Алексей Войтешик
Свод

Если царица Судьба отковала твою суть будто шпагу, можешь быть абсолютно уверен в том, что основополагающим уроком для тебя в жизни будет урок фехтования.

«Sword (англ.) – шпага, меч, сабля»

От автора:

Практически всё, описанное здесь, – художественный вымысел. Да, некоторые имена и события, которые вы встретите в этом произведении, на самом деле имели место, но не стоит ссылаться на меня как на достоверный источник информации, дабы не давать повода историкам потешаться над вами.

Часть 1

Глава 1

Мерзкий холодный туман, выползший еще утром со стороны неспокойного моря, окончательно убедил жителей Плимута и гостей этого небольшого английского города в том, что и этот четверг будет непоправимо испорчен непогодой. Утопающие во мраке улицы чернели безлюдным унынием. Горожане были измотаны дождями. Тяжелое покрывало туч зацепилось за вершины заросших дикой травой пригородных холмов. Оно повисло над потемневшими от влаги окрестностями в конце мая 1517 года и так и замерло на весь июнь. С утра до ночи мутные ручьи стекали по краям выпуклой мостовой. Вода все прибывала и прибывала. Набрякшие загородные пруды, подпуская ее к верхнему уровню дамб, уже с трудом держались в своих границах. Окраины Плимута были близки к потопу.

Одинокий человек в черном плаще и шляпе, силой сложившихся обстоятельств вынужденный передвигаться по городу в эту мерзкую погоду, спешно шагал к постоялому двору, первый этаж которого занимало известное во всей округе питейное заведение. Добравшись до выложенной камнем ступеньки порога, он ловко поднырнул под спасительный козырек.

За дверью гаштхауза¹ слышался приглушенный говор. Незнакомец озирнулся, после чего на всякий случай беззвучно обнажил саблю, нащупал дверной молоточек в виде кольца и постучал. Щелкнула верхняя задвижка, открылось окошко, и в нем, заслоняя тусклый свет душного помещения, возник чей-то силуэт.

– Мест для ночлега нет, и не говорите, что вам только обогреться, – грубо ответили с той стороны и с силой толкнули окованную створку. Вопреки желанию не обремененного хорошими манерами служащего, заслонка ударилась обо что-то жесткое и резко отскочила обратно. В ромбовидном проеме холодно блеснул кончик сабли.

– Меня здесь ждут, – глухо, чтобы не привлекать к себе внимания, произнес ночной гость, – позови хозяина.

Человек за дверью исчез, открывая для обозрения часть мрачной трапезной. В глубине обеденного зала за длинным столом сидели два английских моряка и какой-то плешивый толстяк. Королевские матросы, попирая недавний приказ столичного Адмиралтейства, за ужином употребляли что-то согревающее кровь и шумели, а их тучный сосед, вяло хмурясь на пьяные выкрики, вкушал свою скромную пищу. Места в зале было предостаточно. В проеме окошка снова появился чей-то силуэт:

– Я хозяин этого заведения, сэр. Мне сказали, что вы хотели меня видеть.

Поздний посетитель поднял руку, плотно затянутую в кожу перчатки. На ее черном фоне, безмерно радуя хозяйский глаз, весело блеснули две серебряные монеты.

– Мне назначена встреча, – произнес человек в плаще.

Грохнул тяжелый засов, и дверь открылась.

Гость ступил в помещение, пропахшее жареным мясом, пóтом и дымом. Здесь было тепло и сумрачно. Никто в обеденном зале не смог бы его рассмотреть в темной нише у входа. Хозяин учтиво поклонился ему и указал на узкую лестницу слева. Человек в плаще стал подниматься, ступая как можно мягче по ветхим скрипучим ступеням.

– Мистер, дверь слева, в конце коридора, – оставаясь внизу, тихо бросил ему вслед хозяин, – прямо под фонарем…

Гость кивнул и вскоре растворился во мраке узкого лестничного проема.

Он поднялся наверх, осмотрелся и медленно направился к указанному месту. Остановившись перед дверью, ночной посетитель поправил мокрую шляпу и постучал в изъеденный жуками дверной косяк.

Дверь тут же открылась. За ней стоял высокий молодой человек в дорогом платье испанского покроя. Его элегантное гражданское одеяние не способно было скрыть от внимательного взгляда ночного гостя хорошо тренированную фигуру военного. Левый ажурный обшлаг рукава казался жестким. Наверняка там был спрятан «испанский сюрприз» – тонкий, словно шило, короткий нож, все более входящий в моду среди аристократической молодежи Англии.

– Что вам угодно? – холодно спросил человек с «испанским сюрпризом».

Посетитель повторно смерил взглядом встречающего и осторожно вынул из-под полы сырой свиток.

– Меня зовут Джонатан Эдванс, – протянув его военному, отрекомендовался гость. – Вчера лорд Честерлейд вручил мне это приглашение.

Молодой человек взял свиток, развернул его, быстро пробежал глазами по ровным, слегка размытым дождем строкам и только после этого, поклонившись, сделал шаг в сторону:

– Вас ждут, мистер Эдванс.

Джонатан вошел. В комнате горел камин. Возле огня, опираясь на спинку тяжелого кресла, стоял высокий мужчина в темно-бордовом камзоле. Меж расстегнутыми полами добротного испанского платья сияла белизной дорогая шелковая сорочка.

Цепкий взгляд ощупывал вошедшего с неторопливостью, присущей важным особам. Гость замер у двери в ожидании. Ни мускулы на лице, ни вся его крепко спаянная фигура не дрогнули под внимательным и придирчивым взглядом.

Понимая, что перед ним человек, которого сложно смутить, неизвестный вельможа шагнул к небольшому, богато сервированному столику, стоявшему тут же, у камина, и обратился к молодому военному:

– Мистер Лоуб, оставьте нас. Я думаю, что мой английский будет понятен господину Эдвансу.

Не говоря ни слова, военный поклонился и вышел.

– Мистер Эдванс, – меж тем продолжал высокий господин, – я решительно считаю, что нам не следует ничего обсуждать, пока я не попрошу у вас прощения за то, что по моей просьбе вам пришлось проделать такой нешуточный путь под дождем.

С этими словами важный джентльмен отодвинул в сторону второе кресло, стоящее рядом с камином, приглашая таким образом Джонатана подсесть к столу. Эдванс деликатно отклонил это предложение и остался стоять на месте.

– Я верный подданный английского трона, – как можно мягче ответил он, снимая мокрую шляпу и поправляя слипшиеся от воды волосы. – Откровенно говоря, моя востребованность при дворе уже давно приучила меня не обращать внимания на такую мелочь, как непогода. Знаете ли, – продолжил он уже более непринужденно, – у нас в стране считается дурным знаком, если в это время года дождь идет реже, чем дважды в день.

Важный господин сдержанно улыбнулся в ответ, взял со стола тонкостенный глиняный кувшин и налил в бокалы вина.

– Это уместный… хороший юмор, – похвалил он Эдванса. – К слову сказать, ваша верная служба трону, или востребованность, как назвали это вы, в какой-то мере и является предметом того, что я хотел бы обсудить, но это чуть погодя. А пока же я прошу принять вас в качестве откупного подарка за предоставленные вам неудобства мое радушие.

И дабы в какой-то мере притупить вашу чрезвычайную осторожность, мистер Эдванс, самое время мне отрекомендоваться. Меня зовут сеньор Гарсиласо де ла Вега.

Я прекрасно понимаю, что человеку моего ранга не подобает представляться самому, но, поверьте, я сделал это намеренно. Во-первых, мне не хотелось бы что-либо обсуждать при чужих ушах. О! – вдруг наигранно смутился де ла Вега. – Простите мой английский. Он все же далек от идеального. А во-вторых, я с самого начала желал бы настроить нашу беседу на добрый, приятельский лад. Мне кажется, что это испанское вино очень может поспособствовать нашему взаимопониманию. Как вы считаете?

Эдванс колебался недолго. Приняв из рук де ла Вега бокал, он поднял его и, вздохнув, произнес:

– Не в моих правилах обсуждать какие-либо дела во хмелю, но, думаю, человек, который смог с помощью одного малого отряда взять с боем неприступную Остию, не станет предлагать мне что-либо недостойное. За что выпьем, сеньор?

Гарсиласо одобрительно и не без удивления посмотрел на своего собеседника.

– Хм, хоть Остия и есть дела давно минувших дней, – многозначительно сказал он, – должен заметить, мистер Эдванс, что столь глубокая осведомленность делает вам честь. Что ж, – хитро прищурился испанец, – пусть вместе с этим вином я выпью и порцию сладкой лести, но мне все же хотелось бы поднять бокал за благополучие английского трона, на службе у которого стоят такие молодые люди, как вы, Джонатан!

Гарсиласо де ла Вега сделал всего пару глотков вина и поставил бокал на каминную полку. Отломив у аппетитной жареной куропатки короткую хрустящую ножку, испанец без лишних церемоний стал закусывать.

Джонатану просто ничего другого не оставалось, как, глотнув вина, отставить в сторону бокал и последовать примеру принимающей стороны. Расчетливо рассудив, что любое удачное действие непременно следует развивать, Эдванс тут же решил повторно прибегнуть к услугам лести.

– В распоряжении испанского трона тоже немало достойных людей, – начал он издалека. – Даже если оставить без внимания штурм Остии, ваше знание английского языка просто не может не восхищать!

– Это, скорее, необходимость, мистер Эдванс, – снисходительно улыбнулся де ла Вега, – ведь при штурме Остии в моем отряде были и англичане. Каково бы мне было, не знай я их языка? Так что, – уточнил испанец, продолжая разбирать на части тушку жареной птицы, – я достаточно сносно говорю и на английском, и на итальянском. Думаю, даже поданных Франциска I я тоже смог бы понять без проблем. Что ни говори, – добавил он как-то двусмысленно, – а это очень удобно: ведь появляется возможность напрямую общаться со многими уважаемыми людьми нашей эпохи.

Взять хотя бы нашего общего знакомого – лорда Честерлейда. По моему мнению, это умнейший человек. Хотя влияние его не является явно очевидным в политических кругах вашей страны, однако многие прислушиваются именно к его слову, слову человека, знающего толк в любых вопросах политики. Лично я доверяю ему полностью. Это он рекомендовал мне вас, мистер Эдванс.

Мы с ним не стали испытывать судьбу, доверяясь письменным посланиям в одном весьма непростом деле. Позавчера утром сэр Генри лично посетил меня в этом полулегальном посольстве. Я изложил ему причину своего визита в Англию и в силу давних приятельских отношений спросил, кого бы он мог посоветовать мне взять себе в помощники? Он тут же, не задумываясь, назвал ваше имя, Джонатан.

Эдванс вздохнул.

– Я многим обязан мистеру Честерлейду, – глухо произнес он. – Лишь благодаря его заботе, я и моя семья можем сейчас безбедно существовать. Но мне кажется, что он слишком предвзято относится к моим способностям…

– Напротив, – не дал договорить испанец, – при нашей последней встрече он заявил, что все ваши достоинства изложены им мне весьма и весьма скромно. Уверен, если кто-то и в силах без всякой там политики и церемоний помочь мне в одном непростом деле, то только вы.

– Что ж, – не стал больше размениваться на любезности Джонатан, – тогда давайте об этом деле и поговорим?

Гарсиласо де ла Вега вторично предложил своему гостю сесть, и на этот раз тот не стал отказываться. Подданный испанской короны снял с каминной полки свой бокал и, устроившись напротив, спросил:

– Скажите, Эдванс, вам как человеку, уже доказавшему свою осведомленность, известна такая личность, как Хайраддин?

Джонатан, проникая в глубины собственной памяти, сделал глоток вина и не без удовольствия выдохнул приятное, неосязаемое облако тончайшего аромата.

– Если мне не изменяет память, – ответил он, – это некий грек, творящий грабеж и беззакония в Средиземном море. Насколько я знаю, он или на самом деле брат небезызвестного Барбароссы, или просто называется таковым.

– Все верно, мистер Эдванс, – радостно вскричал испанец, которому никак не улыбалась идея рассказывать своему гостю всю историю средиземноморского пиратства. – Настоящее имя Барбароссы – Арудж. Это был самый отчаянный пират из всех, кого только знают соленые воды нашего времени.

В качестве предыстории я должен рассказать вам о том, как Барбаросса сколотил свою пиратскую флотилию. Уверяю, это касается нашего дела. Так вот, упомянутый Арудж начал с того, что захватил поочередно две галеры самого папы Юлия II. А ведь это сделать весьма непросто: папские корабли полностью укомплектованы матросами, а вдобавок и солдатами. У прощелыги пирата на тот момент имелось всего лишь крохотное суденышко и горстка таких же отчаянных рубак и бандитов, как и он сам.

Он хороший игрок и в этот раз сделал верную ставку на неожиданность. Никто на папских судах и подумать не мог, что какая-то рыбацкая лодка станет их атаковать. И тем не менее оба корабля были легко захвачены вместе с драгоценным грузом, следующим прямым курсом в закрома Ватикана.

Дальше – больше. Прошел год, два, и количество золота и драгоценностей, захваченных этими пиратами в водах Средиземного моря, представлялось просто ошеломляющим. В дальнейшем, после смерти Аруджа, его брат Хайраддин, или Барбаросса II, как он себя называл, только умножил богатства своего родича! А сколько Арудж смог умыкнуть еще и в Алжире?

В конце концов, авторитет и власть Хайраддина стали столь заметны, что нам, с помощью с военных кораблей Англии и Португалии, пришлось сделать все возможное для того, чтобы приструнить этого негодяя и поймать его в ловушку.

– Так он все-таки пойман?

– То-то и оно, – сеньор де ла Вега, увлеченный рассказом, встал, обошел кресло и вытянулся во весь свой гигантский рост позади Эдванса. – Ловушкой, – продолжал он, – была приманка из золотого груза на одном из наших кораблей. Для этого были собраны самые настоящие пистоли испанской короны. Благодаря нашим стараниям, о том, что на борту судна находятся несметные сокровища, знали даже собаки в каждом торговом порту средиземноморья. Работа по осведомлению граждан была проведена просто титаническая!

Казалось бы, все удалось. Ловушка сработала. Мы их выследили и заманили. Но в тот момент, когда Барбаросса увидел, что его окружает целый флот, этот чертов пират, простите, мистер Эдванс, он… он все равно приказал атаковать нашу «подсадную утку»! Вышколенные большой практикой, пираты моментально сцепили корабли и забрали груз.

Мы еще были на достаточно большом расстоянии, и любой залп мог навредить и нашему подставному судну. Пираты же, прикрываясь им, будто щитом, самым наглым образом разогнались по ветру и выскочили прямо в нос нашему флагману. Капитан, видя, что таран неминуем, приказал развернуться, и команда приготовилась к лобовому удару. Но в последний момент бандиты ловко увернулись… – Де ла Вега схватил бокал и нервно опрокинул его содержимое себе в глотку.

– Три дня, – продолжал он, – мы гонялись за их тенью, проверяя каждый остров, каждую мель, каждую бухту, какую только встречали на своем пути. Все напрасно. Но вот – счастливый случай. Шедшие к нам на помощь суда случайно наткнулись на них. Никто и подумать не мог, что пираты затаятся там, на Вест-Пойнте, ведь он остался за нашей спиной, гораздо западнее. Но, как говорится, Бог – владыка! Видно, все же и ему надоели проделки этих негодяев.

Их выгнали из укрытия прямо во фронт. Это произошло у одного из Балеарских островов. Наш флот, стоявший в боевом порядке, тут же потопил три из пяти пиратских посудин. Две шхуны просто не справились с маневром и сели на мель. Увидев, какая армада им противостоит, пираты потеряли рассудок. Они прыгали в шлюпки и расплывались во все стороны, как крысы, приставая к берегам мелких островков, что густо рассеяны там в округе.

Мы закрыли вход в бухту. Последний из пиратских кораблей сильно пострадал. Он пытался выкрутиться, но, нахлебавшись воды, тоже вскоре сел на мель. Пираты, понимая, что их ожидает, прыгали в воду и вплавь добирались до острова. Мы вскочили в боты и стали преследовать их. У горного озера завязался тяжелый бой, но сила и умение на этот раз были на нашей стороне. Оставшиеся в живых пираты просто вынуждены были сдаться и в качестве прошения о помиловании вынесли нам тело мертвого Хайраддина.

Но никто из них – вы представляете, никто! – даже под пытками не сознался, где спрятаны сокровища Барбароссы. Скорее всего, они попросту не знали этого, ведь никто не мог бы выдержать такие муки.

В этот момент Эдванс, не понимая, какую роль в распутывании этой истории придется играть ему, неуверенно поднялся.

– Сеньор де ла Вега, – мягко сказал он, – в поисках сокровищ я, как бы это вам сказать… не сведущ, что ли… В общем, не представляю, чем я могу быть полезен?

Испанец снисходительно улыбнулся:

– Мой дорогой, мистер Эдванс. Достойные сыновья английской короны отстаивают интересы своей страны по всему миру. Их можно встретить где угодно. Они служат во многих армиях, в том числе, как я уже говорил, вместе со мной штурмовали Остию, демонстрируя чудеса воинской доблести. Но, к сожалению, есть и нечестные англичане, которые, как и такие же подданные моей страны, живут тем, что беззаконно берут дань с честных торговцев.

Все дело в том, что одним из главных помощников Барбароссы II был некто Ричмонд Шеллоу Райдер, по прозвищу «Ласт Пранк».

– «Последняя Шалость»?

– Именно так. Однажды, после очередной поимки, его подвели к заслуженной виселице и предложили прилюдно покаяться перед смертью в содеянных грехах. Он охотно согласился, но только с одним условием – ему должны были дать возможность сделать последнюю шалость. Разумеется, ему разрешили, ведь желание покаяния у любого смертного, как известно, угодно Богу. Да и, казалось бы, чего тут бояться, если кругом целый батальон солдат, крепостные стены и полная площадь разъяренных людей?

Пирату тут же развязали руки, а он, шутя, щелкнул пальцами, выхватил у офицера саблю, убил, сукин сын, двенадцать вооруженных человек и безнаказанно удрал. И это уже в четвертый раз, Джонатан! Правда, – заметил де ла Вега, – до этого он обходился без подобных выдумок.

Он хитер, как сотня лис, дерется как сам дьявол, а уж как стреляет! Ох, – тяжело вздохнул испанец, – к счастью, сейчас разговор идет не о достоинствах этого негодяя. Все это, мой друг, я говорю только для того, чтобы предупредить вас о его коварстве.

У нас есть точная информация о том, что Ричи Последняя Шалость скрывается в Англии. Он родился и вырос в Эксетере. Этим объясняется расположение моего «штаба» здесь, в Плимуте. О важности моей миссии говорит многое. Взять хотя бы письменную договоренность наших монархов о ее организации. Казалось бы, удивительно, что наши страны объединили свои усилия в поимке Ласт Пранка, но если немного подумать, то все это вполне объяснимо: на кону честь наших королевских флотов, огромные богатства и, наконец, спокойствие многих средиземноморских стран, большой интерес к которым проявляют и Англия, и Испания. Итак, в Эксетере живет семья Ричи Последней Шалости…

– Семья? – удивился Джонатан. – Он женат?

– Нет, – улыбнулся де ла Вега, – кто же захочет связать свою жизнь с этим негодяем? Там живут его отец и мачеха.

– Хорошо, – не стал спорить Эдванс, – но что нужно делать мне? Хоть я и управляюсь с саблей весьма сносно, однако вряд ли смогу остановить того, кого не смогли удержать… сколько их там было в последний раз?

– Милейший Джонатан, – растянувшись в доброжелательной улыбке, пропел испанец, – у меня даже мысли не было подвергать вас какой-либо опасности. На то, чтобы неоправданно рисковать собой, есть другие люди. Вам же, с вашим гибким и изворотливым умом, нужно лишь провести аккуратную разведку, а уж если бы удалось найти самого пирата или его след, это было бы великолепно!

В свою очередь я, – добавил де ла Вега, – уполномочен вам сообщить о том, что по упомянутому договору за эту услугу лично вас, мистер Эдванс, ждут весьма щедрая денежная награда, титул и собственная земля где-то к северо-востоку отсюда. Дарственную на нее, подписанную королем, я видел собственными глазами. Лорд Честерлейд вручит вам ее, как только… ну, вы понимаете.

Это ваш шанс, мистер Эдванс, – доверительно зашептал испанец. – За короткий срок вы сможете очередной раз проверить себя, дернуть судьбу за хвост и выиграть «золотое руно» для всего своего рода. Повторяю, вам достаточно всего лишь обнаружить Ласт Пранка или хотя бы его четкий след и сообщить о месте пребывания этого подлого убийцы лорду Честерлейду, мне или вашему новому помощнику, мистеру Лоубу.

– Да, – прочитав немой вопрос в глазах собеседника, уточнил де ла Вега, – мистер Лоуб останется при вас и будет выполнять все ваши поручения.

– Но, – вяло запротестовал Джонатан, – я всегда стараюсь делать все один, я не привык командовать.

– Придется учиться, мистер Эдванс, – ничуть не смутившись возмущением англичанина, ответил де ла Вега. – Дело это непростое, потому здесь в Плимуте и расквартированы солдаты Его Величества, готовые в случае надобности моментально прибыть в Эксетер и выполнить любой ваш приказ.

Большой бородатый человек, в одежде, обильно припорошенной мучной пылью, стоял у двери пекарни и точил нож. Скатавшись в тесто и присохнув к грубой коже на его тяжелых старых сапогах, этот налет выглядел крайне неопрятно.

Чему тут удивляться? Подумаешь, сапоги старины Уилфрида! Да во всем торговом Эксетере в обычный день трудно было бы найти пару чистой обуви. Редкий гражданин мог пройти в центре этого города хотя бы несколько кварталов, не заляпавшись грязью до колен. Что же касается самого старины Уилфрида, то он благодарил Господа за то, что у него, в отличие от многих малоимущих горожан, все-таки были сапоги, пусть и не слишком опрятные. Их наличие говорило окружающим о том, что у этого человека как минимум имелось собственное дело.

Так оно и было. Уилфрид Шеллоу Райдер, его жена Энни и две их дочери имели пекарню. Десять лет назад она досталась им после смерти отца Энни, зажиточного эксетерского лабазника² Тома Милфорда. Дела шли неплохо, по крайней мере, голод Райдерам не грозил, а что до опрятности сапог Уила, то Эксетер вообще трудно было назвать центром культуры, хотя, справедливости ради уточним, что и до позорного статуса «свинарника» ему тоже было далековато.

Последние слова легко можно подвергнуть сомнению, если приехать в этот город, скажем, осенью и посмотреть на эксетерскую рыночную площадь, усилиями тысяч ног превращенную в трясину. И чего только не придумывали старательные горожане, дабы уменьшить неудобства, связанные с ее осенним и весенним затоплением. Торговать именно здесь мэр города разрешил сравнительно недавно, лет двенадцать назад. Таким образом он решил упорядочить уличную торговлю. Под рынок отвели самую что ни на есть бросовую землю. Деваться было некуда – собрались с силами и расчистили низменный, заросший кустарником пустырь, вокруг которого, собственно, и лежал Эксетер. Всезнающая молва утверждала, что когда-то на этом месте было прекрасное озеро, и именно оно сподвигло первых поселенцев обосноваться здесь. Однако в это верилось слабо.

В 1515 году терпение людей наконец лопнуло. Весь июль и август жители города старательно возили сюда из окрестностей песок, щебень и камни покрупнее, укрепляя капризную почву рыночной площади. Но увы! Обычные октябрьские дожди за две недели развезли всё это по примыкающим улицам. На площади остались только большие и скользкие, словно ледяные глыбы, валуны, которые из-за своей величины не могли полностью погрузиться в черную грязь. Люди падали, спотыкаясь о них, били ноги и портили обувь с октября 1515 года до мая 1516-го.

В июне горожане сменили тактику, и, пока близкие по своим масштабам ко второму библейскому потопу дожди взяли короткую передышку, площадь попросту вымостили досками.

Но тут пришел злой гений Эксетера – октябрь 1516 года, и что бы вы подумали? Словно пытаясь отомстить, октябрьские и ноябрьские дожди сотворили с площадью форменное безобразие, вымыв из-под деревянных настилов всю землю и открыв пред плачущими небесами страшные ямы.

Если представить, сколько дерева ушло на это беспрецедентное благоустройство эксетерской рыночной площади, то, пожалуй, можно было бы подумать и о том, чтобы с его помощью увеличить королевский флот на целую треть. Но, как говорится, нет худа без добра. Благодаря расторопности горожан, живо отреагировавших на последствия погодного безобразия, вся центральная часть города оказалась полностью обеспеченной дармовым топливом до самого апреля. Если быть точным, то к маю на площади, являющей из себя жалкое зрелище, уже никто не нашел бы и щепочки.

И вот, начиная с июня 1517 года от Рождества Христова, трудами трех дюжин бравых молодцов, под руководством двух господ из Лондона площадь стали мостить ровным, похожим на буханки хлеба булыжником.

Вот как раз за работой лондонских умельцев и следил Уилфрид, то и дело поглядывая на затянутое тучами небо да старательно оттачивая шершавым терпугом³ тонкое, видавшее многое на своем веку лезвие ножа.

Вскоре один из столичных джентльменов оставил своих рабочих и не спеша направился к лабазнику.

– Добрый день, – подойдя, отстраненно сказал лондонец, окидывая взглядом близлежащие здания. Уилфрид осторожно поскреб большим пальцем лезвие ножа, пробуя его остроту, и, недовольно цокнув языком, продолжил свою работу.

– Добрый? – неохотно пробубнил он в ответ. – Добрый он тогда, когда за работой нет времени заниматься ножами…

– Что, плохо идут дела? – со слабой тенью заинтересованности спросил приезжий.

Уилфрид вздохнул:

– Слава Всевышнему за то, что они вообще пока идут, а уж плохо или хорошо, это все в руках Его да еще в руках ваших рабочих.

С лица джентльмена исчезла наконец напускная отстраненность, и он озабоченно посмотрел в сторону площади.

– Мы, – неуверенно произнес он, – конечно, все рабы Божьи, однако никак не скажешь, чтобы в руках этих лентяев заметно тлела его священная искра…

Уилфрид, подражая примеру гостя, тоже удостоил вниманием взмокших от нелегкой работы людей, будто желая выяснить, кто же это среди них лентяй. Но, вопреки заверениям своего начальства, именно в этот момент мужчины все как один были погружены в работу на благо жителей Эксетера.

Лабазник Уил вскинул вверх густые брови и не стал спорить с незнакомцем. Он просто указал лезвием ножа куда-то на ту сторону рыночной площади, за спины рабочих, и пояснил свои слова:

– Вы начали работу с того края. На это время выход сразу с двух улиц оказался закрытым. Раньше люди, живущие там, ходили за хлебом ко мне, а теперь им ничего другого не остается, как пойти к Изекилу Платту или к Симпсонам. Того глядишь, привыкнут ходить туда, и что мне тогда делать?

– А вы, судя по всему, противник перемен?

– Совсем нет, – возразил Уил, – напротив. Мне очень нравится то, что вы и ваши люди делаете. Просто лично для меня было бы куда лучше, если бы вы начали работу с моего края. Пару дней без работы я уж как-нибудь потерпел бы, зато ножи сейчас точил бы Изекил, а не я.

– Ах, вот в чем дело? – оживился джентльмен. – Откровенно говоря, я о том и пришел поговорить с вами.

– О чем это «о том»? – не понял Уилфрид. – Что, Изекил вам чем-то насолил?

– Не совсем так, – замялся лондонец, – просто все дело в том, что мы с мистером Платтом заключили сделку…

– Так, – меняясь в лице, заинтересованно протянул Уилфрид, – продолжайте!

– Понимаете ли, в чем дело? Мистер Платт снабжает моих людей хлебом за полцены. Именно поэтому мы и начали работу с того конца площади.

– Ах, ты… – едва не выругался вслух Уил, но вместо этого только погрозил кривым ножом в сторону дома хитреца Изекила. – Так что вы там хотели?

Лондонец потупился.

– Не в моих правилах наговаривать на людей, – растягивая слова, начал он, – но как бы это вам сказать? С того самого момента, как мы стали в полцены покупать хлеб у мистера Платта, само качество хлеба снизилось ровно наполовину.

– То есть? – не понял Уилфрид. – Он что, поит вас опарой?⁴

– Нет, – улыбнулся лондонец, – до этого пока далеко, однако мои люди недовольны. Кому нужен хлеб, который, мягко говоря, невкусен?

– А что же вы хотели? ― понимающе развел огромными руками Уил. ― Это ведь за полцены! На то он и Изекил.

– Наша сделка с мистером Платтом обоюдовыгодна, – деловым тоном продолжил лондонец. – Вы же сами говорили, что при таком плане наших работ все люди пойдут к нему. Так оно и есть. У моих парней работа не из легких, поэтому они должны хорошо есть, и поверьте, количество хлеба, купленного у Платта в полцены и съедаемого нашими рабочими, окупает себя полностью. А прибавьте сюда еще и горожан, вынужденных в данный момент отдать предпочтение его пекарне. К слову сказать, горожанам-то хлеб по-прежнему продают стоящий…

– Что же вы хотите от меня? – не понял Шеллоу Райдер. – Чтобы я отправился пристыдить старика Изи?

Столичный джентльмен не был настроен на шутки и, как видно, умел вести дела, поэтому он не придал значения полным иронии словам Уилфрида.

– Я, ― продолжил он, ― поговорил с людьми, живущими неподалеку…

– И что?

– Это как раз они и известили меня о том, что я был не прав, заключая сделку с Платтом. Это правда, мистер Райдер, горожане говорили мне буквально следующее: «Уилфрид Шеллоу Райдер не Изекил, он никогда не сделал бы такого. Его хлеб всегда был лучше».

– Что мне с вашей похвалы, ― хитро прищурился Уил. ― Это дело вкуса, какой хлеб выбирать. Им бы только попусту судачить, этим людям. Лучше бы подумали, почему это Изи стал грешить?

– Они говорят, мистер Шеллоу Райдер, что у Платта нет такого молодого помощника, как у вас. Один Изекил не успевает и муки стоящей раздобыть, и за выпечкой усмотреть, а сколько нужно сделать еще и помимо этого, правда? Отсюда и результат. С горожанами ему ссориться невыгодно, а на нас можно и сэкономить. Ведь у вас есть помощник, мистер Шеллоу Райдер?

Уилфрид недовольно прокашлялся и бросил кислый взгляд в сторону своей пекарни:

– Вы поменьше бы слушали, о чем болтают в таких маленьких городках, как наш. Будь моя воля, я бы все эти длинные языки уже давно завязал узлом. Ну… плох мой помощник или хорош, а работать парень умеет и по местным меркам получает он за это тоже неплохо. Сколько могу, столько плачу.

– Эх, кабы не судьба-злодейка… ― тяжко вздохнул хозяин пекарни и неожиданно разоткровенничался: – Ведь был у меня наследник, был, да пропал еще в детстве. Вот и остались у меня только жена да две дочки. Свое дело они, конечно же, знают хорошо, а вот мужское? Что ни говори, а ни одна леди не взвалит на себя мешки и не понесет их, не проследит за мельником в насыпной при отгрузке…

В этот момент сквозь мнимое безразличие Уилфрида проступило беспокойство, и он тихо спросил:

– А может, скажете, что еще вам обо мне наговорили?

– Ничего дурного, – заверил лондонец.

– И то слава богу, – облегченно вздохнул Уилфрид. – Я-то сам никого не хочу обижать ни словом, ни делом, а вот меня…

– Уж простите, мистер Райдер, ― не без доли лести заверил столичный приказчик, ― к примеру, я бы не посмел обидеть такого великана, как вы.

– Оставим это, – отмахнулся лабазник, краснея. – Так что вы мне хотели предложить?

Заезжий господин оглянулся, затем, будто опомнившись, приподнял край шляпы и отрекомендовался:

– Меня зовут Джерри Скотт. Мы намерены скоро закончить на торговой площади.

– Похоже, так тому и быть, ― не стал спорить Уил.

– Далее, – продолжал столичный джентльмен, – есть договоренность с мэрией о том, чтобы уложить брусчаткой сначала вот эти, главные, ― Скотт красивым жестом очертил воображаемый круг над «Мебельной лавкой» Генри Лакбота, ― прилегающие к площади улицы, а уж потом и весь город.

– О! – неопределенно, но, как показалось гостю, с облегчением выдохнул Уил.

– Да, так оно и будет, только если… – Скотт запнулся, – вы возьметесь снабжать нас хлебом.

И тут же, не дав лабазнику опомниться, он выпалил вдогонку к уже сказанному:

– По три мелкие монеты за буханку хорошего хлеба!

Уилфрид вскинул белые от мучной пыли брови.

– Я все понимаю, – задумчиво произнес он, – выгода для меня прямая. Но Изекил-то разозлится, станет говорить обо мне всякое!

Напрасно старина Райдер надеялся увильнуть таким нехитрым способом от ответа. Этот мистер Скотт, как оказалось, был совсем не простак.

– В благодарность за сотрудничество, – продолжал приказчик, – после площади мы сразу же начнем выкладывать эту улицу и особенно хорошо все обустроим возле вашей пекарни. Мэру перемену своей стратегии я объясню сам. Поверьте, я легко смогу его убедить в том, что подобное решение является самым правильным с технической точки зрения. Скоро осень. Подумайте сами, ведь людям будет приятнее идти на рыночную площадь по брусчатке, чем по болоту. Поверьте мне, к тому времени мы сделаем все возможное, чтобы они проходили туда через ваш квартал.

Уилфрид опустил руки и шумно потянул носом.

– Очень заманчиво, – сдержанно произнес он. – Что ж, и мне, как и Изекилу, нужно кормить семью – я согласен.

Глава 2

Еще утром красавица Мериан почувствовала, что наступивший солнечный денек заслуживает того, чтобы стать каким-то особенным.

Накануне, перед сном, ее сестра Синти, с которой они с детства делили небольшую комнату на втором этаже дедовского дома, растревоженная полуденной беседой с уже знакомым нам мистером Скоттом, попыталась обсудить с Мери добродетели сильной половины человечества.

Однако уставшая сестра была уже не в состоянии поддерживать беседу. Тогда, забравшись в постель, взволнованная Синтия принялась вслух сожалеть о несостоятельности местных кавалеров. Когда же она, наконец, отбросив в сторону все намеки, прямо попыталась выяснить у Мери, как та находит мистера Скотта, измотавшаяся за день сестрица уже спала.

Синтия, раздосадованная тем, что Мериан осталась безучастной к ее переживаниям, не могла уснуть до полуночи, а под утро, когда она все же провалилась в глубокий и крепкий сон, его, как обычно, на самом интересном месте прервала мать. Энни Шеллоу Райдер совершенно не волновало недосыпание младшей красавицы дочери. Что тут поделаешь, работа требовала своего.

В отличие от рыжеволосой сестры, Мери поднялась быстро. Одеваясь, она то и дело посматривала в окно, где в чудной красоте небесных красок играл рассвет. Он был настолько красив, что Мери сразу поняла – это будет особенный день. Она этой ночью прекрасно выспалась и чувствовала себя отдохнувшей и полной сил.

– Ме-е-риан, – простонала сонная Синтия, отрываясь наконец от подушки, и ее рыжие кудрявые локоны, словно шторы, закрыли припухшее, заспанное личико, – неужели так будет всегда?

– Как это «так»? – отрешенно переспросила Мери, аккуратно заправляя под высокий ажурный чепчик черные, как жженая смола, волосы.

– А вот так, – Синти окинула красноречивым взглядом их комнату, – утро, работа, вечер, сон… утро? В воскресенье еще церковь.

– Ты не хочешь ходить в церковь?

– Уф, – Синтия отчаянно выдохнула в подушку, – не прикидывайся, что ты не понимаешь, о чем я говорю. Скажи правду, ты думаешь, что в нашем будущем ничего не изменится?

Мери отошла от зеркала и выжидающе остановилась посреди комнаты. Она уже была готова к своим каждодневным обязанностям, а вот ее младшая сестра, которая только сейчас поднялась и обреченно поплелась к тазу с водой, – нет.

– Шевелись, Синти. Ты же знаешь, что наша с тобой работа и есть те самые кирпичики в счастливом замке завтрашнего дня.

– Конечно, – с досадой ответила девушка, – весь день в муке и тесте…

– В муке и тесте, – согласилась Мери. – Как ты думаешь, нашим отцу и матери нравится их жизнь? Думаешь, они не хотели бы жить как герцоги или лорды? Тут уж ничего не поделаешь. У всех нас, как и у других, такая жизнь, какую мы заслуживаем, и искать другого просто нет смысла.

Вот что хорошего в том, что наш брат еще ребенком сбежал куда-то искать той самой лучшей жизни? Я помню: его мечты о море, о кораблях и плаваниях казались всем безобидными, никто не обращал на них внимания… И вот… Где сейчас наш Ричи? Хорошо, если жив, а если его давно уже поглотило море? – Мериан тяжело вздохнула. – Наверное, это так, иначе он бы объявился, ведь ни отец, ни мать не сделали ему ничего плохого.

Мериан с сочувствием посмотрела на сестру.

– Синти, – немного мягче произнесла она, – подумай-ка о том, что наша работа – это и наше с тобой приданое. И в скором времени, надеюсь, нас ждет вполне приличная жизнь. А может, тебе стоит лишний раз сходить в «черный» город и посмотреть, как там девушки зарабатывают себе на пропитание?

Скажу честно, я работала бы у печи еще и ночью, только бы избежать такого позора – стоять вдоль плимутской дороги. Так что очнись от своих глупых грез и одевайся. Я пойду к матери – начинать замес, – Мери хитро прищурилась. – А если еще не передумала лениться, вспомни, что после обеда за первым заказом придет мистер Скотт. Если выпечка не будет готова, он обратится к Симпсонам и никогда больше здесь не появится!

К удовольствию Синтии, мистер Скотт посетил их, как и обещал, сразу после утренней продажи. Но увы! Грезившая об этой встрече девушка не смогла с ним как следует поболтать. Она просто не решилась на это в присутствии отца и Генри. Оставалось надеяться на вечернюю продажу. После нее мистер Скотт с рабочими снова придут за хлебом.

Расчет был верен. Уставшие за день отец и мать обычно идут отдыхать рано. Отпускать хлеб будет только Генри, помощник отца, и Мериан. С сестрой всегда можно договориться, а Генри и спрашивать никто не станет. Пусть он делает свое дело – отгружает хлеб, рабочие пусть его принимают, а мистер Скотт и Синтия в это время смогут спокойно поболтать у отпускного окошка.

Нужно отдать должное этой деятельной девушке. Если ей что-то было нужно, то ее холеная лень, видя ее рвение к работе, просто падала в обморок. Синти понимала: для того, чтобы вечером стать на продажу, нужно сделать так, чтобы утром там работала Мери. Конечно же, старшая сестра была немало удивлена перемене, произошедшей с заспанной и тяжелой на подъем Синтией, но противиться не стала. В это солнечное, приветливое утро стоять у отпускного окна куда как приятнее, чем вертеться у баков и печей.

Вся семья вместе с Генри слаженно отработала утреннюю, особенно крупную в связи с заказом мистера Скотта закладку хлеба. Синтия дежурила у печей, а отец и мать, как всегда, поднялись наверх, чтобы немного отдохнуть. Они часто делали так, поскольку им приходилось вставать еще и ночью – помогать Генри. Случалось, что и помощник отца, забравшись днем в свою тесную коморку под самой крышей дома, спал там чуть ли не до вечера. Сложно было угадать, особенно в последнее время, сколько хлеба или лепешек продастся в тот или иной день. По правде говоря, до заказа мистера Скотта Шеллоу Райдеры уже давно не трудились в полную силу.

Мери надела чистый передник и отправилась к торговому окошку, где после обеда ее должна была сменить ожидающая встречи с мистером Скоттом Синтия. Пора было открывать продажу. Генри уже давно выставил на полки горячие ароматные буханки, отчего в комнатке с торговым окном стало нестерпимо жарко. Едва войдя в душное помещение, задержавшая дыхание девушка сразу же направилась к окну, вытянула из петель тяжелую задвижку и распахнула ставни.

Горячий воздух выплеснулся в прохладное утро сладким ароматом выпечки. Трое горожан: миссис Таккерлоу, Майкл Шетл и старик Эдвард Хок с двумя внуками, Рони и Биллом, – дожидаясь открытия пекарни, с интересом изучали строительный беспорядок на краю площади. Похоже, им было забавно представлять, как кучи привезенных вечером булыжников совсем скоро превратятся в отличную мостовую, а горожане перестанут проклинать вечную грязь и беспорядок рыночной площади.

…Все дружно оглянулись на звук ударяющихся о стену ставен. Дети весело запрыгали, предвкушая скорый пир. Эдвард Хок имел множество внуков и всегда строго соблюдал очередность их посещения пекарни Шеллоу Райдеров. Как видно, пожилой джентльмен был твердо уверен в том, что свежие лепешки являются лучшим воспитательным средством для юного поколения.

Очередь расступилась, и веселую компанию любезно пропустили вперед. Мери с умилением глядела, как малыши, не дожидаясь, пока дедушка рассчитается, с удовольствием впивались зубками в мягкие бока лепешек.

Мистера Хока сменили миссис Таккерлоу и Майкл Шетл. И пожилая леди, и земский служащий не были расположены к разговорам. На их лицах уже проступила печать дневных забот. Мериан быстро отпустила и их.

Генри, видя, что улица возле пекарни опустела и понимая, что его помощь пока не требуется, ушел в свою каморку, окошко которой располагалось под самой крышей лабазни, прямо над торговым местом Мери.

Девушка же, оставшись одна, привычно устроилась у окна и стала рассматривать просыпающийся город.

Пугая дремлющих на карнизах голубей, распахивались и хлопали ставни. Соседи кричали друг другу приветствия, молочники зазывали покупателей, стуча медными крышками бидонов, а темнолицые фонарщики медленно шли отдыхать, высоко, словно солдаты на параде, поднимая кверху головы и проверяя, все ли фонари погашены.

Вот в сторону рыночной площади шумной толпой прошли рабочие во главе с Терри, помощником мистера Скотта. Все они снимали шляпы и приветливо улыбались Мери, зная, что после обеда переходят на полное хлебное обеспечение семьи этой прелестной мисс. Только мистер Терри, кланяясь Мериан, был хмур и молчалив. Похоже, этот высокий нескладный человек был таким от природы. Наверное, именно поэтому влюбчивая и игривая Синтия сразу обратила свое внимание на мистера Скотта, а не на этого угрюмого молчуна.

Улица вновь опустела. Те, кто желал пересечь площадь с этой стороны, уже давно и не без труда сделали это, а прочим теперь приходилось идти в обход. Рабочие, выполняя обещание, данное мистером Скоттом, уже взялись за дело и перегородили улицу.

Мериан, поскучав какое-то время у окна, встала и принялась передвигать ароматные буханки, стоявшие в глубине полок, на опустевшие после продажи места.

Вдруг кто-то неожиданно кашлянул позади нее. Девушка вздрогнула от испуга и резко обернулась. У торгового окна стояли два молодых человека в темных дорогих плащах и кожаных треуголках морских офицеров. Заметив, что их появление сильно испугало девушку, они недоуменно переглянулись, и тот, что был справа, полным учтивости голосом произнес:

– Просим прощения, мисс. Мы, наверное, испугали вас?

Мери, не решаясь что-либо сказать в ответ, только опустила глаза.

– Видит бог, мы этого не хотели, – продолжил моряк, и девушка уловила в его голосе скрытую властность. – Скажите, это пекарня мистера Уилфрида Шеллоу Райдера?

– Да, верно, – робко ответила Мериан, приходя в себя.

Услышав это, второй джентльмен, сняв треуголку, галантно поклонился:

– Наше почтение, мисс. Еще раз просим нас извинить. Позвольте представиться, меня зовут Джонатан Эдванс, а это мой компаньон, мистер Эдвард Лоуб, – второй молодой человек тоже снял шляпу в знак приветствия. – Мы хотели бы поговорить с мистером Шеллоу Райдером.

– Он отдыхает, джентльмены, – мягко произнесла Мери и тут же продолжила тверже: – Я его дочь, Мериан Шеллоу Райдер, и в отсутствие отца я весьма неплохо справляюсь с его делами.

Мужчины коротко переглянулись.

– Нам бы хотелось, – сдержанно произнес тот, кто назвался Джонатаном Эдвансом, – поговорить с мужчинами. Возможно, у мистера Шеллоу Райдера есть сын или управляющий?

– Нет, джентльмены, – окончательно оправившись от испуга, твердо и с легкой насмешкой ответила Мери, – я сейчас его управляющий. Сын мистера Уилфрида пропал около двадцати лет назад, так что или вы скажете, что вам угодно, или я позову Генри!

Эдванс улыбнулся и весело посмотрел в сторону своего спутника. «Смотрите-ка, Эдвард, – читалось в его глазах, – тут еще есть и какой-то Генри…»

Едва только Джонатан собрался неаккуратно пошутить об этом воображаемом персонаже, как открылась дверь и в комнату вошел белый от муки детина деревенского склада, крепкий и подвижный.

Опытный глаз Джонатана сразу смекнул, что этот Генри не так уж прост. Чего только стоил его колючий, пронизывающий взгляд. Эдванс даже чуть слышно причмокнул. Такие же лихие молодцы одним ударом молота в лоб убивают быков на лондонских рынках и берут за это по целому шиллингу. Справедливости ради нужно сказать, что даже при такой высокой оплате без работы эти ребята никогда не остаются.

Подойдя к торговому окну, Генри оперся мозолистыми, набитыми костяшками кулаков в широкий дубовый подоконник и уставился наглым вызывающим взглядом в лица пришлых:

– В чем дело, Мери? Эти джентльмены доставляют тебе беспокойство?

Мериан и джентльмены молчали.

– Что ж, – видя непонятное замешательство, продолжил Генри, – я думаю, в таком случае мне лучше присутствовать при вашей беседе. Вдруг кто-нибудь из этих господ еще решит тебя обидеть. Хозяин не простит мне этого, а я не хочу остаться без работы.

Усердно отрабатывающий таким образом свой заработок Генри спокойно отошел к стене и, демонстративно сложив на груди мускулистые руки, застыл возле нее, словно мифический Титан, подпирающий головой небо.

Мериан смотрела на чужаков, не решаясь что-либо сказать. Пришел черед Эдванса проявить дипломатию. Он догадался, что этот работяга – судя по всему, завсегдатай уличных потасовок – скорее погибнет, чем позволит себе уступить.

«А может, ― размышлял в это время Эдванс, – для того, чтобы поставить этого деревенщину на место, немного помахать саблей?.. Нет, что за вздор! Какая сабля? Ведь мы здесь не за этим, хотя этот наглец и заслуживает того, чтобы его проучили. Может быть, он тайно влюблен в хозяйскую дочь. Джонатан снова окинул взглядом девушку.

– И не мудрено, – заключил он. – Такая леди! Как видно, создатель был в хорошем расположении духа, когда лепил эту даму. Прекрасное лицо, да и все остальное – то, что скрывает подоконник…

– Мы, – осторожно, но с нажимом продолжил Джонатан в тот момент, когда затянувшаяся пауза уже начала казаться глупой, – наслышаны о том, что у мистера Шеллоу Райдера служит человек, способный в случае надобности полностью заменить своего хозяина. Я, милейший, понимаю ваше рвение добросовестно выполнять свое дело, но, поверьте, у нас с компаньоном не было и мысли чем-либо обидеть вас или эту прелестную мисс.

Мы тоже добросовестно ведем свои дела. Поэтому, собственно, мы здесь и желали бы поговорить лично с мистером Уилфридом Шеллоу Райдером. Поймите, нам бы просто не хотелось, чтобы вы после пересказывали мистеру Уилфриду суть нашего разговора. Повторяю, мы здесь по делу, которое вполне может оказаться полезным вашей пекарне.

Судя по всему, Генри был одним из тех парней, что быстро остывали. Он тут же оторвался от стены и как ни в чем не бывало сказал:

– Простите, господа. Я принял вас за бездельников, которые слоняются по городу и развлекаются всякими глупостями. Я схожу за хозяином.

И он на самом деле… ушел!

Слегка ошарашенные таким поворотом событий джентльмены остались наедине с Мери, и теперь она, уже не стесняясь, стала их изучать.

«А ведь этот Эдванс, – рассуждала она про себя, – весьма недурен собой. Пожалуй, даже если он и из богатеньких, то не «белокожий». Косой шрам у виска, волевое лицо, уверенность в себе и поразительное самообладание. Интересно, – спрашивала себя Мериан, – как это он не заколол нашего Генри? Ведь у этих двоих из-под плащей торчат сабли. А у нашего Генри только ключи от склада на поясе».

Вскоре пришел сам Уилфрид. Он был мрачен. Всклоченная борода торчала параллельно полу, отчего вид хозяина лабазни казался по меньшей мере недовольным. Преодолев расстояние от двери до отпускного окна в четыре гигантских шага, он в один миг оказался рядом с дочерью:

– В чем дело, джентльмены? – прогремел он голосом, полным меди. – Мой помощник сказал, что вы настаивали на встрече со мной.

Гости смутились, не решаясь сразу начать разговор с таким близким к бешенству гигантом.

– Ну?! – заметно продолжал терять самообладание Уилфрид. – Кто-нибудь скажет мне хоть слово? Генри, – бросил он вполоборота своему помощнику, – ты уверен, что разговаривал с этими господами?

Генри кивнул, всматриваясь в лица чужаков, будто и сам уже начинал сомневаться в присутствии у них дара речи. Уильям Шеллоу Райдер, похоже, хорошо знал, как его вид действует на незнакомцев, поэтому, убедившись в том, что оба джентльмена пребывают в полном замешательстве, улыбнулся и, укладывая тяжелую руку на плечо дочери, вдруг неожиданно мягко сказал:

– Мериан, сделай доброе дело, представь меня этим господам. Похоже на то, что они привыкли к другому обращению.

Мери покраснела и выпрямилась. «Странное дело, – только и подумал Джонатан, – и как этот монстр мог сотворить такое хрупкое создание?».

Девушка в это время мило улыбнулась и произнесла:

– Господа, мистер Уилфрид Шеллоу Райдер, мой отец и хозяин пекарни.

– Да, это я, – не дав дочери договорить, довольным тоном прорычал Уил. Он сладко чмокнул свое прелестное чадо в макушку и неизвестно к чему игриво и весело подмигнул чужакам.

Джонатану Эдвансу сразу же стало ясно, что этот великан вовсе не демоническое создание, преисполненное адского деспотизма, а, скорее, совсем наоборот.

– Мистер Шеллоу Райдер, – выдергивая мысли товарища из цепи рассуждений, вдруг ни с того ни с сего отчеканил Лоуб, – перед вами мистер Джонатан Эдванс, а я его компаньон – Эдвард Лоуб. Мы к вам по делу.

– Разумеется, господа, – моментально перешел на угодливо-деловой тон Уилфрид и наконец огладил всклоченную бороду, – понятное дело, не шутки же ради вы потребовали меня будить…

– О, – вступил в разговор Джонатан, – простите нас!

– Да бог с ним, – не дал ему закончить пекарь, – не о чем говорить. Думаю, нам удобнее будет обсудить ваше дело в гостиной, нежели тут, на виду у всего города. Генри, выйди и проводи господ в дом.

Откровенно говоря, скромное помещение, куда пригласили Эдванса и Лоуба, можно было назвать гостиной с большой натяжкой. Привычные к обстановке респектабельных домов, джентльмены не могли и подумать, что тесная комнатка с округлым столом, стульями грубой работы и жалким набором прочей мебели может претендовать на звание гостиной.

Беспрестанно суетящийся Генри был полон нарочитой учтивости и внимания. Усаживая гостей за стол, он то и дело с насмешкой приговаривал: «Прошу вас, осторожнее, сэр, не сломайте свою саблю, …будьте внимательнее, сэр, у нас такие стулья, вставая, вы можете порвать чулки. Они, как видно, жутко дорогие!».

Лоуб конфузился и сидел словно на гвоздях, а Джонатан отслеживал все это только как неприятный, назойливый фон своей основной цели. Он лишь тихо посмеивался над поведением этого уличного хулигана, которого осчастливили редкой для таких бедных ребят возможностью поработать при пекарне. Как тут ни старайся, а его неумение прислуживать не спрячешь никуда. «Возможно, – думал Эдванс, – этот великовозрастный олух хотя бы с привычными ему мешками и дровами управляется с большим умением».

Генри тем временем принес кувшин и глиняные кружки. Судя по всему, это был верх местного гончарного искусства и предмет особой гордости хозяев. Наполнив их наливкой, помощник Уила весьма неучтиво, даже небрежно, согнулся и чуть ли не по-хамски толкнул кружку к самому носу Лоуба.

Эдванс в который раз про себя улыбнулся и заключил: «Неотесанное полено, гнать такого в шею!».

Вскоре появился и сам хозяин. Он вежливо поинтересовался у гостей, достаточно ли внимания было им уделено и хороша ли его домашняя наливка? Получив ответ, преисполненный настоящего столичного такта, он украдкой кивнул своему помощнику: смотри, мол, как нужно с людьми разговаривать.

В ответ на это Генри красноречиво вскинул взгляд к потолку, что, несомненно, означало: было бы перед кем тут особенно расшаркиваться! И это также не осталось незамеченным Эдвансом. Он стал ловить себя на мысли, что все эти притворные попытки хамоватого Генри услужить заезжим господам, стали ему здорово действовать на нервы. Пожалуй, если бы не порученное им с Лоубом дело, горько бы пришлось этим пекарям еще в комнате с широким окошком и прелестной девушкой.

Тем временем хозяин пекарни что-то спросил у своих гостей, но задумавшийся Джонатан пропустил мимо ушей этот вопрос. Дабы исправить досадную оплошность, Эдванс уперся взглядом в Лоуба. Лицо того выражало полное непонимание.

– Простите, – окончательно выныривая из неясных дум, честно признался Эдванс, – мистер Шеллоу Райдер, я задумался и не услышал ваш вопрос…

– Я спрашиваю, кто из них вас интересует?

Эдванс округлил глаза.

– Ну, – в свою очередь озадачился и хозяин пекарни, – я имел в виду Мери или Синтия?

Джонатан снова коротко глянул на Лоуба. Бледное лицо последнего стало вытягиваться.

– Про-о-остите… – непонимающе протянул Эдванс.

Великан Уилфрид приосанился:

– Господа, разве речь пойдет не о сватовстве?

В спертом воздухе повисла неприятная пауза. Затягивать ее далее было просто смерти подобно.

– Мистер Шеллоу Райдер, – как можно деликатнее начал Джонатан, – нет никакого сомнения в том, что руку каждой из ваших дочерей почтут за честь просить самые достойные джентльмены, однако мы к вам по иному делу. Еще раз прошу вас простить нас за то, что наши намерения были неправильно истолкованы.

Эти слова заезжего джентльмена, как видно, дорогого стоили Уилфриду. Он тут же отмерил себе из кувшина большую дозу наливки и одним махом выпил ее.

«Вот тебе и хозяйский этикет», – только и подумал Эдванс.

Лабазник Уил тем временем огладил свою богатую бороду и тяжко вздохнул:

– М-да… А что же, господа, вас тогда привело ко мне?

– Мы, ― чувствуя, как с души свалился груз напряжения, охотно принялся излагать суть своего дела Джонатан, ― слышали от мистера Скотта о том, что вашей пекарне сейчас приходится нелегко. Заказ большой, а в помощниках у вас только Генри и три женщины.

Мельница мистера Симпсона, при всем уважении к нему и его семье, сейчас способна обеспечить качественной мукой только свою пекарню. Вам же и мистеру Платту достаются только остатки.

– Кто вы такой, чтобы говорить всякое о достойном человеке? – вяло возмутился Уил, употребляя вторую порцию наливки.

– А я ничего плохого и не говорю, – легко и непринужденно заверил гость. – Впрочем, как учит нас Священное писание, давайте будем судить людей «не по словам их а по делам».

Эдванс кивнул своему спутнику. Тот извлек из-под полы плаща два крохотных мешочка и поставил их перед Уилфридом.

– Что это? – не понял тот.

– Мука, – ответил Джонатан, двигая свой товар в сторону хозяина пекарни. – Смотрите сами, я не стану ничего больше говорить.

Шеллоу Райдер безо всякой охоты взял поочередно оба мешочка, развязал тесемки и высыпал содержимое прямо на стол. Эти две одинаковые по величине кучки муки сильно отличались даже внешне. Уилфрид сразу заметил просто невиданное качество той муки, что была справа от него, но, не подавая виду, принялся нюхать, растирать между пальцами и скатывать в шарики, смачивая слюной, сначала муку из одной кучки, а потом из другой.

Закончив, пекарь деловито откашлялся и, откинувшись на жалобно скрипнувшую спинку стула, заключил:

– Ну, что я хочу вам сказать, господа. Та мука, что слева, – самая обыкновенная мука, весьма и весьма неплохого качества. А вот та, что справа… Врать не стану, не в моих это правилах – такой муки я в своей жизни еще не встречал. Это, если хотите, пыль с крыльев ангелов, а не мука!

– Все верно, – довольным голосом произнес Эдванс. – Мука в левом от вас мешочке с мельницы мистера Симпсона, а вот в правом – суть нашего дела.

Мы с компаньоном сколотили неплохое состояние, снабжая в смутные времена этой испанской мукой сразу и бедствующих, и жирующих французов. В данный момент у нас есть желание и возможность насытить отборным испанским зерном и отличной мукой все рынки севера Франции и южного побережья Англии.

Должен вам признаться, что мы уже вели переговоры с мистером Симпсоном об установке на его мельнице новых валовых жерновов. Симпсон, видя качество нашей муки, согласился и тут же дал залог, но… На переоборудование его водяной мельницы понадобится около года, а то и больше, причем валы-жернова настолько велики, что ему придется использовать для их установки чуть ли не половину его склада. Но мистер Симпсон пойдет и на это, уверяю вас.

К сожалению, его дом, увы, неудачно расположен для нашего нововведения. Увеличивать площади ему просто не даст река, хотя мы обсудили с ним и это. Мистер Симпсон заверил нас, что это не станет большой проблемой. Кое-кто из соседей уже давно не прочь продать ему часть своих земель. Однако сами понимаете, в ближайшем будущем все его деньги пойдут не на покупку земель, а на установку жерновов.

Исходя из этого, мы хотели бы предложить вам на выгодных условиях дать возможность нам использовать ваш мучной склад. Все то время, пока будет решаться вопрос с переоборудованием мельницы Симпсона, мы сможем осуществлять торговлю этой высококачественной мукой отсюда по всему южному побережью. Поскольку мы будем арендовать у вас помещение, наша мука будет отпускаться вам в полцены, а при удачном ходе дел и того меньше.

– Хм, а что же вы не подадитесь в Плимут или Брайтон? – возразил Уилфрид. – Ведь там есть порты и оттуда торговать удобнее.

– Там большая влажность.

– Ну-у, – ухмыльнулся Уил, – влажность у нас везде, так что не пытайтесь меня надуть. Впрочем, не хотите говорить, и не надо, мне ваши тайны ни к чему. Давайте обсудим дело. Мука ваша просто превосходного качества и… – почесал в бороде Шеллоу Райдер, – думаю, я буду сотрудничать с вами. Только странно все как-то. У одного мельница и пекарня, у другого склад и пекарня.

Надеюсь, вы подумали и о том, что мы с Симпсонами вскоре начнем воевать за покупателей? Конечно, я вас понимаю, дело в первую очередь, но как нам жить потом здесь, зная, что семья того же Изекила Платта в самое ближайшее время просто пойдет по миру с драными торбами? Или вы и ему что-то такое хитрое предложили?

Эдванс вздохнул:

– Мы не стали ничего предлагать мистеру Платту. Наша беседа с ним была короткой.

– Это понятно, – выныривая из тяжких дум, твердо заключил Шеллоу Райдер. – Так что же, джентльмены, ваши условия?

Вдруг мощный удар сорвал тяжелую дверь гостиной с петель. Массивная створка с грохотом упала на пол, подняв в воздух едкое пылевое облако! В комнату ворвались какие-то вооруженные люди. Один из них, держа перед горлом Мериан короткий кривой нож, переволок оторопевшую от страха девушку через порог и рявкнул:

– Всем сидеть!

Те, кто был с ним, что-то около десяти человек, в один миг рассыпались по пыльной гостиной лабазника. Стволы смердящих фитилями мушкетов и выгнутые клинки сабель в один миг были направлены на Эдванса, Лоуба и даже на притихшего в углу беднягу Генри.

– Папа, – сдавленно пискнула Мери, и державший ее лихой детина тут же крепко зажал рот побледневшей девушке и рявкнул:

– Не шумите, леди! Я сейчас передам вас тем… джентльменам у входа, а сам потолкую с Ричи. Только вы не брыкайтесь и, упаси вас бог, не кричите, не то ваше нежное тело нанижут на саблю, как худую куропатку. Вы меня поняли?

Мериан кивнула и затихла, прекратив всякие попытки к сопротивлению. Незнакомец передал девушку стоявшим у входа, а сам бесцеремонно подошел к столу, налил себе наливки, выпил ее и швырнул глиняную кружку о пол.

– Сладкое пойло для девиц, – прорычал недовольно чужак и неожиданно со всего маху ударил Уилфрида Шеллоу Райдера эфесом сабли по голове.

– Всем сидеть! – вскричал он снова, давая возможность бесчувственному телу великана свободно упасть на пол. – Сидеть, или я убью его и прикажу убить девушку!

Распоясавшийся незнакомец сел на место Уилфрида, которому, по его красноречивому кивку, уже старательно скручивали веревками руки двое вооруженных, неопрятно одетых людей.

Он положил перед собой один пистолет, вынул из-за пояса второй, поочередно чиркнул кремнем у их фитилей и, дождавшись, чтобы те задымились, к удивлению гостей лабазника, навел оба ствола на Генри!

– Даже не думай, Ричи, – криво улыбаясь, сказал чужак.

Сидевшие до сих пор словно каменные изваяния Эдванс и Лоуб перевели изумленные взгляды на нескладного помощника пекаря. Восседавший за хозяйским столом, словно Валлийский принц, разбойник перехватил их взгляд:

– Что такое, господа? Вы чем-то удивлены? – Он на миг отвел свои воспаленные глаза от цели, уделив внимание тем, кто случайно угодил в эту переделку.

– Будьте благоразумны! – продолжил чужак. – Хотя вы и вооружены, но в сопротивлении и кровопролитии нет нужды. Вы не имеете ни малейшего понятия о том, что здесь происходит. Повторяю, будьте благоразумны, потерпите немного наше общество, и скоро все будут свободны и… почти никто не пострадает.

– Итак, Ричи Ласт Пранк, – он угрожающе кивнул стволами в сторону того, кого гости пекаря Уилфрида знали под именем Генри, – меня прислал Хайраддин. Гроза прошла, и он, а вместе с ним и все мы полагаем, что половины того, что тебе было приказано спрятать от флота де ла Вега, для тебя одного будет слишком много!

В этот момент Лоуб, выдавая крайнее волнение, как-то неловко дернулся и в тот же миг съежился от ударившей его в плечо боли. Понимая, что сейчас он на волосок от смерти, Эдвард Лоуб осторожно повернул голову. Сзади в его лопатку упиралась чья-то сабля, готовая в любой момент прошить его насквозь.

– Чу-чу-чу-чу, – спешно остановил расправу целившийся в Генри незнакомец. – Майки, не надо, – обратился он к стоявшему за спиной Лоуба.

Именно в этот миг Джонатан Эдванс, про себя оценивший прекрасную выучку напавших на них людей, понял, что дело плохо, хуже некуда. Удивление и разочарование от осознания того факта, что деревенщина Генри – неотесанный помощник Уилфрида Шеллоу Райдера – оказался его сыном, Ричмондом Последняя Шалость, самым опасным и кровожадным корсаром Средиземного моря, отступили на второй план. И если минутой раньше Джонатан уже практически просчитал все варианты схватки и спасения, то теперь становилось совершенно понятно, что надеяться было не на что. Их захватили люди, из лап которых вырваться живыми было просто невозможно.

Восседавший за столом незнакомец, судя по всему, главный у нападавших, взвесив все «за» и «против», что-то про себя решил и после этого снова обратился к случайным свидетелям драмы:

– Что-то мне подсказывает, господа, что вы можете каким-то образом помешать нам выполнить наше дело. А ну-ка, – он кивнул вперед, – положите на стол ваши сабли, медленно идите к стене и станьте рядом с Ричи. Подождите там, в сторонке, и без глупостей! Мы не хотим никого из вас убивать.

Джонатан и Эдвард молча сняли с ремней сабли и, поочередно уложив их на стол, отправились к указанному месту у стены. Когда они проходили мимо Ричмонда, тот вдруг засмеялся:

– Ну и глупец же ты, Банка! Дались тебе эти парни, отпусти их. Они просто продают испанскую муку. Эй, отставной вояка, – обратился он к Лоубу, когда тот оказался прямо напротив него, – ты ведь не отдал джентльменам свои «испанские сюрпризы»?

С этими словами он резко развернул Эдварда Лоуба и с силой одернул рукава его плаща. Миг, и незнакомец, которого Ласт Пранк назвал Банка, выгнулся мостом, хватаясь за пробитое испанским ножом Лоуба горло. Его мушкеты с грохотом упали на пол. Кровь брызнула тонкими фонтанами на темные оскобленные доски гостиного стола.

В один миг всё перевернулось вверх дном в этой душной комнате.

Грохнули два выстрела. Лоуб, невольно служивший в этот момент Ричмонду живым щитом, упал на пол, а Эдванс, раненный в бедро, привалился к стене. Тут же рядом с ним рухнул кто-то из нападающих, у которого второй «испанский сюрприз» Лоуба торчал уже из груди.

Ничего не скажешь, Ричмонд Ласт Пранк умел обращаться с этими новомодными игрушками. Пират стрелой пролетел у стола, швырнул в сторону Эдванса одну из сабель, а сам схватил другую.

Только тогда, когда у самых ног Джонатана зазвенело каленое железо, он вдруг очнулся. Ситуация не позволяла расслабиться ни на миг. Эдванс понял это, как только нагнулся к оружию. Крохотное промедление – и тут же жгучая боль ударила его под левую лопатку. Эдванс в слепой ярости сделал ответный выпад назад. Умелая рука заученным движением поразила цель. Тот, кто напал на него, явно не ожидал подобной прыти от ошеломленного с виду человека. Наверное, именно потому, падая на пол и расставаясь с душой, разбойник выпучил удивленные глаза.

С ним было кончено. Джо, превозмогая боль, бросился к двери, где уже кипела страшная схватка.

– Сall all hands on deck!⁵ ― скалясь в лицо смерти, кричал распаленный боем Ричи Ласт Пранк. Он был ранен в плечо, однако рубился как одержимый, прикрывая отход к двери своей перепуганной сестре. Нападавшие понимали, что только угрожая ей, можно было остудить пыл разъяренного помощника Барбароссы.

Ричи прекрасно видел их стремление, а потому, пропуская Мери к двери, укладывал на пол уже третьего из тех, кто пытался ее схватить. Наконец, она, пользуясь тем, что ее воскресший из мертвых брат, словно щитом, закрыл собой угол, незримой тенью проскользнула прочь из этого ада, развязывая руки мужчинам: брату Ричи и красавцу Эдвансу, который в это время тоже вступил в бой.

Четверо оставшихся в живых людей Банки тут же разделились на пары и жестоко атаковали их. Развернувшись спиной друг к другу и истекая кровью, Ласт Пранк и Джонатан Эдванс, враги по определению и союзники по факту, дрались столь слаженно и яростно, что скоро стало ясно: никто из вероломно ворвавшихся в дом Шеллоу Райдеров не уйдет отсюда живым. Отменная армейская выучка одного и опыт сотен абордажных бросков другого брали верх над глупым и неорганизованным наскоком пиратов.

Нападавшие, каждый из которых уже имел ранения, понимая, с каким убийственным альянсом они в этой схватке столкнулись, перешли от слепой атаки к осадному бою. Ричи, пользуясь этим, молниеносным выпадом уложил на пол еще одного негодяя. И тут, откуда ни возьмись, грохнул выстрел!

Это пришедший в себя Лоуб поднял с пола мушкет Банки с тлеющим запалом и всадил боевой заряд прямо в кого-то из бандитов. Теперь уже соотношение сил стало безнадежным для нападавших. Последние двое, понимая всю незавидность своего положения, попыталась сдаться. Они, не сговариваясь, бросили оружие на пол и развели руки в стороны.

Но беспощадный Ричмонд Ласт Пранк двумя короткими выпадами, хладнокровно, словно свиней, заколол их обоих. Страшная неравная схватка была закончена.

Джонатан смотрел на распаленного боем пирата, от одного имени которого дрожали поджилки у всех средиземноморских торговцев. Своим умением обращаться с оружием, своим бесстрашием корсар пробудил уважение к себе, но… Уже отходила от берега победы огненная волна боевой ярости, и чувство долга, которое Джонатан всегда считал определяющим в своем счастливом восхождении по карьерной лестнице, стало неприятно щемить где-то под сердцем.

Как видно, и раненый Лоуб чувствовал нечто подобное. Шатаясь, он подошел к Эдвансу и вопрошающе посмотрел ему в глаза. Нужно было что-то решать. Джентльмены колебались.

В это время на полу зашевелился Уилфрид Шеллоу Райдер.

Глава 3

В комнате незаметно появилась Мериан. Складывалось впечатление, что она всё это время стояла в узком коридоре, ведущем в гостиную, и ждала развязки боя. Осторожно ступая меж окровавленных тел, она подошла к тому, кого еще недавно называла Генри.

– Кто ты? ― непроизвольно сорвалось с ее дрожащих губ.

Ричмонд опустил голову. Он всегда мысленно готовился к длинному и неторопливому повествованию своей непростой истории милым сестрам, но сам момент этого повествования виделся ему в несколько ином свете. Именно поэтому он ничего не ответил сестре, лишь тяжко вздохнул и принялся помогать подниматься с пола приходящему в себя отцу. Уилфрид Шеллоу Райдер, услышав вопрос дочери и корчась от боли, только покосился исподлобья, дескать, вот, сынок, тебе и вопросы, что-то ты сейчас ей ответишь при этих господах?

Ласт Пранк о чем-то размышлял и явно тянул с ответом. Когда же, наконец, в борьбе противоречий в нем родилось какое-то решение, он, стоя спиной к гостям, медленно, будто с вызовом, выпрямился и взял со стола саблю.

Этот неторопливый жест был легко читаем, и поэтому Эдванс и Лоуб, теперь уже воочию убедившись в проворности этого парня, просто застыли на месте. Со стороны было сразу заметно, что кровожадного корсара еще не до конца покинул злой вихрь боевого темпа. В случае необходимости ни сестра, ни отец, ни даже ранение не помешали бы ему отправить на небеса еще хоть дюжину человеческих душ.

Мериан, понемногу приходя в себя, вдруг запоздало стала понимать всю несвоевременность своего вопроса. Сердце девушки отозвалось болью, едва она прочла часть ожидаемого ответа во взгляде отца. Ее брат холодно смерил взглядом гостей, после чего, медленно занимая выгодную позицию для схватки, обратился к ним:

– Думаю, господа, в отличие от моей сестры, нам с вами все предельно ясно? Только, ради бога, – продолжил Ричи, – не нужно сейчас никаких геройских штучек.

Говоря это, он взмахнул в воздухе клинком так, словно хотел намотать на него невидимую ленту.

– Не время играть в благородство и менять туманное понятие долга на собственную жизнь. Можете мне поверить, в данный момент я уже точно знаю, кто вы и зачем сюда явились.

У вас обоих серьезные ранения, так что даже и не думайте о том, чтобы меня схватить. Ребятам и порасторопнее не удавалось этого сделать.

В том, что вы до сих пор живы, заслуга моей сестры и отца. Не будь их, после двух последних людей негодяя Пола Банки я, не задумываясь, сразу бы отправил к праотцам и вас. Мне плевать на то, что вы помогли мне разобраться с этой шайкой идиотов, которые пошли на поводу у шкурника Пола. Есть, правда, и еще одна вещь, сохраняющая вам жизни, во всяком случае пока. Эта вещь ― мое любопытство. Не в моих правилах предлагать торг, но, – Ричи вскинул брови, – правила мои, значит, мне их время от времени и менять.

Так вот, вы мне говорите, кто еще, кроме Пола Банки, объявил охоту за золотом воскресшего Барбароссы, а я после всего этого подумаю, как бы мне взвесить услышанное и сопоставить его с ценой ваших жизней.

Мериан, перехватив колючий взгляд брата, словно очнулась. Она подошла к отцу и обняла его.

– Так что же, джентльмены, ― продолжил Ричи Последняя Шалость, ― как вам мое предложение?

Эдванс, который в это время, согнувшись, зажимал ладонью раненое бедро, на правах старшего в их миссии ответил:

– Почему вы думаете, что мы охотимся за каким-то золотом? Вам же прекрасно известна цель нашего визита к мистеру Уилфриду. Поверьте, мы понятия не имеем, что тут происходит и при чем тут вы, ведь лично к вам мы не имели никаких дел.

– Ну, конечно! ― не дал ему договорить Ричи. ― Неужели вы думаете, что я поверю в этот бред, а также в то, ― Ласт Пранк криво ухмыльнулся, ― что «испанские сюрпризы» в довесок к вашей прекрасной муке и зерну вам поставляют сами флибустьеры.

Вы, сударь, как я погляжу, упрямец. Хорошо, спросим тогда вашего компаньона…

С этими словами Ричи Последняя Шалость сделал молниеносный выпад и проткнул Эдвансу здоровое бедро. Джонатан вскрикнул от боли и, будучи не в силах держаться на ногах, упал на колени. Лоуб, стараясь поймать падающего товарища, согнулся, но клинок Ричмонда уперся ему в грудь.

– Так что же, моряк? ― холодно и требовательно спросил корсар. ― Как тебе мои методы? Я, конечно, могу оставить в покое ваши израненные ноги и руки, но только для того, чтобы перейти к потрохам. Смотри на своего товарища и соображай побыстрее.

Тут Ричи снова встретился взглядом с сестрой, после чего, сделав короткую паузу и заметно смягчив тон, продолжил:

– Ну, хорошо, давайте иначе. Я буду только слушать. Говори, моряк!

Лоуб выпрямился и, глядя на истекающего кровью Эдванса, шумно сглотнул и прохрипел:

– Я не моряк…

– Да будет тебе! ― не изменяя привычке перебивать, выкрикнул Ласт Пранк. ― Поставьте передо мною еще хоть полсотни королевских гвардейцев и сотню Эксетерского люда, я без труда разделю их на тех, кто ходил под парусами, и тех, кто полжизни держался за мамкину юбку. Да ведь у тебя на лице написано, шкипер, что долгое время «языки норда»⁶ слизывали с него старую кожу. Небось, первый раз ты еще юнгой мочился на «скатерть Луизы»?⁷

Лоуб потупил взгляд и, коротко покосившись в сторону Эдванса, произнес:

– Я лишь хотел сказать, что я оставил службу во флоте Ее Величества в чине помощника шкипера.

– Уже лучше, ― довольно ответил на это Ласт Пранк, ― похоже на то, что мне больше не придется прокалывать вас, как свиней. Итак, кто вас нанял?

Лоуб замялся и опустил взгляд. На лице пирата блеснуло разочарование, но едва он собрался что-либо сказать, тишину нарушил Эдванс:

– Оставьте его, Ричмонд, ― страшный приступ судороги выкручивал раненую ногу, однако Джонатан, превозмогая боль, продолжил: ― Он ничего не скажет. Похоже на то, господин джентльмен удачи, что за вами начинается настоящая охота. Так что, если вы на самом деле знаете, где хранятся сокровища Хайраддина, сейчас самое время отыскать их и сломя голову бежать куда подальше. Это не шутка, Ласт Пранк. Своим присутствием здесь вы ставите под удар близких вам людей, хотя… ― Эдванс посмотрел на Мериан, ― судя по тому, как легко вы распоряжаетесь людскими жизнями, возможно, вам нет до них никакого дела.

– Ошибаетесь, ― с вызовом заметил пират, ― у меня не так много родственников, и к тому же за свою жизнь я доставил им достаточно неприятных переживаний.

– Тем более, ― заметил Эдванс. ― Вас не оставят в покое… ― Джонатан попытался встать, но боль удержала его на месте.

Лоуб, видя его беспомощность, взял своего товарища под руки и помог ему перебраться на стул.

– Что ж, ― Ласт Пранк опустил саблю, ― давайте поговорим об этом, только для начала скажите мне, кто вас послал и во что оценили мою голову?

В глазах Лоуба разгорались угли страха. Эдванс, заметивший это, понял, что далее отпираться нет смысла. Их на самом деле раскрыли. Теперь нужно было самому обо всем рассказать, дабы перепуганный компаньон не поведал пирату больше, чем нужно.

Джонатан открыл рот и тут же снова онемел! Перед ним мелькнул силуэт пирата. В это невозможно было поверить! В один миг отставной помощник шкипера, славный парень Эдвард Лоуб, рухнул на пол замертво, а человек, для которого освобождение человеческих душ от их бренных оболочек, судя по всему, было таким же привычным действием, как плевок в сточную канаву, сделав свое черное дело, тут же отскочил на прежнее место.

Мериан запоздало вскрикнула, а старина Уилфрид участливо прижал ее к плечу и, глядя на распластавшегося на полу Лоуба, стал гладить по голове вздрагивающую от переживаний дочь.

Эдванс даже перестал морщиться от изматывающей его боли. Он какое-то время непонимающе смотрел на застывшую навечно маску растерянности на лице мертвого Лоуба, после чего медленно перевел взгляд на палача, приведшего в исполнение неведомо кем подписанный приговор.

– Зачем? ― прохрипел Джонатан пересохшим горлом.

Ричмонд вопросительно приподнял брови.

– Один из вас двоих должен был умереть, – холодно ответил он. – Вы что, недовольны выбором судьбы?

– Судьба? ― вскричал Эдванс. ― Чертов мясник, ты пытаешься скрыть заурядное убийство за ширмой слова «судьба»?

– Да, ― ничуть не смутившись, ответил Ласт Пранк. ― А что вас собственно не устраивает?

– Это… неслыханно! ― Джонатан в бессильной злобе сжал перепачканные кровью кулаки и поднес их к своему лицу. ― За что? Кто дал вам право? без боя…?

Ричмонд в ответ на это только криво улыбнулся.

– Уж не хотите ли вы, ― снисходительно произнес он, ― обидеть меня вашими выкриками или, может быть, даже вызвать на поединок?

– Да, черт побери, да! ― с этими словами Эдванс затрясся в злобной лихорадке, бросая яростный взгляд на пирата, который невозмутимо разглядывал его.

– Осты-ы-ыньте, ― наконец протянул Ричи. ― Мне в моей жизни приходилось слышать в свой адрес и не такое. Если хотите, я все объясню.

Эдванс закрыл глаза от снова просыпающейся боли. «Объяснить?! ― ясно читалось в его лице. ― Как можно «объяснить» подобное?!».

– Да не убивайтесь вы так, ― участливо произнес Ричи, подходя к столу и наполняя одну из кружек отцовской наливкой. ― Я не могу поверить, что человек с такой блестящей школой фехтования, как у вас, в своей жизни еще никого не отправил на встречу с предками.

– Вот, – Ласт Пранк поставил на край стола кружку и тут же предусмотрительно сделал шаг в сторону, – выпейте и успокойтесь.

Джонатан полным пренебрежения жестом, вслепую, смахнул хозяйскую посуду на пол.

– Нехорошо, ― с каким-то особым цинизмом сказал, глядя на это, Ласт Пранк. ― Вы уничтожаете приданое моих сестер.

– А вы трус! Пользуетесь моей беспомощностью!

– Прошу прощения, ― откашлявшись, наконец проявил себя старший Шеллоу Райдер. ― Ричи, мой мальчик, может, мы с Мериан пойдем? Вот-вот вернется мать и Синтия. Негоже им сразу сюда входить.

Ласт Пранк, смягчаясь сердцем, посмотрел на свою сестру:

– А ты сможешь, отец?

– О, ― ответил Уил, ― думаю там, за дверью, где нет этих мертвых джентльменов, я буду чувствовать себя гораздо лучше.

– Хорошо. Тогда дождитесь мать и Синтию. Объясните им все, как сможете. И оставайтесь там, пока я не договорю с этим господином. Да, Мериан, дверь на замок. Кто знает, сколько еще сегодня может пожаловать гостей?

Старший из Шеллоу Райдеров, поддерживаемый дочерью, удалился за дверь, а Ричмонд, пребывая в глубокой задумчивости, всматривался в перекошенное болью лицо гостя. Наверное, одному дьяволу было известно, что за мысли в данный момент бродили в голове этого пирата. Он молчал, погружаясь все глубже в омут собственных размышлений, отчего его и без того тонкие губы вытягивались в едва различимую полоску.

Шло время. Вскоре стали слышны глухие голоса в соседних комнатах. Похоже, это вернулись мать и младшая сестра Ричи. Ласт Пранк все молчал. Джонатан вдруг ясно ощутил прямую связь между задумчивостью корсара и своей собственной судьбой. Вероятно, в данный момент пират решал, что же ему сделать с этим мнимым торговцем? А может быть, уже давно все решил и сейчас размышляет только над тем, как бы это поизощреннее покончить с ненужным ему свидетелем.

Эдванс, не выдержав невыносимой пытки ожиданием, спросил напрямик:

– Вы меня убьете?

Ричмонд, глядя на страдающего молодого человека, вдруг ухмыльнулся:

– Хм, не скрою, такая мысль меня посещала. …Как-то в маврийской бухте старина Леонсио рассказывал мне о некоем Вайне Капаке⁸ ― человеке, способном примирить даже огонь и воду. Сейчас мне не помешало бы немного мудрости этого неординарного человека. Хотя и он, этот Капака, ― мудрец и честнейший парень – не смог избежать предательства и вероломства. Как вас зовут на самом деле, «торговец мукой»?

– Джонатан Эдванс.

Ласт Пранк склонил голову и внимательно посмотрел на гостя:

– Вы плохо выглядите, Эдванс. Похоже на то, что полученные раны весьма серьезно тяготят Вас?

Джонатан поднял голову. Мелкая дрожь выдавала его непомерную слабость, а мокрое от пота лицо было мертвецки бледным.

– Я едва различаю ваши очертания, ― признался он,― поэтому, если вы имеете желание еще пообщаться со мной, хочу вас расстроить: я вот-вот лишусь чувств. Так что уж будьте любезны, Ласт Пранк, определяйтесь с моей участью поскорее. Пока я еще могу говорить, но уверен, это ненадолго.

– Хорошо, ― не стал спорить Ричмонд, ― тогда сразу же к делу. Кто вас прислал?

– Де ла Вега.

Ласт Пранк искренне удивился:

– Оу!? А ему-то чего не хватает?

Джонатан сглотнул подступающую тошноту:

– Он говорил, что только вы знаете о том, где спрятаны награбленные корсарами сокровища Барбароссы, и вы же ими и владеете.

– Ах, вот как?! ― Ричмонд недовольно причмокнул. ― Значит, этому торгашу мало их четвертой части? В таком случае, Эдванс, прежде чем вы позволите себе, ― Шеллоу Райдер ухмыльнулся, ― как вы там выразились, «лишиться чувств», я хочу попросить вас еще немного потерпеть и выслушать меня.

– Да, ― начал пират, ― не скрою, было дело. В свое время флот под командованием де ла Вега все-таки сумел загнать нас в ловушку. Да только Хайраддин не тот парень, чтобы так просто даться им в руки. Прежде чем самим отправиться на виселицу или корм рыбам, мы, пусть даже и тяжелой кровью, отправили бы на дно весомую часть их эскадры. Де ла Вега – опытный вояка, и он это прекрасно понимал.

Никто не хотел той самой «большой крови», поэтому Барбаросса и де ла Вега встретились на одном из островов для переговоров. По общей договоренности, каждый: и Хайраддин, и Гарсиласо – прибыли в сопровождении лишь пятерых людей.

После долгой и содержательной беседы Хайраддин согласился отдать испанцу за мирное урегулирование вопроса четвертую часть того, что у него было с собой, – четыре эллинских судовых сундука чистого золота. Идя на эту сделку, Барбаросса тут же поклялся убраться к берегам Нового Света, а де ла Вега в ответ на это дал слово прилюдно заявить о смерти Хайраддина.

Взгляд Эдванса заметно приобретал осмысленность.

– А вот что было дальше, ― заметив это, продолжал повествовать Ласт Пранк. – Команде де ла Вега пришлось здорово потрудиться, прежде чем они доставили свой ценный груз на фрегат. Ни одна испанская шлюпка не может поместить в себя больше двух эллинских сундуков. Золото, Эдванс, чертовски тяжелая вещь. Так что вы вполне можете судить о величине выкупа, предоставленного нами за собственную свободу.

А теперь прикиньте сами, чего стоят речи и посулы «добряка» де ла Вега, который через какое-то время после совершения сделки вдруг почему-то посчитал, что выплаченная ему сумма компенсации теперь его уже не устраивает!

Де ла Вега прекрасно понимает, что теперь ему никак не добраться до Барбароссы. А если тот еще и заговорит, всплывет вся правда! Более того, я уверен: для того, чтобы серьезные люди делали вид, что верят в смерть Хайраддина, ему пришлось немало выложить им из собственного кошелька…

Теперь-то вам вполне понятны причины объявленной за мной охоты? Ему нужен совсем не я. Ничего не скажешь, правду говорят: аппетит приходит во время еды.

– Это ведь не ваше золото, Ласт Пранк, ― слабым голосом возразил Эдванс, ― вы его награбили.

– Друг мой, – криво улыбнулся пират, – уж не собираетесь ли вы меня пристыдить?.. Это мое золото, и не ваше, черт подери, дело, как я его заработал. Вот скажите, чем такие люди, как де ла Вега, отличаются от меня? Я хотя бы отнимаю излишки у богатых, а они делают это каждый день и ведь забирают совсем не излишки, а последнее у своего голодного народа. В отличие от всех этих господ, я вовсе не тупой варвар Пасау⁹ и имею некое подобие совести в лице Единого Бога. Я не делаю набожный вид, как они и их святоши, а на самом деле почитаю Его и понимаю, насколько я грешен, делая свой выбор в сторону скользкой разбойной дорожки. Как и все мои друзья, я прекрасно осознаю, что мне рано или поздно придется ответить перед Ним за все содеянное. Но это, как говорится, уже другие разговоры.

Я вижу вам на самом деле плохо, мой друг. Скажите напоследок, что вам посулили за мою голову?

– Меня, – просипел пересохшим горлом Эдванс, – не просили вас убивать…

– О! Как великодушно. А обещали что?

– Надел земли и титул, просто за то, чтобы я нашел вас.

– У, – вскинул брови пират, – это уже немало. Что ж, если надеяться на порядочность этих господ, вы получите плату, ведь вы меня все же нашли. Да только после моего рассказа так ли вы в этом уверены? Хотя вам виднее, эй, эй!

В это время Джонатана сильно качнуло. Он откинулся назад и ударился головой о стену.

Ласт Пранк бросился к нему:

– Держаться, Эдванс, еще немного! Вы меня слышите?

– Да, ― прошептал тот в ответ, ― но у меня в глазах все плывет…

– Чшерт! – выругался Ласт Пранк. – Я всегда знал, что любая болтовня не приведет ни к чему хорошему. Соберитесь, Эдванс, и дослушайте меня внимательно! От этого зависит ваша жизнь.

Вы останетесь здесь. Я скажу отцу – он о вас позаботится. Кто и что бы у вас не спросил, отвечайте ему только то, что я сейчас скажу, слышите меня?!

Эдванс кивнул.

– Так вот. Запомните, меня тут не было. Вы все делали так, как вам с этим джентльменом и говорили, а именно: наведались к моему отцу под предлогом торговли. Но тут явились какие-то бандиты и приволокли человека, то есть меня. Вам понятно?

– Да, но я…

– Повторяю еще раз, говорите и делайте все так, как я объясняю. Они приволокли меня связанным и стали бить моего отца, спрашивая, не узнает ли он во мне своего сына. Отец им ответил, что последний раз видел своего сына очень давно. Тогда бандиты решили избавиться от лишних свидетелей, и вы со своим товарищем вынуждены были вступить в бой. Он погиб, а вы и мой отец дали им достойный отпор. По непонятным причинам бандиты бежали, оставив своих убитых, но прихватив с собой меня, а вы остались, поскольку были сильно ранены.

Вы все поняли, Эдванс? Эдванс! Отвечайте, черт побери, не заставляйте меня продырявить вас еще раз! Эдванс!

– Я все понял, ― прошептал Джонатан, проваливаясь в глубокое жерло какого-то колодца… возле старого дома своих родителей. Их ветхую хибару уже давно перестроили под кузницу, и теперь Джо не без удивления отмечал, что родители из нового просторного дома снова перебрались в некогда оставленное жилье.

Отец сидел у порога и отклепывал косу, а мать развешивала на веревках у забора мокрое стираное белье.

– Джонатан, ― сказала она, ― сынок, где ты так долго был?

Родители оставили свои занятия и провели его в дом. Там все было так же, как и во времена, когда Джо был еще подростком.

– Мы ждали тебя, ― ласково говорила мать, ― но пришли какие-то люди и отобрали наш новый дом. Они сказали, что ты не смог отблагодарить своих хозяев преданной службой. Теперь вот мы снова живем здесь.

Эдвансу стало нестерпимо горько от этих слов. Он вышел из дома и удивился тому, что приятный глазу летний пейзаж вокруг него сменился морозным снежным утром.

У порога стояли какие-то неизвестные люди. Они кланялись, ставя к ногам Джо горшки, полные дерьма, поверх которого кишмя кишели тараканы. Последним подошел невесть откуда взявшийся Ричмонд Шеллоу Райдер.

– Эти господа, ― сказал он, ― просят тебя и твоих родителей простить их за досадную ошибку и снова переехать отсюда в другой новый дом, еще более просторный, чем был у вас до того.

Забудьте обиды и примите эти дары, в том числе и от меня, ― Ласт Пранк поднес к ногам Эдванса огромный кувшин, горлышко которого было запечатано сургучом.

– Это едва ли не самое лучшее эллинское вино, ― пояснил он. ― Немногие из вельмож самого высокого ранга могут себе позволить отведать его чудный вкус. В эту холодную пору оно прекрасно согреет вас, смягчит ваши души, и, кто знает, возможно, вы быстрее простите и этих господ, и, что немаловажно, ― меня.

Джо почувствовал, как за его спиной открылась дверь и на порог вышли его родители. Стоило ему обернуться, как стоявшие возле дома «господа» исчезли вместе с Ласт Пранком, а их тошнотворные подношения так и остались стоять у неказистого порога.

Джонатан поежился от холода, согнулся и с трудом поднял огромный кувшин вина – единственное из оставленного гостями, что представляло собой хоть какую-то ценность.

Мать и отец молчали. Джо стало нестерпимо стыдно за то, что все это «добро» оставили возле родительского гнезда по его милости. Он сорвал крышку с кувшина, но вместо аромата эллинского вина оттуда, устремляясь под ноги родителям, хлынул целый тараканий поток. Джонатан отбросил кувшин, и тот, ударившись о порог, разлетелся в пыль. Тараканы полностью покрыли собой старые оскобленные доски. Джо решил упасть, чтобы закрыть собой это страшное нашествие паразитов, но едва он согнулся, в его ногу тут же ударила жгучая боль…!

Он очнулся. Над ним нависал низкий бревенчатый потолок небольшой темной комнаты. Справа от его постели, сидя на стуле, дремала прелестная девушка, перед которой на столе стояли пузырьки с лекарствами.

«Вот чудеса, ― с иронией подумал Джо, ― и когда это я успел попасть в постель к этой мисс?».

И вдруг он ощутил, что его спина и ноги одеревенели от долгого пребывания в лежачем положении. Джонатан попытался встать, но острый приступ боли швырнул его обратно на постель. Девушка вздрогнула и проснулась.

– О! ― застенчиво произнесла она тихим и прелестным голоском. ― Вы пришли в себя? Подать вам воды?

Джо шумно сглотнул пересохшим горлом и понял, что и на самом деле с превеликим удовольствием сейчас бы напился. Он кивнул.

Девушка была на удивление любезна и расторопна. Она так легко и услужливо подала ему питье, что у Эдванса, несмотря на острую боль в ноге и под лопаткой, появилось желание завести с ней непринужденную беседу. Но вот беда! Едва Джонатан легкомысленно открыл рот для того, чтобы обсудить с красавицей какие-нибудь пустяки, на него буквально обрушились воспоминания о недавних событиях.

Милое создание… Приняв обратно из рук Джонатана кувшин, она, похоже, никак не могла понять, от чего это их гость так морщится и округляет глаза. Она сделала рассудительную паузу, после которой, тихо произнеся «я позову отца», вышла из комнаты.

Эдванс мысленно послал благодарность понятливой девушке, ведь остаться наедине со своими мыслями сейчас для него было самым необходимым.

Вопросы, вопросы и вопросы. Первый: что заставило Ласт Пранка оставить в живых такого важного свидетеля? Второй: что случилось после того, как Эдванс провалился в забытье? Далее: что ему говорить, когда спросят о трупах бандитов? И главное: насколько смягчит участь самого Эдванса неправдоподобная история о нападении неизвестных, выдуманная Ласт Пранком?

Совсем скоро нужно будет объясниться с заинтересованными людьми и оперировать достоверными фактами, ведь даже они будут подвергнуты тщательной проверке, не то что эта «липовая» история.

Где-то снизу тяжело заскрипели ступени. «Вот она, нелегкая поступь судьбы», – горестно подумал Джо.

Открылась дверь, и на пороге комнаты появился лабазник Шеллоу Райдер и та самая прелестная девушка.

Глава 4

― Мериан сказала, что вы пришли в себя, ― начал разговор Шеллоу Райдер. ― Это хорошо, и поздняя ночь нам тоже в подмогу. Я смотрю, вы еще не совсем?.. ― пекарь сделал неясный жест. ― Давайте тогда будем все по порядку вспоминать. Меня зовут Уилфрид Шеллоу Райдер.

–Уилфрид! Конечно, Уилфрид! ― выстрелило в голове у Эдванса, но вслух он только сдержанно произнес: ― Не трудитесь, Уил, я все помню.

– Вот удача, а то я, признаться, не очень-то умею изъясняться. Я, ― великан Уил застенчиво улыбнулся, ― для того и приставил к вам Мериан. В случае чего она в двух словах сумела бы все, что нужно, вам расписать, а я… мне и дня будет для этого мало. Эдванс бросил красноречивый взгляд в сторону стоявшей невдалеке Мериан.

– У меня, ― осторожно заметил он, ― признаться, пока еще не было возможности оценить ее красноречие.

– О! ― оглаживая бороду, хитро обронил Уил, ― поверьте, на все есть свои причины.

В этот момент задетая за живое девушка сверкнула в сторону отца таким пронзительным взглядом, что тот моментально осекся:

– Знаете, мистер, а ведь только стараниями ее маленьких рук, да еще по причине собственного недюжинного здоровья вы сейчас вне опасности. Ваши раны оказались весьма серьезными.

Шеллоу Райдер сделал паузу, после чего многозначительно кивнул в сторону Мериан.

– Она никого не подпускает к вам. У меня две чудесные дочери, но попади вы волею судьбы в руки Синтии, уже давно бы гостили на небесах. Конечно, что касается моей младшей, то и в нее господь вложил немало благочестивых качеств, однако, – старик перешел на шепот, – мой сын Ричмонд, несмотря на это, не позволил ей даже подходить к вам. А вот Мери… Он лично просил ее ухаживать за вами, и она, должен сказать, отнеслась к его просьбе с большим старанием.

Пока вы были в бреду, кричали на весь дом, призывая всех к оружию, она приносила вам воду, перевязывала…

– Я кричал? Что я кричал?

– Не беспокойтесь, ― благодушно махнул рукой Уильям. ― Все это было только на руку, поскольку здесь как раз гостил тот самый важный господин.

– Господин?! ― повторно дернулся Эдванс. ― Кто?

– Какой-то испанец.

– Де ла Вега?

– Почем мне знать, ― простодушно пожал плечами Уил. ― Его привел сюда наш мэр, сэр Алекс Присли. Вообще, должен вам сказать, за прошедшие два дня здесь побывало народу едва ли не больше, чем в воскресный день на рыночной площади. Синтия не успевает убирать в доме, а мы с Энни просто с ног сбиваемся, делая большой заказ без дочерей и Генри. Сами понимаете, когда приходит мэр, встречать его должен хозяин, а сэр Присли был здесь уже трижды.

Первый раз он появился в тот же день, когда случилось и вам прийти к нам в гости. Я вам честно скажу, никогда бы не подумал, что придется побывать в моем доме самому мэру, но, как видно, дело это для него весьма важное. Оттого Присли и примчался не один, а с этим испанцем.

Шеллоу Райдер снова понизил голос.

– Мы рассказали им все, как велел Ричи. И скажу вам по секрету – мэр сильно гнул шляпу перед тем сеньором! Сэр Алекс, – Уил многозначительно поднял кривой и толстый палец к потолку, – сразу же распорядился убрать из дому все трупы. Прибежали работяги из муниципалитета под началом… как же его, этого красноносого-то?..

– Флэтчера, ― тихо подсказала Мериан.

– Ну да, Флэтчера, и за четверть часа всех уволокли, сгрузили на подводы и увезли одному богу известно куда. Но это не так важно, а важнее то, что тот самый испанец вскоре после того, как унесли последнего из мертвых, м-м-м, ― Уил на какой-то миг задумался, ― как раз того, ― вспомнил он, ― что был с вами, ну, моряк… Так вот испанец попросил мэра выйти, и мэр, представляете, тотчас же вышел!

Эдванс, все это время внимательно слушавший Уилфрида, нетерпеливо вскинул взгляд к потолку.

– Мистер Шеллоу Райдер, ― сдержанно произнес он, ― умоляю, давайте обойдемся без отступлений. Расскажите о беседе с испанцем!

Сбитый с толку пекарь осекся. Он просто не мог себе представить, что информация о мэре, который далеко не на каждую улицу и уж точно не в любой дом здесь заглядывает, может быть кому-то неважной.

Он не без тени удивления, отразившейся на его широком, заросшем густой растительностью лице, все же опустил не интересующие гостя подробности и продолжил:

– Этого испанца трудно назвать деликатным. То, как он стал «охорашивать» меня вопросами, говорит о многом. Я вам так скажу, этот человек знает толк в подобных делах. Как видно, он военный и не раз развязывал языки неприятелю. Я четыре года служил в армии Ее Величества и встречал таких ребят, приходилось. Но, как видно, моя внешность сыграла с ним злую шутку. Странное дело, но я так гладко поведал ему историю, выдуманную Ричмондом, что этот господин на какое-то время просто потерял дар речи.

Мериан тихонько откашлялась.

– Простите, ― мягко включилась она в разговор, ― мой отец, сам того не желая, устроил все так, что после его рассказа испанец даже говорил мэру, что будет ходатайствовать о награде для вас! Я сама это слышала случайно.

Сдвинутые доселе брови Джо невольно стали возвращаться на отведенное им природой место, отпуская возникшую ранее напряженную складку у переносицы. Он снова внимательно посмотрел на хозяина жилища. Тот был настолько смущен словами дочери, что вначале даже не решался что-либо сказать. Наконец он нашел в себе для этого силы:

– Мериан не говорит, но я и себя в том рассказе не обидел доблестью. Так что и вы, беседуя с испанцем, уж не оставьте без внимания хотя бы то, что…

– …мистер Шеллоу Райдер, ― уже назавтра повествовал Джонатан превратившемуся в слух испанцу, ― всего парой ударов свалил на пол троих. Лоуб не дал им даже подняться. В это время меня прижали в углу у двери. И плохо бы мне пришлось, если бы не его расторопность. Эдвард Лоуб, давая мне возможность выбраться из угла, отвлек на себя всю ударную мощь бандитов.

Едва я выскользнул из западни, как кто-то из них изловчился и ударил мне в спину. Я упал на колени, но тут меня закрыл собой мистер Уилфрид. Поверьте, это дорогого стоит ― противостоять вооруженным негодяям с одной кованой кочергой в руке. Я благодарю вас, мистер Шеллоу Райдер, за то, что вы спасли мне жизнь! – Эдванс прижал руку к груди и с выражением бесконечной благодарности, как мог, поклонился застывшему у двери и зардевшемуся при этих словах хозяину пекарни.

– Пока я поднимался, – продолжал Джонатан, – мистера Уилфрида ударили чем-то по голове и он рухнул прямо у стола. Я был взбешен и снова бросился в драку. Вскоре пал Эдвард. Ох, – Джонатан с горечью сдвинул брови и покачал головой, – ну и молодчина же был парень. Пожалуй, лучший из тех воинов, кого я когда-либо встречал. Тот негодяй, что убил его, был искушен в бою. Он и меня вскоре уложил на пол, словно издеваясь, проткнув мне обе ноги.

Поверьте, сударь, когда я, уже не чувствуя сил, упал, я был твердо уверен в том, что и меня сейчас приколют к полу, как полудохлую крысу. Хотя мне, пожалуй, было уже все равно. Но, наверное, бандиты посчитали меня умершим, поэтому, проваливаясь в бездну, вместо разящего свиста железа над собой я услышал лишь удаляющиеся крики пиратов.

Гарсиласо де ла Вега, до сих пор ни единым звуком не прерывавший рассказа Эдванса, резко остановил его:

– Что они кричали, Джонатан? Прошу вас, это важно. Я понимаю, что вы в тот момент могли уже почти ничего и не слышать, но, пожалуйста…

Лицо Джо выразило неподдельное насилие над собственной памятью.

– Одно мгновение, сеньор, ― растягивая слова, начал он, ― мне не хотелось бы сказать вам ничего из того, что могло мне тогда просто послышаться и быть как игрой моего воображения.

Я точно слышал лишь слова кого-то из бандитов о том, что Ласт Пранк оказался еще большим негодяем, чем они считали, поскольку даже смертельная угроза близким ему людям не смогла заставить его заговорить. Они кричали еще о ком-то …или о чем-то, что, как им кажется, все же способно будет развязать ему язык.

Я боюсь ошибиться, ― Эдванс медленно поднял руку и, корчась от боли, огладил колючий подбородок, ― мне кажется, они говорили… о Шотландии или о неком шотландце.

– Это точно?! – с запалом выкрикнул Гарсиласо де ла Вега.

Эдванс выдержал короткую паузу и неуверенно покачал головой.

– Что ж, ― с облегчением вздохнул де ла Вега, ― это совпадает с поступившей к нам информацией. Оставим же это. Единственное, что мне сейчас не понятно, это куда девался ваш помощник, мистер Шеллоу Райдер?

Взгляд испанца был острее клинка сабли, да и выпад в сторону молчаливого пекаря был, мягко говоря, неожиданным, однако и он лишь гулко ударился в непробиваемую защиту простоты и умиротворения на диком, бородатом лице Уилфрида. Услышав этот провокационный вопрос, тот лишь развел руками:

– Что я могу сказать, сэр? Не далее, чем вчера, ко мне с божьей помощью пришло озарение: не этот ли плут привел в дом негодяев? Ведь недаром же в тот день он не явился на работу? И до сих пор от него ни ответа, ни привета. Он говорил мне, что долгое время жил где-то на севере, кажется… ― Уил сосредоточенно сдвинул брови, ― нет, сэр, теперь я не вспомню, откуда он родом.

Я вам так скажу, эти батраки за хорошие деньги способны на что угодно. Вот в прошлом году двое таких же за полугодовую недоплату сожгли усадьбу О’Грэйда, а самого Кони повесили за ноги на дереве.

Конечно же, я не мог платить ему много. Сам едва свожу концы с концами. Хотя, возможно, я и грешу, говоря о нем плохо. К работе его претензий не было, а так… сошел со двора, что делать! И до него люди уходили, и после будут так же уходить. Работа у меня, знаете ли, не мед.

А еще, ― вдруг оживился Уил, ― может быть и такое: услышал он о том, что здесь произошло – ведь весь город болтает – да и решил не встречаться лишний раз с людьми закона. Кто его знает, сэр. Я ведь не епископ, не требую у своих работников покаяния в ранее содеянных грехах. Мне важно другое.

Простите меня, сэр, ― Уилфрид вдруг смерил своего важного гостя скромным и полным смирения взглядом, ― меня сейчас, честно говоря, волнует другое. Скажите, тот, кого притаскивали эти бандиты, на самом деле был… мой сын?

Испанец растерянно вскинул брови. «Эх, простота ты, простота», – читалось в его взгляде.

– Вам виднее, ― сказал он вслух.

– И что, ― продолжил Шеллоу Райдер, ― он теперь такая важная птица, что за ним гоняется вся Англия?

Мысли Гарсиласо де ла Вега в этот момент уже были далеки от этой душной комнаты. Он встал, подошел к постели раненого Эдванса и мягко пожал его слабую руку.

– Ваш сын, ― сказал он вполоборота к пекарю, ― Шеллоу Райдер, – такой же негодяй, как и те, кто едва не отправил всех вас на тот свет. На его счету сотни загубленных душ, а ищут его только для того, чтобы поскорее отправить на виселицу. Как это ни прискорбно звучит, Уил, лично я советовал бы вам смириться с тем, что его уже нет в живых. Это только дело времени, и неважно, кто и за что приведет в исполнение приговор.

Я твердо уверен в том, что, если бы он вырос в семье, из которой в свое время сбежал, его жизнь сложилась бы иначе и он стал бы достойным гражданином своей страны, но он выбрал то, что выбрал.

Простите, я понимаю, каково это слышать отцу, ― де ла Вега оторвал взгляд от бледного лица Эдванса и перевел его на молчаливую и кроткую девушку у окна, ― но вам сейчас лучше подумать о том, как устроить судьбу своих дочерей. Ричмонд уже сломанная подкова…

Здесь деньги, ― испанец отстегнул от пояса увесистую кожаную мошну и поставил ее на стол, ― этого вполне хватит вам, чтобы нанять себе нового помощника и сделать все возможное для скорейшего выздоровления мистера Эдванса.

– Сэр, простите, с-с-сеньор, ― вяло запротестовал пекарь, но умолк, реагируя на властный жест испанца.

– Мистер Эдванс, ― продолжил де ла Вега, ― наш с вами договор в силе! Я горд, что имел возможность познакомиться с вами. К тому времени, как вы поправитесь после ранения, мистер Честерлейд освободится от дел и доставит вам и необходимые бумаги, и вознаграждение. Что ж, ― Гарсиласо де ла Вега поклонился, ― простите, мне пора.

Уилфрид встал, чтобы проводить важного гостя, но испанец, остановив его жестом, сам прошел к двери и вышел прочь.

Эдвансу следовало быть осторожнее, направляя Гарсиласо де ла Вега по ложному, казалось бы, следу. Сам того не ведая, Джонатан утвердил испанца в решении продолжить поиски Ласт Пранка на севере, куда тот в действительности и отправился!

Для начала – в Барнстепл. Здесь Ричи надеялся наняться на какое-нибудь судно, следующее к шотландским берегам. Его расчет был прост, ведь в Шотландии всегда мог найти приют подданный английской короны, которого эта самая корона отчего-то вдруг невзлюбила. Будь Ричи простым уголовником, он без особого труда перебрался бы на север. Но поскольку за его шкурой охотились не одна, а сразу две короны и горячий след Ласт Пранка искали буквально все, остаться незамеченным было меньше шансов.

Бывалый пират сразу почувствовал дразнящий запах близкой опасности. В захолустном бандитском Барнстепле, впрочем, как и во всех близлежащих портах, отродясь не водилось таких странных порядков! Чего только стоило распоряжение о том, что любой моряк, прежде чем поговорить о найме непосредственно с хозяином судна, обязан был получить платное разрешение на это от муниципальных властей.

На постоялых дворах, в харчевнях, пивных круглосуточно рыскали какие-то люди, по знаку которых немедленно появлялись солдаты королевской гвардии и уводили тех, на кого им укажут, в неизвестном направлении.

Впрочем, направление было вполне известным. В Англии никогда и ничего не делали просто так. Раз уж мобилизовано столько сил для оказания помощи испанцам в поимке некоего бандита, то почему бы под это дело, раз те так щедро платят, не восполнить свой сильно потрепанный флот? Вот туда-то и попадали все провинившиеся из харчевен.

Плотность работы тайных осведомителей и вербовщиков была столь эффективной, что Ричи Ласт Пранк уже в первый же день попал в нешуточный переплет. Одному богу известно, что в его фигуре или поведении привлекло внимание неких господ, однако не успел он войти в трактир и заказать себе поесть, как появились гвардейцы Ее Величества и попросили его пройти с ними. Разумеется, в планы Ласт Пранка никак не входил ночлег за решеткой. По пути следования к указанному месту Ричи вынужден был… скрыться.

На пороге одной из комнат постоялого двора «Flagon»¹⁰ появился крепкий коренастый моряк с короткой, недавно отпущенной бородкой. За его спиной маячил растерянный офицер королевской гвардии.

– Разрешите? ― не находя способа протиснуться в комнату, обратился офицер к Гарсиласо де ла Вега прямо из коридора.

– Что там, лейтенант?

– Этот человек клянется, что видел Ласт Пранка, сэр.

Гарсиласо де ла Вега вторично смерил моряка взглядом. Выцветшие глаза посетителя были внимательны и спокойны. Он был уверен в себе, значит, пришел сюда не с пустыми руками. Испанец кивком пригласил неизвестного пройти в комнату. Едва переступив порог, тот остановился, шагнул в сторону и почтительно снял шляпу. Де ла Вега, подойдя к двери, отпустил офицера, закрыл за ним дверь и предложил неизвестному сесть.

Моряк не принял приглашения вельможи, оставшись стоять. Самолюбие испанца было задето, но он смолчал: любая информация о Ричи Последней Шалости была на вес золота. Де ла Вега не спеша подошел к столу и, налив вина, подвинул кружку к неизвестному.

Видя столь щедрый дар вельможи, молчаливый посетитель не стал далее упорствовать. Заметно было, что выпивка оказалась ему как нельзя кстати. Одним мигом опустошив кружку, он вытер короткие усы и поставил пустую посуду поближе к богатому господину, очевидно желая продолжить диалог подобным образом.

Де ла Вега хитро улыбнулся и повторно наполнил кружку гостя вином. Вторая порция напитка тут же лихо отправилась вслед за первой. Испанец приблизился к моряку. Держа кувшин с вином в руках, он налил бедняге и в третий, и в четвертый раз.

Нужно сказать, что подобного рода вливания оказали благотворное действие на хмурого и молчаливого посетителя. Его колючий, настороженный взгляд стал заметно теплее.

– Как тебе мое вино, милейший? ― спросил Гарсиласо де ла Вега, в который раз подливая в посуду. Моряк привычно легко опрокинул живительную влагу себе в глотку, снова вытер жесткие усы и выдохнул:

– Бьюсь об заклад, сэр, что такой важный господин, как вы, может себе позволить подобную выпивку хоть трижды в день. У вас отличное вино!

Взгляд испанца был красноречив.

– Трижды в день? ― улыбнулся он, ― Нет уж, морячок. Я могу пить и такое вино, и иное, подобное божественному нектару, хоть с утра до вечера, однако, зная о его пагубном действии, стараюсь отказывать себе в этом удовольствии. А вот по тебе того не скажешь.

Посетитель согласился:

– Да, сэр. Что есть, то есть. Выпить я не дурак.

– Ты полегче, милейший, полегче со словами. Мы ведь с тобой не в пивной и я не боцман твоей шхуны!

Гость покорно поклонился.

– Простите меня, сэр. Что же касается выпивки, то мне в жизни осталось не так уж много удовольствий. И хоть я не стар, но матрос, увы, уже в прошлом. Местный лекарь пророчит мне скорую кончину, если поскорее я не уберусь куда-нибудь на материк, подальше от этих соленых вод. Во мне, ― незнакомец расстегнул грязный камзол, накинутый поверх голого тела, чтобы показать испанцу грудь, изуродованную рубцами многочисленных шрамов, ― столько картечи, что этого хватило бы на троих. И если раньше я спокойно мог носить ее в себе, то сейчас морской воздух стал слишком тяжелым для меня. Мне нужны деньги, сэр…

Де ла Вега вскинул вверх брови:

– По-твоему, я похож на епископа в день благодарения? Я не сорю деньгами и плачу только за полезную мне информацию или требую за каждую потраченную мною монету или даже кружку вина огромное количество услуг. И в любом подобном деле только я один решаю, сколько и кому платить и платить ли вообще. А теперь – ближе к делу.

Де ла Вега поставил на стол кувшин.

– Начнем с того, – продолжил он, – за что я готов заплатить сейчас же и без всякого промедления. Ты тут же получишь деньги, если скажешь, откуда тебе стало известно об охоте за Ласт Пранком?

Моряк вздохнул, но ничего не ответил.

– Три серебряных испанских песо? ― напирал де ла Вега.

– Я не могу сказать вам об этом, ― с неохотой ответил посетитель, ― поклялся, что не скажу. Могу только уточнить, что дружен кое с кем из королевской гвардии.

– Вот видишь? ― испанец хлопнул себя по увесистой мошне на поясе. ― Я сэкономил на этом три песо. Если так пойдет и дальше, мне придется усомниться в твоем здравомыслии.

Незнакомец беззвучно пожевал губами.

– Что ж, ― неохотно произнес он, ― я пришел заработать, и я сделаю это. Сэр, сколько вы готовы заплатить за информацию о Ричи Ласт Пранке?

Де ла Вега снисходительно улыбнулся:

– Если ты хочешь сообщить мне год его рождения, то не получишь ни гроша, а если же точно укажешь на его след, получишь достаточно для того, чтобы очень далеко забраться в глубь материка, это я тебе обещаю.

– Я видел Ричи сегодня.

Морщины на лице Гарсиласо де ла Вега моментально разгладились. Он медленно наклонился к своему гостю.

Отставной моряк заговорщицки оглянулся, будто в этой крохотной комнатке каким-то образом мог оказаться кто-то, кому не нужно было знать о предмете их разговора:

– Вам я скажу, сэр. Я два года ходил с ним под одними парусами…

– М-м-м, ― заинтересованно протянул испанец, ― милейший, а не плачет ли в таком случае виселица и по тебе?

– Плачет, сэр, ― на удивление спокойно ответил гость, ― вот для того, чтобы не угодить в Брайдуэлл¹¹, мне сейчас и нужна помощь такого важного господина. Здоровье, как вы уже, наверное, понимаете, является только вторым делом. Но податься на материк сейчас не так-то просто. Ведь даже портовые крысы на наших пристанях наперечет и идут на корабли по-военному, строем…

Де ла Вега напрягся, словно охотничий пес, взявший след:

– Говорите, где Ричи, я думаю, мы сторгуемся.

Моряк снова осмотрелся.

– Я не знаю, где он сейчас, ― тихо произнес он, ― но сегодня около полудня в харчевне «Roamer David»¹² он угодил в руки гвардии. Куда они его увели, я не могу вам сказать, поскольку всех в этой харчевне стали «исповедовать» гвардейцы. Вы же знаете нынешние порядки.

Ричи здесь, поверьте мне, сэр. Большая часть картечи в моей груди – это его «подарочки». За мной неоплаченный долг…

Гарсиласо де ла Вега решительно шагнул к двери и толкнул ее.

– Лейтенант! ― крикнул он в темный проем.

На пороге появился офицер королевской гвардии.

– Срочно разошлите посыльных на пристани и к постам на воротах. С этой минуты выезд из города кого бы то ни было только с личного разрешения сэра Аткинсона, слышите? Без бумаги с его печатью никто из взрослых мужчин, похожих по описанию на Ласт Пранка, не может покинуть пределы города в течение ближайших суток…

Офицер тут же исчез в гулком мраке коридора, а безымянный посетитель испанца озадаченно поскреб грязным пальцем жесткую щетину собственного подбородка и заговорщицки произнес:

– Сэр, я так понимаю, что вы в лицо не знаете Ласт Пранка?

Испанец недовольно сморщился.

– Я, ― признался он, ― как-то бывал в местах, где вполне мог его видеть, однако в то время моя голова была занята другими делами. А отчего это ты меня об этом спрашиваешь?

– Это я все к тому, ― спокойно отводя от себя всякого рода подозрения, ответил ночной гость, ― что здесь, в Барнстепле, есть человек, который может быть вам гораздо полезнее и меня, и гвардии. Он узнает Ричи даже с закрытыми глазами и, в случае чего, отдаст вам его задаром..

Де ла Вега подвинул ближе к гостю изрядно полегчавший кувшин с вином и полностью превратился в слух.

– Здесь, – заговорщицки прошептал тот, – все его зовут Изи Dry Leg (Cухая Нога).

– Как? ― неподдельно удивился испанец.

– Это его прозвище, ― уточнил моряк. ― Как его зовут на самом деле, я не знаю, сэр, но смею вас уверить, что по этому прозвищу его будет найти совсем несложно. Он человек очень известный здесь и, поверьте, имеет к Ричи неоплаченный должок гораздо весомее моего.

На лбу де ла Вега выступила испарина.

– Может быть, ― ослабляя дрожащими руками узкий ворот, судорожно выдохнул он, ― раз уж вы так хорошо об этом осведомлены, расскажете, за что это он так озлоблен на Ласт Пранка?

– В том-то вся и беда Изи, что об этом хорошо осведомлен весь Барнстепл, – разговорился изрядно подвыпивший моряк. – Но не в моих правилах, сэр, пересказывать что-либо. Уж узнайте у Изи об этом сами, при встрече. Я и так сказал вам достаточно…

– Что ж, милейший, ― не стал настаивать Гарсиласо де ла Вега, ― вы действительно оказали мне услугу, давайте же тогда произведем расчет.

Он отвязал от пояса мошну с деньгами, отсчитал пять золотых монет и подал их моряку:

– Этого вам хватит… ― испанец тут же взял с комода бумажный свиток и сел за стол. Макнув перо в чернильницу, он аккуратно вывел на выгибающейся бумаге: «Подателю сего…» ― как ваше имя?

– Исраэль Киммельман.

– Вы иудей?

– Наполовину, сэр.

Испанец пожал плечами:

– Внешне это не заметно.

– О! ― улыбнулся моряк, ― если бы хоть четверть иудеев Англии была различима внешне, вы могли бы убедиться, что они здесь везде, сплошь и рядом. Народ моей матери всегда мог безошибочно найти теплое местечко на земле.

Не без ухмылки слушая слова посетителя, де ла Вега продолжал писать: «Подателю сего, Исраэлю Киммельману, разрешено покинуть Барнстепл на любом из судов, имеющих разрешение на выход в море. Так же ему разрешено иметь при себе провизию и две единицы оружия с запасом пороха и пуль».

– Эта бумага подписана сэром Аткинсоном, ― уточнил испанец. ― Она позволит вам покинуть Англию и даже взять с собой провизию и оружие. Это я говорю к тому, если вы, бедняга, не умеете читать.

– Не стоит беспокоиться, сэр, ― вздохнул Киммельман, пряча в карман камзола свиток и монеты, ― иудеи, где бы они ни жили, всегда недурно обучены читать и писать на местном языке.

– Я не хотел вас обидеть. Итак, где вы говорите, можно найти Изи Сухая Нога?

– Где-то в южной части города, возле свинарников Уингли, сэр, ― он заглянул за спину испанца, ― …вы позволите?

– Что еще? ― не понял де ла Вега.

– Оставшееся вино, сэр…

Испанец рассмеялся. Он подошел к столу, взял кувшин с вином и со словами «выпивка, моряк, не доведет тебя до добра» отдал его смиренному иудею.

Киммельман вышел в коридор, учтивым жестом снял шляпу, поклонился и ушел, аккуратно держа за ручку тонкую посуду с драгоценным виноградным продуктом. Испанец же, дождавшись, когда затихнут его неторопливые шаги, открыл окно и вышвырнул на мостовую кружку, из которой только что пил его гость.

Он снова вызвал офицера. Несмотря на поздний час, теперь де ла Вега и не думал отдыхать. Расчет испанца был прост и, главное, точен. Если Ласт Пранка» забрали гвардейцы, он, как и прочие, должен был бы содержаться в камерах штрафников в войсковых казармах. По мнению Гарсиласо де ла Вега, для Ричи Последняя Шалость возможность попасть на корабль, идущий к берегам Нового Света, выглядела весьма заманчивой.

Этот подлец, как видно, надеялся переждать какое-то время в казармах, а потом – под прикрытием решения властей – без лишних хлопот угодить во флот Ее Величества и улизнуть за океан, прямо к Хайраддину.

Испанец тихо прорычал себе под нос:

– Ах ты, хитрец, но где тебе в этом со мной тягаться, Ричи? С оружием обращаться ты мастак, а вот умишком бог не наградил. Ну ничего, к утру я схвачу тебя за загривок…

На рассвете гвардейцы привели к де ла Вега того самого Изи Сухая Нога. Сразу стало понятно, откуда взялось его прозвище. Старый иудей сильно хромал, поэтому ходил, опираясь на палку. К вести о том, что Ласт Пранк в Барнстепле, он отнесся с таким энтузиазмом, что совершенно пропускал мимо ушей обидное прозвище, которым именовал его иностранец. Моряк Киммельман был прав, Изи готов был даже щедро заплатить тому, кто сможет по достоинству «отблагодарить» Ричи за некогда поруганную честь его старшей дочери.

В то время, когда солнце еще недостаточно высоко оторвалось от горизонта, де ла Вега, Изи Сухая Нога и сопровождающий их взвод королевской гвардии подошли к казармам. Иудей сопел, припадая на больную ногу, но был столь преисполнен решимости оказать услугу, что просто не обращал никакого внимания ни на боль, ни на пот, ни на то, что важный испанец брезгливо морщился, когда Изи оказывался возле него с подветренной стороны.

– Он мне за все заплатит, этот эксетерский босяк, ― мечтательно взирая на каменные стены казарм, шипел Изи.

– Кстати, ― опомнился де ла Вега, ― мистер Сухая Нога, сколько вы хотите за то, что опознаете Ласт Пранка?

В этот раз иудея задело.

– Многоуважаемый сэр Гарсиласо де ла Вега, ― почтительно, но с нескрываемой обидой произнес он, ― то, что моя дочь бросает тень на всю семью, еще не дает вам право обращаться ко мне по кличке, придуманной завистливыми к моим торговым делам уличными бездельниками. Я весьма уважаемый в Барнстепле человек!

– О! ― воскликнул испанец, касаясь одной рукой взмокшего плеча иудея и прикладывая другую к собственной груди. ― Простите меня, мистер…?

– Исраэль Киммельман, ― не без гордости отрекомендовался Изи Сухая Нога.

Ставшее вдруг серым лицо де ла Вега преобразилось до неузнаваемости. Появившаяся на нем густая сеть морщин открыла Киммельману истинное лицо испанца. Перед ним стоял старик, карие глаза которого отливали кровью в лучах все выше поднимающегося над горизонтом злого лика солнца. Снизу, к раскаленному диску, словно старое драное покрывало, поднималась черная грозовая туча.

Киммельман, не зная, как ему реагировать на столь разительную перемену в лице вельможи, несколько раз, будто проверяя на крепость, гулко ударил палкой по горбатой спине белого камня, лежавшего у его ног, после чего вкрадчиво произнес:

– По всему видать, мистер де ла Вега, с юго-востока идет нешуточный шторм.

– Лейтенант! – выкрикнул вдруг испанец, и на его команду из толпы застывших в ожидании солдат тут же выскочил офицер. – Немедленно отправьте в порт самого расторопного. Мне нужно знать, сколько судов выходило в море с рассвета!.. Нет! Стойте! Скорее сюда лошадей, трех лошадей!

Они скакали в порт по просыпающимся улицам Барнстепла, распугивая редких прохожих. Обозленные голодом уличные псы со звонким лаем сопровождали проскакавших первыми всадников и неистово атаковали отстающего от них, того, что неумело держался в седле и подпрыгивал в нем, словно ярмарочный Панч¹³.

Это был не кто иной, как сам Исраэль Киммерман. Он мчался в сторону барнстеплского порта, проклиная все на свете, а особенно себя, за то, что отказался от предложения испанца добираться в армейской повозке и, поддавшись азарту погони, вскочил в это трижды проклятое седло.

Позади измученного иудея пронзительно взвизгнула собака, в которую, судя по всему, кто-то из взбешенных шумом барнстеплцев швырнул чем-то из окна. Исраэль оглянулся, но так и не увидел пострадавшее животное. Город подпрыгивал и шатался в его глазах, а сбитая с толку лошадь все сбавляла шаг, подстраиваясь под неумелого седока.

К тому моменту, когда ее копыта гулко застучали по бревенчатому настилу портовой пристани, испуганная кобылка армейского обоза уже едва плелась. Киммельман еще издали увидел стоящего у воды испанца, окаменевшего на фоне бушующего моря, словно статуя короля-завоевателя.

Иудей, понимая, что немного опоздал, пришпорил свое измученное животное, отчего ему еще несколько десятков раз пришлось болезненно подпрыгнуть в седле. К его чести стоит сказать, что он на удивление лихо смог остановить своего скакуна, не доезжая всего-то нескольких шагов до Гарсиласо де ла Вега.

– Вы чем-то расстроены, сеньор? – радуясь окончанию изнуряющей скачки, выкрикнул Киммельман. – Похоже, этот негодяй доставил и вам какие-то хлопоты?

Ноздри испанца коротко дрогнули. Он оторвал взгляд от бушующего в сильных порывах ветра штормового моря, резко развернулся и умчался прочь от барнстеплской пристани.

Глава 5

В неспокойных небесах, с шумом разрывая на клочки тяжелые черные тучи, устало стонал штормовой ветер. Холодные методичные плевки волн отходящего от недавнего приступа бешенства моря стекали желтой пеной по промерзшей до костей спине лежащего у воды человека.

Он начинал приходить в себя. Малейшие попытки двинуться отдавались тупой болью в его окоченевшем теле. Он снова собрал все силы, чтобы отползти от края воды. Левое плечо нестерпимо заныло, словно кто-то вбил осиновый кол в уже затянувшуюся было рану Ричи, полученную в недавней схватке с людьми Пола Банки.

«То-то эта старая сволочь, подпрыгивая где-то на адской сковородке, безумно радуется сейчас, глядя на меня, – с горечью думал Ласт Пранк. – Ничего. Я жив, а боль? Терпел и не такое…».

Одному Богу известно, сколько он пролежал на этом песчаном берегу и как долго холодные волны полировали ему спину. Вокруг бушевало море. В непогожем сумраке его окоченевшее, распластавшееся на песке тело напоминало выброшенную на берег гигантскую морскую звезду. Едва ли движения, на которые был сейчас способен Ричи, казались быстрее и заметнее движений этой морской твари.

Ласт Пранк, пытаясь подтянуть под себя руки, взвыл и… только едва заметно шевельнулся.

– Tēvs, tē ir vel viens! – вдруг произнес кто-то рядом на непонятном языке.

– Paskaties vai viņš ir dzivs? – ответили ему.

– Es baidos…¹⁴

Сквозь шум неспокойного моря еще какое-то время ясно различались голоса, но вскоре они пропали. Ричмонд непроизвольно судорожно дернулся и кашлянул. Тут же рядом с ним кто-то вскрикнул. Не было сомнения, его заметили. Вот чьи-то руки осторожно перевернули его на спину. Волна ударила прямо в больное плечо, и Ласт Пранк провалился в бездну.

…Его били до тех пор, пока кому-то не пришло на ум распять несчастного над палубой корабля «Гром Одина». Вскоре его врагам показалось и этого мало, тогда Ричмонда привязали за ноги к переброшенным через мачту канатам и перевернули вверх тормашками. Запястья рук перетянули тонкой веревкой, а какой-то лихой умелец, посмеиваясь над участью Ласт Пранка, подвесил к его рукам тяжелое ведро с золотом. Измученные суставы потянуло вниз невыносимой болью, а левое плечо, как казалось, и вовсе висело на одной коже.

– Ричи, – услышал он голос Хайраддина.

Барбаросса стоял напротив, держа в руке сияющий, словно солнце, раскаленный железный прут.

– В последнее время я стал задумываться, а не много ли я тебе отвесил? Вот, – кивнул он на ведро с драгоценным грузом, привязанное к его рукам, – решил добавить тебе еще немного золота, а в довесок к нему еще и железа!

С этими словами он вонзил искрящийся на солнце прут в больное плечо Ричмонда. Ласт Пранк хотел закричать, но, к своему ужасу, понял, что стал нем. Истошный стон с трудом вырвался сквозь одеревеневшие губы. Кожа на плече шипела, а смрадный дым, исходивший от нее, вонял почему-то жареной рыбой. Превозмогая боль, он изо всех сил потянул на себя веревки, которые стягивали руки, и те поддались.

Ласт Пранк открыл глаза.

Сидя на нем верхом, его держали несколько взмокших от усилий человек, а в помещении, где он находился, на самом деле пахло жареной рыбой.

– Jums jaguļ, jums nedrikst kusteties! – округлив глаза и указывая коротким коряжистым пальцем на плечо Ричи, устрашающе выкрикивал какой-то узколицый мужчина.

– Jus ļoti saaukstejas udeni un pie tam jums ir liela rēta uz pleca. Velns, viņš neko nesaprot. Jāni, palidz man!¹⁵

Рана причиняла ему страшные муки. Все было как в тумане, мысли путались. Вдруг кто-то ударил по больному плечу – перед глазами полыхнуло пламя, и Ричи снова провалился в забытье.

Седой рыбак Оскарс Озолиньш сосредоточенно сопел, ловко оплетая край старой прохудившейся сети толстой конопляной ниткой. С другой стороны рыболовецкой снасти гораздо медленнее и неохотнее своего родителя трудился его младший сын. Худой светловолосый подросток в холщовой рубахе то и дело поправлял ее широкие рукава, будто бы те мешали ему. Старый Озолиньш достаточно долго терпел показное нежелание сына трудиться.

– Э-хе-хе, – наконец тяжело вздохнул он, откладывая в сторону позеленевшую от морской воды и водорослей снасть, – видно, одному Богу известно, кто из тебя, лентяя, вырастет.

Мартыньш опустил взгляд.

– Что молчишь? – продолжал отец. – Шатаясь по берегу вместе с Томасом Апсе, сыт не будешь. Нужно знать какое-то ремесло, чтобы кормить себя и свою семью. Вот будет у тебя сын, ты ведь тоже захочешь, чтобы он тебе помогал?

– Но ведь у тебя целых четыре сына! – треснувшим голосом запротестовал своенравный отпрыск.

– Четыре, – не без гордости согласился Озолиньш, – и у троих из них уже свои семьи, свои дома и каждый имеет свое дело. Как ты думаешь, приятно мне, когда, приезжая на рынок, я иду в лавку Андриса, а люди здороваются со мной, зная, что я его отец? Да ты и сам, едва только въезжаем на торг, бежишь к нему. Как же, он всегда рад брату и не упустит случая тебя чем-нибудь угостить. Да и жена его, зная, что у нас в доме уже давно нет хозяйки, еще ни разу не выпустила ни тебя, ни меня из дому голодными.

Все твои братья – уважаемые люди, и со всеми я в свое время так же, как и с тобой сейчас, говорил о деле. Поверь мне, и они с первого раза не желали меня слушать, пожалуй, не считая только Яниса. Тот всегда знал, чем станет заниматься, едва только увидел, как старый Апсе делает свои горшки.

– Ха, – не удержался Мартыньш, – тоже мне дело…

– Дело, сынок, дело! Из чего бы мы стали есть и пить, если бы не их дело? А ведь посуда нашего Яниса в городе славится больше, чем горшки и миски его учителя Апсе. Это тебе не кораблики строгать.

– Мы не строгаем кораблики…

– Строгаете! – рассердился Озолиньш и отчаянно махнул рукой. – Я сам видел. Вот какая неблагодарная штука у нас получается с младшими сыновьями. Что у старого горшечника, что у меня. Они, как видно, так и будут до старости в кораблики играть.

– Нет! – выкрикнул Мартыньш, но отец сделал ему резкий знак не шуметь.

Они одновременно повернули головы к нарам, на которых неподвижно лежал человек, найденный позавчера на берегу.

– Нет, – гораздо тише сказал младший Озолиньш, – мы не играем в кораблики, мы их строим!

– То-то стоящая забава для парней, которым по тринадцать лет от роду.

– Ты не понимаешь, отец, – Мартыньш беззвучно пожевал губами, не решаясь раскрыть их с Томасом тайну. – Мы поедем в Ригу учиться строить корабли.

Лицо старика Озолиньша потемнело. Ответил он не сразу:

– Думаю, старый Апсе станет лепить горшки еще и ночью для того, чтобы заработать на отправку Томаса в Ригу. А вот что ты прикажешь делать мне? Тоже выходить в море по ночам? Да и какой из тебя строитель кораблей, если ты даже свое имя написать не можешь? Из таких вот мастеров и появляются те, кого потом всюду гонят в шею.

Из-за глупостей неучей в любом деле случается беда. Один плохо лепит те же горшки, и они разваливаются, едва только дно упрется в камешек. Другой, недоучившись, расшибает в щепки целый корабль, и гибнут люди. Вот, – отец ткнул коротким толстым пальцем в сторону нар, – один вот-вот испустит дух у нас, другой лежит у Апсе, а где остальные? Слизало море. А из-за чего? А из-за того, что море шутить не любит и не прощает недоучкам их ошибок. Из-за их нерадивости в учении мало того, что страдают они сами, так еще попадают в беду невинные люди!

– А я все равно буду строить корабли, – уставившись в пол, упрямо пробормотал непокорный сын.

Оскарс тяжело выдохнул:

– Я ведь не против того, сынок, да только если к науке строить корабли ты будешь относиться так же, как к нехитрой науке плести сети, то я боюсь даже представить, что из этого всего получится.

Мартыньш бросил на отца такой пронзительный взгляд, что у старого Озолиньша по спине пробежали мурашки.

– Ты сказал, что не против, отец?

– Я не против. Думаю, и братья помогут, главное, чтобы ты отнесся к этому с должной ответственностью. Наняться на верфи непросто, а работать там еще сложнее. Однако если это дело тебе по душе, то что ж, и это достойный труд, хоть и нелегкий. Держать топор намного труднее, чем иглицу¹⁶.

У младшего Озолиньша потемнело в глазах от счастья и облегчения. Он поднялся:

– Отец, а можно я сейчас сбегаю к Томасу, расскажу ему о том, что ты меня отпускаешь?

– Беги, – добродушно улыбнувшись, ответил родитель, – все равно ведь не усидишь сейчас на месте. Только вот тебе попутное задание: узнай там у старика Мариса, не очнулся ли их человек? Этот-то плох, долго еще будет лежать.

– Хорошо, – коротко выкрикнул Мартыньш, накидывая отцовский дождевой плащ и выбегая во двор.

Но, видно, не судьба была Оскарсу Озолиньшу в этот непогожий день закончить починку своей старой сети. Не успел он снова как следует втянуться в работу, как услышал во дворе шум. Это подходили к его дому старик Апсе с сыновьями Томасом и Петерисом. Рядом с ними вертелся Мартыньш, а впереди шел человек, которого, как и их «гостя», три дня назад выбросило море.

Дворовой пес Озолиньша так и норовил схватить кого-либо из гостей за ногу, поэтому Мартыньш, отгоняя его на безопасное расстояние, широко расставив руки, беспокойно кружился вокруг их компании.

Пришедший в себя «утопленник» оказался совсем молодым человеком. Лежа без сознания на сенниках семейства Апсе, он выглядел гораздо старше. А сейчас ему едва ли можно было дать лет двадцать пять от роду. Высокий, узкоплечий, сероглазый человек с темно-русыми волосами и тонкими руками, которые похоже, никогда не видели тяжелого труда… Кивком поприветствовав хозяина жилья, он сразу направился к нарам.

– Он литовец, – прошептал на ухо Оскарсу подошедший Марис Апсе. – Нашего языка не знает совсем. Что-то спрашивал, показывал на море. Не трудно было догадаться, что он хочет узнать. Вот я и подумал, что лучше было бы их свести вместе, этих двоих. Это чудо, что они оба выжили. Криштопас говорил, что и твой вскоре очухается.

Озолиньш перевел взгляд на застывшего у нар чужака. Было понятно, что тот, кто лежал на них, был незнаком молодому человеку.

– Поправится, – сказал между делом хозяин жилища, – куда ему деваться, Криштопас и не таких выхаживал.

На пороге появился Янис Лапсенс.

– А ему-то чего надо? – не понял причины появления своего второго соседа старый Озолиньш.

– Это я его позвал, – пояснил Апсе. – У него жена литовка из-под Вильно, да и он там чуть ли не полжизни батрачил.

– Янис, – по-хозяйски распорядился Апсе, – спроси, что они за люди?

Лапсенс, выжидающе застывший у двери, деловито откашлялся и, подойдя к незнакомцу, тихо что-то спросил. Литовец тут же вынырнул из тяжких дум и оживился. Они говорили долго, при этом доморощенный переводчик Янис старательно жестикулировал, как видно, дополняя этим свой не самый чистый литовский язык.

Закончилось их общение довольно длинной тирадой литовского гостя, из которой, само собой разумеется, никто не понял ни единого слова. Однако этого и не требовалось, поскольку закончил он ее полным почтения поклоном.

Янис подошел к притихшим односельчанам:

– Он благодарит Бога и вас за то, что…

– Это мы поняли, – не дал договорить Лапсенсу старик Апсе, – ты лучше расскажи нам, кто он и что с ними случилось.

Янис бросил кислый взгляд в сторону молодого человека, а затем с натяжкой произнес в ответ:

– Он не совсем литовец и жемайтского¹⁷ почти не знает. Мы можем говорить, понимая друг друга лишь наполовину. Его зовут… Якаб? – громко осведомился Янис.

– Якуб, – поправил гость, – Якуб Война, – и дальше добавил что-то на своем неторопливом и благозвучном языке.

– Что он сказал? – поинтересовался Апсе.

– А бог его знает, – честно признался Янис, – что-то про отца… сына…

– Ну да, и про святого духа.

– Да нет же, что-то о том, что он чей-то сын.

– Мы и без тебя видим, что не дочь. Эх, Лапсенс, Лапсенс. Спроси его, что они думают делать дальше?

Янис снова замахал руками и что-то неясно затараторил, на что молодой человек ответил всего несколько слов, из которых понятным показалось только «Рыга».

Утро встречало их холодным порывистым ветром. Земля и море вовсю дышали приближающейся осенью. Шел только сентябрь, а капризный климат «Нямецкага мора»¹⁸ уже грозил серьезным холодом.

Якуб Война, младший сын пана Войны, королевского писаря Великого Княжества Литовского и королевского подскарбия, оправившийся после страшного кораблекрушения, ехал в Ригу.

Безжалостное море отобрало его единственного спутника – слугу Юзефа, и теперь пан Война-младший был вынужден провести свое недолгое путешествие к дядюшке в компании некоего Свода – англичанина, душу которого, как и душу Якуба, не приняли воды холодного неспокойного моря. Похоже, это не было настоящее имя спутника пана Войны, но молодой человек не счел себя вправе высказать сомнения: в конце концов, каждый имеет право на свои тайны.

Их выходили рыбаки. Вообще нужно сказать, что ангел-хранитель пана Войны весьма кстати оказался рядом с ним в тот самый день. Во-первых, молодой пан не получил никаких увечий, и единственную угрозу его здоровью представляла лишь страшная простуда, с которой местный лекарь пан Криштопас – дай Бог процветания его роду! – уже не раз имел дело, ведь у рыбаков подобные недуги в порядке вещей.

Во-вторых, несмотря на то, что весь дорожный скарб пана Войны утонул, он не был в отчаянии: жители рыбацкого поселка, имея весьма скромный достаток, и пальцем не тронули увесистый кошелек молодого литовца. Стоит ли говорить о том, что пан Война-младший щедро отблагодарил их и за себя, и за мистера Свода – у бедняги море отобрало все, кроме жизни.

Пан Криштопас чудом смог ее спасти, старательно приводя в порядок загнивающее плечо англичанина. Якуб поправился быстрее, однако не спешил оставить того, кого постигла такая же тяжелая участь и кто ни слова не понимал ни на латышском, ни на литовском, ни даже на русском.

Еще недавно пан Война-младший тоже не знал латышского, однако, обучаясь инженерному и оружейному делу в Шотландии в компании таких же молодых людей, как и он сам, и просто общаясь со Збышеком Францкевичем, Афанасием Чоховым, Славеком Снарски, вскоре он мог уже довольно сносно говорить на языке Короны¹⁹, литовском, рассенском… Английский же он знал и до этого неплохо.

С дядей Якуба – Бенедиктом Войной – едва не случился удар, когда он получил письменное послание от живого племянника.

Как только стало известно о том, что обломки разбитого штормом судна прибило к берегу возле четырех рыбацких поселков к северо-западу от Риги, пан Бенедикт исколесил чуть ли не все побережье в тщетных попытках найти тело погибшего родственника.

Утопленников выбрасывало много. Оказалось, что недавняя страшная буря потопила не одно судно. В конце концов пана Бенедикта охватило отчаяние, и он с тяжелым сердцем вынужден был вернуться домой.

На второй день после его возвращения он собрался с духом и сел писать отцу Якуба, своему брату, о постигшей их тяжелой утрате. Каковы же были его удивление и радость, когда, еще не закончив это горестное письмо, он неожиданно получил другое, в котором его любимый Якуб собственноручно сообщал о том, что он жив, и, несмотря на трагические события, отнявшие у него слугу и весь гардероб, в самом скором времени намеревается посетить своего почтенного дядюшку в его рижском доме.

Переполненный счастьем, пан Бенедикт тут же отослал за Якубом свой выездной четырехместный экипаж и большой чемодан одежды, достойной сына королевского писаря Великого Княжества Литовского.

Возничий, знавший о том, что пан Война и сам нечасто пользуется этой каретой, был преисполнен почтения к молодому родственнику хозяина, чем немало повеселил его английского спутника. С самого начала их путешествия в уголках глаз Свода искрилась едва заметная улыбка. Он долго и не без удовольствия всматривался в проплывающие мимо окон непогожие пейзажи и о чем-то думал, пока Якуб, неотрывно наблюдавший за ним, наконец не спросил:

– Чему вы все время улыбаетесь?

Свод ответил не сразу.

– Разумеется, мистер Война, на то есть свои причины, – мечтательно сказал он. – Мне, – добавил он уже как-то двусмысленно, – давно не было так хорошо. Как бы вам это объяснить? Я избавился от тяжелой болезни, к тому же я, как мне кажется, избавился и еще от одной тяжкой ноши. И, наконец, я – большой любитель путешествий, еду в прекрасном экипаже в обществе умнейшего молодого человека, да к тому же, – Свод улыбнулся, – я одет как английский лорд.

Мне, знаете ли, сегодня даже эта мерзопакостная погода совершенно не портит настроения. Впрочем, я подозреваю, что вы задали мне не тот вопрос, который вас больше всего донимает. Не стесняйтесь, спрашивайте. Я даю слово, что, отвечая на него, я постараюсь быть предельно откровенным.

Якуб удивленно вскинул брови.

– Не удивляйтесь, – продолжил Свод. – Когда вам будет столько же лет, сколько мне, вы тоже без труда сможете многое читать по лицам людей и даже по их жестам. Итак?

Война улыбнулся.

– Мой вопрос, – начал он, – собственно, и связан с тем, что я уже смог угадать по вашему лицу, Свод, и по вашему поведению. Мы общаемся уже достаточно долго, ведь так?

Англичанин кивнул.

– Тогда, – продолжил его молодой спутник, – буду надеяться на упомянутую вами откровенность. Согласитесь ли вы с тем, что, если человек скрывает свое настоящее имя, это по меньшей мере подозрительно?

Ласт Пранк снисходительно улыбнулся и ответил:

– Это не более подозрительно или странно, чем ваше неосторожное решение выбрать спутником человека, скрывающего свое имя.

– Все верно, – согласился литовец. – Но это вполне можно списать на мое любопытство, любопытство самого обыкновенного молодого человека. Скажете, нет?

– Скажу, – Свод хитро прищурился. – Соглашусь с этим только в части «молодого человека». Остальное, уж простите, мистер Война, – я имею в виду упоминание о вас, как о некоем, – он подчеркнул, – «обыкновенном» молодом человеке – просто вранье…

– Как и то, что вы Свод.

– И это верно, – не стал спорить англичанин. – я на самом деле не Свод.

Война, никак не ожидавший того, что его спутник так легко сдастся, насторожился:

– Как бы вы не пожалели о том, о чем сейчас сказали и еще хотите сказать.

Англичанин был спокоен.

– Я просто уверен в том, что не пожалею, – заверил он, – у меня была возможность присмотреться к вам. Должен сказать, я только рад тому, что у нас есть достаточно времени для начинающегося сейчас большого разговора. Мы многое сможем обсудить, а в конце этого путешествия еще и сделать свой выбор.

– Выбор?

– Да, именно так, мистер Война. Исходя из всех обстоятельств нашего знакомства, я намерен в некоторой степени посвятить вас в мои личные тайны. Поверьте, это может серьезно отразиться на вашей дальнейшей жизни… или нет.

– Постойте, Свод. А не проще ли мне тогда ничего не выслушивать и спокойно жить себе, как и раньше? Уж больно пугающе звучат ваши заверенья.

– Я бы не называл это «пугающе», – с кривой улыбкой ответил называющий себя Сводом, – мне кажется, для вас это, скорее, звучит интригующе.

– Наверное, – после некоторой паузы ответил Война, – вы угадали. Приходится признать, что вы действительно неплохой стратег и знаете, как нуждается в «пище» любопытство молодого человека.

Свод вздохнул:

– Война, мне кажется, вы не совсем понимаете, о чем идет речь. Я не собираюсь отягощать вас ненужными подробностями своей биографии. К тому же, вспомните, я говорил вам о выборе в конце пути. Вы можете выслушать меня и потом отказаться от моего предложения. Тогда в Риге мы просто расстанемся.

Война нервно прикусил внутреннюю часть губы.

– Что-то мне подсказывает, – наконец произнес он. – что вы уже все давно продумали, в том числе и то, что касается всех этих выборов в конце пути.

Свод улыбнулся.

– И тут вы правы, – весело сказал он. – И я еще раз убеждаюсь, что Провидение не зря дало мне возможность быть выброшенным с вами на один берег. Якуб, вы умны просто не по годам!

– Да будет вам, – разом отбил выпад лести молодой пан Война. – Давайте вернемся к вашей истории, мне все же любопытно узнать ее. Путь нас ждет неблизкий, и я думаю, она достойно скрасит наше путешествие.

Англичанин нахмурился. Похоже, в его планы не входило столь поверхностное отношение к его биографии. Молодой литовский пан моментально заметил перемену в лице Свода и, понимая, что слегка перегнул с игрой в безразличие, полным раскаяния жестом положил ладонь на здоровое плечо англичанина и немедленно поправил себя:

– Простите, мой друг. Я молод и только учусь трудной науке быть достойным собеседником. Поверьте, – добавил он как-то двусмысленно, – в последнее время мне часто приходилось страдать от моих не вполне удачных фраз на английском языке. Не все меня правильно понимают.

Свод принял извинения литовца и продолжил:

– Вы аккуратно намекаете на свой плохой английский? Напрасно. Я бы сказал, что он у вас даже слишком правильный. Не многие англичане и тем более шотландцы могут обучить кого-либо так недурно изъясняться.

– Здесь нет ничего удивительного, – вяло отмахнулся Война, – просто со мной учились люди, которые весьма ревностно относились к родному языку. А мои слова о том, что меня часто неправильно понимали, касаются совершенно других дел, личных. Но оставим это…

– Хорошо, пусть будет так, – охотно согласился Свод. – Если же вы заинтересовались моим рассказом серьезно, это совершенно меняет дело. А что касается слов, которые остаются непонятыми… Не переживайте. Подавляющее большинство молодых людей, в том числе и я, когда-то в молодости страдали из-за того, что порой их слова опережали мысли. Именно по этой причине я получил огромное количество лишних дыр в своем несчастном теле. Бывали времена, когда одни из них едва успевали затягиваться, а я своим длинным языком уже наживал другие… Впрочем, тут я лукавлю. Конечно же, далеко не все шрамы на моей шкуре от приступов глупой прямолинейности.

В большинстве своем мои раны получены во всякого рода стычках и, – Свод вскинул брови, – к сожалению, ни об одной из них я не могу заявить с гордостью: «я пролил кровь за Родину» или «я воевал за трон». Вся моя жизнь, мистер Война, это «скользкая дорожка». Я, знаете ли, игрок, в том числе и чужими жизнями. В юности и молодости созерцание чьей-либо крови пьянило меня не хуже «Португальского молока»²⁰. Я – пират, сэр Якуб, и это, пожалуй, единственное ремесло, которому я обучен как следует.

Война округлил глаза.

– Я вижу, – продолжил англичанин. – вам не нужно объяснять, кто такие пираты?

Якуб шумно сглотнул сухой глоткой.

– Я, – начиная с хрипа, вымолвил он, бледнея, – признаться, не раз слышал в кабаках и тавернах про их «подвиги». Позвольте осведомиться, чем же я могу быть вам полезен? Ведь я, напротив, весьма положительный человек из известной семьи…

Свод испытующе посмотрел в чистые серые глаза собеседника, огладил свой щетинистый подбородок и задумчиво произнес:

– Все дело в том, что я с самого начала не хотел бы вас обманывать. Скажем так, по какой-то причине мне нет пути обратно на запад, в мою прошлую жизнь. Итак, запад для меня закрыт, юг тоже. Север – это уж совсем крайняя мера. Остается только восток.

Вы, Война, как я понял, обладаете немалым состоянием и – что намного опаснее – умом, амбициями и твердым характером. Вы порядочны, что в наше время почти смертельный «недостаток». И я смею вас уверить: вы с поразительной быстротой наживете себе врагов.

Мне, признаться, все равно, чем дальше заниматься в моей новой жизни. Другое дело, что с моим-то умением обращаться с оружием мне открыт прямой путь только в разбойники или бунтари. Бунтовать не по мне, я не вижу в этом смысла, а чистить чьи-то сумки по дорогам – удел молодых и безголовых. Мне нужна серьезная работа. Не пожимайте плечами, Якуб, будто не верите в мои слова о врагах. Даже если вы большой везунчик и какое-то время сможете обойтись без них, то потом они все равно найдутся. Если же я буду вами нанят, но позже вы перестанете нуждаться в моих услугах, я просто оставлю вас и наймусь к кому-нибудь другому. Возможно, из моих уст это прозвучит странно, но сейчас меня даже деньги мало интересуют. Гораздо важнее недурно устроиться.

Свод расслабился и, откинувшись на спинку сидения, продолжил:

– Возможность того, что вы захотите заработать на мне свои «тридцать сребреников», я отметаю. За пиратов здесь платят немного, или, скажем, не настолько много, чтобы обеспеченный молодой человек стал об этом задумываться всерьез.

Да, – вдруг спохватился пират, – мое предложение не является сугубо деловым. Желание служить вам вызвано также чувством долга. Во время нашего пребывания у рыбаков вы отблагодарили лекаря за нас обоих, заплатив ему из своего кармана. Эх, жаль, – улыбнулся англичанин, заметив, в какие пугающие глубины задумчивости повергли Войну его слова, – жа-а-аль, – повторил он и, пытаясь разрядить обстановку, добавил: – Друзей у меня здесь нет, завидовать некому. А ведь впервые я одет так, что опасаюсь, как бы меня самого не ограбили.

Посмотрите на меня, мистер Война. Как бы я выглядел сейчас без вашей помощи? Как и до того – гол и беден! Вот и получается, что отплатить вам я могу только своей преданной службой. Понимаю, это звучит странно из уст «рыцаря моря», однако и у нас, джентльменов удачи, есть такое понятие, как долг.

В поселке краем уха я слышал, что вы отправляетесь в Литву. Позвольте мне просто сопровождать вас.

Якуб молчал. В его голове творилось что-то невообразимое. В ней никак не укладывалось, что этот простоватый и открытый человек с хорошим чувством юмора, мог оказаться пиратом – одним из тех ребят, судьбой которых английские и шотландские матери еще в детстве пугали его сверстников в минуты непослушания. Для молодого литовского вельможи все это было одновременно и страшно, и притягательно.

В тот момент, когда наступившая после монолога англичанина пауза затянулась до неприличия, Война наконец заговорил:

– Вы опасный попутчик, Свод. Мне, как порядочному католику, не пристало общаться с людьми вашего круга. Но, с другой стороны, вы предлагаете себя лишь в роли охранника. Я ведь могу ничего и не знать о вашем прошлом, правда? Да и Христос учил прощать заблудших. Тогда, – подвел итог своим глубоким рассуждениям Война, – бог с вами, извольте. Однако я могу согласиться лишь на то, чтобы обеспечивать вас едой, питьем и одеждой. Платить же вам денежное содержание я не могу. Если дядя или, не дай бог, отец узнают, что я плачу за работу другу, мне придется несладко. Да, Свод, – продолжил Якуб, – для них вы будете моим английским другом – специалистом по оружию. Вы же сами говорили, что недурно умеете с ним обращаться?

– Обращаться, но не…

– Для отца и дяди того, что вы знаете об оружии, будет вполне достаточно. В любом случае, если возникнут какие-то вопросы в этой области, у вас под рукой будет подкованный в этом деле человек – я.

Да и общаться вам ни с кем из них толком не придется, поскольку вы не знаете ни жемойтского, ни литовского, ни польского, ни русского, ни белорусского – эти те языки, которые в ходу на моей родине. Английский же, к сожалению, знаком далеко не многим.

Если же вы после всего услышанного все еще желаете остаться в Литве, внимательно выслушайте мое самое главное условие: я оставляю за собой право отказаться от ваших услуг тогда, когда мне только это заблагорассудится, не объясняя вам причин своего отказа. Ну, что? Каково? Вы по-прежнему согласны?

Теперь пришло время молчать Своду. Погрузившись в размышления, он попытался было закрыть глаза, но в этот момент экипаж так подбросило, что англичанин вынужден был снова податься вперед и обдумывать слова Войны, глядя в забрызганное грязью окно экипажа.

«А ведь этот молодой литовец и на самом деле совсем не глупый парень, – думал он. – На таком просто так верхом не проедешься. Однако же интересно другое: откуда у этого человека, выросшего в полном достатке, столь легко пробуждаемый дух авантюризма?».

Свод, замечая, что Война все еще терпеливо ждет от него ответа, снял шляпу и, уложив ее рядом с собой, неопределенно произнес:

– Не торопитесь, сэр Якуб. Я говорил вам о том, что каждый из нас сделает свой выбор в конце нашего пути. Смею заметить, мы еще не в Риге…

Глава 6

Не был бы это Ричи Ласт Пранк, если бы все решилось так легко. Ни в Риге, ни в гостях у пана Бенедикта Войны, ни даже в тот момент, когда Якуб и Свод с божьей помощью уже следовали трехконным поездом через границу Великого Княжества Литовского, упомянутый выбор не состоялся. То, что англичанин все же ехал в Литву, говорило о многом, однако игра, начатая ранее Войной-младшим и Ричмондом продолжалась. Свод все же сообщил ему свое настоящее имя во время собственного представления пану Бенедикту.

При этом стоит сказать, что дядюшке Якуба изрядно потрепали нервы бесконечные разговоры и споры друзей на английском языке. Многое вызывало у него недоумение. Взять хотя бы тот момент, когда, раскланявшись перед хозяином Войнаўска-Клішэнскага маёнтка²¹, англичанин представился Ричмондом Сводом. Пан Бенедикт не мог не заметить, как при этом изумленно округлились глаза его племянника.

Чуть позже, перед самым торжественным ужином, Якуб и его друг столь увлеклись спором, в ходе которого на разные лады звучало «Ричмонд Свод», что едва сами не опоздали к столу и не заставили это сделать хозяина.

Гости заждались, а ведь пан Война пригласил к себе отужинать своих соседей – достойных и знатных людей. Благо и Петерсонс, и Йонсонс с женой отнеслись к этой задержке весьма снисходительно, списав ее на одну из традиционных и безобидных странностей мужчин из рода Войны. Ведь и сам пан Бенедикт с трудом укладывался в рамки поведения местной знати, часто выделяясь непринятой здесь широтой жеста и яркой индивидуальностью. Но что делать, он был богат, и ему многое прощалось.

У Йонсонсов была на выданье дочь. Понятное дело, услышав о том, что пан Бенедикт приглашает их поужинать в обществе своего племянника, сына Криштофа Войны, Йонсонсы не могли отказать. Дочь их, к слову сказать, была не просто недурна собой, а считалась редкой красавицей. Однако, думая, что племянник еще немного погостит у дяди (пан Бенедикт тоже так думал), они не стали ее брать с собой к ужину.

Вечерняя трапеза удалась. Много шутили, разговаривали. Якуб Война очень понравился Йонсонсам, однако ужин ужином, а обедали Якуб и Свод уже в пути. Все же не стоило пану Бенедикту сообщать, что отец Якуба отдает ему имение Мельник возле Дрогичина²², где пан Криштоф Война, писарь Великого Княжества Литовского и королевский подскарбий, намерен открыть серьезное литейное производство. Однако можно простить пану Бенедикту невинное желание устроить сюрприз любимому племяннику и одновременно упрочить его положение в кругу местной знати.

Будь Якуб менее воспитанным и люби он немного меньше своего дядюшку, нечаянно выдавшего секрет брата, он уехал бы тотчас же, даже не взирая на поздний час, а так он решил отправиться в путь с восходом солнца. Пан Бенедикт вначале расстроился и разозлился на самого себя за неуместную болтливость, однако к утру, немного поостыв, он даже радовался, глядя на то, как же все-таки ярко проявлялась кровь рода Войны в Якубе.

Сам дядюшка ехать не мог, но дал в дорогу своему любимому племяннику отправное письмо, отрядив также в его распоряжение свой трехконный поезд, неприлично толстую мошну денег и слуг.

С этакой свитой, да еще и в платьях на немецкий манер, Якуб и Свод выглядели по меньшей мере представительно, появившись на исходе дня в пределах одного из пограничных разъездов Великого Княжества Литовского. Судя по всему, на этом пропускном посту подобные важные господа были большой редкостью. Об этом говорил тот неподдельный интерес, с которым встретили их появление стоявшие на разъезде жолнеры²³.

Служители закона хоть и были в должной мере преисполнены такта, но долго и с нескрываемым любопытством изучали богатый поезд вельможных господ. Заметив, как проезжие протянули старшему сотенному отправное письмо с большой сургучной печатью, они заметно поубавили свой пыл и, дожидаясь решения своего старшего, не отнимая рук от оружия, застыли неподвижной шеренгой перед мордами панских лошадей.

Свод не без интереса наблюдал за тем, как, морщась в лучах перевалившего за небесную гору солнца, старший пограничного разъезда еще раз внимательно перечитал отправное письмо с известным в Литве вензелем, давая возможность подчиненным в полной мере рассмотреть отборных скакунов. Вскоре старший жолнер, использовав все допустимые возможности для мелких проволочек, указывая тем самым проезжающим на то, кто все же здесь хозяин, вернул отправное письмо Якубу и попутно привлек его внимание какой-то короткой речью. Проезд тут же открыли, и сотенный, в знак особого почтения к проезжающему мимо молодому пану, приподнял край своего синего колпака.

В окне тяжелого экипажа, чинно раскачивающегося на разбитых ухабах дорожной колеи, проплыл неровный строй жолнеров, а за ними и массивный пограничный столб. Лицо младшего Войны выражало легкую растерянность.

– Что случилось, мистер Война? – находясь в приподнятом настроении, весело спросил Ричмонд. – Похоже на то, что этот смешной вояка в синем колпаке имел неосторожность рассказать вам грустную историю своей первой любви?

– Нет, Свод, – проигнорировав шутливый тон иностранца, ответил Якуб, – сотенный сказал, что сильно беспокоится за нас.

– Да что вы?! – еще больше оживился англичанин. – На его месте я бы больше беспокоился о себе. Возьмите хотя бы для сравнения объем вашего кошелька и болезненную худобу его дырявой мошны. Не смешите меня, Якуб!

– Кошелек? – возмутился Война. – Какой кошелек? Он тут совсем не при чем!

– При чем, мой друг, при чем. Кошелек всегда при чем. Ну да бог с ним! Раз это не так, расскажите тогда, о чем беспокоится этот шут в синем колпаке?

– Он сказал, чтобы мы по пути в Дрогичин старались не сворачивать с больших трактов. В лесных деревнях заезжих людей, особенно относящих себя к римской или греческой церкви Христа, крестьяне, до сих пор живущие со старыми богами, могут даже убить. Все дело в том, что церковь Христа, ступая на эти благодатные земли, в свое время отобрала жизнь каждого третьего славянина-язычника. Так что теперь своим жестоким «гостеприимством» полешуки отдают долги.

– О!

– Да, Ричи, так оно и есть, и это ваше брезгливое «о!» здесь совершенно неуместно. Вы плохо знакомы с нашей культурой.

– Нет, – возразил Свод, – я не просто «плохо знаком с вашей культурой», я с ней не знаком совершенно. Скажу больше – только вы, пожалуйста, не обижайтесь! – я еду с твердой уверенностью в том, что Литва просто кишит погаными язычниками. По крайней мере, так утверждал один из моих знакомых епископов. Теперь и этот, в синем колпаке, предупреждает. А я, признаться, даже рад этому.

– Отчего же?

– Ну, во-первых, их присутствие вселяет в меня надежду на то, что я в очень скором времени смогу вернуть вам долг, а во-вторых, меня сильно убаюкали последние дни. Еще, не дай бог, привыкну щеголять в нарядах высокой знати, спать на мягком, есть с серебра…

Кстати, вот скажите мне, Якуб, на кой черт мы вырядились в дорогу как фарфоровые римские куклы. Если быть последовательными и прислушаться к предупреждению, то в этих дремучих краях существует опасность. В таком случае нам стоило бы одеться поскромнее. Я, как грабитель со стажем, могу вас заверить, что грабить целесообразно только богато одетых особ.

Войну зацепило:

– Эти края, Свод, не более дремучи, чем ваша Англия. Ей-богу, я знаком и с шотландцами, и с ирландцами, и все они достойны почтения. Но никто из них, по крайней мере в присутствии посторонних, ни разу – ни словом, ни делом – не порочил свой народ. А вот англичане такие мне встречались.

– Да что вы?

– Да, это именно так, Свод. Эта ваша безосновательная, непомерная гордыня: «Мы подданные английской короны!». А ведь я своими глазами видел ваши селения, ваших людей и не понаслышке знаю ваш быт. Поверьте, у вас, мой друг, еще будет время убедиться в том, что наши даже не самые богатые граждане стараются содержать себя в чистоте. В то же время я знаю совершенно точно, что отпрыски вашей заносчивой английской знати умудрялись по три недели не мыться. Более того, они еще и похвалялись этим перед своими сверстниками.

Наше пышное путешествие – это просто дань традиции. Направляясь в свое имение, люди ранга моей родни просто не имеют права выглядеть как простолюдины.

Простите, Ричмонд, но, высказываясь о моей родине, вы меня сильно обидели. Это не похоже на человека вашего ума – судить о чем-либо, даже не увидев того, о чем идет речь.

Война демонстративно отвернулся к окну.

Опускалась ночь. Ночевать, несмотря на предостережения сотника, остановились в поле. Господа спали в поезде, а слуги вповалку у костра.

Рассвет разбудил всех заморозком. Продрогшая у остывающего кострища прислуга мигом собрала походный завтрак. Кушали пан Война и его друг молча. Провиант, собранный в дорогу паном Бенедиктом, оказался весьма кстати.

Слуги еще с вечера заметили, что между панами, которых им было приказано сопровождать, будто черная кошка пробежала. Умные и расторопные, они наверняка хорошо знали старую литовскую поговорку: «Калі паны б’юцца – у халопаў чубы трашчаць²⁴».

Мигом собрав импровизированный лагерь, они запрягли лошадей, которые всю ночь паслись невдалеке, и вскоре экипаж выезжал на хорошо укатанную дорогу, ведущую на юг.

Как-то незаметно дело дошло и до обеда, который тоже был собран под открытым небом. Пан Война и его друг все так же не разговаривали. Наскоро перекусив, они отправились в поезд и прямо в дорогих немецких платьях завалились на его мягкие диваны спать.

Одному богу известно, каково это спать при такой тряске, однако до вечера от панов не было слышно ни звука. Едва только на желтом ковре опалой листвы стал угасать свет слабеющего солнца, экипаж, выбравшись из большого леса, остановился. Слуги, пошептавшись между собой, отправили к панскому поезду своего старшего. Тот немного помялся у двери и, заметив в окне заспанное лицо пана Войны, снял шапку.

– Пан Якуб, – с видом прибывшего из разведки солдата по-польски отрапортовал Зыгмусь, – дальше снова пойдет большой лес. Во-о-он у речки селения, это Малая Зельва. Она стоит под началом Сапег. Там старостой пан Альбрехт Савицкий. Он будет рад дать ночлег племяннику пана Бенедикта Войны. Пан Бенедикт любит здесь бывать.

Если не заночевать здесь, снова всю ночь придется мерзнуть под открытым небом. Да и опасно ночевать в этих лесах, пан Война. Здесь много шатается всяких лихих людей…

– Что говорит этот парень? – оживился Свод.

Якуб вздохнул:

– Он говорит, что лошадям нужно отдохнуть. Мы переночуем в близлежащем селении.

Темнело. Их конный поезд въехал во двор дома пана Альбрехта Савицкого, имевшего, так же, как и пан Криштоф Война, чин писаря и секретаря Великого Княжества Литовского, а также старосты мостовского, войта дрогичинского и так далее.

Небольшой старый замок выглядел не лучшим образом, однако был живописно окружен двумя прудами и парком. После утомительного путешествия по лесной дороге, когда полуголые ветки непрерывно, словно когтями, царапали окна и стены тяжелого экипажа, открывшиеся взгляду вода и парк, покрытые опавшей золотой листвой, выглядели просто великолепно.

Поезд свернул к парадному. Мимо проплывали обшарпанные стены, вдоль которых кустилась дикая растительность. Ближе к парадному кустарник был вырублен, но и это не добавляло замку величавости. Тяжелая печать времени лежала на этом здании.

Экипаж остановился. Было слышно, как с верхних козел спрыгнул и побежал к крыльцу кто-то из слуг. Свод с нескрываемым интересом всматривался в новое для него, помнящее давние времена сооружение нехитрой литовской архитектуры. Якуб же продолжал сидеть так, словно они все еще ехали по бесконечному лесу.

Слуга отсутствовал достаточно долго. Настолько долго, что и Война-младший, не выдержав ожидания, всем телом подался вперед и, вздохнув, сказал:

– Ну, где его носит?

Тут же рядом с поездом послышались торопливые шаги. У окна появились двое: все тот же Зыгмусь и, как видно, кто-то из домашней прислуги Савицких. Якуб открыл дверь.

– Пан Война, – кланяясь, мягко сказал местный, – пан Альбрехт с утра отбыл в Подляшье на генеральный съезд, его нет. Но его сын, пан Матей, рад будет вас принять. Он и сам бы немедля вышел, но, не зная о вашем приезде, уже отправлялся ко сну. Сейчас он одевается и вскоре спустится к господам.

Якуб вышел из поезда. Тут же рядом с ним появился англичанин. Тело Свода неприятно ломило от утомительного путешествия, он начал было простецки потягиваться, однако, поймав жесткий взгляд Войны, моментально приосанился и, копируя его, принял выжидательную позу.

Каменное крыльцо, как и все здание, не блистало новизной, хотя и украшалось караулом из двух толстых колонн, одна из которых была сильно поцарапана. Наверняка этот след оставила чья-то коляска, управляемая неумелой или пьяной рукой. Готический навес, опирающийся на колонны, был здесь совершенно не к месту, как казалось Якубу, а Ричмонду… Ричмонду на все это было ровным счетом наплевать. Он хотел поесть, выпить и где-нибудь полежать без тряски.

Наконец, из проема распахнутой массивной двери появился высокий молодой человек лет тридцати пяти от роду, застегивающий на ходу модный парадный камзол.

Радушно разведя в стороны длинные худые руки, он благодушно пробасил:

– Прошу меня простить за задержку. Я просто не посмел бы явиться к высоким гостям в ночной рубашке.

Он полным почтения жестом прижал ладонь к груди и поклонился.

– Господа, я пан Матей Савицкий, сын пана Альбрехта, к вашим услугам.

Якуб и Свод поприветствовали молодого Савицкого:

– Позвольте, пан Матей, представиться и нам. Я – Якуб Война, а это господин Ричмонд Свод, он англичанин.

– Как это здорово, господа, что вы приехали! – довольно выдохнул Савицкий. – Вы не представляете, как я скучаю в этой глуши. Впрочем, что ж это я вас держу на пороге, вы устали, идемте скорее в дом!

Савицкий, широко улыбаясь, легким аллюром обежал вокруг гостей, ловко подхватил их под руки и повлек к двери.

– О, пан Война, – нараспев продолжал пан Матей, – мой отец очень почитает вашего родителя, а что же касается вашего дядюшки Бенедикта, то в нем он просто души не чает. Я так думаю, что по такому случаю мой папа не стал бы возражать, чтобы мы сегодня слегка потрясли его винный подвал.

– Что это он нам так мило поет? – поинтересовался у Войны Свод.

– Он обещает нам настоящую баню.

– Да будет вам, Якуб. Я же отчетливо слышал имя вашего дядюшки.

– Все верно, – Война незаметно подмигнул Савицкому, – мистер Савицкий и говорит о том, что мой дядя очень любит хорошо истопленную баню. Это традиция, Свод. Мы не имеем права отказываться!

– А я и не отказываюсь, – пожал плечами англичанин. – Традиция так традиция…

Он прошел в дом, а Война приостановил пана Савицкого и заговорщицки прошептал тому на ухо:

– Пан Матей, есть ли у вас возможность организовать нам баню, только баню… как следует? Мистер Свод очень любит все новое.

Савицкий вскинул брови:

– Думаю, лучше бани, чем у моего отца, вы не найдете до самого Бреста. Только придется подождать. Я скажу Юрко.

Пока упомянутый Юрко топил баню, Адам, старый слуга Савицких, успел дважды наведаться в винный погреб своего пана. После четвертой бутылки вина видавший виды англичанин понял, что молодые паны имеют в деле употребления таких напитков хорошую закалку.

Одно расстраивало Ричи: он ровным счетом ничего не понимал из речи литовцев. Савицкого же это, напротив, немало забавляло.

Якуб в ходе опустошения винной посуды подробно объяснил молодому хозяину имения причину внезапной просьбы о бане. Пан Матей, в особенности после выпитого, охотно согласился на задуманную Войной проделку.

– На шченсце, тен заможны пан ніц ні в’ідае паспалітых моў²⁵, – с умным видом, будто рассказывая об урожае этого года, говорил Савицкий. – Как бы только нам не перестараться.

Едва явился Адам и сообщил о том, что баня готова, осторожный англичанин, частично догадавшись, о чем идет речь, заявил Якубу о том, что пойдет париться только в компании друзей. Отступать было некуда. Молодые паны снова отослали Адама в подвал, взяли с собой еще две бутылки вина и отправились париться. Ричмонд посещал подобные места во многих странах, однако здесь все было обустроено иначе. В небольшом, аккуратном бревенчатом сарае, пропахшем дымом, их встретил молодой, розовощекий слуга Юрко, наспех прикрывший свою наготу холщовой простыней. Его вздернутый круглый нос светился от жары, будто недозревшая слива.

Как только банщик оценил состояние господ и наличие в их экипировке запотевших бутылок, тут же его настроение приняло празднично-торжественный оттенок. Он закрыл дверь, дождался, пока паны избавятся от одежды, и тут же шугнул водой из небольшого деревянного черпака на раскаленные камни в банной топке.

Англичанин съежился, но, глядя на то, как молодые паны начали дружно укладываться на лавки, последовал их примеру. Юрко, жестами объяснив иностранному пану, чтобы тот лежал неподвижно, достал из ведра с горячей водой парящие веники, встряхнул их и передал Савицкому и Войне. Один он оставил себе. Разумеется, Ричи понял, что за испытание его ожидает, но, не желая показывать молодежи своей слабости, он только покрепче сцепил зубы.

Снова зашипела вода на камнях, и кисти его рук невольно сжались в кулаки. Они будто мерзли в этой адской жаре. Свод задержал дыхание и приподнял голову, с удивлением отмечая, что крепыш Якуб и худощавый Матей с нескрываемым удовольствием стали избивать себя этими гербариями.

Юрко, подмигнув молодым панам, тоже с шумом встряхнул над англичанином распаренные дубовые ветки. Испещренное многочисленными шрамами тело иностранца покрылось гусиной кожей. Свод снова поднял голову и посмотрел на Якуба.

Тот нещадно лупцевал себя, рычал, как медведь, и, перехватив вопросительный взгляд англичанина, выкрикнул:

– Доверьтесь мне, Свод. С вами ничего дурного не случится. Лежите и терпите. Только терпите, сколько сможете. Тогда после бани вы на несколько мгновений почувствуете, что душа ваша чиста, как у ребенка. Это того стоит! Давай, Юрко!

Свод зажмурился. После первых же ударов англичанину показалось, что красноносый слуга Савицких вчистую содрал кожу на его спине. У англичанина перехватило дыхание. Вдыхать не позволял жар парной, а выдыхать – обжигающая боль, разливающаяся по всему телу.

Слава Богу, первая пытка была недолгой. Короткий перерыв с обливанием водой, приправленный прохладным квасом и вином, быстро восстановил силы англичанина.

Якуб оказался прав. Если первая атака слуги с веником была просто невыносимой, вторая, после отдыха, показалась куда как приятнее. После третьего же похода в парную, Свод с разочарованием узнал, что париться уже больше не нужно и пришло время мыться. Холодный туманный вечер теперь совершенно не казался иностранцу неуютным.

Напротив, Ричи чувствовал, что сейчас готов обогреть теплом своего парящего тела чуть ли не весь мир. За время, когда они шли к замку, дрожь осенней ночи так и не успела пробраться к нему под одежду. Они еще немного постояли меж каменных колонн, вдыхая чудный запах опавшей листвы, смешанный с дымом далеких невидимых костров.

Вскоре на порог вышел старый слуга Адам и, поклонившись, позвал господ в дом. У большого стенного камина их ждал богатый стол и снова вино.

Увидев бутылки, Свод вяло возразил:

– Якуб, мне сейчас так хорошо! Я вот думаю, а стоит ли портить вечер таким обильным употреблением вина?

Война тут же перевел слова англичанина озадаченному Савицкому и по лицу того Ричи сразу понял, что никто и ничего портить и не собирается. Вскоре Война перевел Своду буквально следующее:

– Вам, Свод, еще повезло, что здесь нет отца. По случаю приезда таких высоких гостей у нас в доме обычно пьют не из бокалов, а из шапок!

Очень скоро англичанину представилась возможность оценить то самое дивное умение пить шапками, передавшееся по наследству лихой молодежи. Дошло до того, что поздно ночью подняли и напоили даже слуг. И если старик Адам все норовил подняться из-за стола – все же вокруг паны сидят! – то Юрко накачали так, что тот, на свою беду, начал изображать, как пан Матей в то время, когда проездом здесь был радивилловский итальянский театр, танцевал с той иностранной панной, что показывала в действе царевну.

Слуга так увлекся кривляньями, что молодой Савицкий, не выдержав подобного нахальства, схватил саблю и стал гоняться за ним по дому. Думается, пан Матей так и зарубил бы перепившего Юрко, если бы тот не упал на колени и не вымолил-таки у него прощения.

Заплаканного и раскаявшегося слугу в наказание связали и приказали старику Адаму не трогать до утра. Потом допили оставшееся вино и отправились спать.

Само собой, после такой ночи утро у панов не задалось. У всех с перепою страшно трещали головы. Не без удивления обнаружили под охраной Адама связанного Юрко. Пан Матей сильно удивлялся тактичному рассказу Адама о том, как накануне бедный Юрко едва не расстался с жизнью.

Вспомнив причину своего вчерашнего гнева, пан Савицкий не стал углубляться в подробности своих деликатных воспоминаний, а великодушно приказал Адаму освободить убитого раскаянием Юрко и налить тому вина прощения ради. За подоспевшим завтраком паны и сами с удовольствием причастились. После этого всем стало заметно легче.

Свод, едва только отступило похмелье, поймал себя на мысли, что в эту ночь, он несмотря ни на что, прекрасно отдохнул. Все же, что ни говори, а Война оказался прав, баня – отличное лекарство для тех, кто отягощен разного рода воспоминаниями.

Как ни хорошо было у Савицких, но в полдень гости засобирались в дорогу. Пан Матей был просто безутешен.

– Куда вы? – отговаривал он их. – Если поедете сейчас, придется вам спать в каком-нибудь габрейском местечке²⁶. Завтра бы с самого утра, Якуб? Ведь выезжая с рассветом, добрались бы намного дальше!

Свод прекрасно понимал, какие цели преследует молодой хозяин имения, приводя веские доводы по поводу переноса их отъезда, однако в глазах Якуба Войны ясно читалось: «Прости, мой друг, но что бы ты не сказал, нас ждет дорога».

Савицкий был прав. Вечер застал их у какого-то еврейского местечка. Из-за воспоминаний о веселой компании, или о том, что пан Матей как-то уж очень нехорошо отзывался о подобном месте, экипаж пана Войны проследовал мимо этого селения. Опускалась ночь.

Их поезд остановился посреди встретившейся небольшой деревеньки. На постой попросились к русскому священнику, живущему «греческим законом»²⁷. Свод, обознавшись в полутьме, учтиво поприветствовал попа «миссис», что ничуть не обидело святого отца, не знающего английского. Впрочем, виной тому было только нежелание правоверных священников обучаться иным языкам.

Ужинали скромно, благо раньше весьма плотно пообедали в лесу, а утро нового дня встречали с восходом солнца. Это священник постарался продемонстрировать гостям свою глубокую набожность и потому, как самый закоренелый язычник, приступил к молитве, едва лучи холодного осеннего солнца озолотили чистый и высокий небосвод.

Завтракали в этот раз дважды: скромно у того самого набожного священника и немного погодя в лесу. После второго завтрака жизнь приятно преобразилась. Мягко светило солнышко, лесная дорога стала заметно шире, и докучающие ранее ветки не могли отвлекать Свода и Войну от подбирающейся дремы. Вскоре они крепко уснули под монотонное поскрипывание колес и рессорных стяжек, расположившись друг напротив друга на мягких поездных диванах.

Экипаж тем временем двигался все дальше и дальше. Как-то совсем уж незаметно подошло и обеденное время. Слуги, заметив впереди достаточно большое поселение, остановили поезд и разбудили пана Войну.

– Паночку, – легонько постучал в окно Збышек, самый молодой из них, – апапярэд Руднікі²⁸.

Дождавшись, когда заспанный пан Якуб выглянет в окно, слуга указал в сторону села:

– Пан Война, мы ўжо не раз тут былі з панам Крыштафам. У iх карчме робяць пад’есці хутка і смачна²⁹.

– Тут, пан, – вступил в разговор и Зыгмусь, – даже сенаторов содержат на довольствии, когда те разгуляются тут без Короля. Или вы, мой вельможный пан, снова желаете откушать по-походному?

– Что там случилось? – осведомился, зевая, помятый Свод, выглядывая из-за плеча Якуба.

– Нам, – ответил тот вполоборота, – предлагают откушать горячего в местной корчме. Я думаю, на этом мы сэкономим массу времени.

– А что, – колко пошутил Ричи, – мы уже экономим?

– К счастью, пока только время, – парировал Война, открывая дверь. – Ну что ж, – обратился он к Зыгмусю, не отрывая взгляда от раскинувшегося перед его глазами пейзажа, – будь по-твоему. Давай отобедаем в корчме. Только обустрой там все побыстрее. Вот, – Якуб отсчитал слуге четверть талера мелкой монетой, – скажешь хозяину, чтобы подал к обеду вина, да и про себя там не забудьте, не помирать же вам с голоду…

– Благодарю, – с нескрываемой радостью поклонился слуга и подмигнул Збышеку, мол, учись, пока я жив. В один миг они взобрались на козлы, и экипаж плавно тронулся в путь. Якуб вернулся на еще хранящее его тепло место, закрыл болтающуюся на ухабах дверь и сладко потянулся. Свод, глядя на это, тихо произнес:

– Эти шалопаи, похоже, забыли, кто должен закрывать дверь. Как бы они, одурев от голода, не привезли нас на обед в какой-нибудь хлев.

– Обижаете, Ричи, – ответил Война, – за все время пути у нас еще ни разу не было случая убедиться в том, что мой дядя отрядил нам в дорогу неумех.

Едва богатый конный поезд подъехал к добротно обустроенной корчме, один из помощников корчмаря пулей вылетел на порог и, моментально оценив экипаж, принялся услужливо вертеться вокруг важных господ.

– Ну и жулик, – сказал, глядя на это, Свод, – должно быть, ему тут неплохо живется.

– Ну что вы, Ричмонд, – напуская на себя царственное величие, вальяжно произнес Якуб, – это просто добрый человек.

– Как же, – проходя в здание корчмы, заключил Свод, – посмотрел бы я на него, будь мы с вами не в дорогих немецких платьях…

Вопреки опасениям Свода, обед получился славным. Дошло до того, что, выйдя после него во двор, Ричи, к удивлению Якуба, наконец вспомнил о своем носовом платке. Он демонстративно достал его и принялся с ленцой обмахиваться от проступившей послеобеденной испарины. Какая-то безумная муха, видно, потерявшаяся во времени и не отошедшая на зимнюю спячку, пролетая мимо, не преминула приклеится к плоскому английскому лбу.

Слуги уже были наготове. Двое сидели на козлах, а третий, стоящий на заднем коньке, томно отметился смачной отрыжкой. Заметив господ, он тут же по-солдатски вытянулся и замер.

– Пан, – услышал позади себя Война голос корчмаря и обернулся.

– Что-то случилось, милейший?

– Нет, молодой пан, ничего, однако ж я не советовал бы вам ехать сейчас через площадь. Езжайте в объезд, возле мельницы.

– А что так?

– На площади сейчас многолюдно, не проехать. Будуць біць пакаранку³⁰.

Свод насторожился:

– Что он говорит?

– Подождите, Ричи, – остановил его Якуб и снова обратился к корчмарю: – И что, это надолго?

Хозяин корчмы пожал плечами:

– Хто ж яго ведае, паночку? Яно, калі і не заб’юць, то не надта хутка будзе, а калі хто не разлічыць ды заб’е… Не, – заключил корчмарь, бросая кислый взгляд поверх панских голов, – едзьце лепш праз млын³¹.

– Добра, дзякуй³²!

– Ну что, Свод, – перешел Война с белорусского, что паны называли мужицким, на английский, – придется нам ехать в объезд.

– Почему это? – лениво возразил тот.

Якуб пояснил:

– В некоторых местах у нас на площадях есть специальный столб. К нему привязывают наказанных и по польскому обычаю…

– Убивают?

– Ну что вы. Совсем не обязательно. Мы не настолько кровожадны. Просто приводят в исполнение наказание. Так вот именно сейчас там кого-то будут наказывать. Корчмарь говорит, что это может затянуться надолго. Придется объезжать. Площадь будет полна людей.

– Якуб, – неподдельно заинтересовался англичанин, – неужели вы не хотите посмотреть на это?

Война вздохнул:

– Ричмонд, я хочу посмотреть на свое личное имение. Поверьте, по пути у нас еще будет достаточно всякого рода вещей, способных задержать нас даже до зимы, если, конечно, нам вот так придется постоянно останавливаться и что-то рассматривать.

Свод был непреклонен:

– Я первый раз вас прошу, Якуб. Мне представилась редкая возможность понаблюдать за этим со стороны. Да и сами посудите, что за удовольствие влезть после сытного обеда в экипаж и трястись в нем с переполненным нутром, то и дело думая, а не выпрыгнет ли все это сейчас обратно?

– Не хочу вас расстраивать, Ричи, – возразил Война, – но на площади тоже случается такое, от чего выворачивает нутро.

– Ну, – улыбнулся Свод, – по крайней мере, если это и случится, то вне нашего поезда.

– Весьма утешительно, – ухмыльнулся в свою очередь и Война, – что ж, будь по-вашему. Только пообещайте беречь мой увесистый кошель. Жулья на площадях достаточно, еще, не дай бог, его кто-нибудь срежет.

– Клятвенно обещаю, – торжественно и с улыбкой приложил руку к сердцу Свод, – защищать ваш драгоценный кошелек от преступных посягательств извне и жестоко карать тех, кто рискнет посягнуть на его содержимое!

Глава 7

Похоже, корчмарь знал, что говорил. На небольшой площади этого скромного поселения собралось что-то около трех сотен человек. К моменту, когда Свод и Война в сопровождении Зыгмуся подошли к «позорному месту», наказание уже приводили в исполнение.

К саженному бревну была привязана молодая девушка, а здоровенный детина размеренно и жестко хлестал ее плетью. Собственная шкура Свода не раз была исчерчена подобным пером палача. Поэтому он был немало удивлен, когда увидел, что, несчастная жертва наказания не роняла ни звука. Она только выгибалась всем телом, сильно прикусив нижнюю губу, отчего верхний край ее острого подбородка побелел.

Темные длинные волосы были распущены. Они, прилипая к лицу, скрывали от всех единственное проявление женской слабости – обильные слезы.

Якуб подтолкнул слугу, и тот, мигом уразумев, что требуется пану, сделал несколько шагов вперед и стал расспрашивать людей о происходящем. Ему отвечали неохотно, предпочитая помалкивать в поле видимости важных, разодетых, как князья, господ. Вскоре Зыгмусь вернулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гаштхауз – заведение в Англии, где подавали вино, пиво, виски и прочие крепкие алькогольные напитки.

Вернуться

2

Лабаз – помещение для торговли зерном, мукой, для хранения их.

Вернуться

3

Терпуг – старинный напильник-брусок с насечками.

Вернуться

4

Опара – забродившее тесто с дрожжами или закваской.

Вернуться

5

Объявить аврал! (англ.).

Вернуться

6

«Языки норда» ― холодные и опасные северные ветра.

Вернуться

7

«Скатерть Луизы» ― большие и плоские льдины в северных морях. Один из морских обрядов посвящения ― помочиться на льдину.

Вернуться

8

Вайна Капака ― один из самых мудрых и почитаемых вождей инков, гениальный полководец и великий воин.

Вернуться

9

Пасау ― племя индейцев, у которых не было объекта поклонения: ни бога, ни идола.

Вернуться

10

Большая бутыль (англ.).

Вернуться

11

Брайдуэлл — знаменитая английская тюрьма, уже тогда известная крайне жестокими условиями содержания.

Вернуться

12

«Бродяга Дэвид» (англ.).

Вернуться

13

Панч – английский персонаж кукольного театра, аналог русского Петрушки.

Вернуться

14

Отец, здесь ещё один! – Посмотри, он жив? – Я боюсь… (лат.).

Вернуться

15

Вам надо лежать, вам нельзя двигаться. Вы сильно промёрзли в воде, и к тому же у вас большая рана на плече. Чёрт, он ничего не понимает! Янис, помоги мне! (лат.).

Вернуться

16

Иглица – приспособление для плетения сетей.

Вернуться

17

Жемайты – один из народов, живущих на территории нынешней Литвы.

Вернуться

18

«Нямецкае мора» – так в Великом Княжестве Литовском иногда называли Балтику.

Вернуться

19

Корона – здесь: польское королевство.

Вернуться

20

«Португальское молоко» – белый ром.

Вернуться

21

Войнаўска-Клішэнскі маёнтак – имение пана Бенедикта Войны возле Риги, название которого связано также с девичьей фамилией его жены – Клишенсас.

Вернуться

22

Дрогичин – ныне районный центр в Беларуси.

Вернуться

23

Жолнеры – служители закона.

Вернуться

24

«Когда паны дерутся, у холопов чубы трещат» (бел.).

Вернуться

25

К счастью, этот важный господин не знает посполитых языков (пол.-бел.).

Вернуться

26

Габрейское местечко – еврейское поселение (диал.).

Вернуться

27

«Греческий закон» – здесь: правоверие, с XV в. – православие.

Вернуться

28

Впереди Рудники (бел.) – поселение, где происходили королевские охоты. Здесь даже имелись дома для сенаторов, там проходили совещания.

Вернуться

29

Пан Война, мы уже не раз здесь были с паном Криштофом. В их корчме готовят быстро и вкусно (бел.).

Вернуться

30

Будут бить провинившуюся (бел.).

Вернуться

31

Кто же его знает, пан? Оно, если и не убьют, то не очень быстро будет, а если кто не рассчитает да убьет… Нет, езжайте лучше через мельницу (бел.).

Вернуться

32

Хорошо, спасибо! (бел.).

Вернуться