Ульяна Орлова
Время нас подождёт

«Маленький цыплёнок
Вылез из яйца,
Матери не знал он,
Не видал отца.

Кто-то взял цыплёнка
В тёплую ладонь
И кому-то тихо
Прошептал: «Не тронь!»

Подложил под чьё-то
Нежное крыло,
И цыплёнку стало
Мягко и тепло.

Задремал. Сложились
Крылышки в тепле.
Маленький цыплёнок
На большой земле».

В. Осеева

«… кто больше в Царстве Небесном?»

Евангелие от Матфея, 18:1

Пролог

«…Милый мой, дорогой сыночек! Ты не представляешь, как же я жду встречи с тобой, как хочу тебя увидеть, прижать к себе и целовать твой маленький носик, гладить твои щёчки! Мы совсем рядом, а я по тебе соскучилась, представляешь?

Я не знаю, кем ты будешь, когда вырастешь, и каким, но надеюсь, что мы будем друзьями… Славный ты мой мальчишка! Тебе повезло: у тебя хороший отец. Он добрый и умный, пишет рассказы и сочиняет песни. Умеет вкусно готовить и починит любую неполадку в нашей маленькой квартирке… А главное: он сильно любит нас с тобой… Береги его!

Крошка ты мой, о чём ты думаешь, какие видишь сны? Мечтаешь ли ты о чём-нибудь? Давай вместе помечтаем…

…Когда ты подрастёшь, мы поедем в горы. В юности мы с твоим отцом часто ходили в походы, да что там – почти всё лето у нас проходило в горах. Бывает, подниматься тяжело, с трудом даётся тебе эта горка, но вот ты делаешь последний шаг, огибаешь ёлки и… Перед тобой распахиваются синие леса и огромное бесконечное небо. Внизу играет серебряной змейкой тонкая речка, деревья и сосны вдали сливаются в море, и гудит это море и вздыхает под тёплым ветром. А ты стоишь и чувствуешь себя птицей – вот-вот полетишь над этими лесами. С тобою – любимый человек. И ничего, кроме счастья и бесконечного простора! Кажется, что совсем рядом Бог…

Если тебе будет трудно – я помогу. Но ты обязательно должен это увидеть!

…Как же я жду встречи с тобой, малыш!..»

Глава 1. Воришка

– Ой!

– Стойте! Держите вора!

– Нет, вы видели?! Да вы только посмотрите!

– Такой маленький, а уже по карманам лазит!

– Так полицию вызвать надо! Эй, водитель!..

Суматоха, произошедшая в автобусе, заставила Юру обернуться. За окном дождик, серые дома, остатки растаявшего первого снега, а здесь… Шапки, пальто, куртки, давка, усталые лица людей и – испуганный, сердитый мальчишка, в плечо которого вцепилась пухлогубая женщина в рыжем полушубке.

– Как тебе не стыдно!

– Да пустите же, больно!

– И никуда я тебя не пущу! Бессовестный! Ну и поколение растёт, куда только родители смотрят!

– Да это детдомовский, поди, – откликнулся, поднимаясь, пожилой мужчина.

Автобус пыхтел, впереди гудели машины. Пробка. Авария там, впереди, что ли?

– Сейчас на остановке вместе и сойдём! И – в полицию, – громко сказала женщина.

Мальчишка мотнул головой – в глазах обида, растерянность.

– Не надо в полицию! – Юре удалось-таки протиснуться к месту происходящего. – Отпустите мальчика, – негромко попросил он. Выдал первое, что пришло в голову.

Женщина глотнула воздух ртом и не нашлась что ответить. Только руку на плече покрепче стиснула, потому что мальчишка попытался высвободиться.

– Зачем же столько шуму? – пробормотал Юра, а погромче сказал. – Пустите его. С чего вы взяли, что он что-то украл?

– Это я с чего взяла?! Да люди честные сами видят! Да вот её спросите! Шнырк в карман и – к выходу, да ещё толкается-то как!

Соседка, на которую указала женщина, покачала головой. А мужчина усмехнулся:

– А телефон ваш, между прочим!

Юрка машинально сунул руку в карман, другой – и охнул про себя: телефона там не было.

– Ну-ка, покажи, – обратился он к мальчишке. Тот даже не поднял головы.

– Покажи телефон!

Мальчик медленно, словно через силу, протянул чёрный мобильник, с едва заметными двумя царапинками на гладком дисплее, – его, Юркин, телефон.

– Пойдём, – вздохнул Юра. А женщине сказал:

– Я сам его отведу. Куда следует. – И прочёл в недовольных, утомлённых глазах лишь облегчение.

* * *

Надо же так: только вернуться из плаванья, как на тебе! Искатель приключений на свою голову…

Автобус фыркнул и уехал. А он с воришкой остался на остановке. Моросил дождь, машины наперебой торопились к светофору, по лужам спешили к маршруткам и троллейбусам прохожие с разноцветными зонтами, а Юра заметил, что он стоит и крепко сжимает мальчишкино плечо.

– Телефон-то верни.

– На! – с вызовом сказал мальчишка и поднял наконец мокрое лицо, на котором блестели сердитые угольки глаз. – Только попробуй полицию вызвать!

– А что будет? – поинтересовался Юра. – Дружков позовёшь? И что они мне сделают?

– Да Перец тебя так отделает, что мало не покажется! У него… – и парень прикусил язык. – Короче, получишь ты!

– Ну, и дальше что?

– Как что?

– Ну, дальше-то что будет?

Мальчишка покрутил головой, обречённо махнул рукой:

– Ты или совсем глупый, или притворяешься. Или не получал никогда.

– А ты получал?

– Ой, да отстань ты!

– Не, не отстану. Пойдём.

– Куда?

– Куда угодно! Домой, в полицию, к дружкам – выбирай!

– Да нет у меня никаких дружков… – мальчишка беспомощно оглянулся, словно ища глазами кого-то, и нехотя двинулся вслед за Юрой. – Я от тебя всё равно сбегу, и ты меня не найдёшь!

Юра обогнул магазин – яркий, нарядный, с предновогодними (в середине ноября!) витринами – и вышел на широкий тротуар, ведущий к кинотеатру. Похожие они, эти кинотеатры, в разных городах: старенькие, кирпичные, годов семидесятых, с облупленной мозаикой и высокими окнами. Перед ним – площадь с фонтаном, закрытым на зиму, чуть дальше – одинаковые пятиэтажки. Летом они утопают в зелени, а сейчас они очень белые на фоне пасмурного неба. И среди них – его, Юркин, дом.

– Слышишь, чё говорю?!

– А?.. Так куда же ты сбежишь, если у тебя дружков нет? – откликнулся Юра.

– К себе, в детдом…

– Беги! Ну, чего ты стоишь-то? Беги!

Мальчишка переступил с ноги на ногу. Нерешительно.

– Ты меня не удержишь!

Юрка ничего не ответил и зашагал дальше. Воришка молча поплёлся за ним, а когда свернули на дорожку, покрытую растрескавшимся, вздыбившимся под корнями деревьев асфальтом, – очень уютную летом в зарослях сирени и пустую сейчас, среди голых веток, – испуганно крикнул:

– Куда ты меня тащишь?! Там нет никакой полиции! Полиция справа от кинотеатра!

– Успеем ещё в полицию и в детдом успеем. А сейчас я поесть хочу… Да и ты, наверное, тоже? Такого мокрого, голодного, сердитого – точно никуда не отпустят…

– Ты сам такой же!

Юрка рассмеялся. Мальчишка надулся и сунул руки в карманы.

– Не обижайся. Есть книжка одна, про Карандаша и Самоделкина. Там ребята на стене нарисовали мальчишку, Чучело-Бабучило, а он ожил и прятался от них. И собака ему котлеты таскала и мороженое… Слушай, а ты котлеты с кетчупом любишь или так просто?

– Я не нарисованный! И не Чучело! А кетчуп я терпеть не могу, и майонез, и дошираки! А котлеты я люблю с курицей, только у нас её редко готовят…

Глава 2. Всё началось с котлет

…Так я оказался у Юрки дома. Правда, сначала я не знал, что это Юрка. Он был просто парнем, который меня куда-то вёл из-за того, что я стянул его мобильник. У подъезда он предупредил:

– В доме две женщины. Не пугайся!

Тут я уже совсем подумал ретироваться, и даже отступил на полшага, и уже почти сорвался с места, как затренькал код в домофоне, и этот незнакомый, непонятный парень потянул дверь и дождался, пока я войду. А я пошёл следом, не знаю зачем. Может быть, потому что вправду проголодался, а ещё я не был в гостях, ну и… не хотелось мне возвращаться в детдом. Там Перец и компания, и они на мне очень собирались отыграться, и вообще: я ничего им не принёс…

Так размышлял я, поднимаясь по лестнице, пока мы не остановились у старенькой потрёпанной двери. Парень дотянулся до звонка, и она очень быстро открылась, и я увидел на пороге только одну девушку, невысокую, красивую. Волосы у неё были светлые, длинные, на лице – веснушки, а глаза – большие, голубые, тёплые какие-то и радостные. У меня как-то сразу затосковало сердце, а она, словно меня не заметив, бросилась обнимать этого парня.

– Юрка! Ну наконец-то!

Так я узнал, как зовут этого странного парня, который зачем-то притащил меня к себе домой.

Скрипнула в коридоре дверь, и показалась вторая женщина – маленькая, сухая старушка, чуть сутулая, в вязаной серой кофточке. Она тоже улыбалась, посмотрела на меня, потом на Юру, потом снова на меня. А мне захотелось исчезнуть вдруг или скрыться за дверью, но Юра с этой девушкой загораживали проход. И я вспомнил, что не поздоровался.

– Здрасте! – сказал я.

Юра обнял эту старушку и попросил:

– Наташа, мам, покормите нас! Мы голодные, мокрые и злые!

Мама, значит, его. Она засуетилась на кухню, а девушка стала помогать мне раздеваться – взяла у меня куртку, шапку, аккуратно повесила их на вешалку. Потом присела на корточки возле меня:

– Наташа! А ты?

– Миша, – ответил я.

– Вот и славно! – почему-то обрадовалась она. – Иди мой руки и садись за стол.

Вот и всё. Будто и не в первый раз виделись.

В ванной перед умывальником висело большое чистое зеркало, и я ужаснулся. Потому что и вправду, как это он сказал: «Чучело… Бабучило». Щёки в грязных разводах, уши торчат как две ручки от кастрюли, а глаза мокрые. Будто я ревел только что, хотя я не плакал! И нос поцарапанный. Он у меня и так чуть-чуть картошкой, а тут ещё и поцарапанный. Хотел свитер снять, потому что было жарко, но вспомнил, что рубашка у меня мятая и в голубую полоску, – на кого я буду тогда похож? Ладно, что свитер просто чёрный и джинсы, хотя испачкались, но не рваные. А вот из носка торчал палец, и я носки снял. Потом умылся и вышел из ванной.

Сел за стол. И тут же забыл про рубашку, про телефон, про Перца, про неудачный день, потому что передо мной поставили тарелку с котлетами. А рядом – с картошкой, жареной! Котлеты были красивые, с румяной корочкой. На секунду я задумался и – принялся за них. Потому что котлетки я всё же люблю больше, чем картошку…

…А потом передо мной оказалась тарелка с пирожками и кружка с компотом.

– Осторожнее, повидло может быть горячее! – вернул меня к реальности голос Юры.

И я увидел, что на кухне остались только он и я.

Только сейчас я огляделся: кухня довольно просторная, стол стоял почти посередине, вокруг него – четыре табуретки с мягкими подушками. Справа от входа, располагался холодильник – новый, белый, гладкий, со множеством магнитиков и фотографий. Возле него столик, под ним белая закрывающаяся мусорка, дальше: раковина, белая плита, встроенная в шкафчики – все они были одного цвета, голубого. Вдоль стены висели крючочки, на них – разные кухонные приборы. На плите стояли две металлических кастрюльки – большая и маленькая – и красный чайник с цветочком. Обои были жёлто-голубые, с подсолнухами, на полу – линолеум, ну точно как у нас в коридоре на третьем этаже – рыжий и в ромбиках, на потолке красовалась новенькая люстра с тремя полукруглыми светлыми абажурами. На окне – полупрозрачная тюль, не прямая, а аркой, а за окном уже темно совсем! А мне ещё обратно топать… Чтоб не думать пока о грустном, я взял пирожок с повидлом и стал на него дуть, а потом спросил Юру:

– А где женщины? – и посмотрел на него.

А он сидел напротив и, подперев кулаком подбородок, смотрел на меня и ничего не ел. Перед ним стояла большая чашка, из неё шёл белый дымок, а он смотрел как-то пристально и задумчиво. Глаза у него тёмные, как у меня, и с какой-то весёлой искоркой, нос курносый, задиристый и усы, как у мушкетёров. Это я в фильме видел, когда нас в кино водили: смешные у них усы, у нас с такими никто не ходит. Только с бородой – учитель физкультуры, он её, когда сердится, поглаживает.

Так вот, Юра смотрел на меня, а я не люблю, когда на меня так смотрят. Как в кабинете у врача, когда у меня три недели назад заболел живот и все думали, что это аппендицит, а это я просто съел три сосиски и они оказались несвежими. Тогда доктор тоже с меня глаз не сводил, всё щупал мне пузо и спрашивал: «здесь больно? а здесь, а здесь?». И никуда не деться от этого взгляда, который так и норовил проникнуть внутрь меня, – только если отвести глаза и смотреть в потолок. Тогда я так и сделал. А сейчас взял пирожок и уставился на белую скатерть. Сам не заметил, как съел его и взял второй, потом третий. Потом Юра спросил:

– Сильно они тебя били?

Я чуть не поперхнулся. Откуда он знает?!

– Не-а… Сперва больно, потом привык.

Искорка в Юриных глазах куда-то исчезла, и они стали совсем тёмными.

– Это я сдурил, однажды. Ещё летом. У нас праздник был, а меня дежурить поставили, а он вроде добренький такой, покладистый – дай, говорит, за тебя подежурю…

– Он – это Перец?

– Ну… Подежурил, а через два дня поймал меня на улице: «Долг отдавай!» Я ему: «Какой долг, ты чё, с луны упал?» – а он… В общем, с того дня – никакого покоя. Поймают где-нибудь у магазина или вечером, когда в туалет идёшь, – затащат в подсобку и там давай «обрабатывать». Я им ручки таскал – нам дарили на первое сентября – и тетрадки, им мало… А сегодня ночью они поймали меня, и Гвоздь, это друг Перца, он большой такой, сам не дерётся никогда, но как скажет… «Кранты, – говорит, – тебе, Пешкин, если сегодня долг не отдашь…» Ну вот, и я в автобусе…

Не хотелось мне рассказывать, что меня дёрнуло в автобусе руки в чужие карманы совать. Никогда я не воровал и не попрошайничал, как у нас некоторые делали… А тут страшно стало: сейчас, думаю, вернусь я туда, а там, на воротах, уже Перец меня караулить будет… Даже в полицию лучше, хоть на три дня отсрочка будет… Один раз меня с другими ребятами водили туда, допрашивали, но это уже совсем другая история, кстати тоже Перца касается – может, он на меня с той поры зуб точит…

– А Пешкин – это твоя фамилия?

– Не, это прозвище такое. Я в шахматы люблю играть, да не умею. Постоянно с королём и двумя пешками остаюсь…

– М-да… – Юра потёр подбородок, нахмурился.

– Да ладно, не парься: я, если совсем туго будет, в подвалы убегу… Один такой, что ли?

Юра вскинул глаза и сдержанно спросил:

– А в подвалах, знаешь, что бывает?

– Ну, знаю… Но я же не такой, я не буду!

– Все не такие! А потом мальчишек хоронят…

Он не договорил, потому что вошла Наташа. Чаю налила себе, стул пододвинула и стала щебетать. Ну прям как наши девчонки! Что-то рассказывала она про кота, который залез в стиральную машинку, но я её не слушал. Просто сидел и смотрел в окно, и думал, думал, что сейчас всё закончится и нужно будет идти по холодной слякоти к остановке, ехать туда… Или в полицию – что-то объяснять, оправдываться… Нет, не буду оправдываться! Буду молчать, пусть хоть что делают, я не пикну! Я хорошо научился, если нужно… Носки только надо найти, кажется, я их под ванну запихнул, а то Юра увидит, какие там дырки, и мама его увидит и будет про меня думать что-нибудь нехорошее. Скажет – оборванца в дом привёл… Или зашивать станет, а они грязные… Надо как-то незаметно их достать и идти, а то уже совсем спать хочется…

– Юр, да он уже носом клюёт!

Я встряхнулся. Поморгал.

– Мишенька, там в комнате я тебе уже постелила. Идём, я тебя провожу, – это незаметно подошла сзади бабушка.

– Мам, спасибо! – сказал Юра, поднимаясь из-за стола. – Всё было очень вкусно!

– Ничего, ничего, сейчас отдохнёте, устали, поди… И ты, Юрик, ложись, а то ведь еле стоишь уже…

Я ничего не понял. Вскочил.

– Спасибо! Ну, я пойду!

И юркнул в ванную искать свои носки.

Глава 3. Про семью и кота Мурзика

…И стали мы жить втроём. Нет, точнее вчетвером, не считая кота. Я и сам не заметил, как оказался в семье.

Вот почему так всегда бывает: ждёшь-ждёшь, надеешься, мечтаешь – тишина. А как мечтать перестал, забыл о своем желании, так – на тебе! Всё, что хотел, даже лучше. И думаешь, как теперь со сбывшейся мечтой-то жить?

Но – обо всём по порядку.

Так я и не вернулся в ту ночь в детский дом. И на следующий день не вернулся. Юра меня усыновил. Правда, он на эту тему всегда отшучивался, либо молчал, либо так говорил: «Из плаванья привёз подарочек». Ага, «подарочек»!

Я сначала не поверил. У нас никто не верил. Если вдруг случалось, что усыновляли, – мы ещё долго ждали возвращения того счастливчика. Потому что было – возвращали. Забирайте, мол, свой «подарочек»: он нам не годится. Нет, они так не говорили. Они говорили, точнее, слухи у нас ходили такие: «не думали, что с ним будет так трудно», «хотим съездить отдохнуть» и т. п. А «трудный» ребёнок продолжал ждать родителей.

Но были и такие, кто не возвращался. И мы тихо мечтали об этой участи, вечером на кроватях шептались, во дворе, под большим тополем, говорили, спорили – кого первого возьмут себе, у кого какая мама будет. Конечно, большинству хотелось маму молодую и красивую, а папу – доброго. Мне было всё равно. Когда маленький был – просто хотел жить в семье: думалось, что там веселее, уютнее. А старше стал – мечтать перестал. Шансов мало, что тебя усыновят – больше любят малышей. Во-вторых – в семье свои правила. Здесь-то я уже попривык к ним, а там – придётся привыкать заново. Воспитатели – не родители, у них у каждого свой дом и свои заботы. А «деды» – старшие ребята – им лишь бы только не мешаться и дорогу не перебегать. А в семье как: папа и мама – что там они себе думают? Каждый из нас, конечно, надеялся, что нас будут любить, как своего ребёнка, но как оно на самом деле? Раз возвращают обратно… И потом, как с наказаниями в семье? И что, к примеру, стану я делать, если мой «новый» папа вдруг вздумает меня ударить? Смогу ли принять это? Вряд ли.

Вот такие мысли тревожили мою голову в последнее время. А ещё – я смутно помнил своих родителей. И почему-то мне казалось предательством, если я стану жить в другой семье и кого-то вместо них стану называть «папа»… или «мама»… Они мне это простят?

Конечно, я не верю в то, что человек после смерти исчезает бесследно. Зачем они тогда жили? Как-то к нам приходил священник и рассказывал, что смерть – это не конец, а только начало новой жизни. И как мы проведём нашу жизнь, таким будет и её продолжение…

Мои родители погибли, когда я был ещё совсем мелким карапузом. Я их не помню. Мама умерла, а отец попал в аварию, уже позже… А я попал в дом ребёнка, сразу из детского сада. Так началось моё детство без семьи. Всё, что у меня осталось от них, – фамилия, хорошая кстати, как у полководца, – Жуков, да маленький медальон, который я ношу не снимая: овальный, серебряный, похожий на маленькую фисташку, с тоненькой узорной чеканкой. Он не открывается. Сколько я себя помню – всегда он на мне, а значит – от них.

Мне всегда казалось, что мои родители были добрыми, ласковыми, дом – большим. Смутно помню жёлтую комнатку, пушистый ковёр с каким-то хитрым рисунком – вот я встаю, выпрямляюсь и… боюсь идти. Чуть покачнусь, а сделать шаг – не решаюсь. Слышу откуда-то впереди голос женский, ласковый такой, радостный: «Ну же, Мишенька, давай-давай, иди!» А я боюсь, иду и – падаю. А она, мама (а кто же ещё?), смеётся и гладит меня по голове…

Как же, если я буду жить с другой мамой, то получается, что ту, мою, я предам?!

Или она порадуется за меня, что мне будет спокойно? Потому что жизнь в детдоме, даже с привычным для меня распорядком, стала очень тяжёлой. Ребята вроде неплохие среди тех, кто живёт со мной в одной комнате, – не дразнятся, не ссорятся особо, уроки вместе делаем. А вот старшаки… Ни житья, ни проходу. Было так, что и улечься не можешь после ночных драк. Больно. Заступаться некому: всем страшно, что и тебя побьют. А воспитатели – ну что они сделают? Не будут же они по пятам за нами ходить!

Когда я жил в доме ребёнка – нас не обижали. Маленьких любят, берегут. Была одна нянечка, одна общая «мама». И всех пожалеет… Девчонкам косички заплетала – ого-го! Такие мудрёные – как у неё пальцы не перепутывались? А нас было ругала за баловство, но не сильно. Не шлёпала, по рукам не била…

В детдоме есть старшие, есть воспитатели. И надо всех слушаться. Это не всегда получается. А угождать я не умею… И ябедничать тоже.

Ну что я всё о себе да о себе? Расскажу и о семье, в которую я вот так случайно попал.

Юру я папой звать не могу. Пересилить внутри не могу что-то. Но он и не обижается. Он, наверное, вообще не обижается. Даже про тот случай с телефоном ни разу мне не напомнил – спасибо ему! Он добрый, много не говорит. Утром встаёт рано и меня будит в школу – щекочет за пятки, а я щекотки боюсь! Он моряк. Штурман. Уходит в плавание на два месяца, иногда на три. Как я без него буду – не представляю! С двумя-то дамами…

Хотя они тоже хорошие. Наташа меня сразу приняла. Она со мной вообще не церемонится. Как встанет – руки в бока, прищурится и строго так спросит:

– Михаил! Ты куда это пятки навострил? Да ещё в таком непотребном виде?

В непотребном – это значит в потрёпанных джинсах и свитере. Ну чего тут наряжаться, если «пятки навострил» я к Кольке, моему другу. Он не детдомовский – домашний мальчишка. Мы с ним летом познакомились, когда я заблудился нечаянно… Он сидел на качелях и ел мороженое – аккуратный такой мальчишка в белой тенниске, загорелый, с русыми подстриженными волосами, пухлогубый, круглолицый; глаза большие, серые, задумчивые. Так вот, он покачивался и медленно ел эскимо, а я мимо шёл, и мне вдруг так мороженого захотелось, просто до невозможности, что я остановился и говорю: «Угости мороженым!» А он не прогнал, а то бывает – так ответят, что уши до вечера красные; он головой мотнул и говорит: «Возьми в пакете, на лавочке. А то, пока мама придёт, оно потечёт уже!» Я глянул – и правда, мороженое: пломбиры, целых две штуки! Ну и чудо! Слово за слово – и разговорились… Иногда я выбирался к нему летом и мы гуляли вместе, а осенью – всё, некогда… Оказывается, что он рядом с моим домом живёт, и ходит в ту же школу, в которую перевели меня.

А Наташа, пока уроков не сделаешь, – не выпустит. Но я-то знаю и сразу их делаю: задачки у меня легко идут, русский я у Кольки спишу быстренько, а историю с географией потом, на переменке, почитаю.

Юрина мама – она очень тихая. И добрая. Всё «Мишенька, Мишенька…» Хотя, если подумать, что я ей хорошего сделал? А она со мной – как с сыном разговаривает, а не как с мальчишкой из детдома.

В общем, когда в первый день я улёгся на Юрином диване, то впервые за долгие месяцы вздохнул с облегчением. И даже расплакался – ну кто мог поверить, что всё вот так обернётся? Хмурый день: Гвоздь этот, бессонная ночь, утро, подзатыльник, холодная вода в большом туалете, школа, автобус, давка, телефон… Вечность – от остановки до Юркиного дома, потому что каждая мысль – тревога: «всё, попался, Михась, ты попался…» Как на пружинках – готовность сбежать в любой миг… А потом – сытный, вкусный ужин и – дом… Я тогда даже растерялся и заупрямился, но Юра так посмотрел на меня – внимательно и ласково, что я решил: останусь. Утро вечера мудренее. Полночи не спал – промаялся. И непонятно было, что будет завтра, и от этого тяжело и в то же время – хорошо, уютно, тепло; в коридоре ходили, шептались, Наташа даже хихикнула пару раз. Счастливые! У них ведь дом – всегда. А у меня – только в эту ночь: тогда-то я не знал, что здесь и останусь…

А на следующий день, утром, Юра меня спросил:

– Ну что, Миша, останешься?

Я помолчал. Он не шутил, смотрел серьёзно. А о мою ногу толстым, мягким пузом тёрся серый кот.

Я молча кивнул.

* * *

Как он там сумел договориться, чтоб всё быстро оформили, – не знаю. Говорит, друзья помогли. Мне бы таких друзей! Так я в детдоме и не появился. Один раз сходил туда с Юрой за тетрадками и показаться директору, но ни с кем из наших не пересёкся: мы пришли утром, когда ребята были на уроках. Перца, к счастью, мы тоже не встретили.

Только вот почему Юра не побоялся его компании? Они ведь такие – что ребёнок, что взрослый – нет для них авторитета. А жаль.

Забыл рассказать про пятого обитателя нашей (ага, уже нашей!) квартиры – кота Мурзика. Вы видели таких наглых и приставучих котов? Не, вряд ли.

Он ко мне стал лезть, как только я улёгся. Вот гладь его, и всё тут! Я уже и притворялся, что сплю, и шукал на него – не прокатывает. Ноль внимания. Мордочку свою мне в ладошку тыкает, мурчит, как будто у него внутри моторчик завели, и всё его гладь, и гладь, и гладь… Мне даже плакать расхотелось – так я на него рассердился!.. А однажды утром я нашёл его в своем рюкзаке! Искал он, видите ли, что-нибудь съестное! Бутерброды мои с колбасой стрескал и облизывается! Кот без комплексов.

Я к нему уже попривык. Живёт будто в своём животном мире, законы для него свои, кошачьи, ну что поделаешь, раз они с нашими иногда не совпадают?

Пожалуй, ближе всех я подружился именно с ним.

Глава 4. Миша

Юра не знал, почему он взял этого мальчишку. Может быть, потому, что сам рос без отца.

Может, потому, что стало его жалко. Может, потому, что вместе с сердитым Мишей ему вдруг вспомнился другой мальчик, Славка – полная его противоположность: добрый, отзывчивый ребёнок, который когда-то бродяжничал и некоторое время рос в чужой семье. А может быть, потому, что было в Мише что-то очень знакомое, словно Юрка знал его раньше или был он на кого-то очень похож – только на кого?

В любом случае – это не так важно. Важно, чтоб не пропал мальчишка, чтоб рос спокойно, чтобы не обижали. Юра знал и помнил эти «блатные» компании, где атаманами были люди вроде Перца, которые донимали тех, кто помладше. В школе – дрался с ними. Про интернатские – слышал от тех ребят, кто там жил. Только вот разница между школьными хулиганами и детдомовскими была в том, что из школы ты вернёшься домой, а вот из детдома – нет. И день, и ночь там. И либо подомнут они под себя, либо будут бить дальше. Пока не найдут того, кто ещё слабее.

Быть может, в какой-то из моментов – в тот ли, когда он тащил Мишу, ещё сам не зная куда, или в тот, когда наблюдал, как он уплетает котлеты, – мелькнул внутри отчётливым огоньком вопрос: а как я могу ему помочь? И могу ли вообще – помочь, хоть как-то?

В тот вечер, когда они «познакомились», Юра шёл и думал, что с ним делать – не тащить же сразу в полицию. Ладно, сперва – покормить. Потом – разобраться, ведь неспроста будет он таскать телефоны. Конечно, он не просил о помощи и снаружи всячески пытался показать свою независимость, но глаза у него были такие… отчаянные, сердитые, тоскливые – полные боли и тревоги глаза, словно беда у него случилась. И на подходе к дому появилась идея усыновить его. Если не сбежит.

Мальчишка не сбежал.

А после их разговора за ужином – Юрка понял: в детский дом мальчишка не вернётся. Есть только вопрос протяжённости во времени: завтра он, быть может, туда пойдёт – а куда ему деваться? – а потом сбежит. Или в подвалы, или в тюрьму – не он, так его заставят. Эта компания.

Так пусть остаётся – места всем хватит.

Но нелегко взять мальчишку из детского дома, даже если он круглый сирота. Кто же знал, что у нас законы такие – сначала собираешь кучу документов, а потом только знакомишься с ребёнком!.. Спасибо Валерию Алексеевичу: без него это дело длилось бы неизвестно сколько. А благодаря Валерию получилось договориться. Пока мальчишка числился в интернате, а жил у Юры, они с Наташей оформили опекунство и начали собирать документы для усыновления. Усыновить можно только по решению суда, а поскольку впереди были новогодние праздники, то Юра собирался продолжить это дело после плавания, весной.

Валерий Алексеевич не раз выручал Юру и его друзей из беды. Характер его – собранный, сильный, отзывчивый – располагал к себе; Валерий никогда не давал советы просто так, зато мгновенно откликался на просьбу о помощи и помогал всеми силами. Долгое время он работал в полиции, а сейчас занимался детьми: руководил поисковым отрядом, тесно сотрудничал с социальными службами – проверял неблагополучные семьи и разбирал все случаи, когда опека хотела отобрать ребёнка из семьи, проверял детские дома в округе и знал всех директоров не просто по имени-отчеству, а лично. Вечером того же дня Юра позвонил Валере, рассказал о мальчике и попросил помочь.

Одно лишь смущало Юрку – его продолжительные поездки: как Миша будет без него? Да и Наташа… Как она примет такое – мягко говоря, неожиданное – решение, а главное – сможет ли подружиться с мальчиком, ладить и общаться в те дни, когда он будет в плавании или в командировке?

Наташа Мишку полюбила. Сразу стала с ним по-хозяйски так разговаривать, будто сто лет его уже знала. Не церемонилась, не сюсюкалась, правда, и не ругала, но вот если нужно ей помочь, просто попросит:

– Миша, вымой, пожалуйста, посуду!

Или придёт он с прогулки, а она ему:

– В первый раз такого крокодила вижу. Ты как умудрился даже шапку извозюкать?! Ну и чудо ты моё… Ох… Быстро марш в ванную!

А Миша и рад. Помогать ему нравилось, может пока это было для него в новинку. И пропылесосить, и кота покормить. Но больше всего он полюбил купаться. Сначала – удивился. Оказывается, в детдоме они мылись в душе, а в ванне он ни разу не сидел.

– Может, в детстве когда-нибудь, – говорит, – да я не помню.

А когда Юра стал наливать туда воду и добавил мыльной пены, – не понял:

– Это зачем?

– Это чтоб тебе веселее было.

– А мне и так весело!.. Ну всё, иди, иди, я сам вымоюсь!

Юрка вышел и, услышав, как щёлкнула в двери задвижка, покачал головой: кажись, он там вымоется! Несколько раз опасливо косился в сторону ванной, когда оттуда вдруг доносились очень громкие всплески, – не иначе как Миша занимался подводным плаванием. Потом махнул рукой и стал звонить Денису – своему другу, который ещё не знал о том, что у Юры появился сын.

Денис понял сразу. В скайпе, хоть качество видеосвязи и оставляло желать лучшего, хорошо было видно его серьёзное лицо.

– Юр, ты справишься.

– Не знаю, Динь. Я не общался толком с детдомовскими ребятами, даже не знаю, как с ним быть!

– Как не общался-то? А Антона вспомни, Санька Валериного?! Ты – как со всеми. Чего ты там выдумываешь?.. Он где сейчас?

– Он в ванной. Закрылся, купается. Соседей пока ещё не затопил, но чувствую – скоро…

Друг засмеялся.

– Ладно, в другой раз нас познакомишь. Быстро вы, однако!

– Обязательно познакомлю… Он колючий какой-то, как ёжик. А я чувствую, что нелегко ему – нет ничего за этими колючками, кроме горя. Или тоски, не знаю ещё – не разобрался.

– Ничего, оттает. Все мы иногда бываем колючими, как ёжики, если обстановка располагает…

Юрка хмыкнул.

– Динь, ты сам как? Как Надя?

– Нормально, Юр, всё нормально, потихоньку. Летаем пока, новичков дали учить, – Денис подпёр лоб ладонью, улыбнулся, – как на паровозах ездят!

– Ты таким же был когда-то!.. Летун! – улыбнулся и Юра.

– Ну, дак… Ладно, буду в гости вас ждать. Может, Мишу твоего в аэроклуб сводим, покажу самолётики…

* * *

… А Миша тут как тут.

Кутается в полотенце, босыми пальцами по ковру водит, с волос – брызги капают. Дово-ольный! Сияет как медный самовар. Прошёл в комнату, плюхнулся на диван и выдал:

– Ох, ну я оторвался!..

Юра решил проверить, как он там «оторвался»… Да нет, нормально всё – разве что несколько лужиц на полу, одежда висит на змеевике. То ли вся лишняя вода к соседям утекла, то ли он так искусно нырял! Чудеса… Пены, правда, в бутылке – чуть на донышке, а была она почти полной.

Юра сунул одежду в машинку, прошёл в комнату, вытащил из шкафа чистую футболку, штаны (они остались от брата, мама хранила их на верхней полочке – те вещи, которые решила не раздавать). Протянул Мише:

– Бери, одевайся!

– Благодарствую! – отозвался Миша, скинул полотенце, наклонившись, стал натягивать брюки…

Юра присвистнул.

Спина у мальчишки была в синяках. А он преспокойно надевал футболку, что-то мурлыкая себе под нос. Оглянувшись на Юру, удивлённо вскинул брови:

– Ты чего?

– Ничего. Погоди, не одевайся, – Юра выглянул в коридор. – Мам! Где у нас была твоя волшебная мазь от всяких царапин?

Мама сразу засуетилась:

– Сейчас, Юрик, сейчас… А чего случилось?

– Да ничего страшного, ну-ка, дай… Ага, спасибо!

Прикрыл дверь и скомандовал растерянному Мише:

– Так, давай свою спину!

Миша поёжился.

– А это не больно?

«Нет, малыш, не больно… Это уже не больно…»

– Давай-давай, не больно!

«Вот бедняга… – думал Юра, осторожно начиная смазывать все ссадины, – это за что же тебя так?..» Миша ойкнул.

– Что, больно?!

– Да нет! Щекотно! – и мальчишка захихикал, подпрыгивая от нетерпения. – Ой, Юра, хватит, боюсь щекотки!!!

– Всё, одевайся!

* * *

Славный он оказался парнишка, этот Мишка Жуков. Прямой, открытый, любознательный. Правда, с русским у него было хуже некуда и учился он на класс меньше, чем его сверстники. Читать не любил, больше слушать и – спрашивать. И всё ему интересно, и всё нужно знать: и где у парохода мотор, и зачем кораблю три мачты, и что такое секстан, и правда ли, что в Китае живут аисты, и как они выглядят – эти самые аисты, и как настраивать экспозицию на фотоаппарате… Юрину маму стал звать бабушкой Катей. А она как-то вечером шепнула Юрке:

– Вот смотрю на него всё и думаю, как же он на нашего Олежку-то похож…

«И точно!» – ахнул Юра. Вот что было знакомым в мальчишке! Если приглядеться внимательно – на старшего брата Миша был похож не только внешне: тёмные волосы, карие глаза, упрямые тонкие губы, чуть приподнятые, словно удивлённые брови, – но и характерами они были близки. Отчаянный парень.

А потом… Бывает, не спится ночью – лежишь, думаешь, что есть на свете такой вот Мишка-Михаил и завтра он будет опять что-нибудь спрашивать или рассказывать, смеяться над котом, – и хорошо так от этого становится… Проходя мимо его комнаты, прислушаешься к тихому сопению, посмотришь на него, укроешь, стараясь не разбудить, упавшим одеялом… Или вдруг – проснёшься от тихого всхлипывания. Что такое? Миша плакал почти каждую ночь – на вопросы не отвечал, просто ревел в подушку и всё. Юра тихонько садился к нему на диван и осторожно клал руку на вздрагивающие плечи. И сидел так до тех пор, пока тот не успокаивался.

Утром – не спрашивал про вечерние слёзы. Придёт время – сам расскажет.

Глава 5. Фотографии и один мой день

Надо сказать, что с появлением семьи моя жизнь изменилась. И вот какой она стала.

Для начала опишу свой маленький дом, то есть нашу двухкомнатную квартиру. Первое, с чего я хочу начать, – у меня появилась своя комната. До этого в ней жила Юрина мама, но она сказала: «Диван поставим на кухню, и я буду спать там». Так сказала, что её не переубедишь. Ну что ж, кухня, как я уже говорил, большая – возле пустой стены, на которой висела картина с морем и разные фотографии, поставили диван, а две табуретки отнесли в комнаты. Места не убавилось, и стало даже уютнее! Кроме того, над диваном Юра повесил полку, на которую бабушка положила несколько своих книг, часы, телефон, ещё кой-какие свои вещи, а картину перевесил чуть ниже.

В моей комнате остался ещё один диван – он стоял возле окна, его можно было раскладывать, но я полюбил спать так. На подоконнике росли цветы, напротив дивана был письменный стол, над которым осталась одна полка для моих учебников. За ним – немного свободного места, а возле входа в комнату возвышался шкаф с отодвигающимися дверцами – он назывался «купе». В него поместилось всё мое барахло, оно заняло три полки, на других полках лежали бабушкины вещи. С другой стороны от двери поставили кресло из большой комнаты и тумбочку, на которую можно было положить мобильник или книжки. Над тумбочкой висел светильник. Обои в комнате были светло-зелёного цвета, над креслом висела большая карта мира. Занавески здесь были до пола: одна прозрачная и большие тёмно-зелёные шторы. На полу лежал мягкий ковролин, о который Мурзик очень любил точить когти. Вообще, как я заметил, он обо все ковры любил точить когти, а в моей комнате, сбоку от шкафа, дополнительно была приделана специальная когтеточка. На стол Юра прикрепил белую лампу на длинной сгибающейся ручке.

Теперь о большой комнате. В ней жили Юра и Наташа, и находилась она напротив моей. Это, пожалуй, единственная комната, где сохранился старый шкаф, в остальных местах квартиры мебель была новой. Шкаф был высокий, длиной почти во всю стену слева от входа. За стеклянными дверцами поблёскивали хрустальные стаканы и вазочки, на верхней полке стояли старинные корабельные часы – хронометр – и парусник с тремя мачтами, он назывался «фрегат». Это только средняя часть шкафа, с боков его были ещё лакированные дверцы: верхние, в которых хранились вещи и Наташина техника, и нижние, с закрывающимися на ключ замками. Ручек на нижних дверцах нет, вместо них – замочные скважины, ключи от которых лежали за стеклянными створками. Потому что, если оставлять их в скважине, обязательно ногой зацепишься или штаниной.

Справа от входа стояла широкая кровать с красивым атласным покрывалом оливкового цвета и большими белыми подушками. Над кроватью висел светильник, такой же, как у меня в комнате. В углу возле окна стоял компьютерный стол, на котором лежал большой ноутбук. Это был очень интересный стол: по бокам и сверху него были полки для книг. То есть стол как бы встроен в шкаф. На полках стояли книги – с одной стороны – Юрины, а с другой – Наташины: учебники, морское дело, фотография, даже справочник практического врача! Но кроме таких научных книг встречались и художественные: повести, рассказы и сказки. Одна полка принадлежала дискам: на них, как пояснил Юра, были записаны фотографии и фильмы. Над столом висел деревянный уголок, на нём стояло две больших иконы; когда я поинтересовался, Кто на них изображён, мне ответили, что Господь и Богородица.

Рядом со столом был компьютерный стул, на котором можно здорово вертеться. На стене висела только одна фотография, о ней я расскажу чуть позже. На шкафу стояли цветы: их длинные зелёные листья чуть опускались на стеклянные дверцы. В комнате было светло, наверное, из-за солнечных обоев и светлого пушистого ковра, а может быть, от большой люстры с пятью лампочками – они все направлялись вверх, в потолок, и прятались под светло-зелёными абажурами с маленькими точками-звёздочками.

Между комнатами были туалет с ванной. О них я долго говорить не буду, скажу только, что ванная была тёплой благодаря батарее-змеевику, под раковиной стояла стиральная машинка, пол белый, кафельный. Напор воды был просто отличный: купаться – одно удовольствие!

В коридоре было довольно просторно, слева от двери до кухни был шкаф-купе (а точнее задвигающиеся дверцы, за которыми – полочки разного размера и вешалка для одежды). Чтобы обуться, можно было присесть на стул возле комода с ящиками. Ковра в коридоре не было, а был постелен линолеум, такой же, как на кухне. Свет падал от ламп, вделанных в потолок. Перед дверью лежал коврик с надписью: «Goodmorning», что по-английски означает «Доброе утро». Забавно, да? – приходишь вечером, а тут «Доброе утро!»

Теперь о моих изменениях в жизни.

Я стал ходить в школу, которая находилась недалеко от нашего дома, в один класс с моим другом Колей. Занятия шли во всю, каждое утро меня будил не будильник, а Юра. Голос у него такой хороший – молодой, звонкий, сильный. Приятно просыпаться, когда слышишь:

– Мишка, вставай! Чай уже остывает, бутерброды пока ещё тёплые, но на них покушается Мурзик!

Вообще-то я не люблю, когда меня называют Мишкой. Будто Михаил Потапыч из детской сказки про трёх медведей. Но бутерброды, чай, Мурзик – всё это заставляет меня вскочить с постели (читай: медленно откинуть одеяло и, позёвывая, искать тапки на коврике возле дивана) и отправиться умываться.

Юра не умеет варить кашу, а вот бутерброды делает вкусные. С мясом, хрустящим хлебушком и расплавленным сыром. Наташа обычно ещё спит, его мама – тоже, и мы завтракаем вдвоём, за столом в моей комнате. Я усаживаюсь на крутящийся стул, Юра – на табуретку. Тихо, за окном темнота, будто ночь, а не утро. В комнате тепло, постель я ещё не заправил, слышно, как в кухне ровно гудит холодильник. Спать ещё хочется, а как представишь, что надо одеваться и по сырой, холодной улице идти куда-то – по плечам пробегают мурашки. Ладно, что школа недалеко: минут семь – если не спеша, а если бегом, то четыре. И ещё радостно, что мне идти не одному: Юра провожает меня до школы.

Охота ему в такую рань вставать!

За это я стал его очень уважать.

И вот идём мы по темноте под мелким то ли дождиком, то ли снегом, из носа и рта клубится едва заметный белый пар, проходим аллейку, переходим дорогу, где много одинаковых тёмных и мокрых машин слепят фарами, гудят, пыхтят, поторапливая таких же, как мы, неторопливых, сонных и мокрых пешеходов. Потом – дорожка к школе вдоль высокого забора, по ней – пара минут, и мы там. За эти пару минут я успеваю расспросить Юру про Китай и Африку, про навигационные системы (вот такое слово недавно выучил!), пожаловаться на учительницу по математике… Юра её знает, он учился в этой же школе, и учителя его помнят. Правда, про себя он особо не рассказывает – не любит или стесняется, а может, скрывает что-то? Не знаю.

Школьный день описывать не буду – у всех он примерно одинаковый: уроки, звонки, переменки, буфет, друзья, девчонки, физкультура, самый длинный последний урок, потому что последний, и – дорога домой. Обратно мы идём вместе с Колькой. Он потом – в музыкальную школу, а я набираю код у подъезда, поднимаюсь по ступенькам и…

– Юра, привет!

Он на старшего брата больше похож, чем на отца. Хотя как тут разберёшься: у меня ведь не было старших братьев.

Если Юры нет дома, то встречает Наташа – берёт у меня куртку, вешает сушиться, мокрые сапожки – к батарее и сама ещё успевает расспрашивать про то, как у меня прошёл день. А как он прошёл? Да не прошёл он ещё: он, можно сказать, только начинается!

Первым делом – обед. Юрина мама вкусно готовит. Суп, котлетки, салатик, кисель… Хорошо, что я не поел в школе. Обедаем вместе.

Потом – компьютер. У Юры и Наташи было два компьютера: маленький нетбук – его Юра возит с собой – и ноутбук, на котором обычно Наташа обрабатывала фотографии. Юра показал мне, как им пользоваться, и я быстренько разобрался с файлами, папками и стал залазить в интернет. А недели две назад – тут целая история получилась!

Для начала я зашёл в «Контакт», где у нас висели все фотографии, зарегистрировался там, выложил самые красивые свои фото (где я их взял – я расскажу) и – стал искать всех знакомых и друзей. Нашёл Колю. Нашёл несколько детдомовских ребят из старшей группы, кто нормальные были, не дрались. Юру нашёл, полазил у него в друзьях, почитал записи на стенах, особо интересные, но друзей у него много, а мне ещё нужно было свою страничку заполнять, и я долго не стал там смотреть. На страничке надо было писать своих родственников, и я написал своих родителей…

Потом от нечего делать – набрал в поиске их имена: вдруг там когда-то была моя мама или отец?! Имя, фамилию, отчество я знал – подсмотрел их однажды в медицинской карте, когда у нас был медосмотр, а мы с тремя мальчишками опоздали, и меня попросили отнести наши карточки педиатру, в соседний кабинет, а педиатр куда-то вышел, и я присел на лавочку. Там я и успел глянуть, что их зовут, точнее звали – Евгения Степановна и Тихон Григорьевич, их даты рождения и то, когда они погибли… «Контакт» не нашёл моего отца, а маму… Выдал мне десять человек с такими же именами, пять из них – без фотографий…

А потом меня прогнала Наташа. «Хватит, – говорит, – в интернете сидеть, дай мне поработать! Ох, Юрка, научил тебя на свою голову…» Я вышел из сети. А на следующий день зашёл и отыскал среди тех пятерых с фотографиями – одну, чьё фото мне больше всех понравилось: там смеющаяся женщина, которая подбрасывает в воздух малыша. А лица не видно. Только волосы тёмные, и солнышко сзади как будто заходит… Ну и пусть. Вдруг это она?

А если так подумать… Это я могу узнать про мою маму?

Посмотреть её фотографии… И вообще…

Нет, дальше я себе думать запретил. Стал искать, как залезть на её страничку, а там: «Пользователь ограничил посещение своей страницы…» И всё. Только имя, фамилия и название города, которое, кстати, совпадало с тем, где я родился.

Потом мне в классе объяснили, что для того, чтобы читать все записи, – нужно добавиться к человеку в друзья. А как я добавлюсь в друзья к своей маме? Если её нет уже на свете… А если это не моя мама – то зачем мне добавляться в друзья к незнакомому человеку?

Мне плакать захотелось, когда я так подумал. Всё. Так – мелькнула ниточка, надежда, – и исчезла. Зачем я узнал про этот интернет?!

* * *

А если…

Через несколько дней меня осенила мысль, от которой пробежали мурашки по спине и сердце забилось гулко и медленно: а если подобрать пароль к одной из страничек?

Глупая мысль, конечно… Как?.. Взломать? Да ну… И как среди этих женщин найдёшь мою маму? Может, Юра ещё чего дельное посоветует, да только не готов я пока был к таким разговорам…

И всё равно я почти каждый день заглядывал на ту страничку и разглядывал фотографию. И очень боялся – вдруг её удалят? Но страничка была.

…Что я ещё делаю за компьютером? Смотрю новости на моей страничке, новые фото. Потом погоду на завтра, даже почту проверяю, хотя мне туда письма не приходят, но ящик у меня есть! Ещё у нас есть сайт школы, а на нём электронный дневник – удобно, домашние задания можно не записывать! Переписываю их оттуда на листочек, параллельно спрашиваю у Кольки (он как раз в сети) – не сделал ли он упражнения по русскому? Вечером ещё зайду – ответы спрошу…

Интернет – это сетка. Вовремя не вылез, она тебя – хвать и поймает. И будешь как рыбка там: туда-сюда, в одном этом «Контакте»… Вроде и делать нечего, а вроде и можно ещё что-нибудь глянуть…

Но тут Юре понадобился компьютер. И я пошёл делать уроки. Так, математику я завтра сделаю: завтра суббота, у нас её нет. Литературу вечером почитаю… А вот русский… Пять упражнений и работа над ошибками! У-у…

…Русский мне помогла сделать Наташа. Ох, какая же она хорошая! Мы с ней его за каких-то сорок минут написали… И она меня ещё хвалит! Даже разрешила взять фотоаппарат. Пойду поснимаю Мурзика. Заодно и фотки новые посмотрю – Наташа их наконец-то напечатала!

Глава 6. Двое под одним небом

Наташа – фотограф. У неё столько аппаратуры! Зачем фотоаппарату столько объективов?! А фотик у неё, ууу… Я таких даже в фильмах не видел. У него большой объектив, который можно менять на другие. На объективе – куча колечек с цифрами, на корпусе – разные колёсики, экран цифровой, вспышка цепляется… Словом, хороший фотоаппарат, дорогой, наверное. Она показывала мне как-то фотографии парусников – однажды она плавала вместе с Юрой. Море, закаты, восходы – такие, будто это картины. Красивые. Красочные. Даже не верится, что на самом деле они такими были… Я уж молчу про корабли. И про лица – люди у неё очень здорово получаются.

Бывает, смотришь на фотокарточку и хочется её поскорее отложить. Скучно. А тут – смотришь и хочется разгадать загадку. Что там? Что думал человек, когда его фотографировали? Ведь это же кусочек жизни – фотография.

Вот, скажем, Юра. Стоит, опираясь на поручни трапа, голова чуть повёрнута, будто он смотрел в воду, а тут его кто-то окликнул. Наташа, наверное. Волосы ветер лохматит, солнце освещает их кончики и лицо. А взгляд у него – весёлый, довольный такой. Радуется человек, сразу видно. Впереди ведь – море… А чуть всмотришься подольше – и кажется, что глаза у него грустят. То ли дело в том, что, когда смотришь только в глаза человеку, – они часто кажутся грустными, то ли вправду он грустил тогда – ведь расстаётся же. А это грустно. Потому что, когда вернёшься, – всё может быть совсем по-другому.

У меня часто так было: уходишь весёлый, а возвращаешься – и новости всякие-разные: или меня переводят в другой детом… или твоего друга усыновляют… или тебе бойкот объявили не знаю за что… или воспитатель какой-нибудь новый.

Вот ещё один снимок: Юрина мама. Екатерина Николаевна её зовут. Смотрит на тебя бабушка – добрая, ласковая, всегда готовая помочь и такая… Опытная? Ну, так говорят про тех, кто много прожил, пережил и многое знает. В общем, такая, как в жизни.

Живые у неё получаются фотографии, у Наташи. И меня она успела пофоткать, хотя я был против, потому как всегда получаюсь непохожим. В детдоме нас тоже снимали: дадут какую-нибудь игрушку, рубашку красивую наденут и – щёлк, щёлк. Старшие говорили – для того, чтоб найти усыновителя… Только я там такой получался, будто кукла неживая. Редко так, чтоб самому себе нравиться… Да никогда!

А тут я увидел Наташкины снимки.

– Зачем? – спрашиваю.

А она мне:

– Да просто так, Миш. Бери себе!

Я только вздохнул.

– Не нравится?

– Почему? Нормально…

Смотрит на меня одиннадцатилетний мальчишка. Худой, стриженый, уши торчат, но не сильно, волосы не лохматые и не прилизанные. Брови хмурю, глаза чуть прищурил, улыбаюсь даже, немножко. И чётко всё так: родинку на щеке видно, и кончики губ вниз смотрят, и реснички на глазах все-все. Когда она успела? Сзади листья – жёлтые и коричневые, чуть размытые – видно, на улице где-то… Надо эту фотку себе на аватарку в «Контакте» поставить!

– Наташа, это ты когда успела?

– А вы с Юркой гулять ходили, а я вас с балкона увидела – сфоткала.

– Так как же? Далеко ведь…

Наташа смеётся:

– Не далеко! Если вот этим объективом…

* * *

В большой комнате есть фотография, старая, но очень интересная, хоть делала её и не Наташа.

После уроков мы или едем куда-нибудь гулять, или сидим дома и болтаем обо всём на свете, или смотрим кино. Или Юра печатает, а я тискаю Мурзика. Сегодня – последнее. Стал фотографировать кота, а он вертится туда-сюда и смотрит на объектив – ну точно позирует! Я его и крупным планом, и сбоку, и с мышкой заводной, и по-всякому он у меня получился! Ай, молодец… Ну как его не погладить?

Тикает хронометр, Юра что-то печатает на своём ноутбуке, а я сижу на кровати и почёсываю шейку урчащему и булькающему от удовольствия кошаку.

– Юр, а что это за мальчишки на фотке?

Юра отзывается не сразу – трр, трр по клавишам, потом пауза:

– Какие мальчишки?

– Ну, какие-какие! На стене фотка висит старая, там море и мальчишки. Братья, что ли?

Юрка хмыкает, оставляет компьютер и поворачивается ко мне на стуле. Смотрит на меня хитро.

– Может, и братья.

А я начинаю заводиться. Что он, не может рассказать?

– Что за братья? Кто это?! Твои друзья?

Вообще, если присмотреться, то лица у них очень знакомые. По крайней мере, у того, что пониже ростом. На вид хорошие мальчишки такие… Не злые. Стоят улыбаются: старший серьёзный, но смотрит по-доброму, а у младшего – рот до ушей. Повезло же кому-то: море, старший брат, ракушки собирают…

– Юра, ну что ты молчишь?

– А ты сам не догадываешься?

– Не-а… Ой! Ты, что ли?!

Юра смотрит на снимок. Молчит.

– Постой, а ты младший или старший?.. Знаю, младший! А старший – это кто, брат или друг?

– Брат, брат…Миха, ты бы пошёл кота покормил. Смотри, как он ластится!

– Погоди. А почему ты меня с ним до сих пор не познакомил?

Юра молчит. Долго. Потом неохотно говорит:

– Это сложно.

– Как это так, сложно?! Он что, в другом городе? Хоть бы рассказал про него!

– Ты уверен, что хочешь?

Я киваю.

– Идём.

* * *

Меня не надо просить дважды: гулять я люблю. Особенно если не один. Одеваюсь быстро, и вот мы выходим из подъезда, идём к остановке. Дождик уже закончился, зато появился ветер. Он холодный, зимний, но облака разорвал в клочки, и они теперь по всему небу, полупрозрачные, по цвету – всех оттенков: и розового, и серого, и небесно-голубого. А над ними – чистое небо. Сразу просторно так стало и легко, когда я это небо увидел, и захотелось мне вместе с ветром подняться и полетать! Вообще осенью как-то просторнее, чем в другие времена года: летом всё в зелени, зимой – в снегу, а осенью листья облетают, деревьев почти не видно, а вот дома, дороги и, главное, небо – сразу становятся очень открытыми. И когда небо синее, то так хорошо на душе становится!

Юра идёт молча, видно, думает о чём-то. Я шагаю рядом и тоже молчу – зачем лишние слова говорить? В последнее время я и так очень болтливый стал, как девчонка. Сейчас приедем, и всё сразу станет ясно, что же за человек такой – старший Юрин брат.

Едем мы долго. Автобус пустой, старенький, пыхтит, поскрипывает. Под сиденьем – печка. Кто их придумал? Пока едешь, так нагреваешься – сам не рад, что уселся. Я встаю у окна, придерживаясь за поручень… За окном – город, обычный осенний город, невысокие дома, деревьев мало, мамы с колясками гуляют, несколько мальчишек с большими рюкзаками за спиной, кто-то с собакой идёт, кто-то по делам спешит. Юра здесь вырос. А для меня он чужой пока, этот город, хоть и излазил я его летом вдоль и поперёк…

– Конечная!

Неужели приехали?

Выходим, район незнакомый, домов мало, все одноэтажные. Дальше – дорога, широкая, по обочинам – лужи. Берёзки растут. Лает собака. Небо над нами совсем синее, солнце садится, близятся сумерки. Прохладно – прячу руки в карманы.

– Замёрз? – спрашивает меня Юра.

Я мотаю головой.

– Лучше скажи: когда мы придём?

– Скоро.

Впереди – высокий забор, ворота. Цветы продают, букеты и… венки. За воротами много крестиков, и прямые плиты, и много-много памятников. Кладбище.

Зачем мы сюда пришли?! Он что, обманул меня, что скоро придём?!

Юра покупает цветы, потом мы проходим по тропинке мимо памятников и фотографий. Царит какая-то неземная, непонятная, могучая тишина.

…Когда мы обошли памятники и вышли к полю, за которым среди белых стволов берёзок тоже виднелись крестики, Юра остановился и тихо выдохнул:

– Пришли.

Я посмотрел за ограду и ахнул.

С невысокого деревянного креста смотрел на меня такой же мальчишка, как на фотографии. А рядом – бородатый мужчина с удивительно добрыми, внимательными глазами. Юра перекрестился и положил цветы.

А я всё смотрел на него и не мог понять – лицо у него такое было… Печальное и в то же время светлое какое-то. Он наклонил голову, будто думал о чём-то, и мне казалось, что он плакал, но глаза у него были сухие. Он молчал, а я стал читать надписи на памятнике:

«Данилов Олег Алексеевич, 1988–2002 г.»… «Данилов Алексей Викторович, 1958–2002 г.»

Получается, что мальчишке было четырнадцать лет… Но одна и та же дата…

– Юра, как они погибли?

– Как и большинство заложников, в Норд-Осте.

Он посмотрел на меня и понял, что я ничего не понял и не успокоюсь, пока не узнаю.

– Меня отец наказал и с собой не стал брать. Было за что, а я обиделся. Он ведь редко брал нас с собой на прогулки, а когда на выходных оказывался дома – это был праздник. Он был хирургом, работал в Москве… А однажды решил нас порадовать – взял билеты на новую постановку. С ним поехал только Олежка. А во время представления театр захватили террористы… «Норд-Ост» – это так называлась постановка в театре на Дубровке, в Москве… Мы тогда как узнали, не хотели верить… Не верили.

Я молчал. Что я мог сказать? Когда вот так провожаешь человека, сам не зная того, что навсегда. Меня отец отвёл в детский сад, а вечером обещал сходить в кафе поесть мороженого… Мне было тогда года три или четыре – не знаю, но этот день – один из многих – запомнил, я ждал его весь день, весь вечер!.. А он не пришёл. Но что я, когда у меня папа был всего четыре года, а у Юры – брат и отец, с которыми он прожил… да половину жизни!

Брат – это ведь как самый лучший друг. Друг, которого ты любил.

И отец, которого ждал. Папка… Папа…

* * *

…Юра тронул меня за руку:

– Миша, да ты замёрз совсем! Идём…

Я помотал головой и не двинулся с места:

– Юра, а у меня тоже родители погибли.

– Знаю…

– Я тоже ездил на кладбище, хотел их разыскать… Пока меня не перевели в другой детский дом, в этот город. Это в прошлом году было.

Он чуть прижал моё плечо к себе, а я заплакал.

Глава 7. Небо для всех одно

– О чём ты думаешь, когда приходишь на могилу к брату и папе?

– Ни о чём. Я за них молюсь…

Чего? Я посмотрел на Юру. Мне было и стыдно, и неловко за мои слёзы, но он ничего мне не сказал, он просто был рядом и плакал со мной. Мы шли обратно – мимо тех же холмиков, цветов и памятников. Смеркалось, всё вокруг было синим и зябким.

– Чего ты делаешь?

– Молюсь. Разве ты никогда не молился за родителей?

– Не-а… А как?.. Ой, постой… Этому в храме как-то учат?

Юра слабо улыбнулся.

– Миш… Ты скажешь тоже – учат, будто в школе.

Я заморгал.

– А как? И главное, зачем?

– Рассказать?

– Давай! Ты вообще про себя не рассказываешь!

Юра вздохнул.

– Когда Олега с отцом не стало, мне было чуть больше, чем тебе, – двенадцать лет. Знаешь, я был мальчишкой и о смерти особо не задумывался. Не интересно было, что ли… Мы разные строили гипотезы со своими ребятами – товарищами по играм, да были и те, кто искренне верил, что к тому времени, пока мы вырастем, придумают лекарство для бессмертия… А тут, говори – не говори, придумывай – не придумывай, – они погибли. Вот сейчас. И никак их не вернёшь, и не будет их больше рядом… И ведь меня тоже рано или поздно – не будет. Когда я это понял – стало страшно… Но страшнее было за них – неужели они навсегда исчезли и я не увижусь с ними никогда? Знаешь, Миш, мне тогда так тоскливо было… Дома – мама плачет, да что там… Какая тут школа? Какие уроки? Зачем?

Одно было только, что меня утешало, – друг Денис: он каждый день чуть ли не силой тащил меня в эту школу, потом гулять по городу… Я молчал, а он тогда мне что-то рассказывал… Ненадолго отвлекало. А потом мы с мамой пошли в храм. И тут произошло такое…

– Чудо?

Юра кивнул.

– Можно сказать и так… Как будто ты шёл по пещере и впереди вдруг увидел фонарик… В какой-то момент народу стало много, и я поднялся по лестнице, и сверху мне всё хорошо было видно… Батюшка вынес Чашу, он её держал очень бережно и говорил удивительные слова – про Тело и Кровь, что это – Тело и Кровь Господа. И люди стали подходить к ней, а я стоял и удивлялся – как?! Там Тело и Кровь Бога?

Я тогда не думал – есть Бог или нет; если раньше я и задумывался над этим или с Олежкой мы рассуждали – пришли к выводу, что есть. А иначе – как появился этот мир? Кто-то ведь его создал? Всё так непросто устроено, продуманно. Гармонично. Да и папа нам говорил, что есть Бог. И матери говорил, и про случаи разные рассказывал на операциях, а мы слушали…

В общем, пришёл я домой, открыл Библию… Вопросов было больше, чем ответов. И я через неделю тихонько сбежал в храм, чтобы всё спросить у батюшки. Ох, Мишка, смотри, наш автобус подъехал. Побежали, может, успеем!

– Не надо! Юр, мы…мы другой подождём.

Мне хотелось узнать, что было дальше. Мне хотелось, чтоб он говорил, говорил, чтоб мне хоть немножко забыть об этих слезах и неловкости, которая была между нами.

– Ладно… Ты не замёрз?

Я отчаянно замотал головой.

– Ты спросил?

– Да. Кое-что удалось спросить, всё не успел, да и не мог я тогда… Стал приходить по субботам, брал книги в библиотеке… Но самое главное – мне удалось попасть на исповедь.

– Что такое исповедь?

– Я тоже так спросил. А батюшка мне говорит: «Юра, бывает, было же у тебя такое, что ты сделал что-то – и плохо тебе от этого, совесть мучает… Было?» А я… Он внимательно на меня смотрел, а я не смог ничего сказать, кивнул.

Понимаешь, Миш, тяжело мне было оттого, что мы с папой поссорились. Перед тем, как он погиб. И не успели помириться… И я был виноват. И висит этот камешек, и покоя не даёт… Вроде раскаялся, а толку? Ведь больше ничего не сделаешь.

– А что тут сделаешь-то?

– Мне казалось даже, что он из-за меня погиб, – чуть слышно сказал Юра. – Я не мог себя простить. Такое ощущение… беспомощности, и хоть бы вернуть всё назад!.. Но это невозможно. Я бы, наверное, умер от тоски, если бы не Денис и не разговор с батюшкой… Мы говорили долго. Помню, что он гладил меня по голове и тоже плакал… Это и была моя исповедь. И – будто сполз снежный ком. Стало легче. Как будто в детстве: долго плакал, а потом мама умыла, приласкала – и всё плохое позади… «Только ведь отца-то уже нет… – сказал я батюшке, – его же не вернёшь!» – «Да с чего ты взял, что его нет?! У Бога все живы!» – «Как так?»

– Как… Ой, Юра, это когда люди умирают – они только на Земле умирают, а душа у них не умирает, да?

– Откуда ты знаешь, Миша?

– А, это к нам как-то батюшка приходил и рассказывал…

– Молодец, запомнил.

– А что с того?

– Что?

– Ну, я не знаю, вправду ли это…

– Поживёшь – увидишь.

– Не, я вот тоже думаю, что у человека есть душа. Это как блок питания, без неё человек не живёт. Бывает же, что в коме человек, вот где его душа?

– Не знаю… Путешествует где-то… Наверное, всё зависит от его жизни здесь, на Земле. А откуда у тебя такие познания?

Я пожал плечами. Не мог я рассказать Юре, что, когда тебе очень плохо и кажется, что ты один на свете, – свернёшься калачиком и чувствуешь её, эту душу. Она как маленькая птичка, мы видели таких в контактном зоопарке, они так красиво назывались – амадины… Прыгает, мечется внутри, хочет вырваться наружу, на волю, где не больно, не страшно, где спокойно и тихо… Мне казалось, что такого места не бывает. Я и сейчас не мог поверить до конца, что это всё кончилось, что меня не тронут, что Юра – он не приснился… Поэтому я просто пожал плечами и хрипловато попросил:

– Ты расскажи, что дальше было.

– Дальше… Ну что дальше? – Юра словно понял мои мысли, взял меня за руку. Я вздрогнул. Так неожиданно, и… мне стало хорошо. Рука была крепкой и тёплой. – Бегал в храм и молился за Олега с отцом. Как умел… Потом мне подарили молитвослов, там были молитвы за усопших.

– Это кто такие?

– Это умершие. В православии говорят: «усопшие». Значит, уснувшие.

– Выходит, они проснутся?

– Да.

– Когда?!

Но тут подошёл наш автобус, и мы быстренько туда забрались. Народу вскоре стало много, и мы молчали.

А мне очень захотелось ещё поговорить с Юрой. И побывать в храме. Только как ему об этом сказать?

…Вот откуда этот страх, что засмеются над тобой, не поймут, подумают что-нибудь про тебя? Юра, он ведь ещё ни разу не упрекнул, не обидел меня… Даже не ругался. А всё равно страшно попросить – вдруг не поймёт? Или решит, что я маленький, и вообще.

Не могу я перешагнуть через себя.

Глава 8. Вопросы и ответы

Ночью выпал снег. Он начал идти ещё вечером, и все думали, что он растает, превратится в лужи и снова будет тёплая осень. А он шёл всю ночь, мелькали возле фонаря белые мушки, кружились, мчались, танцевали под неслышную песню… И светлее от этого было в комнате, и в форточку сочился такой чистый, свежий, чуть-чуть морозный воздух, что я даже постоял у окна, вдыхая это новое чудо. А хлопья-мухи кружились и сыпались, и мне было так хорошо – оттого, что вот он я, дома, и что рядом у меня тёплая постель с белым одеялом, и кот урчит, и что не иду я где-то там, в темноте, под белыми мухами… И не надо ни от кого прятаться, и утром не услышишь шума и болтовни, а снова – голос Юры, и мы будем пить чай…

Я глубоко вздохнул. Осторожно, бережно: как хочется, чтобы это было всегда, этот мой маленький мирок – мой дом, и Юра, и Наташа, и добрая бабушка за стенкой…

Хорошо…

А снег всё кружился, белым потоком, и даже травы не было видно, будто упало на землю белое покрывало.

Я тихонько выбрался из комнаты, чуть не наступив на мяукнувшего Мурзика. За дверью в кухне чуть похрапывала Юрина мама, а из большой комнаты доносился смех и голоса Юры с Наташей. Что-то они там обсуждали интересное. Полуночники. Ладно, сбегаю в туалет быстренько и пойду дальше спать, а то завтра, то есть сегодня уже, – в школу… Зато потом – воскресенье! Ура!

Я люблю, когда люди вот так смеются – звонко и по-доброму, это значит, что всё у них хорошо.

Выбравшись из ванной, я собрался было так же неслышно проскользнуть в комнату, как вдруг услышал задорный Наташин голосок:

– А как мы его назовём?

Кого?!

Я приостановился в недоумении.

– Так ты же ещё не знаешь, кто там… – тихо отозвался Юра.

– А ну и что? Ну, допустим, если мальчишка?

Где «там»? Какой мальчишка? Мне расхотелось спать и стало интересно, но за дверью кто-то скрипнул стулом, будто встал, и я прошёл в комнату и лёг в постель. Забыв даже про одеяло. Быстро и упруго прыгнул мне на пузо кот. Я стал его гладить и думать.

Кого они хотят назвать? Где «там»? И что за мальчишка?!

Ой… Ну я и глупый! Они нормальные муж и жена, любят друг друга, и когда-нибудь у них будет ребёнок. Точно! Как я сразу не догадался!

Что здесь удивительного?

Я успокоился, повозился. А Мурзик завёлся, как холодильник.

…Только вот… Когда-нибудь – это нескоро. Это – где-то в будущем, а оно, как известно, закрыто. Ну кто им не даёт помечтать? Пусть себе мечтают. Нормальные люди… Общаются.

…Не, Михась, что-то тут не так. А вдруг я им надоел, раз они уже мечтают о своём ребёнке? Маленький – он свой, его потискать можно, понянчить, и вопросов он глупых задавать не будет, и папа для него будет папой… И вообще – он свой, конечно, свой, самый близкий… Вот я даже Юру назвать не могу папой, потому что не могу я понять, принять его как папу, не родной он ведь… И я для него, конечно же, тоже не родной.

Вдруг я им надоел уже?!

Я перевернулся на другой бок.

Не, с чего я взял, что я им надоел? Почему надоел-то сразу? Я ж вроде ничего такого не делаю, слушаюсь, за компьютером долго не сижу, уроки учу, посуду мою…

Просто не было ещё такого случая, чтоб вот мы поссорились. Повода не было, а вдруг он будет? И что, я надоем тогда?.. А если… Если…

Если я вдруг двоек нахватаюсь или что-то не так сделаю, то что ж, они меня не простят? Да простят, наверное…

Только почему они уже про другого ребёнка думают? Разве им меня мало?

…В комнату вошёл Юра, я притворился, что сплю. Он укрыл меня одеялом, задвинул шторы и вышел.

А за окном всё кружились белые мушки.

* * *

Суббота прошла быстро и незаметно. А в воскресенье мы пошли в храм.

Думаете, я напросился? Просто я услышал, как утром Юра куда-то собирается, а когда открыл глаза и высунулся в коридор – увидел его уже одетым. Брюки, рубашка…

– Ты куда? – спрашиваю.

– В храм, – просто ответил он. – Доброе утро!

Я не успел поразмыслить, доброе оно или нет, потому что решил идти с ним.

– Я – с тобой!

Он не удивился.

– Тогда быстрее одевайся!

Надо ли меня упрашивать?! Свитер, джинсы… Ой, они грязные… Рядом оказалась Наташа, она, оказывается, тоже была одета, да нарядно так – в сером платьице, с красивой цепочкой на шее, стройненькая, аккуратная.

– Миша, спрячь их в стиральную машинку! Пожалуйста, я тебя прошу…

Она была такая милая, добрая, что я решил послушаться. Сунул джинсы на полку и надел другие, чёрные, новые. Успел выпить чаю, и мы пошли в храм.

На улице снежно, морозно, темно, но не так беспросветно, как ночью: небо уже синее, словно в лёгкой дымке. Скоро рассветёт. Свежий снег скрипит под ботинками, а машины брызгаются, проезжая по чёрным лужам на мокрой дороге, и все одна другой краше. Веточки у деревьев белые, и тесновато стало на улице из-за них, и красиво тоже – всё белое, нарядное, весёлое! Воскресенье, выходной, я иду рядом с Юрой, а Наташа что-то ему рассказывает – ох и болтушка она!

Храм тоже белый, нарядный. На голубых куполах звёздочки присыпаны снегом, кресты золотые – как большие звёзды. Под крышей воркуют голуби. Ступеньки дворник чистит от снега, люди заходят в большие, высокие двери.

Мы тоже поднялись по этим ступенькам…

И – оказались в сияющем Царстве.

Не буду рассказывать, как проходила служба. Я мало что понял. Только когда выходил перед большими воротами человек в красивых золотых одеждах и что-то говорил, хор пел «Господи, помилуй» – я шептал про себя эти слова. Потом вышел батюшка с большой золотой книгой и стал её читать, и в храме всё стихло, и лишь свечки неподвижно горели – таяли в этой тишине…

Он читал на другом языке, значения некоторых слов я не знал, но общий смысл был такой: как один богач увидел, что у него большой урожай пшеницы и решил сломать старые житницы и построить новые. Собрал всё и сказал себе, что теперь он может есть, пить и веселиться. Но Бог сказал ему: «Безумный! В ту ночь душу твою возьмут у тебя, кому достанется, что ты заготовил?»

Я не успел поразмыслить над словами этой истории, потому как хор снова стал петь, и я слегка огляделся и увидел рядом с собой глаза, добрые такие, ласковые, спокойные глаза, немножко печальные и внимательные… Они смотрели на меня, только на меня! Словно говорили мне что-то, просили меня, ждали… Словно… Не, так не бывает.

Я вдруг почувствовал, что на меня смотрит моя мама.

Заморгал.

На меня смотрела Женщина, Она держала на руках маленького Ребёнка, и Он тоже смотрел на меня – так, будто спрашивал и говорил мне что-то… Что?

А Она молчала, и успокаивала меня, и даже будто радовалась вместе со мною…

«Они не оставят меня?» – спросил я у Неё. А Она смотрела так ласково, будто удивляясь – разве могут они меня оставить?

«Где моя мама, Ты знаешь?»… «Помоги мне её найти…»

Потом я увидел, что рядом с Женщиной – Ангелы, а над Ней – Бог. И светлая птица, и венцы золотые у Мамы и Её Сына…

А в храме между тем хор снова пел «Господи, помилуй» и все крестились и кланялись. А у меня было такое чувство, будто я дома и был здесь всегда, только ушёл ненадолго и вот-вернулся.

– Миша, пойдём…

– Что?!

– Тише… Идём…

Мне не хотелось уходить, но я посмотрел ещё раз в Её глаза и тихонько пошёл следом за Юрой. На улице было пусто и шёл снег.

– Зачем мы ушли? – спросил я.

Юра посмотрел на меня тёмными улыбчивыми глазами. Они смеялись, они радовались, и светились в них добрые искорки.

– Зачем? – повторил я.

– А ты не устал?

– Немножко… Стоять с непривычки тяжело. А уходить – не хочется, – вздохнул я.

– В храме лавочки все заняты… – озадаченно сказал Юра. – Можно посидеть здесь и подойти к концу службы, а можно пойти домой, как хочешь.

– Давай тут посидим! – сразу откликнулся я. – Тем более что Наташа осталась. Подождём её.

Несколько лавочек стояло вдоль дорожек и две – рядом с храмом. Юра ладонью отряхнул снег, присел. Я уселся рядом.

– Замёрзнешь – скажи! – предупредил он.

Я кивнул и прислушался к доносившемуся пению. В храме в это время начали петь такую нежную, спокойную, грустную, торжественную молитву, что у меня затрепетало сердце.

– Юра, что сейчас поют?

– Херувимскую песнь.

«А почему она такая?» – подумал я, но спросить не решился. Юра поглядел на меня:

– Тебе хоть слышно было, что батюшка читал?

– Слышно, только половину непонятно… – вздохнул я. – Вроде и язык наш, а вроде и нет, слова другие, каких не встречается…

– Это церковнославянский язык, – объяснил Юра. – Язык, на котором говорили наши предки… Просто тебе поначалу непонятно, а потом привыкнешь.

– А что такое житницы?

– Это такие амбары для хранения пшеницы.

– Зачем ему столько? – я пожал плечами. – Ясно ведь, что он один столько не съест.

– Это тебе ясно, – улыбнулся Юра. – А ему хотелось ничего не делать, а только есть и отдыхать.

– Это, наверное, здорово, только он же помер, да? Зря старался, – откликнулся я. – С собой амбары не возьмёшь… Да и ничего не возьмёшь, наверное!

– Это точно, – согласился Юра. – Всё здесь оставим…

– Странно это. Живёшь себе и живёшь, что-то делаешь. А в любой миг жизнь может оборваться. И всё, что ты делал, – останется незаконченным.

– Но душа – она же вечная, – тихо сказал Юра. – Она, какой ты её сделаешь, – такой туда и отправится. Просто ценности у всех разные… В общем-то, богач, по сути, хотел жить спокойно и сыто. Как и мы с тобой… Но вся беда в том, что он поставил это во главу угла, сделал смыслом жизни… А бывает, что человек однажды встретился с Богом и стал жить для Него. Делать что-то стал для Него.

Юра поднялся с лавочки.

– Миш, холодно сидеть, давай-ка вставай.

– Ага, – я встал. – Юра, как можно встретиться с Богом?

– Ну… – не сразу ответил Юра задумчиво, – по-разному бывает. Например, случилось что-нибудь такое, отчего ты приблизился к Нему. Понял, что Бог – Живой и Он тебя слышит.

Глава 9. «… любовь никогда не перестаёт»

– …И что, начинаешь с Ним дружить?

– Да! Миш, ты верно заметил… Только, мне кажется, сначала человек всё-таки общается с Богом – как с отцом. Боится Его… Чувствует заботу… – Юра поймал мой взгляд и смутился. – Прости, Миш… У меня так было…

Я кивнул.

– Самое главное – появляется доверие. Человек начинает доверять Богу и потихоньку Его для себя открывать.

– Как?

– Видеть Его любовь и заботу во всём. И отвечать тем же.

– Любовью?

– Да.

Я совсем не понимал слово «любовь». Любовь – она далёкая, незнакомая, это вот как Юра и Наташа, видно – что они любят друг друга. Это как в фильме: когда они целуют друг друга, им хорошо вместе. А у меня, к примеру, какая любовь? Где она, эта любовь, что это такое?

Я знаю грусть, обиду, знаю радость (она бывает реже, но ярче всего остального), знаю, когда больно, смешно, когда скучно, когда весело, когда страшно… Но вот любовь…

– Она же для взрослых… Юра! Как это – любить?!

– Хороший вопрос… – покачал головой Юра. – Если бы я сам это до конца понимал! Знаешь, Мишка, для меня как-то стал примером один случай… Если хочешь, я расскажу.

– Расскажи…

– Как-то в больнице, в отделении реанимации, довелось мне увидеть одну семейную пару… – Юра говорил неторопливо и тихо, подбирая слова, глядя в сероватую даль, которая тянулась за дорогой. – Это были очень старенькие бабушка и дедушка. Дедушка заболел так, что не мог разговаривать и ходить. Только глаза, его большие умные и немножко детские глаза, отвечали ей, что он её слышит и понимает. А она – была с ним рядом всё время. Понимаешь, каждый миг, и ночью, – я слышал её прерывающийся ласковый шёпот, и днём – когда он спал, она пыталась поспать или с тревогой смотрела на него. Она ухаживала за ним, кормила его, читала ему книги… Потом оказалось, что у неё больное сердце и каждая секунда такой жизни давалась ей с трудом. А прожили они вместе ни много ни мало – пятьдесят лет…

– Ого! – шёпотом удивился я. – А дальше?

– А дальше… – Юра замолчал и через силу произнёс. – Дедушка умер. А она осталась, живёт до сих пор… Она очень по нему скучает. И она знала, что его уже не вылечишь. Когда он только заболел, ему было очень трудно – он, бывало, сердился, а она – в ответ – не злилась. Обнимет его, укроет заботливо… И всё время была рядом. Вот это меня поразило… То чувство, которое двигало ей, – это и есть любовь.

* * *

Дома Юра открыл передо мной книгу. Небольшую, но тяжёлую, с глянцевыми страницами, в синей обложке, на которой изображена была Женщина, Которая склонилась над Младенцем, лежащим на подставочке в жёлтой соломе внутри небольшого сарайчика… Под бревенчатой крышей была паутина, на высоком стоге сена сидели два голубя, рядом с Малышом на каменном полу стояла овечка, а с другой стороны – ослик. Через маленькое зарешеченное окошко с синего неба просвечивали звёзды. За Женщиной стоял пожилой мужчина, справа подходили два человека – молодой юноша и старичок с палочкой. Все смотрели на Младенца, а Она была похожа на Ту, Которая смотрела на меня с иконы… Внизу под картиной жёлтыми фигурными буквами было написано «Детская Библия».

– Юра, это кроватка такая у малыша?

– Получилась кроватка. А была кормушка для животных…

– Как это? Зачем они его туда положили?!

– Больше некуда было… Это Христос, Сын Бога. Он стал маленьким и родился в этой пещере…

– Как так? Зачем?

– Видишь ли, Мишка, – Юра придержал страницы книги. – Бог… Он очень любит людей. Так сильно, что ради них готов стать человеком…

– Юра, а это – Кто? – я кивнул на ту страничку, где были его пальцы.

На картине был Человек в длинной белой одежде, рядом с ним – дети. Одного ребёнка Он держал на руках, что-то рассказывая остальным. И смотрел Он так по-доброму, так ласково и ребята так весело смеялись, что мне тоже захотелось оказаться рядом с Ним.

– Это тоже Христос, только здесь Он взрослый.

– Который был маленьким? Сын Бога?

– Да.

Лето, горы вдалеке, маленькие белые домики…

– А когда это было?

– Около двух тысяч лет назад, в Израиле, это страна на юге.

А потом Юра показал мне те слова. Они тоже были написаны на отдельной картине – жёлтом свитке, под большим словом «Любовь».

Две тысячи лет назад этот человек встретил Христа. И с тех пор всю оставшуюся жизнь старался служить Ему. Он много путешествовал, писал письма разным народам, их назвали посланиями. Вот одно из них, его отрывок:

«… Любовь долготерпит,
милосердствует,
любовь не завидует,
любовь не превозносится,
не гордится,
не бесчинствует,
не ищет своего,
не раздражается,
не мыслит зла,
не радуется неправде,
а сорадуется истине;
всё покрывает,
всему верит,
всего надеется,
всё переносит.
Любовь никогда не перестаёт…
Теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».[1]

…Наташа меня, кажется, звала уже в третий раз, а я всё сидел над книгой, упираясь локтями в стол, и прогонял пяткой кота, который своим урчанием мешал мне думать. «Любовь никогда не перестаёт…» – это мне было понятнее всего.

Никогда.

Никогда не заканчивается: ни в потоп, ни в голод, ни когда ты что-то натворил… Вообще, как тут написано – она многого не делает, а что же тогда? Будто уступает место другому человеку…

Лучше я помолчу и ещё подумаю, потому что… Иногда лучше прочесть, чем сказать.

А ещё я вспомнил, как вышла из храма довольная Наташа – лёгкая, сияющая, будто летняя бабочка на чистом белом снегу.

– Наташа, а что за картина была там, где мы стояли?

– Мишка, это не картина, это икона Богородицы. Называется «Милующая».

* * *

После ужина Наташа села за ноутбук обрабатывать фотографии, бабушка мыла посуду, Юра разместился за моим столом и что-то делал в ноутбуке, а я, накрывшись одеялом, смотрел картинки в Библии. Тикали часики на тумбочке, за окошком кружились в темноте белые снежинки, в комнате было тепло, и Мурзик гонял по ковру какой-то старый мячик. А я вдруг сказал Юре то, что меня больше всего тревожило с тех пор, как мы заговорили о дружбе, когда стояли у храма:

– Юра… А если поссоришься… Если с другом – плохо. А вот если вдруг… с Богом? – это я уже прошептал. Потому что мне стало совсем страшно.

Юра перестал печатать, обернулся, посмотрел на меня.

– Миш, это называется «грех».

У меня пробежали мурашки по спине.

– А… как тогда быть?

Он пощёлкал мышкой и закрыл ноутбук. Встал, присел на краешек моей постели. Осторожно положил руку на мою лопатку – как раз там, где у меня больше всего почему-то болело после старых драк с Перцем.

Сказал задумчиво:

– Когда ты обижаешься на кого-то – не хочешь его видеть. Прячешь глаза, отворачиваешься… Так и у человека, когда он совершает грех, – он ссорится с Богом. Обижает Его – то есть поступает против совести, против Его заповедей, против всех законов их дружбы… Сам отворачивается от Бога, а ему кажется, что это Бог отвернулся от него, и он начинает винить Бога!

– А Бог не обижается?

– Бог – это Любовь. Он ждёт, как папа ждёт своего капризного сынишку…

– И можно прийти к Нему?

– Конечно! И сказать «прости»…

А я вот совсем не умею просить прощения… Это ведь надо признаться себе, что ты виноват, и самое сложное – сказать это вслух!

Просить прощения у Бога?!

Ого!

Но для того, чтобы вновь с Ним дружить… А смог бы я?

– Юра… Попросить прощения – это и есть исповедь?

– Да.

Глава 10. Трещинка

Что толку бояться? Зачем бояться, если мы ни отчего не застрахованы?! Это случилось.

Нет, не с Колькой, не с мальчишками в классе, не с кем-то там незнакомым… Я поссорился с Юрой.

Внутри поссорился. А раз так – то чего бояться дальше? Можно сказать, что и снаружи – тоже. Не сегодня – так завтра разразится гром.

Я узнал, что у Наташи будет малыш. И не когда-нибудь в далёком будущем, а скоро. Через каких-то полгода, ну ладно, чуть позже. Что я, совсем глупый, чтоб не догадаться? Она перестала нормально есть всё, кроме солёных огурцов и бутербродов со шпротами.

А ещё стала сидеть на сайтах про младенцев. Даже фотоаппарат забросила.

И Юра стал с ней ласковый, и кот теперь постоянно поближе к её пузу пристраивается. Нужно быть совсем далёким и невнимательным, чтоб не догадаться.

И этот разговор ночью…

Правда, пока всё было по-прежнему. Разве что бабушка ещё добрее ко мне стала. Хотя – куда уж добрее? Молчаливее сносить мою внезапную грубость?!

Но я знаю, что это только пока так. А потом всё изменится.

Мне было неловко смотреть в глаза Наташе. Я понимаю, что она не виновата ни в чём и тот карапуз в её животе – тем более, но я… Мне-то что делать?

Юрка будет уходить в плавание, а она будет с ним нянчиться, с ребёнком, в смысле. А я буду мешаться.

Что? Помогать?

Как?!

Вот такой варёный ходил я недели две. Мне всё больше думалось, что сдадут они меня обратно. Ну зачем, зачем я им сдался, когда у них будет свой, маленький, хорошенький, розовощёкий младенец?!

Мне он таким и представлялся – как с рекламы подгузников. Весёлый, толстенький, с большими щёчками, почти лысый и совсем неплачущий. Хорошенький.

Только я-то какое к нему имею отношение?!

Я старался быть ещё серьёзнее и внимательнее. Но чем больше я старался, тем больше выходило наоборот! У меня из рук валилась посуда. Я разбил две чашки: бабушкину и Юрину. Уронил горшок с цветком, когда открывал окно. Потерял физкультурную форму в школе – и как ни старался, не смог её найти… Про перчатки я вообще молчу: я перестал их носить после того, как потерял по одной новой перчатке. Наташа тогда удивилась, как я так умудрился, и я ответил ей резко: сам был расстроен. Юры дома не было. А мне от этого стало так пакостно, что я прогнал с дивана любимого Мурзика. И уткнулся в какую-то книжку…

А с Юрой я уже поссорился. Я мысленно тысячу раз прокручивал наш диалог: вот он наконец говорит мне, что у них будет малыш, вот что-то ещё хочет сказать, а я… Я одеваюсь – молча – и иду к двери, и только у порога бросаю: «Не хочу быть помехой. Спасибо за всё». И ухожу. Куда? Не знаю. В детдом?.. Не знаю. А Юра, он, конечно, бросится за мной и будет меня уговаривать, но – бесполезно.

Или не бросится?

Мне почему-то очень хотелось, чтобы он пошёл следом и уговаривал меня…

Каждый раз я с замиранием сердца представлял этот диалог и отодвигал его…

Только чтоб они не сами отвели меня туда! Это… это такое… Когда на тебя все смотрят сочувствующе, а Перец обязательно будет издеваться, будто я самый невыносимый в мире человек, раз меня вернули!

Но Юра почему-то ничего не говорил. И вообще вёл себя так, как ни в чём не бывало. Почти так.

Пока не наступил четверг.

* * *

На больших переменках мы иногда выходим с ребятами на улицу. Особенно если снег мокрый и можно побросаться снежками. Охранник, конечно, ворчит, ну да что там! Не запрещено же в правилах, да и не прогуливаем мы. Минут пятнадцать передохнём и вернёмся, даже учиться потом легче, на свежую голову! Так вот, на одной из таких переменок мы с мальчишками выкатились в заснеженный и мокрый двор.

У нас класс как бы делится на две компании. Нет, три – если с девчонками. А если только парней считать, то две: одна поспокойнее, интеллектуалы, так сказать, а другая – хулиганы, не так чтоб прям злые бандюги, а просто ребята, которые «забивают» на часть школьных правил. Мы с Колькой больше принадлежим к «интеллектуалам», потому что с ними интереснее, потому что они щедро делятся правильными заданиями на переменках, потому что набор слов у них как-то побогаче и поспокойнее, чем у «хулиганов», да по многим причинам! Но сегодня я оказался во второй компании: наши что-то затеяли в классе, а мне очень хотелось на улицу, проветриться. Если очень подумать, почему я с ними пошёл, то можно сказать вот что. Эта компания чем-то отдалённо напоминала компанию Перца, и мне хотелось, чтоб меня там признавали. Потому что… Глупо, конечно, но это как бы немножко победитель… Да и с той поры, как я мысленно поссорился с Юрой, меня иногда тянуло в хулиганистую компанию. Их выходки отражали моё настроение. А оно стало неважным.

Ещё сегодня не пришёл на уроки Колька – вот третья причина, почему я оказался там.

Был у этих ребят такой обычай – курить за школой. Надо сказать, что у нас на территории школы это делать запрещено. Так вот, вывалились они на улицу, я – с ними, отошли в незаметный глазу угол, который они облюбовали, затянулись и стали обсуждать свои дела. Мне тоже предложили.

– Будешь? – спросил меня Володя Крюков, белобрысый, низенький, с глянцевыми щеками и прозрачными зелёными глазами, командир «хулиганов».

Я замотал головой.

– Чё, от родителей влетит?

Я промолчал, за меня ответили другие.

– Да не, ему не влетит, у него отец нормальный.

Эти ребята, как и все остальные, не знали, что я усыновлённый. Об этом знал только Колька, но он никому не говорил, как я и просил…

– Просто не хочу, вот и всё, – ответил я. Почему я обязан оправдываться?

– А кто у тебя папа? – снова спросил Володя.

– Моряк, – буркнул я. – Штурман.

– Тю… – захлопал он глазами. – Врёшь! Сейчас штурманы вообще не нужны – такие навигаторы делают!

– Да ладно тебе, не нужны, а если навигатор сломается! Да и на навигаторах кто сидит? – заспорили парни. Они ничего в этом не понимали, и каждый выдвигал свою гипотезу, а я стоял и молчал.

Потом разговор плавно перешёл на математику, обсуждение учителей и как лучше прогулять контрольную… Потом стали выяснять – на какой фильм пойдут в кино… А мне стало совсем скучно. Я здесь чужой. Они болтали про какого-то только им известного Тёмыча, у которого на той неделе был день рождения, про очередную бродилку-стрелялку на суперновом дорогущем планшете, которого у меня нет и не будет… Фразы они щедро сдабривали такими словами, какими ругался Перец, когда со своими дружками меня лупил. От этого делалось ещё тоскливее.

Мне было холодно, а ещё тягостно было на душе оттого, что я не вступился за Юру и промолчал. Согласился, выходит, с ними, что профессия у него бесполезная? Нет, я так не считал! Выходит, струсил?

Попытался успокоить себя, что это я просто решил не спорить, – не получилось. Будто я отказался от него при всех – вот какое было у меня чувство. Будто предал его, что ли…

Но я не подавал виду. Просто стал думать, куда же подевался Колька и когда ему лучше позвонить? Или зайти после школы?

Потом из-за угла показался наш сторож, Семён Степанович, и мы рванули в класс.

Вот и всё, ничего особенного, если бы не мой медальон. В классе я увидел, что его нет. Точнее, не нащупал под рубашкой.

Все уроки извёлся – лишь бы никто не поднял его! Как мне его найти?! Это же… последняя память о родителях! И так плохо, ещё и медальон этот… Надо было куртку надевать, а мне лень было в раздевалку заходить: у первоклашек – последний урок, и там толкотня, а на мне – тёплая кофта, я решил, что так сойдёт.

Еле отсидел два последних урока, получил тройку по географии, потому что запутался в наших реках. Мне не давал покоя медальон. Зачем я вышел с ними?

Решил посмотреть на том месте, где мы стояли. Может, он упал, когда мы убегали от сторожа?! Может, цепочка порвалась, бывает же. Там уже давно колечко с застёжкой заедало, я не знал, как с ним разобраться, а попросить Юру помочь не решался…

Перед глазами так и стоял аккуратный серебряный овал с тоненькой узорной чеканкой. Мне всегда казалось, что его носила моя мама.

Понятное дело, что я не мог так уйти. И после уроков, с замирающим сердцем, отправился его искать. Дошёл до угла, присел на корточки, стал голыми руками разгребать липкий снег и окурки… Сидел долго и чуть не плакал… Уже потом, нечаянно бросив взгляд в сторону, увидел его в сторонке – у железной лестницы, где стоял я с мальчишками… Взял в ладони – холодный, увесистый, маленький овал… Застёжка сломалась, так и есть, ну да я дома его повешу на веревочку! Сжал покрепче и хотел было его убрать во внутренний карман, как вдруг меня окликнул резкий голос:

– Вот я тебя и поймал!

Потом чья-то ладонь сжала моё плечо, а я сжался сам.

Глава 11. Ссора

Нет, это был не Перец, не Гвоздь, не одноклассники, а наш сторож Степан Семёнович. Он давно уже точил зуб на курильщиков, потому что они от него всегда убегали, а тут ему попался я. Среди свежих бычков. Я даже не смог сопротивляться от неожиданности.

Конечно, он меня потащил к директору. Волоком. При всех. Впихнул меня в тёплый, большой, уютный кабинет с ярким ковром и бежевыми занавесками – грязного, в снегу – на этот чистый ковёр, прям в самую середину. А они – директор, завуч и несколько учителей – как раз пили чай и о чем-то спокойно, мирно беседовали.

– Вот он! – торжествующе провозгласил сторож, и все оторвались от своих кружек и стали смотреть на меня.

Я всё ещё сжимал в руке медальон и молчал.

Они тоже молчали и смотрели на сторожа.

– Нашёл одного из курильщиков, – сказал сторож уже спокойнее и махнул рукой, – а… разбирайтесь с ним сами, мне работать надо. Я его видел сегодня во время уроков со своей бандой, они там стояли, а после уроков – опять там торчит! Нет бы домой пойти – так ведь совести нет, сидит, ещё в бычках ковыряется! Эх, молодежь…

Он ушёл, и началось.

Они сначала доброжелательно так. Директор у нас молодой, не сердитый, учительница по физкультуре – та ещё дама, может и прикрикнуть, ну да я привык… Вторую женщину я не знал, наверное, она из старших классов – немолодая, с крашеными чёрными короткими волосами, подтянутая, строгая. И был ещё учитель труда – он у нас как-то заменял уроки – ох, и болтливый мужик! Так вот они говорят:

– Курил?

– Нет, – говорю. – Медальон искал.

Они:

– Хватит смеяться над нами! – устало даже, мол, скорее бы разобраться и по домам разойтись.

– Да не курил я! – возмутился я, а потом решил молчать. Потому как:

– Зачем ты нас обманываешь?

– Раз не курил – то зачем стоял? Просто так?

– Вот совсем просто так? Ладно, допустим… Ну тогда скажи, кто там ещё был?

– Тебе ничего за это не будет!

Та незнакомая женщина всё хотела мне прочитать лекцию про поведение в школе. Я молчу. Ну что я им скажу?

Друзей не выдают. Одноклассников – тоже, какими бы друзьями или недругами они тебе ни приходились. Есть такое негласное правило. Я в детдоме этому очень быстро научился. И теперь просто уже автоматически при вопросе – кто? – я замолчал и больше не произнёс ни слова.

Закончилось всё тем, что меня попросили выйти, а завтра прийти вместе с отцом.

Вот и всё.

Никто не кричал.

Не угрожал.

А я выходил из школы, и мне хотелось плакать. Я шёл домой медленно, стараясь оттянуть тот момент, когда я скажу об этом Юре. Ноги еле двигались, один раз вспомнил про Кольку и только вздохнул: не хотелось ему звонить… Зачем…

Дома уронил рюкзак возле стола, достал дневник и бросил его на стол, на видное место. Они там всё написали, пусть Юра сразу увидит! Чтоб поскорее, не мучиться… Как раз под тройкой по географии. Подарочек, блин.

Не раздеваясь, уселся строить трассы для шариков.

Об этом конструкторе разговор отдельный. Его я увидел в нашей библиотеке. Библиотекарша – молодая тётечка, почти девчонка, а у неё двое мелких детей. Они постоянно орут, дерутся и требуют внимания. Она им притащила шарики. Я когда впервые увидел – не понял, что за башни?! А потом смотрю – дочка её в самый верх этого сооружения бросает шарик, и он оттуда по желобкам скатывается вниз, да не просто по желобкам, а по извилистым трубочкам с дырочками… Суть в том, что надо построить несколько трасс. А малыши выбирают – какая короче. Так я в тот день, когда мне его подарили, часов до пяти вечера с ними возился – такую им трассу построил! Я-то понимаю, что им надо не покороче, а подлиннее, чтоб они за этим самым шариком наблюдали, пока мама работает… Потом рассказал Наташе, а она возьми да купи их мне!

Вот я и сел их собирать. Желобков у меня много, конструктор большой – не наскучит. Строю, а у самого слёзы стоят в горле.

Наташа постучалась в комнату, вошла.

– Миша, иди поешь!.. Ой, а ты чего не разделся?.. Миша!

Я молчу. Чтоб не заплакать. Чтоб не нагрубить.

– Ого, какая красота! – она присела рядом, осторожно провела пальцем по ложбинкам.

– Где Юра?

– Юра ушёл к Валерию Алексеевичу, ну помнишь, который нам с документами помогал.

Вот делать ему нечего! Лучше б не уходил…

– Миш… А… ты чего такой? Вы с Колей поссорились?

Это было выше моих сил.

– Отстань! – сказал я и вдруг увидел, какими растерянными стали её глаза. Поэтому отвернулся и сел за стол, стал доставать учебники и тетрадки.

Стояла тишина. Я оглянулся – Наташи не было, ушла. Смеркалось, за окошком падали крупные жёлтые снежинки, и в комнате стало уже достаточно темно – я включил настольную лампу.

«Ну, и чего ты творишь?» – «Да ничего! Уроки учу, не видишь?» – «Миха, кому ты врёшь-то? Себе?! Что ты хочешь, чего ты добиваешься?»

Тут на глаза мне попалась детская Библия. Та же Женщина ласково глядела на маленького Младенца, так же задумчиво и осторожно улыбались пастухи (да, я уже знал, что это пастухи, которые пришли на день Рождения к маленькому Иисусу), да только вот я… был уже другой. Мне хотелось отвернуться и от детской Библии.

В ясельках лежал совсем крошечный Младенец. И у Наташи будет младенец…

А я уже сейчас на него обижаюсь, и не хочу его принять, и вообще всячески себе доказываю, что или он, или я… Или не только себе? Или Наташе тоже?! Доказываю, что бросят они меня из-за него, и поэтому хожу обиженным на всех сразу… Хотя с чего я взял?

Может, и не бросят…

Опять увидел дневник.

Нет. Сейчас вернётся Юра, прочтёт эту запись, и – всё.

Он и так в последнее время какой-то грустный ходит и почти не улыбается. Даже со мной иногда как-то не так разговаривает, или мне кажется?! Вчера я показал ему в интернете забавную фотку с огромным котом, которого отправили на лето в деревню к бабушке, а он только рассеянно кивнул…

Но он же в школу меня провожает! И гулять со мной ходит, и объясняет всё, о чём я спрошу…

Да ну, это пока… Это он про сегодняшнее не узнал и про Наташу…

«Любовь не раздражается…» Значит, ни Наташу, ни бабушку, ни Юру я не люблю…

«Любовь не радуется неправде, а сорадуется истине…»

«Любовь никогда не перестаёт…» Вот и посмотрим, любит меня Юра или нет.

Мне было так горько, будто я поссорился с Богом. А разве я с Ним дружил?

Хотел подружиться.

А сейчас – уже и думать об этом тяжело. Это и есть грех?

* * *

Скрипнула дверь. Стало светло. Я зажмурился и услышал голос – молодой, звонкий, приятный голос, и мне на сердце тепло так стало от этого голоса… и горько.

– Чего сидим в темноте?

Я не повернулся, хотя прекрасно знал, что этот голос принадлежал Юре.

– Та-ак… – Юра наклонился ко мне, и я встретился с его глазами – добрыми и чуть грустными, а ещё настороженными. Видать, Наташа ему всё рассказала. – Ну рассказывай, Миша, чего натворил?

Я уставился в тетрадь, где всё ещё стояло только сегодняшнее число и надпись: «домашняя работа».

– Миша… – тихо позвал он.

– Не буду я делать этот тупой русский! И не надо мне помогать его делать!

– Ну и не делай, – спокойно сказал Юра. – Не хочешь – не надо.

– И вообще ничего не буду делать! Пошло всё лесом! Дурацкая школа! И не заставляй меня!

– Не буду. Что ты хочешь?

Ну и ладно. Всё.

– Возьми дневник! – не выдержал я.

Юра выпрямился, взял дневник со стола. Сел на диван, зачем-то зашелестел страницами. Я уставился в учебник на выделенные окончания в глаголах, оканчивающихся на «тся» и «ться». Замер, каждой клеточкой стараясь почувствовать, как там, за моей спиной, Юра отреагирует на запись. Услышал, как он очень тихо вздохнул.

– Сдай ты меня уже обратно в детский дом! – крикнул я и – испугался.

Тихо, очень тихо тикали стрелки на Юриных часах. За окном кто-то прошёл по свежему снегу – чуть слышным эхом донёсся до нас этот скрип, от которого в хорошем настроении хочется выбежать гулять. За стенкой, кажется, у соседей, надрывно вибрировал мобильник.

Я не выдержал и оглянулся на Юру. Он сидел на диване, открыв мой дневник на этой самой странице, где сердитым размашистым почерком светилось красное: «Поведение неудовлетворительное. Курит на территории школы! Без отца на уроки не приходить!» Почти сразу он повернул голову в ответ на мой взгляд.

Ни упрёка. Ни тени злости. Может быть, немножко сочувствия. А ещё – он смотрел на меня так, как в первый день нашего знакомства: пристально, как врач.

– А ты хочешь? – нарушил он тишину.

Сколько раз я уже проигрывал внутри себя этот диалог! Вот я встаю, одеваюсь…

«Нет!» – крикнул во мне кто-то.

«Нет!» – внутри сказал я.

– Да, – выдавил я словно сквозь броню.

Глава 12. Ломать – не строить

Признаться честно – Юрка растерялся.

Сам не мог объяснить себе толком, но чувствовал, что за это время он привязался к Мишке. Если не как к сыну – то как к младшему братишке точно. Славка, когда был помладше, да что там говорить – и сейчас – был для него таким младшим другом, за которого переживаешь, как за своего родного брата, так это – Славка, мальчишка, которого он знает уже несколько лет! Когда они впервые познакомились, он был младше Миши, отзывчивый малыш, добрый. А тут – парень, который с детства путешествует по детским домам, порою – колючий, замкнутый, но такой же беззащитный и простой.

Он иногда посмотрит так – открыто, дерзко даже, и – просто. Беззлобно. Может даже что-то резкое сказать, но это скорее по привычке: не знает он, что это грубость! А вот сядет рядом, спросит что-нибудь и – будто сто лет знаешь этого мальчишку, и хочется его обнять покрепче, как сына.

Но – не получалось. Словно была между ними тонкая граница, стенка, что ли? Юра надеялся со временем эту стенку растопить.

А оно вот как получилось.

Он сказал первое, что пришло в голову, после того как растерянность прошла. Отложил время до завтра, но завтра-то что будет?!

Не пускать его в детский дом? В конце концов, он его усыновил… Ладно, почти усыновил.

Но ведь Миша ясно ответил, что он туда хочет. И не получится ли, что, оставляя его после этих слов, он навязывает себя?

А отвести его обратно – значит предать.

Тогда – как быть?

Если Миша обманул его – то зачем?!

Эх, Юрка, Юрка, как же легко тебе жилось в студенческие годы, а ты ещё жаловался, что не успеваешь выспаться и передохнуть! Теперь с каждым годом кажется, что жизнь становится запутаннее и сложнее, или это просто ты взрослеешь?.. Или глупеешь? Или совесть у тебя запуталась?!

И Юрка решил позвонить Валерию Алексеевичу. Ну и что, что он с ним уже сегодня виделся?! Раз такое дело… Да, были моменты, когда он не знал, как поступить, и звонил ему, советовался, а как иначе? Что делать, если нужен старший товарищ, такой человек, который как отец – в тревожную минуту поддержит и даст совет?!

Валерий Алексеевич сказал коротко:

– Приходи. – Хотя часы показывали уже половину одиннадцатого.

Юрка шагал по мокрым лужам, подставляя лицо прохладным снежинкам, и ругал себя за то, что так и не научился общаться с людьми, особенно с подростками.

Как не хватало ему сейчас отца!

Чтоб не барахтаться одному… Чтоб знать, от чего отталкиваться. Это как в плавании, когда вдруг виснет электроника, и ты сразу не можешь определить положение судна, и нужен хоть какой-то ориентир, чтоб двигаться дальше.

Здесь одним из ориентиров была его, Юрина, совесть. А она корила его за то, что не смог разобраться. За тот глупый вопрос, который задал он Мише: «А ты хочешь в детский дом?!» Да зачем это тебе вообще потребовалось спрашивать?! Зачем напоминать ему об этом?! Видишь ведь – намучался парень, что-то у него случилось!

Но что делать, раз ты уже столько всего натворил?!

Валерий Алексеевич, опершись локтями о стол, кулаками подпирал щетинистый подбородок, хмурил рыжие брови. Потом поднял на Юрку пытливые глаза.

– Юр, а давно у вас так? Он всегда так с тобой разговаривает?

– Нет… Сегодня только… А, ещё несколько дней назад он что-то Наташе ответил грубо, не помню.

– Значит, что-то у вас изменилось в семье. Что?

Юра пожал плечами. Что? Разве что Наташа ждёт малыша, но они пока Мише ничего не говорили…

– Думай, думай, Юрка. Он вам никак не мешает?.. Точно?!

– Нет, – твёрдо ответил Юра. – Может, он переживает, что я скоро уеду? Или из-за хулиганов тех? Но они в другом районе… Ну, не понимаю я… Вот так – вроде и ничего, всё спокойно, потом раз – и вдруг грубить начинает. Да понимаю я, что он внутри из-за чего-то переживает, ночью плачет иногда… А сегодня ещё в дневнике запись эта…

– Ты узнал, что случилось?

– Нет. Не успел…

– Не успел… – грустно передразнил Валерий. – Что ж ты не знаешь, что у ребёнка в школе творится? А ещё в отпуске…

– Да замотался я… То с детским домом, я сегодня уже рассказывал, надо им все документы до отъезда отдать, все справки, ещё школа приёмных родителей… Дела какие-то мелкие. Да хотел я с ним поговорить, хотел! Не успел. А он мне тут про этот детдом выдал… Так ведь ясно же, что он туда не хочет, плохо ему там!

– Не хочет. – Валера взъерошил свои рыжие волосы и повторил жёстко. – Не хочет.

– Тогда почему он сказал «да»? Зачем врать-то?

– Зачем?! – неожиданно рассердился Валера. – Зачем сейчас врут сотни людей? Притворяются самостоятельными, хотят показать друг другу, что сами справятся! – Он вздохнул и проговорил чуть мягче:

– Из-за гордости – раз. А второе – не было рядом нормального взрослого, которому можно было бы доверять, и он сам для себя стал взрослым. Только что здесь хорошего? Юрка, Юрка, да не понимаешь ты, что он – такой же, да все ребятишки: и домашние, и детдомовские, и бездомные – нуждаются в любящих и сильных родителях. Которые, если нужно – защитят, если нужно – обнимут и успокоят. Только вот у детдомовских есть якобы путь отступления, а у «домашних» – такого пути нет! Не сдадут же их родители в детский дом! А сироты – как котята: выбрал, сдал обратно… Только это ведь – обман. Потому что, усыновил ты ребёнка – ты отвечаешь за него, а раз ведёшь его обратно – ты предатель, такой же предатель, как если бы он был твой кровный сын и ты его сдал в детский дом!

– Да это-то я понимаю.

– Ты понимаешь, а он – нет! Ты думаешь, ему легко? У него ведь сейчас всё по-другому, пусть даже и лучше. И он боится что-то не так сделать. Ты говоришь, запись в дневнике была…

– Была.

– Конечно, он расстроился из-за этого… А надо-то ему немножко: чтоб ты обнял его покрепче и сказал, что любишь! Ты для него должен быть защитой и опорой.

– Наделал я делов…

– Наделал. Полтора месяца назад, как привёл его домой. – Юрка поднял глаза. – Не жалеешь?

– Нет.

– Тогда не делай глупостей.

– А как научить его быть честным?

Валерий Алексеевич взъерошил себе волосы.

– Как ты думаешь, Юр, чем отличаются дети родителей, которые не боятся признать свои ошибки, от тех, кто предпочитает их замалчивать?

– Первые тоже умеют признавать свои ошибки?

– Да. Они учатся быть честными перед собой. Хотя, казалось бы, это непедагогично – признаться ребенку в своём промахе и попросить прощения. Самое страшное нынче, знаешь что?

– Что?

– Да что сейчас вокруг учат обманывать, как будто это нормально, и человек привыкает врать самому себе. Оправдывать себя и винить другого. А потом вдруг раз – непоправимое! Сколько было таких случаев: уехал на работу и – не вернулся. Всё! А возьми ты честно, хоть раз, напролом, несмотря на ссору, напрямую скажи: «Постой! Я был не прав, прости», – насколько легче было бы обоим!.. А оно так, как есть, и жить потом с этой виной – ох как тяжко…

Юра промолчал: в точку.

Валерий Алексеевич вздохнул и сказал тихо:

– Ты на меня не сердись. Просто наболело уже…

Юра посмотрел ему в глаза.

– Спасибо вам, Валерий Алексеевич…

– Это тебе, Юрик, спасибо. На одного детдомовца меньше стало… Всё наладится у вас потихоньку… А ты как думал, легко воспитывать детей, даже таких больших? Ох, сынок, нелегко… Особенно – больших. С маленькими-то полегче…

Затренькал в кармане телефон.

– Да, Наташа. Всё в порядке?

– Нет! – голос у неё был взволнованный. – Юра, Миша весь горит! Я заглянула к нему в комнату, а он дышит так часто и не откликается…

– Понял. Иду, жди! – Юра посмотрел на Валерия Алексеевича и убрал мобильник. – Пойду я… Похоже, заболел наш Мишка.

Валерий Алексеевич протянул руку:

– С Богом! Звони, если что. Мало ли, может, машина понадобится или ещё что – звони!

* * *

…Миша тяжело дышал, разметав по постели худенькие руки. Юра сел рядом, потрогал лоб: ого! Отправил Наташу спать, а сам взял ковшик с холодной водой, который она приготовила, бесшумно прошёл на кухню и бросил туда несколько кусочков льда, вернулся в тёмную комнату. Сел к Мише на постель, смочил ставшее уже тёплым полотенце, откинул одеяло, приподнял на нём футболку. Мальчик чуть слышно застонал.

– Ничего, ничего, маленький, потерпи, – шёпотом сказал Юра. Снова намочил полотенце. Ещё в школе он читал, а потом, наблюдая за собой, убедился – в течении лихорадки есть три стадии: сначала температура поднимается и человек мёрзнет, его можно укрыть; потом, когда температура достигла определённого значения, организм начинает отдавать тепло и становится просто невыносимо жарко – тогда легче от холодного компресса, обтираний, прохладного душа – если температура не очень высокая; на третьей стадии она начинает снижаться, человек сильно потеет, и его опять неплохо бы укрыть и напоить горячим крепким чаем… Чай с малиной тоже хорошо снижает температуру, надо бы заварить Мишке…

Что у него случилось? Простыл, не доглядели? Когда он успел замёрзнуть?

«Господи… Помоги ему… Прости его… Помоги ему поправиться! Архангел Михаил, помоги Мишке…»

…А может, просто – от переживаний у него так? Прав Валерий Алексеевич, нелегко ему, пожалуй, труднее всех: и новая семья, и новая школа – надо привыкать. Ведь детский дом и семья – два несравнимых понятия, и, как ты ни старайся, не будет там таких же отношений, как в семье. Просто по причине недостатка времени у воспитателей и большого количества детей. Когда с каждым поговорить? Ключик ведь так просто к человеку – не подберёшь.

Как-то Валерий Алексеевич говорил, что в детском доме нет того, что движет взаимодействием взрослого и ребёнка, – привязанности.

«Мы в ответе за тех, кого приручили, – вспомнил Юрка слова Сент-Экзюпери из книги про маленького принца. Тоже дружба мальчишки и взрослого – лётчика, невесть откуда прилетевшего в пустыню… Такие далёкие сначала и совсем родные, когда расставание близко…

Пусть нет у Мишки такой привязанности, но ведь Юрка его «приручил!»

«Ты будешь приходить ко мне в одно и то же время, а я буду тревожиться, если ты вдруг опоздаешь…»

Утром – проводить Мишку в школу, вечером – про что-нибудь поговорить. И ведь сидит мальчишка на диване, кажется, будто с котом возится, а сам-то ведь ждёт, когда Юрка от компьютера освободится, а иногда не ждёт – спрашивает сразу, а потом слушает ответ и снова спрашивает… И какими грустными становятся его глаза, когда во время его рассказов про плавание он вдруг спросит: «Когда ты уедешь?» Хотя знает когда, Юрка сто раз ему уже говорил, а всё равно каждый раз один и тот же вопрос… И уже не хочет расставаться.

Приручил.

Какой тут путь отступления?.. Да, пожалуй, и Мишке-то сложнее, раз у него в случае неудачи: верни меня обратно в детский дом. Ему тоже видится этот ложный путь отступления? Убежать… А как у «домашних» детей? Они тоже хотят убежать из дома?!

«Сколько было таких случаев: уехал человек на работу и – не вернулся…»

Не обязательно на работу – в театр, отдохнуть…

…Что же тогда произошло? Юрка как сейчас помнил тот день.

* * *

…После школы они расходились не сразу, а шли на пустырь – играть в баскетбол. Тогда им это нравилось: игра новая, два соседних класса-соперника, сильные команды. Потом был перерыв, и у кого-то из мальчишек оказалась большая пачка петард. Кажется, это был Витька Павлов, у которого отец работал на заводе пиротехники… Стали они эти петарды взрывать по-всякому и как попало, да не заметили, как совсем рядом оказалась женщина, соседка по площадке в подъезде. Никто не знал, что она здесь появится: место-то довольно безлюдное. А она искала сбежавшую кошку и зашла на пустырь, не подозревая, что под новыми сапожками вдруг грохнет взрыв…

– Пацаны, атас! Валим… – пронеслось среди мальчишек.

А он находился ближе всех к ней и вместо того, чтоб бежать, в каком-то оцепенении так и остался стоять на месте… Естественно, что, опомнившись от шока, соседка сразу потащила его домой. К счастью, петарды взорвались рядом, а не под ногами, и, кроме испуга, не причинили ей никакого вреда.

Дома был только Олег. Извинился перед женщиной, дал младшему брату подзатыльник и велел ему молчать. Но молчи – не молчи, а отцу она всё рассказала… И, когда тот вошёл в дом и посмотрел по очереди на братьев, у Юрки внутри всё ухнуло вниз: будет нехороший разговор…

– Ты? – грозно спросил он Олега. Старший брат промолчал. Всегда он так: и ссорится, и обозвать может, и подзатыльник дать, но случись что – во дворе и перед родителями заступится и Юрку никогда не выдаст.

– Выдеру, – нахмурился отец и стал расстёгивать ремень на брюках.

– Да это не он, это я… – буркнул Юрка и услышал, как отругал его шёпотом старший брат: «Дурень! Молчал бы!»

Отец посмотрел по очереди на обоих. Поверил.

– Иди в комнату! – приказал он Юрке.

А потом… Конечно, он ушёл в комнату и там, сдерживая свою вину, обиду на отца, страх, горечь за испорченный вечер, – плюхнулся носом в подушку. Лучше бы выдрал! Лучше б накричал, чем теперь – без него! Он так ждал его, папиного выходного!.. И тут – эти злосчастные петарды… И ведь отец даже не спросил у Юрки, как было дело! «Ну и ладно, раз ты так, – пытаясь заглушить обиду, сердился он на отца. – Ничего мне от тебя не надо… Ничего…» В довершение ворочалась, не успокаивалась внутри совесть: «Почему ты не закричал, а стоял как пень, когда она шла на эти петарды?! Ладно, поздно увидел, но ведь всё равно же мог. Мог!» …От всего этого было так горько, что он даже не обернулся, когда папа вошёл в комнату и, помолчав, сказал уже грустно:

– Растишь вас, растишь… А если бы она взорвалась у неё под сапогом? Если б случилось чего? Как бы ты жил с этим, Юрик?!

Отец постоял и ушёл. А ему, Юрке, так хотелось вскочить и крикнуть: «Пап, прости!» Сквозь вину, обиду, сквозь запоздалый страх!.. А он молчал и боролся с собой – зачем?!

Они уехали и не вернулись. А те слова – были последними, которые он услышал от папы.

Глава 13. Школа и нарушители

В школе начиналось обычное зимнее утро. Было ещё очень рано, и первые ученики чуть слышно передвигались по коридору, стучали каблуками учителя, шуршала шваброй уборщица, скрипел лопатой на улице дворник. За окнами учительской пробивался серый рассвет, едва заметный за длинными тюлями. Уютно, тихо. Белый свет ламп отражался на гладком коричневом столе. Пока нет суеты, дремали на этом столе журналы и почти по-домашнему тикали часы. Раньше всех пришли сюда Анна Геннадьевна, молоденькая учительница физкультуры, только начинавшая работать в этой школе, и Лидия Вениаминовна, которая двенадцать лет преподавала здесь физику.

– Так, и что у нас на сегодня? – поинтересовалась вслух Анна Геннадьевна, задумчиво листая журнал. – Два урока у малышей, два у старшеньких, а потом… потом…

– Вот ты на уроке и поставь вопрос ребром, – откликнулась Лидия Вениаминовна, подкрашивая губы.

– Какой вопрос?.. Ой, этот, с дворником, что ли?!

– С дворником! С нарушителями дисциплины, вот с кем! Долго они будут ещё за школой собираться?!

– Постой, Лид, а как ставить-то?!.. Никого ведь не поймали, кроме этого мальчика, как его… Саши…

– Миши. – Лидия Вениаминовна закрыла зеркальце, убрала помаду. – Миши Жукова. Кто у них классная? Наверное, Валентина Викторовна? Они из неё верёвки вьют.

– Да, она, учитель русского. Ну и память у тебя!

– Хм… Вот поработаешь с моё – будет у тебя такая же память… Как ставить? Вот например: так и так, давайте признавайтесь, почему ваш товарищ один страдает?

Анна Геннадьевна поморщилась.

– Банально это. Может, сначала с его отцом стоит поговорить?.. – она придержала руку на страничке, где записаны имена родителей, поморгала. – А… почему, интересно, Жуков, а папа – Данилов?

– Почему, почему… Отцы разные, вот почему… Данилов?! Это не Юра случайно?

– Да, «Юрий Алексеевич» написано… Не, ну вот как ты всё помнишь?!

– Я у них в девятом классе преподавала и в тот год только начинала здесь работать. Как такое не запомнить! Это ж сколько лет назад-то было?.. Двенадцать… Слушай, постой, что-то я путаю… У него уже такой сын большой?! Странно…

Дверь отворилась, и в кабинет вихрем влетел директор.

– Так, девочки, доброе утро! Где у нас было личное дело Петрова?.. Лида, тебе сегодня пятый-шестой урок у седьмого «В» – их учитель заболел… Аня, вы день здоровья готовите?

– Э-э… Да мы потихоньку, я пока ещё с программой не определилась…

– Ты не потихоньку, ты давай это… В темпе марша. К нам первый канал собирался приехать, так что вы это… Не подкачайте! – директор наконец разделся и перевёл дух.

В дверь осторожно постучали.

– Да-да, входите! – громко откликнулся директор. И уже вполголоса продолжил:

– Кого там ещё к нам принесло?

На пороге оказался высокий молодой человек, в чёрных брюках со стрелками, в расстёгнутой чёрной куртке, на которой поблёскивали брызги снежинок. Он вошёл, а в кабинете сразу стало светлее и спокойнее. Окинул всех взглядом и – улыбнулся, быть может, от этого? Острые скулы, внимательные карие глаза, короткие усы, добродушный и немножко усталый вид – неужели новый преподаватель? Так подумали две учительницы, разом обернувшись на неожиданного посетителя.

– Как давно я не был здесь! – выдохнул гость, вежливо поздоровался и сразу перешёл к делу. – Юрий Алексеевич. – Он вынул из-за пазухи белый дневник, открыл, протянул директору. – Здесь пожелание прийти вместе с отцом.

– Садитесь, – кивнул ему директор и, отодвинув стул, сел напротив. – И вы, девушки, останьтесь на десять минуточек, вы же вчера были?.. Юрий Алексеевич, вы здесь учились?

– Ага, – отозвался посетитель и, задержав взгляд на Лидии Вениаминовне, кивнул ей.

– А где ваш сын?

– Он заболел. Лежит дома с высокой температурой, – невесело отозвался человек. – Олег Викторович, я хотел бы узнать от вас, что вчера произошло.

Директор и Лидия Вениаминовна переглянулись.

– Наш сторож поймал его вчера за школой за собиранием бычков. А до этого видел его с курящими одноклассниками.

Юрий Алексеевич кивнул.

– А курящим его видели?

Директор покачал головой:

– А какое это имеет значение? Ребята нарушили правила, и он в том числе. Мы делаем им поблажку, разрешая выходить после пятого урока, чтобы они немножко отдохнули. Но скоро, я думаю, это закончится, потому что, во-первых, они курят, а во-вторых, выходят раздетые, а сейчас не лето.

– Но почему-то выговор получил только он? Вы не допускаете такой мысли, что он мог не курить, а просто стоять вместе с мальчишками?

– Откуда вы знаете, Юрий Алексеевич? Вас там не было.

– Но и вас – тоже. Мальчика поймал сторож.

Вмешалась Лидия Вениаминовна:

– Понимаете, нам не так уж важно – он или не он. Нам надо поймать всех нарушителей и всех хорошенько наказать. Они убегают от сторожа и развлекаются, а он старый, больной человек; если он уйдет – кто у нас будет работать? А за курение школе придётся платить штраф.

– Я понимаю. Так, и вы с Мишиной помощью решили узнать нарушителей?

Ответом было молчание.

– Олег Викторович, помнится мне, на недавнем собрании вы говорили, что хотите с нами, в смысле с родителями, сотрудничать в деле воспитания подрастающего поколения… А будучи мальчишкой, признайтесь честно, вы выдавали своих одноклассников?

– Но я – это совсем другой разговор! У нас и таких нарушений не было…

Юрий Алексеевич усмехнулся.

– А много ли изменилось с тех пор? Вы думаете, мальчишки стали другими?

– Конечно, другими! – воскликнула Лидия Вениаминовна. – Я ещё тебя, вас то есть… мальчишкой помню! Да, конечно, были шалости, были драки, но чтоб так открыто нарушать правила поведения?! И он ведь молчит, и даже на нас не смотрит, и знай себе думает… Да вы вспомните своих одноклассников, разве они были настолько наглыми?

– Ну, допустим, что своих одноклассников я хорошо помню… – сказал Юрий Алексеевич, осторожно подбирая слова. – Разными они были… Не лучше и не хуже, чем нынешние мальчишки… Мне непонятна цель вашего вчерашнего диалога с Михаилом и этой записи в дневнике. Победить курение? Победить курение за школой, наказать нарушителей?

– Ну, во-первых, – веско произнёс директор, – привлечь ваше внимание к вашему ребёнку. В какой компании он оказался, с кем общается.

– Спасибо, – улыбнулся Юрий Алексеевич. – Цель достигнута: внимание привлекли.

– А во-вторых, – нахмурился директор, – да, мы надеялись узнать, кто там ещё собирается… Я так понимаю, что напрасно.

Отозвалась Анна Геннадьевна, до сих пор молчавшая и потому незаметная.

– У нас за такое называли «стукач». И потом весь класс этого человека не любил.

– У нас тоже, – Юрий Алексеевич медленно поднялся, задвинул за собой стул. – Потом эта же компания будет его ненавидеть, но курить они не перестанут. Мне кажется, вы правы, – обратился он к директору, – что решили перестать выпускать ребят на улицу на переменах. Тогда и курения на территории школы не будет, и ребята будут меньше простывать.

Лидия Вениаминовна вздохнула. Анна Геннадьевна поджала губы. Директор кивнул:

– Мы просто вынуждены так сделать. В школе поставят пропускники и сделают карточки. Это указание сверху, и в таком случае выходить детям будет весьма затруднительно: поток очень большой. А про курение… Вы поговорите с Мишей, сейчас многие родители закрывают на это глаза, но ведь вред здоровью очевидный.

– Понял, спасибо. Разрешите идти? – Юрий Алексеевич взял со стола дневник. – С сыном я обязательно поговорю. Миши не будет сегодня на уроках и завтра – тоже. Справку мы принесём… Дома позанимаемся.

– У него с русским плохо, – тихо произнесла Анна Геннадьевна. – Мне их классная говорила. Позанимайтесь с ним, он мальчик способный, да только ведь нынешние дети совсем не читают книг.

– И поправляйтесь! – вздохнул директор. – Приятно было пообщаться.

Глава 14. Сон про маму

Что было дальше, я помню плохо, как в тумане. Кажется, я всё же пошёл на кухню есть. Мои любимые котлеты казались мне безвкусными, как опилки, чай казался холодным… Я даже не помню, что говорил мне Юра. Что-то вроде:

– Миш, утро вечера мудренее. Завтра, если ты хочешь, пойдём, только при одном условии, если ты честно ответишь мне на один вопрос. Только завтра. А сейчас – расскажи, что у вас в школе произошло.

Но я ничего не мог рассказать. И так же молчал, как в учительской.

Потом я лёг спать. Нет, сначала я долго плескался в ванне – в последний раз. Там ведь нет ванны и не будет.

Неужели он меня и вправду отведёт завтра обратно?!

Ну, я ведь сам напросился. Я соврал. Зачем я это сделал?! Я не хочу в детский дом…

Может быть, ночью, пока все спят – убежать куда-нибудь?

Каша была у меня в голове, мысли путались, крутились, я плюхнулся в постель – носом к стенке, почувствовал, как в ноги прыгнул и заурчал кот, и – провалился в сон. Если это можно назвать сном.

Мне приснилась какая-то тёмная комната, вроде нашей детдомовской кладовки с матами, там Перец и наши «хулиганы», с которыми я сегодня стоял, и Колька – а его-то за что? – и я понимаю, что сейчас мы будет драться, а места мало – не развернуться, и душно, и нечем дышать… И вот Перец меня ударил в грудь, так больно, я падаю и понимаю, что сейчас мне наступит конец, на помощь никто не придёт, и зову на помощь, а у меня не получается крикнуть ни слова… А потом я словно увидел икону, которая была в храме, и Богородица там совсем как живая, и я прошу её: «Помоги!»… Всё исчезло, и наступила темнота, и боль тоже куда-то прошла…

Кажется, где-то в этой темноте я увидел Юру. Было жарко, как в печке, я не понимал, сплю я или нет и где нахожусь, но мне казалось, что я слышу, как он шепчет:

– Бедняга… Потерпи, Мишка…

Словно сквозь туман я чувствовал его руку, и мне становилось чуть легче.

Потом снова меня накрыла темнота, но было уже не так жарко. И мне приснился другой сон, спокойный и ласковый.

Поле, цветы, лето – синее, солнечное, и мы идём – я и моя мама, и она мне рассказывает, как они с папой познакомились, как потом он сделал ей предложение. И как я у неё в животе жил, и толкался, и спать ночью не давал. И говорит, что не надо обижать Наташу, потому что у неё тоже маленький. А я слушаю её вполуха и думаю: вот же рядом она, мама, и так она близко, словно это не сон, я иду и радуюсь, что нашёл её, что на самом деле она не умерла!.. А от цветов так пахнет вкусно, и бабочки разные над нами кружатся, и ветерок такой свежий – чуть дует, что не жарко. Да точно не сон, а настоящее лето вокруг! А за полем – озеро, чистое-чистое; вдали – белое, вблизи – прозрачное, волны маленькие, а подойдёшь поближе – песчинки можно пересчитать! Мне захотелось искупаться, а мама мне говорит: «Нельзя, сыночек, ты болеешь, вот выздоровеешь и будешь купаться… Потерпи, сынок…» – «Как – болею, ты что, не видишь, мама, – я здоров! И вообще лето, мамочка!» – счастливо кричу я ей, и сон вдруг медленно тает, как облака…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

1-е послание святого апостола Павла к Коринфянам 13:4–13.

Вернуться