закрыли, пришлось ей и кондуктором на городском автобусе кататься, и челноком мотаться, и на рынке овощами с огорода торговать. На руках мать, две дочери да внучка от старшей сестры. Покрутилась и пришла к выводу, что место уборщицы самое надёжное. Пока дочерей замуж не выдала, умудрялась в четырёх организациях убирать.

Утро обещало жаркий день. Наталья Алексеевна надела панамку, взяла за руку Сашу и направилась к воротам. Лёня двинулся следом. Переходила Храмовую, направляясь к ним, Анна Ивановна, тоже в панамке и очках, только затемнённых. С другой стороны из калитки вышла Таисия Андреевна. Эта была без очков, в светлой разлапистой кепке-четырёхклинке с широким козырьком и с петелькой на макушке. Подъехавший на микроавтобусе водитель вышел, чтобы открыть им дверь, поглядел на их сосредоточенные лица и заржал:

– Вам ещё бы трубки в зубы! Следствие ведут колобки!

Лёня тоже засмеялся. Действительно, похожи бабульки на мультяшных героев!

– Бабушка, возьми меня на телевизор, – заныла Саша.

– Никак нельзя, Сашенька, телевидение полиция охраняет, – ответила ей Таисия Андреевна. – Зато ты в садик на автобусе подъедешь! Лёня, калитку закрой на засов!

Завалившегося на террасе после обеда Лёню разбудил дверной звонок, стук в калитку и весёлые голоса. Надвинув шлёпанцы, он заспешил к калитке. Едва он отодвинул засов, как створка распахнулась, ударив ручкой по забору. Бабульки, галдя, вступили во двор:

– Всё, Лёня, порядок, празднуем, – сказала Анна Ивановна, стукнув бутылкой красного вина по столу. – Это тебе для повышения гемоглобина, а нам для поддержания сил!

– Анна Ивановна у нас автор решающего гола, – выкладывая на стол свёртки и пакеты, ухмыльнулась Таисия Андреевна. – вот, возьми флешку из сумки, а то у меня руки в селёдке.

– А Таисия Андреевна – играющий тренер, – спускаясь с крыльца с стопкой тарелок, вступила в разговор бабушка. – Как я вам благодарна! Все молодцы, теперь нужно, чтобы полиция приняла наши находки и по городу об этом узнали.

– Радио подключим, – вытирая руки, сказала Таисия Андреевна. На недоумённые взгляды Трашкиных пояснила. – Есть у нас такая баба, Анька Кузнецова по кличке Радио. Специалист по части информации. Если, допустим, что-то на заборе написать, не всякий читать станет. А Радио тебе это расскажет, даже если ты слушать не хочешь.

Потом они обедали во дворе, а Лёня сидел с бокалом вина за ноутбуком и просматривал привезённое. Таисия Андреевна умудрялась одновременно есть, заглядывать ему через плечо и комментировать изображение на экране:

– Во, это номер задний Борькин! Анька как наткнулась, так сразу завизжала… а чего тут непонятного? Видишь, в правом углу батуты? Это за спортивным пляжем… и время видишь? В Конях они с утра были, держи карман шире! Так вот, когда этот Витя, что нам их записи просматривать дал, на визг Анькин прибежал, мы ему объяснили, как это для нас важно. Вот, ты следующую папку открой, это с регистратора. Он ведь, какой молодец, догадался, что если их автобус за Борькой ехал, то машина могла мимо тех сосен проехать, где тебя свалили. А они, представляешь… вот, останавливай! Нет, назад! Ага, себя видишь? Эти придурки тебя из машины вытаскивают! Борьки, правда, не видать, но этот обалдуй Кожевников, Борькин кореш… ага, попались, щенки, – оглядела стол и вздохнула. – Эх, сейчас бы добавить моей смородиновой! И огурцов у меня дома туча, а сходить не могу! Мать из дома не выпустит. До чего же въедливая! В том месяце мы Варькину днюху отмечали. Решили без мужиков. На мысу за богадельней гуляли. Ели, пили, в озере плескались. Вечером мужние жёны уже перед вторыми своими половинами оправдались, а я от бабки никак не отобьюсь! Дважды вдова на восьмом десятке, а до сих пор перед матерью отчитываюсь!

– Так это же прекрасно, Таисия Андреевна, – вздохнула Наталья Алексеевна. – Сейчас бы мама моя меня бы отругала, а потом по головке погладила! Я с тринадцати лет сирота.

– Да, Наташ, горька доля сиротская, – подпершись рукой, сказала Анна Ивановна. – Я после школы в больницу санитаркой, потому что мама болела. А хотела на медсестру выучиться. Замуж уже сиротой выходила. Так ещё свекровка-змеиная головка меня этим упрекнула. Безродная, мол. Потом дочь родилась, потом муж запил, потом свекровь слегла. Так всю жизнь с тряпкой да в дерьме.

Вечером зашёл Огородников. Наталья Алексеевна думала, что из-за записей, но нет, он и не знал. Как же так, Витя же на электронную почту сбросил! Оказалось, это у следователя, а он в другом учреждении. Ну, показали и ему. Полицейский обрадовался искренне: наконец-то попались эти мажоры безмозглые, насколько спокойнее в городе станет, если их закроют! А пришёл он сказать, что на Галин телефон позвонил её дядя. Узнав о смерти племянницы, спросил, когда тело доставят в Архангельск. Огородников сообщил ему телефоны внука и бабушки, сам пытался им позвонить, но оба оказались недоступны. Тут Наталья Алексеевна спохватилась, что как в Доме печати отключила телефон, так больше и не вспомнила о нём. А Лёня с утра в наушниках за компьютером сидел, телефон и не трогал, он у него на журнальном столике у дивана с вечера, а дома душно…

О дяде Лёня знал мало. Вроде бы, двоюродный. Родня не близкая, поэтому в глаза его не видел и ничего о нём не знал. На свадьбе? Так не было свадьбы, расписались и посидели вчетвером в ресторане со свидетелями. Потом через пару дней на работе поляну накрыли в обеденный перерыв – и всё. У Лёни это второй брак, а Галя почему-то торжества не захотела, ну, он и не настаивал. Ещё удивительно, что она в день свадьбы кремовое платье надела, а то у неё просто патологическая страсть к чёрной одежде была. Звонить ему? Зачем? При чём тут Архангельск? Галя родом откуда-то с Урала, какой-то маленький городишко, он не помнит, надо в паспорте посмотреть. Если родители изъявят желание, то Лёня поспособствует отправке тела на родину. А в Архангельск – зачем? О родителях Галя не говорила. Она, как и Лёня, в интернате выросла.

Когда полицейский ушёл, Наталья Алексеевна долго собиралась с духом, прежде чем спросить:

– Ты вырос в интернате?

– Бабушка, ты что, не знала?

– Лёня, я о твоём существовании узнала пять лет назад!

– А откуда узнала?

– От Анны Ивановны. Она ведь мать одноклассницы твоего отца. Тоня закончила наше областное медучилище, потом познакомилась с моряком, вышла замуж и уехала к нему в Архангельск. Работает в травматологии. Когда Моника в аварию попала, её фамилия Тоню зацепила. Нас ведь не так много, Трашкиных-то. Трошкины, Трушкины чаще встречаются. Она тебя расспрашивала, откуда ты.

– Теперь вспомнил! Мне Анна Ивановна знакомой показалась, потому что я дочь её видел!

– Да, они похожи. Дочь такая же пухлая, круглолицая, грубоватая и неравнодушная. Поняла, чей ты сын, и матери позвонила. А она – мне: так, мол, и так, у тебя правнучка родилась, мать её в аварию попала, прокесарили на восьмом месяце, мать в травме, ребёнок в областной детской больнице. Я даже не поняла, кто из вас… я подумала, что Моника моя внучка. Кинулась в соцсети смотреть. Когда увидела вашу свадебную фотографию, поняла, что внук – ты. Ты же на одно лицо с матерью своей. Тоня мне твоей номер дала, я СМС послала…

– Да, я помню: «Лёня, я твоя бабушка Трашкина Наталья Алексеевна, если тебе нужна помощь по уходу за женой и дочерью, звони». Я тогда растерялся.

– Ну, понятно, родители сказала, что я спилась ещё двадцать лет назад, а я жива!

– А когда ты приехала, я вообще завис. Ты же совсем не старая! Бабушка, а если бы ты знала, что я в интернате рос, ты бы меня забрала?

– Господи, Лёня, я же тебе говорила, что во мне это навсегда: детей нельзя бросать. Жизнь моя на несколько лет раньше обрела бы смысл! А как это случилось? Ведь они живы? Ну, твои родители? Я ведь о них ничего не знала с тех пор. Где, как жили?

– Живы. Разошлись, когда мне было одиннадцать лет. Я остался с матерью. Жили мы тогда в Холмогорах. Отец уехал вроде бы куда-то под Москву, оттуда алименты приходили. Мать вышла замуж, и через полгода они меня определили в школу-интернат в Архангельск. Я сначала плакал, домой просился, потом перестал. Первое время на каникулы забирали, потом не стали, когда у них сын родился. В лагерь летом определяли на все четыре смены. После школы в универ поступил. У нашего интерната шефы были богатые, они нам кабинет информатики шикарный оборудовали. У меня это дело очень пошло, поэтому я в одиннадцатом классе уже у них подрабатывал. Студентом не бедствовал. И я ко второму курс уже с Моникой сошёлся. Встретились случайно, так обрадовались друг другу, что больше не расставались. Мы раньше были знакомы, она у нас тоже с младших классов, её тётка сдала в интернат, когда мать умерла.

Гештальт-терапия

Всё с вечера к поминкам приготовлено, и с утра Наталья Алексеевна даже картошку почистила и залила водой. Когда Татьяна Ивановна пришла, она только головой покачала: уж эту малость она бы и сама сделала. Тут поминающих-то будет всего-ничего: вдовец, хозяйка дома, трое соседок, Анна Ивановна и дядя покойной. Похороны пришлись как раз на девятый день, раньше тело полиция не выдавала. Беспокоил и раздражал предстоящий приезд дяди. Он позвонил Лёне, тот как-то растерялся. Мычал невнятно, оправдывался. Бабушка протянула руку за трубкой. В вибрирующую от быстрого монолога дяди трубу она вклинилась сухим приветствием и спокойным перечислением аргументов: Архангельск – не родина Гали, если же тело родители потребуют доставить на фамильный уральский погост, то пришлите сопровождающего, у Лёни после отравления и травм постельный режим. Средствами Трашкины поучаствуют. Как, удивился дядя, Лёня не поедет в Архангельск? Даже не дрогнув ни лицом, ни голосом она ответила, что в ближайшие месяцы он будет поправлять здоровье здесь, а работать по возможности удалённо. Длинная пауза, а затем дядя пробормотал «Я перезвоню» и отключился. На недоумённый взгляд внука она ответила:

– По разговору понятно, что ему не покойница нужна, а ты. Или прибить тебя за свою кровиночку, или кровиночкино наследство поделить. Галя богата?

– Ничего у неё нет… не было! Работала в крутой конторе, но мелким клерком, жила от получки до получки. Ни золота, ни бриллиантов, ни жилья, ни образования.

– Вот и понаблюдаем. Если его интерес велик, перезвонит. А я теперь вижу, внучок, в чём ты на меня похож. Ненаходчив и неконтактен. Мы же обсуждали похороны, и ты говорил вполне здравые вещи. Что же при разговоре с этим дядей соображалка тебя покинула?

– Как-то растерялся…

Дядя перезвонил, чтобы сообщить, что вылетает вечерним рейсом до Новогорска. И вот теперь они в ритуальном автобусе стоят при въезде в областной центр и ждут, когда он подъедет. Через десять минут терпение лопается, как ни странно, у Натальи Алексеевны. Она говорит:

– Ну вот что. Я вон там под козырьком остановки присяду, а вы поезжайте и действуйте по графику: сначала в областную судмедэкспертизу за телом, потом на отпевание. Дождусь гостя и на такси подъедем в Христорождественскую церковь.

Таисия Андреевна подымается следом:

– Ань, справишься без нас?

Анна Ивановна с готовностью кивает.

Они сидят в тени с мороженым в руках и говорят о том, о сём. Таисия Андреевна осторожно переводит разговор на сегодняшние события:

– Почему здесь отпевают?

– Анна посоветовала. Сказала, в нашем-то храме полгорода соберётся… после всех-то разговоров…

– А правда! Молодец Анька. А теперь скажите, что за дядька, почему вы раздражаетесь так?

Наталья Алексеевна вздыхает и пытается объяснить. Соседка сочувственно кивает, но видно, что сомнений её не разделяет. Однако обещает «прощупать этого перца».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.