Анатолий Новгородцев
Два шпиля

Часть 1

Глава 1

Роктару было семь лет. Ему было известно, что он – раб. Родился рабом.

Впрочем, рабами были все окружающие его люди. Огромный остров, хаотичное нагромождение гранитных и базальтовых скал и плато среди неукротимых океанских вод, был вотчиной кланов синих гигантов задолго до той поры, когда Великая Дрожь раздробила на осколки все материки и смешала воды морей и океанов. Синим гигантам принадлежали мёрзлые скалы, холодные волны, суровое небо и ледяной ветер; люди же ничем не отличались от имущества и зачастую представляли гораздо меньшую ценность, чем, к примеру, хороший инструмент. Рабами были каменщики и земледельцы, рыбаки и охотники, рудокопы и кожевники, кузнецы и портные, повара и уборщики. Даже надсмотрщики с кнутами и костяными дубинками и жрецы многоглазого бога Гуум-Тум-Буура – все были невольниками, собственностью громадных грозных хозяев. За плечами одних лежали уже многие поколения рабства, других лишь недавно доставили на остров мореходы-работорговцы. Когда-то невольники представляли разные племена, народы и расы, происходили из родов вождей, купцов, крестьян и ремесленников; но здесь все они превратились в единую расу рабов, и занимались тем, чем приказывали надсмотрщики. Впрочем, рабам, принадлежащим клану Теенг, жаловаться было особо не на что. Гиганты этого клана управляли рабами крепкой рукой и железной волей – но согласно справедливой целесообразности. Видимо, поэтому рабы Теенгов не бунтовали уже десятки поколений и практически не предпринимали попыток бежать. Впрочем, последних хватало на территориях других кланов, относящихся к рабам куда менее справедливо, да и крупное восстание отшумело лишь несколько десятилетий назад. Что ж – хоть заледенелые камни и не впитывают кровь, все её следы давным-давно исчезли с поверхности острова, а синие гиганты пополнили изрядно поределые ряды рабов новыми невольниками в обмен на китовый ус и моржовую кость.

– Послушание и покорность! – утром и вечером кричали жрецы на общесборовой площади перед сложенным из грубо тёсаных глыб храмом бога Гуум-Тум-Буура. – Послушание и покорность!

Такова была молитва, с которой люди начинали рабочий день, и с ней же ложились спать. Каменный Гуум-Тум-Буур глядел во все стороны восемью парами глаз и замечал малейшие проявления неповиновения. Этот бог был общим для всех людей острова, и ему они обязаны были поклоняться. Впрочем, клан Теенг не преследовал за молитвы своим старым богам – лишь бы в нерабочее время, не слишком долго и не слишком громко.

Мать рассказывала Роктару и Арии о богах их далёкой родины – прекрасных островов с суровой, но короткой зимой, зато с долгим и благодатным летом, краем красивых, весёлых женщин и сильных, жизнерадостных мужчин. Богатые урожаи, роскошные пастбища и цветущие сады – всё давало возможность жить сытно и счастливо, лишь бы работы не боялся, да руки росли из нужного места. Но красота края не спасала от набегов северных разбойников, и однажды, почти восемь лет назад, сил воинов их народа не хватило, чтобы спасти несколько посёлков от разора и уничтожения, а многих людей – от плена. Две женщины, уже носящие под сердцами детей, попали в руки пиратов и оказались проданы гигантам клана Теенг. Одна из них не смогла пережить рождения своей дочери; с тех пор мать Роктара заботилась об обоих детях, как о родных, и лишь эта забота удерживала её в мире, в котором уже не было надежды на жизнь с любимым мужем, погибшим при том же набеге на её глазах. Женщина была молода и красива, и многие мужчины рады были бы создать с ней семью – рабы клана Теенг вольны были жениться и заводить детей, пополняя ряды невольников. Но никто не смог заставить женщину забыть отца своего ребёнка. С каждым годом она становилась всё более усталой и безразличной, и от сушащей её болезни, называемой смертная тоска, не было средства у здешних лекарей.

Роктар распрямился, давая отдых натруженной спине. На соседней грядочке Ария тоже приподняла голову, улыбнулась, мазнув рукой по лбу и оставив грязный след. Работать дети-рабы начинали с пяти лет. Мать Роктара, представительница исконного народа земледельцев, была определена трудиться на грядках – скудных кусочках плодородной почвы, представляющих на сплошь скалистом острове невероятную ценность, и детей пока оставляли при ней. В клане Теенг всегда предпочитали, чтобы профессии у рабов передавались из поколения в поколение, от родителей к детям.

Внезапно взгляд Арии скользнул за спину Роктара, улыбка угасла. Роктар быстро оглянулся через плечо. Позади, в нескольких шагах, стоял мальчик-надсмотрщик Тахак, смуглый, с быстрым взглядом узких чёрных глаз и всегда презрительным изгибом тонких губ. Он был на три года старше Роктара и Арии, и раньше старался при каждом удобном случае поддеть её, дёрнуть за волосы, ущипнуть, впрочем, делая это так, чтобы Роктар не оказался рядом. Последнее время поведение Тахака изменилось. Он заговаривал с Арией, пытался звать на прогулки, предлагал мелкие подарки, и это не нравилось Роктару ещё больше, как, впрочем, и самой Арии.

Тахак небрежной походкой прошёл по тропинке между грядками, и, как бы нечаянно, толкнул коленом Роктара, присевшего на крайнем ряду. Взрослый надсмотрщик, стоящий в двадцати шагах, покосился, но промолчал. Рабочих рабов не полагалось обижать без причины, но Тахак – сын их старшины, который вскоре вполне может стать и баклаком – старшиной всех надсмотрщиков клана.

Роктар выпрямился и медленно встал, глядя в спину Тахаку. Тот остановился у грядки, на которой работала Ария, несколько мгновений молчал, раскачиваясь на носках, смотрел на девочку сверху вниз. Та, делая вид, что не замечает его, продолжала выдёргивать стебельки сорняков между побегами репы.

– Может, отдохнёшь немного? – заговорил Тахак. – Пойдём, пройдёмся. Не бойся, ничего за это не будет, раз ты со мной.

Не поднимая взгляд, Ария отрицательно покачала головой.

– Мне работать надо. Не успею.

– Успеешь, – махнул рукой Тахак, – до вечера долго. В крайнем случае, этот, – пренебрежительно мотнул головой в сторону Роктара, – твою норму подгонит. Ты ж ему сестра? Или нет, какая сестра! Вы же не родные, а, Роктар? Чего ж ты тогда бесишься, когда я с ней разговариваю? Влюбился, что ли? Ха!

Роктар медленно подошёл к нему, остановился, широко и твёрдо расставив ноги. Он был ниже почти на голову, но превосходил природной ладностью ещё детской, но уже удивительно развитой фигуры. Даже под грубой одеждой заметны были широкие, крепкие плечи; в движениях чувствовалась сила, уже наливающая мышцы. Ветер шевельнул его длинные тёмно-русые волосы.

– Не приставай к ней, Тахак. – он произнёс это негромко, но серые глаза смотрели так твёрдо, что малолетний надсмотрщик непроизвольно качнулся назад. – Не мешай работать.

– Чего-о-о? – скривил губы Тахак. Кнута ему ещё не полагалось, и пальцы его сжали заткнутую за пояс дубинку. – Это я мешаю? Ты с кем говоришь, щенок? Я как раз слежу, чтобы вы работали как следует! А ты вот работу бросил!

Роктар, сжав зубы и пригнув голову, продолжал исподлобья буравить собеседника взглядом. За неподчинение надсмотрщику наказывали плетью… правда, приказ его должен быть справедливым. Но о справедливости приказа будет решать в первую очередь отец Тахака. А уж поднять на надсмотрщика руку… Но Роктар знал, что не отступит. На этот раз – уже нет.

Взрослый надсмотрщик, следящий за набычившимися мальчишками, решил вмешаться, и уже открыл рот, чтобы приказать рабочему рабу вернуться на место, но всему положили край прокатившиеся над скалами гулкие удары тревожного барабана.

Глава 2

Хуург забеспокоился первым, как всегда безошибочно почуяв поднимающуюся сквозь толщу тёмной воды и заледенелого камня уродливую смерть. Вожак своры вскочил, втягивая ноздрями воздух, и верхняя губа поползла вверх, открывая жёлтые громадные клыки. В миг, когда остальные медведи сорвались на ноги, Хуург издал глухой угрожающий рев, и кинулся к провалу. За ним бросились ещё три белые меховые глыбы, сверкающие полированной сталью лат.

Сегодня дежурство нёс Таанг-Баар, и он ни секунды не сомневался в чутье своей белой своры. Он не стал отзывать зверей назад – медведи были достаточно опытны и обучены, чтобы дать возможность сразу утащить себя в провал. Гигант ещё ничего не слышал, но был уверен – там, в глубине природного колодца уже бурлит и клокочет вода, готовясь извергнуть из себя панцирного монстра, и хорошо, если только одного.

Но ради таких вот моментов и жили мужчины-воины одного из самых могущественных кланов синих гигантов. Единственные их боги – духи умерших предков – следили за тем, достойно ли ведут себя потомки перед лицом опасности. Статуя умершего год назад деда возвышалась как раз недалеко от провала. Вытесанная из цельной скалы высотой в десятикратный человеческий рост, она была ещё вся увешана подвесными люльками и опутана верёвочными лестницами, по которым, завершая последние штрихи, сновали рабы-камнетёсы под командованием скульпторов. Надсмотрщики уже услыхали рёв белых медведей, и, не дожидаясь сигнала тревоги, громкими криками заставляли рабочих спускаться вниз.

И под взглядом деда Таанг-Баар не испытал ни минуты досады, ни мгновения сомнений – лишь яростную радость предчувствия боя.

Подхватив гладко отшлифованную колотушку, гигант грянул в гигантский барабан, обтянутый моржовыми шкурами. Гулкие удары, отражаясь от скалистой поверхности, покатились по долине, и понукаемые надсмотрщиками рабы всех профессий бросали работу, спешно строились в отряды и ритмичной рысцой двигались к вытесанным в скалах убежищам. Ситуация была, в общем, привычная, поэтому паники не возникало, хотя бывали случаи, когда прорвавшиеся монстры уничтожали десятки и даже сотни беззащитных перед ними рабов.

Но Таанг-Баар такого допускать не собирался.

Утробно ворча, звери попятились от края провала – значит, чудовище показалось из воды, и сейчас стремительно карабкалось по мокрым стенам. Поколения рабов ссыпали в провалы битый камень, остающийся при вытёсывании статуй, вырубке в скалах жилых помещений, прорубании новых каналов и штолен шахт, но океанские течения, бурлящие под скальным основанием острова, с лёгкостью размывали все насыпи, открывая дорогу новым монстрам. Что ж – разве стоит досадовать на возможность вновь и вновь доказывать свою силу и доблесть?

От поверхности воды до края провала было не менее двухсот локтей – но что значило это расстояние для твари с длиной щупалец, вдвое превосходящей рост Таанг-Баара?

А ростом могучий воин клана Теенг троекратно превосходил самого высокого из мужчин-рабов. Вожак его своры, чья холка приходилась вровень с головами людей, возле хозяина выглядел, как пёс рядом с человеком.

Маховые щупальца варланга хлестнули по краю провала, царапая камень костяными крючьями. Медведи, бряцая латами, шарахнулись ещё дальше. Таанг-Баар, напротив, шагнул вперёд, поднимая правой рукой на уровень плеча тяжёлый гарпун с десятком мощных, разведённых под углами зазубрин; такой же он держал и в другой руке. Запрокинув голову, издал боевой клич своего клана, чувствуя, как клокочет в груди боевая ярость, ощущая ногами вековую твердь родных скал, а кожей – привычное с детства солёное дыхание морского ветра. Есть ли место в душе для трусости и неуверенности в такие моменты? Только не для воина клана Теенг!

Не нашарив жертву, которую сразу можно было бы швырнуть в пропасть или размазать по камням, варланг рывком вытащил из дыры своё уродливое тело. Монстр подводных глубин напоминал жуткую помесь краба и осьминога – холмообразное тело под тяжёлым панцирем, восемь суставчатых, остроконечных ног, укрытых твёрдым, как железо, хитином, два длинных маховых щупальца и четыре коротких хватательных, усеянных присосками. Между щупалец, в прикрытой костяными щитками впадине, горели злобой два громадных круглых глаза и хищно шевелились мощные жвалы.

Коротким возгласом Таанг-Баар послал свою свору в атаку. Три зверя с громовым ревом кинулись вперёд, заходя на монстра справа. Под ударом махового щупальца загремели латы на одном медведе; сбитый с ног, он, тем не менее, успел вцепиться в стволоподобный отросток вначале когтями, а затем и зубами. Варланг практически вздёрнул зверя в воздух, но подоспел второй медведь и тоже повис на щупальце. Издавая гулкое, как грохот прибоя, клокотание, монстр повернулся, взмахнул другим щупальцем, но третий медведь самоотверженно кинулся под удар. Костяные крючки попали между пластинами лат, и белоснежная шерсть вмиг окрасилась алым. От мощного рывка лопнул один из связующих ремней, и несколько пластин брони с грохотом ударились о камни. Медведь попытался отбежать, но запнулся о волочащиеся по камням части лат. Ужасное щупальце хлестнуло второй раз, прибивая зверя к скале.

Выбрав нужный миг, вожак своры с неправдоподобной для такой туши скоростью атаковал варланга с другой стороны. Его встретил растопыренный пучок страшных хватательных щупалец, но присоски, вырывающие куски плоти величиной с человеческую ладонь, лишь беспомощно скользили по густому меху и рифлёно-узорчатой броне. Взревев, Хуург нанёс несколько мощных ударов когтистыми лапами, вырвался из смертоносных объятий, и впился клыками в голенастую ногу варланга. Сустав затрещал под мощными челюстями, и клекот чудовища сменился пронзительным свистом боли. Пятясь назад, вожак своры развернул монстра, подставляя его под удар заходящего сбоку хозяина.

И Таанг-Баар не промахнулся. Брошенный гарпун вошёл как раз между верхней и нижней пластинами панциря, и два локтя зазубренной стали надёжно застряли в брюхе варланга. Тот взмахнул щупальцем, но гигант нырнул под удар и в прыжке метнул второй гарпун, целясь прямо в горящие злобой глаза и стремясь закончить схватку одним ударом. Вьющиеся, как уродливые змеи, щупальца перехватили гарпун и отшвырнули прочь, а длинный отросток вновь обрушился сверху, словно хлыст. И опять Таанг-Баар избежал страшного удара быстрым прыжком, а верный Хуург сумел вцепиться в щупальце. Утробно рыча, медведи растягивали гигантские отростки в стороны, словно распиная чудовище и пытаясь разорвать надвое. На это у них, конечно, не хватит сил – удержать бы хоть несколько мгновений! Этими мгновениями хозяин сумел воспользоваться в полной мере.

С боевым кличем он выхватил из перевязи за спиной двуручную секиру. Мощные мышцы вспухли узлами под ярко-синей кожей, солнце вспыхнуло в дугообразных лезвиях-полумесяцах. Для изготовления оружия гиганты использовали сталь небесной глыбы, упавшей на остров тысячелетия назад. Поколениями рабы-кузнецы передавали друг другу секреты работы с этой сталью – необычайно твёрдой, и в то же время упругой, лёгкой и после умелой закалки никогда не требующей дополнительной заточки.

Двумя мощными и быстрыми, пластающими ударами Таанг-Баар практически отделил от тела щупальце, которое держал Хуург; вожак тут же бросил беспомощно обмякший отросток и рванулся на помощь другим зверям. Как раз вовремя – от сильного рывка один медведь сорвался, другого варланг уже тащил к пропасти. Самый крупный медведь острова, схватившись за щупальце, вмиг пригвоздил его к камням. Тем временем Таанг-Баар орудовал секирой с упоённой яростью берсерка, кромсая защищающие голову отростки. Длинные, чёрные волосы гиганта метались, словно плащ, летели в стороны ошмётки плоти и брызги крови чудовища. Понимая, что конец близок, варланг отчаянно попятился, волоча вцепившихся медведей и явно намереваясь забрать их с собой в пропасть. Таанг-Баар прыгнул в сторону и обрушил секиру на суставчатую лапу. Удар! Ещё удар! Варланг тяжело припал на бок, прекратив движение назад, его свист оглушал даже рабов в ближайшем укрытии – но гигант не ощущал ничего, кроме шума собственной крови в ушах. Размахнувшись, он плашмя ударил секирой по торчащему из бока чудища гарпуну, вбивая его глубже, затем ещё и ещё, так что рукоять почти скрылась в плоти варланга. Развернулся, вращая секиру, разом отсёк ещё одно щупальце. В глазах монстра вместо злобы уже светился ужас, но гигант не собирался давать пощады; в последнем взмахе секира сокрушила костяные щитки и глубоко вошла прямо в эти глаза. Судорога сотрясла громадное тело варланга, и последнее его щупальце разом ослабло, но вошедшие в раж медведи продолжали тянуть его со злобным рыком.

Приходя в себя, Таанг-Баар отступил назад, глубоко втянул воздух. Оглянулся – к нему бежали двое младших братьев, рядом катились пушистые белые глыбы медведей. Повернувшись к ним, Таанг-Баар раскинул в стороны руки и, потрясая секирой, вновь испустил победный клич клана Теенг.

Глава 3

– Где же Белемир? – в сердцах рявкнул Таанг-Баар, нервно шагая туда-сюда, и поглядывая на трёх нерешительно переминающихся поодаль рабов-лекарей – двух мужчин и женщину. Они нервно переступали с ноги на ногу, прижимая к себе ящички и узелки со снадобьями и врачебной утварью, но приближаться не решались, несмотря на явный гнев хозяина-гиганта. Впрочем, тот пока и не собирался их винить – подойти к раненому белому медведю, действительно, решился бы не каждый/

Зверь хрипло дышал, утробно постанывая и время от времени издавая глухой, исполненный боли и ярости рев. Он явно не мог пошевелить левыми лапами – ни передней, ни задней, да и движения головы, очевидно, вызывали сильную боль. Костяные крючья махового щупальца варланга нанесли несколько глубоких рваных ран, местами почти обнажив кости, но, по-видимому, куда более опасными могли оказаться внутренние повреждения. Таанг-Баар опасался, что второй, страшный удар твёрдого и тяжёлого, как ствол дерева, отростка чудища мог повредить позвоночник; не исключались так же разрывы внутри утробы. Но лекарям нечего и думать подойти к зверю для осмотра – жестоко страдая от боли, всё ещё пребывая в горячке минувшей схватки, он, хоть и подпускал к себе хозяина, но категорически игнорировал его увещевания и приказы лежать спокойно и дать подойти к себе людям. Даже в столь плачевном состоянии могучему белому хищнику ничего не стоило свернуть человеку шею одним движением лапы. Оставалось только ждать Белемира.

Испокон веков клан Теенг обладал истинным сокровищем – небольшой долиной, в которой рос самый настоящий лес. Ну, пускай не лес, а просто большая роща, но на сплошь скалистом острове, вся плодородная почва которого уже давным-давно была собрана и уложена в грядки, это было настоящее чудо! И гиганты клана умело обходились со своим заповедным участком, хозяином в котором, как ни странно это звучит, был раб – человек по имени Белемир.

Никто из рабов не мог сказать точно, сколько ему лет. При подсчётах выходило лишь, что смотрителем заповедного леса Белемир был ещё при их дедах – и выглядел тогда так же, как и сейчас, то-есть седым, сутулым, но крепким стариком с окладистой белой бородой, неторопливыми, уверенными движениями и твёрдым взглядом синих, нисколько не выцветших глаз.

Белемир был истинным лесовиком, и под его началом драгоценная долина была для гигантов источником невероятного количества лечебных бальзамов, мазей, притираний и настоек. Он умел выращивать, знал, когда и как собирать, как хранить и готовить тысячи растений. В его лесочке жили зайцы, белки, олени, косули и лисицы, причём Белемир сам умело регулировал их численность. Во всём, что касается долины, гиганты слушались его беспрекословно – ни одно дерево не могло быть срублено без его разрешения, ни одна дикая коза отправлена на кухню.

И ещё целитель умел ладить с любым зверем, причём в самом буквальном смысле слова. Речь шла не только о лесных зверушках из его заповедного уголка – к нему на руки садились вольно ширяющие над побережьем чайки, тюлени безбоязненно брали из рук рыбу, и страшные белые медведи, не признающие никого, кроме своих непосредственных хозяев-гигантов, вели себя с Белемиром так же, как и его собственные собаки.

– Где он?! – в очередной раз взревел измученный ожиданием и тревогой за зверя синекожий гигант. Он предпочёл бы в одиночку сразиться с дюжиной варлангов и гордо погибнуть самому, чем беспомощно наблюдать, как мучается медведь из его своры.

В этот миг Белемир наконец появился из-за скалы в сопровождении посланного за ним мальчишки. Он привычно опирался на свой всегдашний посох, но шёл резво и твёрдо, поправляя на ходу заплечную суму; рядом трусил большой лохматый пёс.

Роктар и Ария, пользуясь некоторым замешательством после всеобщей тревоги, прибежали к месту недавней схватки, благо, за детьми присмотр был куда слабее, чем за взрослыми рабами. Они уже успели рассмотреть всё ещё слабо шевелящуюся тушу варланга на краю провала, хотя подойти совсем близко им не дали по-прежнему стерегущие дыру медведи. Сейчас дети потихоньку затесались между людей и гигантов, окруживших раненого зверя. Таанг-Баар хотел нести его в долину на руках, но любое движение явно причиняло медведю такую боль, что гигант отказался от этой мысли.

Роктар, не отрываясь, смотрел на громадного зверя, видел мучительно подрагивающий чёрный нос, слышал тяжёлое клокотание в груди. В отличии от большинства рабов, он вовсе не испытывал страха к ручным медведям гигантов. Ему всегда хотелось познакомиться с ними поближе, потрогать густой белый мех, взобраться на спину и прокатиться верхом… Внезапно его пронзило странное ощущение. Роктару показалось, что он чувствует всё, что происходит с раненым зверем – трудный ход воздуха в лёгких, лихорадочный ток крови по венам, тяжёлые удары сердца под израненной плотью. Он неосознанно подался вперёд, прикрыл глаза, сделал шаг, второй… Ария испуганно дёрнула его сзади за куртку, и он, покачнувшись, избавился от наваждения.

– Наконец! – выдохнул Таанг-Баар. – Скорее, Белемир, осмотри его!

Впрочем, раб-целитель, как всегда, не спешил. Неторопливо приблизился к зверю, наклонился, вслушиваясь в дыхание, медленно обошёл вокруг. Медведь успокоился, опустил голову на камни и закрыл глаза, лишь окровавленные бока вздымались от неровных, болезненных вздохов.

– Пр-роклятье, – рыкнул гигант, – неужели позвоночник?..

Белемир покосился на него из-под кустистых седых бровей, но ничего не сказал. Крепко потёр ладони, подступил к медведю и приложил руки к подрагивающему боку. Замер, прикрыв глаза.

– Спина у него целая, ушибленная просто, – неожиданно даже для самого себя сказал Роктар, – кости сломаны только в боку… вот здесь… Очень больно…

Все присутствующие в немом изумлении повернулись к мальчонке-рабу.

Гигант несколько мгновений хмурил брови, хотел что-то сказать, но передумал, и вновь стал с напряжением ожидать слов Белемира. Старик же невозмутимо продолжал осмотр; казалось, он один не услышал дерзких слов мальчугана.

Один из надсмотрщиков потихоньку двинулся в сторону детей, явно намереваясь без особого шума погнать их к месту работы. Ария потянула Роктара за рукав.

– Бежим! – прошептала она. Но мальчик не обратил на её слова никакого внимания.

– Одна кость у него воткнулась в грудь… Не очень глубоко, но ему больно дышать.

– Тебя кто спрашивает, щенок? – прошипел подобравшийся к ним сзади Тахак. – Вали отсюда, если не хочешь попробовать плетей.

Он с силой толкнул Роктара, и, чтобы устоять на ногах, тот вынужден был сделать несколько быстрых шагов назад. Ария рванулась было к нему, но Тахак схватил её за локоть.

– Ты оставайся, – криво улыбнулся он, – хочешь, на варланга пойдём посмотрим?

Ария нерешительно попыталась высвободить руку, но маленький надсмотрщик сжал пальцы так, что она сморщилась от боли.

– Отпусти её. – угрюмо проговорил Роктар. Он не повышал голоса, но в тоне звучала явно не просьба, и, уж тем более, не мольба. Неожиданно лохматый пёс старика-целителя оскалил клыки и угрюмо заворчал, глядя на Тахака.

Взрослый надсмотрщик решительно шагнул вперёд, берясь за кнут, но в этот миг Белемир повернулся.

– Позвоночник цел, – удивительно сильным, молодым голосом произнёс он, – ушиблен сильно, но это пройдёт. А вот три ребра сломаны, причём одно немного повредило лёгкое. Вылечим, всё будет в порядке.

Таанг-Баар облегчённо вздохнул, и удивлённо повернулся к Роктару.

– А ты, малец, откуда это знал?

Все поражённо смотрели на Роктара. Под этими взглядами и под пронзающим взором грозного хозяина-гиганта мальчик смутился, не зная, как объяснить свои странные ощущения.

Синие глаза старика-целителя между тем неторопливо, но цепко пробежались по Роктару, осмотрели Арию, скользнули по так и не отпустившему её Тахаку. Шагнув вперёд, Белемир поклонился Таанг-Баару и произнёс:

– Сейчас я усыплю медведя, господин, и вправлю рёбра. Лекари промоют и зашьют раны, я приготовлю свежие лекарства. Через неделю твой медведь будет ходить, а через пару месяцев вновь сможет поддержать тебя в любом сражении.

Немного помолчал, посмотрел на детей. Роктар почти физически ощутил, как этот взгляд прошёлся по нему, словно дуновение тёплого воздуха от горящего очага.

– Позволь обратиться с просьбой, господин, – вновь поклонился смотритель заповедной рощи, – мне нужны помощники, которые помогут мне управляться в роще, и ученики, которым я передавал бы свои знания. Разреши, я возьму к себе этого мальчика…

Старик помолчал. Роктар перевёл взгляд на Арию, которая стояла, затаив дыхание.

– И девочку. – закончил целитель.

Глава 4

– Смотри, Роктар. – негромко произнёс Белемир, положив руку на плечо мальчика. – Смотри внимательно.

Они стояли на краю заповедной рощи. Небо на востоке пылало всеми оттенками алого. Солнце поднималось из-за шипастых вершин скал, пронзая отступающую на запад густую синеву золотистыми языками.

– Ни о чём не думай сейчас, – говорил Белемир, – просто смотри. Это небо и это солнце смотрели на наш мир не тысячелетия – сотни тысячелетий. Что значит человеческая жизнь в сравнении с такой бездной времени? Миг…

Вздохнул просыпающийся ветер, заиграл листвой деревьев, неся запахи моря и безграничности пространства. Роктар смотрел, и ему казалось, что он медленно растворяется в сиянии восходящего светила.

– В величии природы, красоте и разнообразии окружающего мира и процветающей в нём жизни кроется подлинная магия. – сказал старик.

Роктар повернулся.

– Мама говорила, что магии больше нет… Она исчезла во времена Великой Дрожи, очень-очень давно.

Белемир погладил его по голове.

– Твоя мама права… и, в то же время, не совсем. Видишь ли, давным-давно магия была неотъемлемой частью жизни человека, чародеи многие века развивали и совершенствовали своё искусство. Одно из величайших наследий того времени – общий язык, на котором мы говорим и поныне. Его подарили людям именно чародеи, и они же сумели сделать так, что все народы и даже крупные племена практически в одночасье смогли его узнать.

– Об этом мне рассказывала мама, – улыбнулся Роктар, – ну, о том, что когда-то у людей было множество разных языков, и они не понимали друг друга.

– Да, великие маги могли творить сколь удивительные, столь же и страшные вещи, – продолжал Белемир, – ведь используя те же силы, можно не только обучить языку, но внушить любые мысли, сформировать убеждения… по сути, лишить человека права выбора и сделать послушной игрушкой. Есть все основания считать, что именно магия в конце концов стала причиной неимоверного всплеска стихий, названного позже Великой Дрожью. Картина мира полностью поменялась, исчезли с лица земли целые народы и даже расы, как людей, так и других разумных существ…

Целитель помолчал, глубоко вздохнул. Роктар ждал, затаив дыхание, словно продолжения сказки.

– И всё же магия не исчезла полностью. К сожалению, сейчас самые заметные её проявления враждебны человеку.

– Какие? – жадно спросил Роктар.

– Когда-то, мальчик, среди солёных вод морей и океанов лежали земли, тянущиеся во все стороны в сотни раз дальше, чем наш остров. Тебе трудно это представить… Но всё же попробуй. Такие земли назывались материками. Правда, и сейчас есть материки, но все они неизмеримо меньше, чем прежние, а большая часть суши – всё-таки острова, многочисленные, но мелкие осколки прежних великих земель, разбросанные по океанам. Но практически на каждом кусочке земли существуют проявления неведомого зла. Например, на нашем острове, это – постоянные нападения варлангов. Уверяю тебя, что эти твари не имеют обычного земного происхождения… Впрочем, ты не поймёшь. Но в других землях зло принимает куда более разумные и целенаправленные формы.

Роктар и вправду не всё понимал, но слушал старика, затаив дыхание.

Внезапно ему в голову пришла мысль:

– Белемир… А ведь ты… Ты же прожил всю жизнь на этом острове, правда? Но ты рассказываешь так, как будто… ну…

Целитель рассмеялся, привлёк мальчика к себе.

– Видишь ли, малыш… Для меня понятия времени и расстояния несколько отличаются от представлений других людей… Я жил так, как жил, только потому, что не видел перед собой других целей. И сейчас мне кажется, что, благодаря тебе, у меня в жизни может появиться другой смысл.

– Вот вы где!

Ария подбежала к ним, остановилась, ёжась от утренней прохлады. Белемир прижал её к другому боку.

– Я бы очень хотел стать свободным, – проговорил Роктар, – покинуть остров, увидеть все эти земли… чудеса…

Белемир мягко взъерошил детям волосы.

– Смотрите, дети. Смотрите на солнце. Оно свободно, идёт сквозь гигантские расстояния, видит многие земли и даже целые миры. Оно свободно… Но не может двинуться по пути, отличному от того, которым ходит тысячи тысяч лет. Свобода – понятие относительное… Как и всё прочее.

Часть 2

Глава 1

Стрельчатые башни дворца, сверкающие листовым золотом, соперничали высотой с шестигранными пиками алебастрово-белых минаретов и вонзались в синеву неба. Пушистые облака плыли на запад, и на их фоне казалось, что величественные здания качаются над сочной зеленью буйных древесных крон.

Каменные пруды были любимым местом Дели в саду. Она обожала по колено в воде носиться вместе с остальной дворцовой детворой по лабиринту мраморных каналов, спускаться с водяных горок, играть в бассейнах между скульптурными группами и причудливыми фонтанами, иллюстрирующими истории многочисленных сказок и легенд. Правда, водяные забавы позволялись детям не чаще одного раза в неделю при условии, что солнце светит по– настоящему жарко. А личная няня Дели, старуха Менке, ещё и постоянно находила предлоги, чтобы избавить любимое дитя от опасности простудиться, или, упаси Восшедший, наглотаться грязной воды…

Из-за этого Дели иногда вынуждена была скучать в одиночестве среди великолепия детского сада. А ведь она – единственная дочь госпожи Сафы-икбал, которая, в свою очередь, была первой и единственной женщиной султаната, единолично владеющей титулом «икбал».

Правду сказать, семилетнюю девчонку тонкости дворцовой иерархии занимали мало, но она обучалась вместе со всеми остальными знатными девочками дворца, и, хочешь не хочешь, постигала премудрости этикета и сложности субординации.

В султанате Гараханч понятие «гарем» имело куда более широкое значение, чем просто группа женщин для интимных утех султана. В гарем входило всё женское население дворца – от наложниц до родственниц султана, а также мужчины-евнухи, и деятельность гарема охватывала все сферы дворцовой жизни – от хозяйственно-обслуживающих до финансовых… ну и, разумеется, развлекательно-интимных. Безусловно, родственницы султана и подавляющее большинство наложниц в интимной связи с главой султаната не состояли, но первые занимали во дворце высокое положение, выполняли функции распорядителей, и в дальнейшем выдавались замуж за знатных мужчин султаната, а вторые выполняли роль обслуги и могли рассчитывать на карьерный рост и удачное замужество лишь при достижении значительных успехов в обучении, исполнении своих обязанностей и, в немалой степени, в интригах. Лишь некоторое количество наложниц получало титул «икбал», дающий право на интимную близость с султаном и рождение от него детей. Одна из них позже становилась госпожой валиде – матерью следующего султана и единовластной хозяйкой гарема…

Отец Дели, султан Мохсен-Адиль, стал первым, во всеуслышание заявившим, что желает иметь лишь одну «икбал» – женщину, которую любит всем сердцем и душой. Ею стала кроткая и нежная, словно светящаяся изнутри добротой и женственностью Сафа. И, странное дело, она не только смогла выстоять в «подковёрной» борьбе с другими членами гарема, по жестокости и накалу нередко превышающей не только политические, но и военные баталии, а сумела завоевать если и не дружбу, то уважение остальных обитателей дворца. Врождённые острый ум в сочетании со справедливостью и тактом, а также обезоруживающая доброта растопили со временем даже самые холодные сердца дворцовых интриганок.

Последняя валиде, мать султана, умерла, когда Сафа была юной рядовой наложницей; таким образом, присвоение единоличного титула «икбал» сразу сделало Сафу полноправной хозяйкой всего высшего двора. И она не только отлично справлялась с управлением огромным дворцовым хозяйством, но и стала для Мохсен-Адиля любимой и желанной женщиной, верной подругой и соратницей, мудрой советчицей и чуткой утешительницей… Вот только с детьми пока не ладилось – Дели оставалась единственным ребёнком султана, и это вовсе не было пустяком, так как власть в Гараханче передавалась, разумеется, лишь по мужской линии…

Дели както слышала разговор между нянькой и старшим евнухом Валилом.

– Вай, видит Восшедший, нехорошие дела творятся нынче, – негромко сказал евнух, думая, что Дели полностью увлечена огромной книгой с яркими картинками, – султан Мохсен-Адиль, да продлят небеса его годы, безусловно мудрый и справедливый правитель, и народ его любит – он много делает для простых людей… Но, вместе с тем, возрастает недовольство знати. Вот и опять он повысил налоги лишь для самых богатых жителей столицы. Разумеется, постройка канализации в бедных кварталах поможет избавиться от эпидемий холеры… Но наполненные жиром и золотом пузатые мешки очень неохотно расстаются с деньгами, и я всё чаще слышу очень нехорошие разговоры… А у нашего господина, к тому же, нет наследника…

– Думаешь, я не говорила? – сухая и крепкая, как кость, старая Менке скривила и без того морщинистое, тёмное лицо, закатив глаза. Раньше она была правой рукой покойной валиде, и до сих пор, не смотря на разменянный последний десяток своего столетия, сохраняла ясный ум и вполне крепкое здоровье. – Тысячу раз! И ведь Сафа всё понимает, и вовсе не против, чтобы муж имел ещё нескольких икбал… Так ведь нет – упёрся, как мул…

– Не понимаю… Почему он отказывается иметь детей от других наложниц? – задумчиво потёр гладкий пухлый подбородок евнух.

– И не поймёшь, дурной старый пень! – фыркнула Менке, которая была старше «пня» почти на сорок лет. – Есть понятие «любовь», тебе недоступное. Да и большинству знати султаната, включая всех бывших султанов, тоже было, видишь ли, не до любви… А Мохсен-Адиль вот не такой.

– Но султанату нужен наследник…

– Султану ещё нет и сорока лет! – категорично махнула рукой нянька. – А Сафе – двадцать пять! И со здоровьем у них всё отлично, хвала небесам.

– Но они уже семь лет не могут зачать… – развёл руками евнух.

– Да… – нехотя ответила Менке. – И это мне не нравится и настораживает. Слыхала я кое-что и кое-что замечала… Очень мне не нравиться, мать его святейшество, верховный имам…

– Между султаном и его святейшеством, верховным имамом, действительно сейчас некоторые разногласия… – осторожно протянул евнух.

– Разногласия! – возмутилась нянька. – Да султан перебирает под себя треть власти и едва ли не половину доходов имамата. И, видит Восшедший, совершенно справедливо, ибо эти зажравшиеся индюки давно позабыли, что призваны нести народу свет веры и служить Восшедшему, а не наполнять свои закрома, пьянствовать и кувыркаться с девками!

– Потише, Менке! – зашипел Валил, испуганно косясь на дверь.

– А ты будто не знаешь, что пьянство и разврат ныне – ещё и не самые тяжкие грехи верхушки имамата! – продолжала бушевать старая нянька. – А главный грешник – сам верховный имам, который вино мешает с гашишем, а девкам уже предпочитает молоденьких мальчиков!

Дели едва не прыснула. Интимная сторона взрослой жизни в гареме вовсе не была тайной за семью печатями и часто являлась предметом обсуждения среди детей, коими считались все, не достигшие четырнадцатилетнего возраста.

– Помилуйте, святые небеса! – в ужасе всплеснул руками Валил. – Замолчи, глупая старуха! Тебе за такие речи отрежут язык, а мне уши, чтоб не слушал… а затем посадят на кол, сушиться на солнце…

– Стара я уже, чтобы бояться! – отрезала нянька. – Сам знаешь, что я говорю правду. Да, по мне, пусть бы имам перетрахал всех бордельных малолеток – лишь бы не путался с проклятыми ишьяссами, пусть бы демоны утащили в преисподнюю этих черногубых!

Евнух от страха уже мог лишь мычать и протестующе трясти головой, и его можно было понять. Секту ишьяссов запретили и, фактически, уничтожили более двух веков назад за поклонение тёмным духам и ужасные обряды; однако в последнее время это религиозное течение начало понемногу возрождаться. Отличительной чертой ишьяссов были тёмные, почти чёрные губы; они утверждали, что это – следствие постоянно употребляемого ими напитка, дарующего просветление, а легенды и страшилки гласили, что губы их темнеют от человеческой крови. Впрочем, ныне ишьяссы жили практически полными отшельниками и утверждали, что от своих предшественников сохранили немногим больше от одного лишь названия, а занимаются исключительно познанием внутреннего мира человека. Но всё равно – обвинить в связях с ними верховного имама, высшую ступень религиозной ветви власти и равняющегося султану, возглавляющему власть мирскую… И за меньшее словоблудие могли медленно сварить в масле!

Дели внезапно вспомнила, что буквально неделю назад видела в саду верховного имама в сопровождении странного человека, скрытого плащом-балахоном. Они пристально смотрели на неё, и ей почудилось, что из-под капюшона на неё уставилась громадная рептилия, готовая к атаке, но, странным образом, испуганная, а оттого исходящая ненавистью…

– Эти проклятые нелюди многое умеют и знают, – продолжала распалённая Менке, – и зря султан относится к ним так терпимо. Их сила берёт истоки у древней, чёрной магии, и им ведомы как таинства зарождения жизни, так и её угасания. И вдвойне мне не нравится то, что имам в последнее время слишком близко сошёлся с Гири-Сейкалом. Братец нашего султана весь пошёл в свою покойную мать, а та была сущей ведьмой! Султан неоправданно добр к этому проходимцу. Давно надо было сослать его командовать каким-то пограничным гарнизоном – так нет, он возглавляет дворцовую гвардию! Честное слово, был смысл в действиях султанов прошлого, которые, придя к власти, умерщвляли всех своих братьев, помилуй Восшедший…

В это время увлёкшаяся Дели уронила книгу на пол и тем самым прервала разговор.

Девочка обладала пытливым умом и крепкой памятью, однако, в силу возраста, случайно услышанные речи не зацепили её глубоко и неминуемо забылись бы, но…

Сегодня день у Дели опять не задался. Небо испятнали небольшие, но многочисленные клочки рваных облачков. Ветер, гонящий их на север, время от времени дышал и на земле, шевеля перистые листья пальм. Пересекая солнечный диск, облака бросали на землю быстрые тени. Этого было достаточно, чтобы бдительная Менке не пустила девочку на пруды.

– Солнца совсем нет, – заявила она, – да и ветрюган какой! Болела давно? Скажу госпоже Сафе-икбал, что пора уже прекращать эти водяные игрища – холода наступают!

До холодной поры оставалось не менее месяца, но спорить со старухой было бесполезно. Впрочем, и обижаться на неё долго Дели не могла – нянька действительно любила и Сафу-икбал, и её дочку, и отдавала себя службе всю без остатка. К тому же, девочка и правда недавно немножко простудилась…

Чтобы не слышать заливистого смеха и задорных криков резвящейся в воде ребятни, Дели отправилась в противоположный конец Детского сада. Менке уселась на резной скамейке и взялась за любимое вышивание бисером. В саду за детьми присматривали полдюжины наложниц, да и ничего опасного здесь не было в принципе.

Скрывшись с глаз старой няньки, Дели сорвалась с места и легко, как гонимое ветром пёрышко, помчалась по усыпанным белым песком дорожкам, пересекла лужайку изумрудно-зелёной травы, на четвереньках пролезла под сплетением вьющихся роз, на ходу подхватила поздний апельсин – и, в конце концов, оказалась в укромном уголке детского сада, где любила прятаться от надзирающих глаз.

Это была небольшая полянка у самой ограды, разграничивающей Детский и Большой сады. Скрываясь среди зелени, Дели любила наблюдать за прогуливающимися по кипарисовым и каштановым аллеям взрослыми знатными дамами и работающими наложницами; иногда удавалось послушать разговоры об интригах и тайнах дворцового гарема.

Но сегодня внимание девочки сразу привлекли голоса, звучавшие справа, из-за буйных зарослей розмарина, и дело было даже не в том, что, несмотря на негромкий тон, в голосах явно ощущалось напряжение – просто Дели сразу их узнала. Недолго думая, она вновь упала на четвереньки и, пятная зеленью шёлк шаровар, шустро поползла вдоль ажурной золочёной ограды, раздвигая жёсткие стебли. Голоса зазвучали отчётливее, и Дели замедлила движение, опасаясь быть увиденной. Вскоре её взгляду открылась круглая лужайка с мраморным фонтаном, которой оканчивалась тенистая аллея. У фонтана стояли её мать, Сафа-икбал, и брат отца, военачальник Левого Крыла армии султаната и командир дворцовой гвардии комутан-паша Гири-Сейкал.

Дели мгновенно ощутила витающую в воздухе скрытую угрозу и затаилась, сжавшись в комочек у самой земли, как испуганный зверёк.

Гири-Сейкал был младше своего брата султана на шесть лет. От отца оба унаследовали высокий рост и атлетическое сложение, но матери у них были разными, и на фигурах сходство заканчивалось. Султан Мохсен-Адиль был спокойным, уравновешенным человеком и обладал добрым и открытым лицом с умными зеленовато-карими глазами. Черты лица Гири-Сейкала, даже когда он был в хорошем расположении духа, что случалось не так часто, оставались резкими и злыми; тонкие губы постоянно кривились то в брезгливой гримасе, то в улыбке, выражающей либо насмешку, либо надменность. Чёрные блестящие глаза всегда скрывали в себе угрозу, словно смотрела заходящая на добычу большая хищная птица.

Сафа-икбал, стройная смуглянка, передала Дели изумрудно-зелёные глаза и невероятно густые и мягкие матово-чёрные волосы. В многосотенном населении султанского дворца едва ли нашлась бы дюжина человек, отозвавшихся о ней отрицательно – да и то по причине врождённой жёлчности и упрямства. Она умела спокойно и дипломатично разрядить любую ситуацию, найти справедливый выход из всякого конфликта и подобрать слова, убеждающие самого заядлого спорщика. И столь гневные, жёсткие нотки, звучавшие сейчас в её мелодичном голосе, Дели слышала, пожалуй, впервые.

– Опомнись, комутан! – негромкий, но резкий и властный окрик ударил, как хлыст. – Опомнись, ради всего святого! Мохсен-Адиль – твой брат, он возвысил тебя, как мог…

– Возвысил… – злобно кривясь, комутан-паша потряс головой. – Разумеется! Мой братец настолько благороден и такой правильный, что меня от него тошнит! Вместо того, чтобы услать меня с глаз долой руководить богом забытой провинцией, он оставил меня в столице! Ещё и доверие оказал – я ведь командир дворцовой гвардии!

– Не понимаю твоей злой иронии, – глаза матери метали зелёные искры, – это действительно так! Мой муж доверяет тебе…

– Чихал я на его доверие! – Гири-Сейкал с силой прихлопнул ладонью богатую рукоять ятагана. – Разумеется, я должен быть ему бесконечно благодарен и лизать ноги… Какая провинция? Мог и просто приказать перерезать мне горло…

– Не гневи Восшедшего, Гири-Сейкал! Думай, что говоришь! – оборвала Сафа-икбал. – А вот оставляя тебя при дворце, султан, как я вижу, действительно ошибся в силу своей доброты и верности роду. Он просто не мог и до сих пор не может предположить, что твоё честолюбие и неблагодарность простираются столь далеко. Я знаю о твоей дружбе с верхушкой имамата. Эти кликуши, давно забывшие, в чём суть служения Восшедшему, толкают тебя на кривую дорогу. Опомнись, говорю тебе ещё раз! Неужели для тебя ничего не значат родная кровь и родовая честь?

– Ты знаешь, Сафа, что после твоего мужа я – ближайший претендент на престол султаната. – комутан-паша ступил ближе, и теперь собеседники стояли на расстоянии вытянутой руки. – Неужели ты, как и твой недальновидный благочестивый муж уверена, что его все обожают?

– Мохсен-Адиль – честный и справедливый правитель. – убеждённо и твёрдо отвечала Сафа-икбал. – Он заботится о своём народе, и народ отвечает ему если и не любовью, то уважением…

– Да кого волнуют любовь и уважение сброда, имя которому не народ, а толпа! – почти в полный голос зарычал Гири-Сейкал. – Он понизил норму добычи лазурита и цветного мрамора, треть копален вообще закрыл… В бедных провинциях султаната установил слишком низкий потолок цен, а львиную долю казны тратит на приюты и лечебницы для бедных! Вместо мечетей строит школы, и часть доходов имамата пускает на строительство дорог и прокладку канализаций в городах…

– Всё это он делает в интересах султаната и для пользы его подданных! – горячо ответила Сафа. – Цветной мрамор и лазурит – одни из основных товаров, поставляемых из Гараханча в другие государства, и султан хочет, чтобы его запасов хватило и последующим поколениям – это куда важнее сегодняшних сверхбарышей кучки купцов и чиновников. Развитие медицины и образования – прямая забота о благополучии населения и путь к дальнейшему развитию страны, а имамат не обеднеет, если часть налогов уйдёт не в его мошну, а на благоустройство городов и борьбу с эпидемиями…

– Я не о том, Сафа! – в глазах комутана пылал чёрный огонь, и он казался Дели похожим на злобного демона из сказок. – Мой брат за счёт признательности черни настраивает против себя людей, имеющих истинное влияние в Гараханче! Он оторвался от реальности, слишком погрузился в свои науки, слишком зачитывается измышлениями философов. Почти всё время разъезжает по периферии султаната или гостит в соседних странах…

– Он не просто гостит, и ты это прекрасно знаешь! – вновь повысила голос мать. – Мир между султанатом и его соседями прочен, как никогда, и торговля с другими державами достигла небывалого расцвета.

– Вот только от этого не становятся туже кошельки столичной знати, – зловеще усмехнулся Гири-Сейкал, – а ведь именно они – сердце султаната.

– Чего ты хочешь? – тревожно спросила Сафа. – Переворота? Власти? Почему ты говоришь со мной сейчас об этом?

– Кто говорит о перевороте? – лицо комутана изменилось, он часто и хрипло дышал, а огонь в глазах сменился масляным блеском. – Время само покажет… Может статься, что твоего мужа попросят уйти, освободив место более достойному…

– Тебе? – презрение в голосе матери заставило Гири-Сейкала мгновенно побагроветь, словно в лицо ему плеснули кипятку. – Приди в себя…

– Я полностью в своём уме! – зарычал Гири-Сейкал. Лицо его дёргалось, губы растягивались, обнажая зубы. – И я как раз хочу помочь твоему бестолковому муженьку и тебе, Сафа! Именно тебе!

– Помочь? В чём?

– Я вхож во многие высокие круги, – теперь Гири-Сейкал говорил горячечно и быстро, – и, в отличии от Мохсен-Адиля, имею с этими людьми много личных интересов. Я мог бы успокоить чиновников и купцов, поговорить с верховным имамом…

– Не думаю, что султан нуждается в твоей помощи, – холодно ответила мать, – но ты не договорил, не так ли? Ты, разумеется, чего-то хочешь за свою так называемую помощь?

– Тебя. – ответил Гири-Сейкал, и голос прозвучал, словно шелест извлекаемого из ножен клинка. – Ты же знаешь, как я отношусь к тебе, Сафа! Я хочу тебя уже много лет… А твой муж так часто отсутствует… Всего лишь в обмен на твою ласку, госпожа икбал, мой братец получит мою поддержку и безопасность под надёжной охраной дворцовой гвардии. Уверяю, ты не пожалеешь – я умею обращаться с женщинами, а мои чувства к тебе по– настоящему сильны и глубоки…

– Ты болен, – проговорила мать, – опомнись и возьми себя в руки.

Стремительно, как атакующий леопард, комутан сгрёб Сафу в обьятия, сжал, прогибая в пояснице, грубо шаря по телу, покрывая торопливыми поцелуями откинутое в сторону лицо с плотно сжатыми губами.

– Не отталкивай меня, Сафа! – хрипел он. – Всё в твоих руках, уверяю тебя! Дай мне то, о чём я мечтаю столько лет! Может, моё семя и приживётся в твоём лоне, в отличии от семени моего никчёмного брата… Ты увидишь, что я умею быть благодарным…

Опомнившись, Дели вскочила на ноги, ещё не зная, что делать… но в этот миг Гири-Сейкал внезапно замер и замолчал. Его сильные руки отпустили Сафу и медленно разошлись в стороны, кровь разом отхлынула от лица, похоть на котором сменилась страхом. Мать чуть отступила назад; лицо её было столь же смертельно бледным, но взгляд исполнен решимости, а в линии стиснутых губ Дели впервые в жизни увидела что-то, напоминающее жестокость. В опущенной руке Сафа держала кинжал; изящный, с тонким волнообразным клинком он казался золочёной игрушкой, но острое как бритва лезвие легко прорезало плотную ткань шаровар Гири-Сейкала и касалось кожи – как раз между ног.

Комутан медленно опустил взгляд вниз, открыл рот и молча его закрыл, сглотнув слюну. Рука Сафы-икбал не дрожала. Дели и не подозревала, что мать носит с собой оружие…

– Я не лишила тебя мужского достоинства лишь из уважения к роду моего мужа. – проговорила Сафа, и порыв ветра взметнул вокруг неё цветные шелка одежды. – Мохсен-Адиль слишком благороден и слишком высоко ценит родню, чтобы допустить мысль, что ты способен на такую гнусность. Я ничего ему не скажу; но берегись – если только я узнаю, что ты плетёшь с имамом какие-то шашни против него, то клянусь – пощады не жди!

Мать опустила кинжал, и Гири-Сейкал поспешно отступил назад. Дикая злоба исказила его лицо и пальцы сжали рукоять ятагана, но сзади послышался смех и несколько молодых наложниц вошли на аллею. Гири-Сейкал по-волчьи оскалился и, крутнувшись на каблуках, зашагал прочь.

Глава 2

Дели так и не решилась поговорить с матерью о странном разговоре в саду. Впрочем, немаловажной причиной стал и недостаток времени. Обременённая множеством забот в огромном дворцовом хозяйстве госпожа Сафа-икбал уделяла дочери значительно меньше внимания, чем хотелось бы им обеим. Что касается отца, то его девочка часто совсем не видела неделями, а то и месяцами…

Как раз сейчас Мохсен-Адиль вновь отсутствовал в столице, отправившись на восток султаната. Там добывали жирный чёрный камень – графит, который кузнецы использовали для изготовления острых и гибких клинков, славящихся своей узорчатой красотой далеко за пределами Гараханча.

Прошло несколько дней. Ничего примечательного не происходило, но Дели постоянно ощущала угрозу, буквально пропитавшую воздух дворца. И сегодня тревога достигла апогея. Дели отчаянно страдала, не будучи в силах объяснить кому-либо владеющие ею чувства, и заработала кучу замечаний и упрёков на занятиях по письму, этикету и танцам. День близился к концу; перед ужином детям дали немного свободного времени, причём разрешили поиграть вместе и девочкам, и мальчикам. Затеяли прятки. Случилось так, что Дели пряталась вместе с Камаем, серьёзным, большеглазым мальчиком девяти лет. Он был сыном рядовой наложницы; врождённым женским чутьём девочка чувствовала, что она ему нравится. Впрочем, ей он тоже нравился, но, разумеется, Дели скорее откусила бы себе язык, чем призналась в чём-то подобном.

Солнце уже опустилось за деревья, и в саду быстро сгущались тени. Дети убежали в один из самых отдалённых уголков сада и затаились среди папоротников. Тогда и услышали голоса.

Дели, не раздумывая, поползла на четвереньках, стараясь не тревожить опахала листьев, Камай вынужден был последовать за ней. Вскоре девочка достигла ажурного сплетения золочёных прутиков ограды, разделяющей сады. Камай, переводя дыхание, остановился рядом, и дети уставились на трёх мужчин в дюжине шагов перед ними.

Один из них, стоящий к ним спиной, был никто иной, как Гири-Сейкал. Дели услышала, как резко втянул в себя воздух Камай – однажды комутан приказал выпороть его за какой-то ничтожный проступок и лично проконтролировал исполнение экзекуции. Другого, стоящего в пол-оборота толстяка, почти одинакового в высоту, ширину и толщину, Дели тоже знала – верховный имам. А вот третьего, сидящего на гранитном валуне к ним лицом, узнать не смогла. Всю фигуру незнакомца скрывал тёмно-лиловый плащ с глубоким, низко опущенным капюшоном.

– Мне кажется, мы неоправданно рискуем, – недовольно проговорил Гири-Сейкал, – всё уже вроде решено – к чему встречаться прямо накануне решающего дня? На худой конец, можно было увидеться где-нибудь в укромном месте, а не в самом дворце!

– Это пожелание нашего… союзника, – кивнул головой имам на незнакомца в капюшоне, – он заявил, что ему необходимо именно накануне решающего дня попасть во дворец и увидеться с нами. Это необходимо для исполнения замысла и нашей безопасности.

– Итак, всё готово? – спросил Гири-Сейкал, нервно покачиваясь на носках. – Завтра?

Он явно обращался к сидящему незнакомцу, но ответил имам.

– Да. Мы сделали всё, от нас зависящее, теперь дело за тобой. Ты уверен, что контролируешь дворцовую гвардию и сумеешь заставить повиноваться большую часть армии? Всё ли ты для этого сделал? Смотри – авторитет Мохсен-Адиля среди простого народа и солдат очень высок, да и многие офицеры ему верны…

– Многие, да не все! – презрительно фыркнул Гири-Сейкал. – К тому же, если я не ошибаюсь, наши таинственные друзья как раз и должны помочь избавиться от союзников Мохсен-Адиля на высоких государственных постах… Да и в любом случае – ошибка брата состоит как раз в том, что он слишком прислушивается к мнению черни и обращает мало внимания на облечённых властью, желающих сладко есть и пить, иметь больше золота в мошне, юных наложниц в гареме и породистых скакунов в конюшне. Я не терял даром времени и нашёл достаточно единомышленников среди высших военачальников. Не волнуйся – армия будет на моей стороне!

– На нашей, комутан, – толстяк улыбался, и голос его звучал слащаво, но глаза кололи, как стрелы, – на нашей стороне.

– Разумеется, – нетерпеливо махнул рукой Гири-Сейкал, – разумеется, на нашей. Но я спрошу в свою очередь: не будет ли ошибки? Ведь наш план – не совершить банальный переворот. Всё же у моего брата много сторонников, и нам грозят множественные бунты…

– Никакого переворота, – покрутил головой имам, – всё свершится исключительно по воле Восшедшего, на величие которого покусился султан, обижая его верных служителей и лишая имамат законных средств на существование.

– Звучит красиво, – осклабился Гири-Сейкал, – но мне, наконец, хотелось бы уточнений. Наш уважаемый союзник в основном молчит, хотя, клянусь небом, я уже отвалил его… сообществу столько золота, что хватило бы купить красноречие и голоса всех ораторов и певцов султаната разом, причём на многие годы вперёд.

Молчаливый собеседник поднял голову. Уже ощутимо стемнело, и лицо проявлялось под капюшоном бледным пятном, на котором неожиданно резко выделялись угольной чернотой глаза и странно темнели губы.

– Это же ишьясс! – зашипел Камай, вцепившись в плечо Дели. – Черногубый!

Девочка и сама поняла, кем был третий в компании заговорщиков, более того – она странным образом мгновенно почувствовала ничем не объяснимую, но твёрдую уверенность в том, что это был именно тот самый незнакомец, которого она видела с имамом несколько раньше, и который так странно на неё тогда смотрел…

– Не волнуйтесь. – заговорил сектант. Голос его имел неприятный, странно шелестящий оттенок, вызывающий в сознании образ скользящей в палой листве змеи.

– Наша община выполнит свою часть договорённости. В эту ночь случится всё, что вам нужно.

– Хотелось бы верить. – дёрнул углом рта Гири-Сейкал. – Странно, что при таких возможностях ваша секта… то бишь община до сих пор прозябает в неизвестности.

Ишьясс перевёл на него мрачно горящий взор, чёрные губы тронула презрительная усмешка. Комутан-паша осёкся, отвёл глаза, неловко переступил с ноги на ногу.

– Наши цели ведомы лишь нашим предводителям, – прошелестел сектант, – нас не интересует мышиная возня людей вокруг богатства и власти. Радуйтесь, что сейчас наши цели совпали, и вы, благодаря нам, получите то, что вам нужно.

– Не даром. – буркнул, не желая уступать, Гири-Сейкал, но ишьясс уже смотрел на имама.

– Ты помнишь о моей просьбе? – на этих словах Дели внезапно ощутила, как незримая ледяная рука стиснула ей горло.

– Ты о девчонке? – переспросил имам. – Конечно… Комутан-паша о ней позаботится, это будет несложно в поднявшейся суматохе…

– Не забудьте! – ишьясс, пригнув голову, переводил взгляд с одного на другого. – Она должна умереть!

– Да с удовольствием. – пожал плечами Гири-Сейкал. – Хотя, признаюсь, с куда большим удовольствием я побеседую с её мамашей…

– Меня интересует девочка! – ишьясс встал, как принявшая боевую стойку кобра, и собеседники невольно отступили назад. – Она не должна остаться живой, запомните. Это наше непременное условие!

– Странно, – проговорил комутан-паша, – вы собираетесь единовременно уничтожить около сотни человек в разных уголках султаната , а сами просите меня убить сопливую девчонку … Не понимаю, почему бы не угробить и её заодно?

– Тебе не надо понимать! – казалось, в глазах сектанта бушует тёмный огонь преисподней. – Она – не обычный ребёнок, мы не можем сейчас вступать в противостояние… Впрочем, неважно. Убейте её, вот и всё!

Дели казалось, что ей не хватает воздуха. Это ведь о ней… точно о ней…

Ишьясс вдруг пригнулся, странно подав вперёд голову и верхнюю часть туловища; в движении было что-то нечеловеческое, мерзкое и хищное.

– Там кто-то есть! – прошипел ишьясс. – За оградой!

Имам с комутаном одновременно обернулись. Дети замерли, парализованные ужасом.

– Где? – спросил Гири-Сейкал.

– Прямо перед тобой, в папоротнике, идиот! – в голосе ишьясса бурлила ярость. – Быстро, ну!

Комутан-паша двинулся вперёд, извлекая из-за поясницы небольшую двулезвийную секиру – отличительное оружие дворцовой гвардии. Дели глядела, как мужчина упругой походкой тренированного бойца идёт прямо к ним, на большие руки, удобнее перехватывающие украшенную серебряной чеканкой железную рукоять, на золочёные полумесяцы лезвий… внезапно Камай схватил её за руку.

– Не шевелись! – одними губами прошептал он, вскочил на ноги и бросился бежать, с шумом и треском разбрасывая ломкие опахала перистых листьев.

На миг все замерли. Сектант очнулся первым; полы его чёрного плаща взвихрились, когда он с невероятной быстротой сорвался с места. Камай бежал наискось от ограды, стремясь скрыться за кустами ближайшей аллеи. Ишьясс остановился у ограды в нескольких шагах от скорчившейся у земли Дели, протянув руки с растопыренными пальцами сквозь решётку.

– И-а-а-а-х-х-а-а-а-а! – с невероятным напряжением не то выдохнул, не то простонал он. Дели на миг показалось, что она увидела, как тёмная тень скользнула от ишьясса вслед за бегущим мальчиком, петляя между деревьями и вытягивая чёрные лапы…

– Чего стоишь, кретин? – повернулся к Гири-Сейкалу сектант. – За ним, он уже мёртв! Спрячь тело, чтобы не поднимать шум раньше времени!

Комутан злобно скривился, но послушно бросился вперёд, несколькими ударами разрубил декоративную ограду и побежал туда, где между кустов скрылась маленькая фигурка.

– Шайтан и демоны! – простонал, держась за сердце, святейший имам. – Что мог услышать этот проклятый мальчишка? Благие небеса…

– Оставь богов и демонов в покое, – прошелестел ишьясс, – всё будет, как мы запланировали. Пошли, у тебя ещё много дел. Завтра вы с Гири-Сейкалом откроете новую страницу истории Гараханча.

Глава 3

Ветер редко утихал на просторах Каракчаевской степи. Здесь ему было где гулять над стелящимися безбрежными коврами буйных трав, скользить по склонам холмов, прятаться в оврагах и балках, волновать кроны врезающихся в степь лесных массивов и гладь озёр и рек. Ласковый шепот ветра, равно как и его разбойничий свист, были такой же неотъемлемой частью этих громадных открытых просторов, как и необъятное небо над ними, днём поражающее глаз густотой синевы, а ночью подмигивающее мириадами звёзд, большими и яркими, словно хрустальные светильники дивной работы…

Красоты степи проходили перед глазами Дели, но не радовали душу, так как созерцала их девочка через деревянные прутья грубой решётки. Шестерых детей везли на большом зарешеченном возу; к нему крепилась верёвка, к которой по очереди были привязаны дюжина женщин и девушек, идущих пешком. Сафа шла третьей, и Дели имела возможность встречаться с ней взглядом, но слишком переглядываться, тем более, разговаривать было нельзя – любой из сопровождавших караван степняков мог ткнуть провинившуюся древком копья, а то и стегануть с плеча плетью.

Глаза Сафы – бывшей икбал! оставались сухими. Происшедшие события были столь страшными, что разум отказывался их признавать, но женщина отлично понимала, что ещё больший удар обрушился на хрупкое детское сознание Дели, и старалась поддержать её улыбкой и мысленным посылом.

Всё, случившееся с ними и в самом деле казалось девочке страшным сном. Ещё несколько дней назад – хозяйка султанского дворца, единственная икбал, жемчужина Гараханча, и её дочь, любимица всемогущего султана, с которой обращались, как с прекрасной бабочкой, опасаясь повредить пыльцу на крыльях… И ныне – бесправные пленницы. Вернее, рабыни…

Секта ишьяссов сделала своё чёрное дело. Испуганная Дели в тот же вечер всё, как могла, пересказала няньке, та бросилась к Сафе – но уже ничего нельзя было успеть сделать. Во дворце – разумеется, не случайно – в тот день дежурили лишь те гвардейцы, которых сумел склонить на свою сторону Гири-Сейкал. А связаться с преданными султану командирами у Сафы быстрой возможности не было – а затем не было возможности вообще… В ту страшную ночь султан Гараханча Мохсен-Адиль умер, как и десятки самых верных его сторонников, занимающих высокое положение в государстве, и ближайшие родственники-мужчины. Они умерли все одновременно страшной, непонятной смертью, корчась в невыносимых муках, задыхаясь, покрываясь пурпурными пятнами, на глазах превращающимися в обнажающие кости зловонные язвы. И с утра следующего дня по всей стране имамы и муллы кричали на папертях о божьей казни, постигшей неправедного правителя и его сподвижников за грехи против святого неба и его служителей. И славили нового великого султана, угодного Восшедшему – Гири-Сейкала…

Если бы остался хоть один законный наследник престола султаната, то наверняка отыскались бы влиятельные люди, бросившие на дворец часть армии или поднявшие на восстание народ… Но наследника не было, а для простого люда свершившееся действительно выглядело, как высшая воля. И расправы над немногочисленными повстанцами и недовольными с помощью клинков и плетей были уже наказанием мятежников, выступивших против законного владыки Гараханча.

Всего этого Сафа не видела, но сценарий переворота в красках расписал явившийся к ним под утро Гири-Сейкал.

– Видишь, Сафа, – под конец, по волчьи скалясь, сказал он, – ты могла бы остаться повелительницей дворца, если бы приняла моё предложение вовремя… Но и сейчас у тебя есть шанс неплохо устроить своё будущее. Если будешь благосклонна ко мне – останешься моей наложницей. Но тебе придётся постараться ублажить меня как следует!

Дели в мельчайших подробностях помнила, как мать бросилась на него с кинжалом – отчаяние и ярость до неузнаваемости исказили её обычно столь милое и кроткое лицо. Но комутан, опытный воин, был уже начеку – и миг спустя кинжал улетел в угол. Затрещала разрываемая одежда; Сафа вцепилась братоубийце зубами в руку, и он, грязно выругавшись, коротко ударил её в висок и бросил обмякшее тело на ковёр.

И тогда Дели тоже впервые познала ярость – испепеляющую разум, наполняющую голову звенящими ударами пульса, тело – жидким пламенем, а душу – непреодолимым желанием убивать…

Разумеется, она была слишком маленькой, и мужчина одним небрежным движением руки швырнул её через всю комнату. Дели ударилась о стену лопатками и затылком – и голову расколола такая боль, что всё перед глазами рассыпалось и завертелось, как цветные стекляшки в недавно подаренной отцом новой игрушке со сложным названием. Пытаясь глотнуть хоть немного воздуха, она могла лишь усилиями воли отчаянно отгонять дурманящую голову темноту и смотреть…

Смотреть, как Гири-Сейкал неторопливо срывает одежду с бесчувственной матери. Как Менке, неподвижно и отрешённо сидевшая всё это время в углу, вдруг взвивается с быстротой, невероятной для её старческого, почти векового тела, и лишь отточенная годами воинских тренировок реакция спасает комутана. Длинная спица, нацеленная в глаз, лишь насквозь пронзает ухо, и вновь Дели беспомощно глядит, как старая нянька падает от сокрушительного удара, как Гири-Сейкал, морщась, вытаскивает из уха спицу, вынимает короткий ятаган и дважды вонзает в живот Менке, проворачивая лезвие. А затем, подмигнув Дели, вновь возвращается к распростёртой, обнажённой Сафе и, расстегнув богато украшенный пояс, спускает штаны…

Сейчас Дели очень хотелось бы всё забыть. Но тогда она, борясь с тошнотой и беспамятством, неотрывно глядела, как мужчина с хаканьем качается взад-вперёд, как дёргается на ковре голова матери в ореоле разметавшихся волос, как насильник рычит, запрокинув вверх голову и закатив глаза…

Дели была уверена, что правильно поняла смысл слов ишьясса – он действительно требовал от Гири-Сейкала, чтобы тот убил именно её, Дели, намекая на какие-то скрытые в ней силы… Сектант ошибся – никакие силы не пришли ей на помощь. А вот почему Гири-Сейкал не выполнил требование своего союзника, она не знала. Зато знала Сафа: отнюдь не жалость руководила братоубийцей. Желая как можно сильнее наказать и унизить отвергшую его давние поползновения женщину, комутан – теперь уже султан! не стал её убивать, а продал в рабство кочевникам Каракчаевской степи, раскинувшейся за северными границами султаната. Если бы он при этом лишил жизни её дочь – Сафа ни минуты не стала бы жить. Нашла бы способ, вены бы порвала зубами… А теперь она не могла бросить свою девочку, и ей предстояло сполна изведать горечь рабства, и при этом ещё видеть и знать, что и дочери с самого детства уготована та же участь.

Через три недели жестокого перехода по степи отряд кочевников, ходивший за рабами, достиг становища своего племени. Улькуллы были немногочисленны, но свирепы и воинственны – впрочем, как и все степняки-каракчаи. Испокон веков племена степи яростно воевали между собой за пастбища, воду, скот и лошадей, заключая лишь временные союзы. Но когда степь окружили расцветающие и крепнущие державы, стало очевидно, что вскоре одна из них приберёт воинственные, но разрозненные племена к рукам. Однако этого не случилось.

Уже более пятисот лет на острове между двумя рукавами реки Имчат проживал Красный род степняков, отказавшийся от извечного занятия предков – кочевого скотоводства и коневодства. Они основали единственный каракчаевский город – Цакдал-Мират, Обитель Звезды, а хана своего провозгласили Степной Звездой, Спустившейся С Небес. В жестоких войнах с племенами карачаев, благодаря тонкой игре с вождями они сумели со временем подчинить себе всю степь. И объединённое войско степняков несколько раз наносило сокрушительные поражения вышколенным и организованным армиям цивилизованных государств, посягнувших на Каракчаевскую степь.

В результате все племена каракчаев продолжили независимую кочевую жизнь, продолжая разводить коров, овец и лошадей и сражаться друг с другом. Но ежегодно от четверти до трети стад, отар и табунов отгонялись в Цакдал-Мират, и по требованию хана каждый третий воин степи должен был немедленно явиться под его знамя. Впрочем, и хан не раз по своей воле спасал племена, находящиеся на грани вымирания по той или иной причине, снабдив их лошадьми, скотом и рабами.

Цакдал-Мират расцвёл, в нём развивались и процветали торговля, ремёсла и даже наука и искусство; к нему, через наведённые через реки мосты и паромные переправы тянулись караваны из всех близлежащих стран, на его благо трудились сотни тысяч рабов, а покой охраняли опоясывающие вокруг исполинские земляные валы, патрулируемые всадниками Красного рода, теперь потомственно занимающихся лишь воинским делом.

А улькуллы и прочие племена продолжали жить, как и их предки тысячелетия назад. Сейчас племя насчитывало около трёхсот воинов, полтысячи женщин, втрое больше детей и несколько десятков стариков. Относительно детей и стариков-мужчин у каракчаев существовали свои законы. Мужчины продолжали оставаться членами племени, пока в состоянии были самостоятельно садиться в седло и ехать верхом; старики, чувствуя, что близок день, когда это им не удастся, садились на коня и уезжали прочь, чтобы вдали от соплеменников на скаку пронзить своё сердце ножом и отдать своё тело степным хищникам, а душу – ветру, продолжающему бег коня. Что касается детей, то до тех пор, пока ребёнок ростом не достигал колеса телеги, он считался маленьким и жил праздно под опёкой всего племени. Достигнув макушкой высоты колеса, мальчики становились молодыми всадниками, и начинали, коневодству, скотоводству, охоте и воинскому мастерству, а девочки – молодыми хозяйками, и учились рукоделию, шитью, готовке и прочим мудростям ведения домашнего хозяйства. В семнадцать лет юноши проходили посвящение в воины, а девушки в пятнадцать – в невесты.

Табуны, стада и отары принадлежали всему племени. Распоряжался всем вождь – тенг, опирающийся на совет из уважаемых стариков и авторитетных воинов. Рабы, как и животные, тоже были общим достоянием. У улькуллов было около двух сотен рабов, вернее – рабынь. Рабов-мужчин степняки покупали мало, и это были хорошие мастеровые – кузнецы, плотники, кожевники. С ними обращались достаточно уважительно и бережно, только при покупке рассекали подошвы ног и зашивали в раны пучки конского волоса, после чего раб мог лишь потихоньку ковылять, не помышляя о побеге.

Женщины-рабыни жили в больших общих юртах и под руководством старух-каракчаек выполняли всю домашнюю тяжёлую и черновую работу, а кроме того, ночами ублажали воинов…

В память Дели врезалось выражение глаз матери, когда старуха-чагаз, то-есть надзирающая за рабынями, объясняла ей ночные обязанности. Если бы уязвлённые гордость и достоинство могли воплотиться в жизнь – Сафа просто исчезла бы из этого мира, испепелив вместе с собой Гири-Сейкала и его сообщников.

– Вечером и утром будешь выпивать по глотку. – старуха показала тёмную пузатую бутыль. – Это ослабит попавшее в тебя мужское семя и не даст ему прижиться в утробе.

– Я не буду этого делать. – сказала Сафа, и голос её прозвучал неестественно спокойно. – Ни пить эту гадость, ни спать с вашими мужчинами я не буду. Можете убить меня сразу.

Старуха ощерила в улыбке редкие кривые зубы.

– Рабыню, отказавшуюся от чести ублажать воинов-каракчаев не убивают. Зачем? У нас в степи есть муравейники, высотой в рост человека, и по тропам к ним и от них огненно-красные насекомые движутся потоками, шириною в ладонь. Тебя голую привяжут на муравьиной тропе к вбитым в землю колышкам с раздвинутыми ногами, а причинное место смажут мёдом… Очень быстро все строптивицы приходят к выводу, что ласки наших мужчин будут куда приятнее поцелуев муравьёв.

Дрожь сотрясла тело матери, но ни лицо её, ни голос не изменились.

– Что ж – в конце концов, муравьи меня убьют – и всё закончиться. Но подстилкой для ваших воинов я не буду.

Чагаз некоторое время молчала, наклонившись вперёд. Её темное, изборождённое морщинами лицо почти касалось Сафы. Дели казалось, что жёсткие седые патлы старухи шевелятся, как щупальца, и тянутся, желая вцепиться в шелковистые волосы матери. Затем чагаз выпрямилась, звякнув многочисленными медными и латунными медальонами, и вздохнула.

– Я вижу… ты действительно готова умереть даже столь страшной смертью. В тебе есть мужество… но что ты скажешь, когда на муравьиной тропе вместо тебя окажется твоя дочь?!

И тогда впервые за всё ужасное время слёзы наполнили глаза матери и беззвучно покатились вниз мимо застывших губ…

Вместе с дюжиной других девочек-рабынь Дели под присмотром старших невольниц обучалась нехитрым обязанностям – мыть и драить медные и бронзовые котлы, миски и блюда, готовить, шить, вязать, чинить одежду и обувь. Сафа, постоянно занятая тяжким трудом, каждый день находила хоть минутку, чтобы приласкать дочку, одарить частицей материнского тепла. Силу её любви Дели ощущала, как незримое присутствие самой матери, даже когда её не было рядом. Это помогало девочке пережить столь разительные перемены в жизни. К счастью, она обладала отличным здоровьем, и тяготы кочевой жизни в сочетании с непривычным физическим трудом не сказались отрицательно на её организме. От природы любознательная и увлекающаяся, Дели с интересом впитывала новизну обстановки и, спустя некоторое время смогла даже полюбить эту землю – с зелёными волнами перекатывающегося под ветром ковыля, молочными туманами, заливающими сонные берега утренних рек, тысяченогим топотом табунов и резкими криками орлов, точками висящих в солнечных небесах… Но она не могла простить ни Гири-Сейкалу, ни мужчинам-степнякам того, что они делали с её матерью.

– Не смотри! – резко приказывала Сафа всякий раз, когда очередной кочевник уводил её в угол юрты, символично отгороженный плетёной из полосок кожи занавеской. Но девочка, до крови прикусив губу, каждый раз украдкой упрямо продолжала глядеть, как ритмично движется голова матери над бёдрами мужчин, часто лишь приспускающих пропахшие лошадиным потом штаны, как степняки грубыми лапами мнут нежную грудь и упругие полушария ягодиц, впиваются в волосы, переворачивая покорное тело то так, то эдак. Хриплое мужское сопение и удовлетворённое хрюканье стали для Дели самым отвратительным, что могло быть в этом мире. Мать, возвращаясь из угла, не подавала никакого виду, что только что с ней случилось что-то плохое – но Дели явственно ощущала, как каждый раз в ней умирает частица души…

Часть 3

Глава 1

– Роктар, посмотри!

Ария держала в руках веточку, на конце которой медленно шевелился огромный жук. Роктар подошёл, и они, прижавшись плечами, некоторое время рассматривали насекомое, напоминающее бронзовое украшение. Впрочем, внимание Роктара почти сразу переключилось на исходящее от Арии тепло. Он поймал себя на мысли, как ему хочется обнять её и прижать к себе плотнее. Ещё год назад он бы сделал это, не задумываясь, но сейчас…

Неслышно подошедший Белемир остановился, глядя на детей. Впрочем, это были уже далеко не те малыши, которых он шесть лет назад взял в ученики. Подростки, почти что юноша и девушка. Роктар вытянулся вверх, но и в плечах раздался так, что его впору было принять за шестнадцатилетнего. Густые тёмно-русые волосы он собирал на затылке в длинный хвост. Лицо похудело, черты заострились и начали приобретать жёсткость, подчёркиваемую тонкогубым сильным ртом и волевым подбородком. Большие серые глаза, окружённые по-девичьи густыми ресницами, выделялись на загорелой, потемневшей от ветра коже.

Ария оставалась на голову ниже, но её фигура уже приобретала манящие мужской взгляд очертания расцветающей женственности. Тонкие черты лица казались ещё изящнее в обрамлении пышных каштановых кудрей, а в глазах во время улыбки всё чаще плясали искорки будущей погибели для мужских сердец.

Около года назад Белемир, безошибочно угадав время, пригласил, якобы для помощи по хозяйству, одну из женщин-рабынь и дал им с Арией уединиться для решения возникших женских вопросов. Мать Роктара, заменявшая маму и для Арии, умерла два года назад. Белемир успел довольно близко с ней подружиться, и знал, что причина смерти – простое нежелание жить в неволе без любимого мужчины. Это не лечится никакими бальзамами. Её долго удерживала лишь необходимость заботиться о детях; когда она поняла, что их будущее определено, и они надёжно и безопасно пристроены под крылом Белемира, нить, связующая её с жизнью, истлела. Правда, целитель мог бы побороться, ему были ведомы не только способы излечения тела, но и таинства исцеления души… но не стал этого делать. Он видел и знал больше, чем любой из живущих на острове; хотя завеса времени, скрывающая будущее, лишь изредка приобретала для него некоторую полупрозрачность, иногда он видел довольно ясные образы и картины. Роктара это касалось в особенно полной мере, всё же он не ошибся, разглядев в мальчике скрытый потенциал. Некоторые ближайшие вехи его судьбы Белемир видел достаточно ясно, и сейчас, при виде Роктара и Арии, он в который раз ощутил, как тяжело сжалось сердце.

Роктар оглянулся, почувствовав взгляд целителя. Белемир отметил, как он мигом отодвинулся от Арии. Уже второй год они спали отдельно, а до этого делили на двоих широкую лежанку в избе Белемира. Целитель видел реакцию Роктара на вид полуобнажённой Арии, который нет-нет, да и открывался ему в условиях совместного жительства, и чувствовал, что влечение взаимно. Из них со временем вышла бы отличная пара…

– Белемир! – Ария искренне обрадовалась при виде старика. Они работали на плантации целебного жив-корня с самого обеда, и за разговорами не заметили, что солнце уже скрывается за вершинами деревьев. – Мы всё сделали.

– Молодцы, – улыбнулся Белемир, – идёмте домой, стемнеет скоро. Да и ужин поспел.

Роктар подхватил корзины со спелыми кореньями, отмахнувшись от попытки Арии взяться хоть за одну ручку. Белемир помог Арии собрать инструменты, и они двинулись по вьющейся между деревьев тропинке к избушке целителя.

Белемир жил в настоящей бревенчатой избе, что для острова было невиданной роскошью. Сами гиганты, практически нечувствительные к холоду, обитали в огромных залах с переходами и галереями, вырубленных в скалах. Рабы жили в длинных общих домах со стенами из камня и глины, укрытых шкурами морских животных и отапливаемых тюленьим жиром, добываемым в штольнях горючим сланцем и не слишком многочисленным плавником. Дерево гиганты употребляли исключительно для изготовления оружия, мебели и резных украшений. Тем не менее, для бессменного смотрителя заповедного уголка выстроили деревянный домик.

В самом разгаре было недолгое на острове тёплое время года, поэтому поужинали у костра – настоящего костра из сухих веток, пышущего ароматным дымом, а не тяжёлым угаром сланца или вонью тлеющего жира. Пищу Белемир готовил сам, и сегодня он сварил густую рыбную похлёбку, испёк репу и поджарил над углями по большому куску мяса. Хлеб на острове был редкой роскошью в виде лепёшек либо привозимых торговцами-мореходами сухарей. После ужина некоторое время сидели, слушая рассказы Белемира о густо высыпавших звёздах, запоминая названия созвездий и картину ночного неба. Затем Ария привычно ушла в избушку спать, оставив старика и Роктара для ежевечерних занятий.

Роктар приготовился к обычному началу – долгому сосредоточенному вслушиванию в собственное тело, до тех пор, пока все мысли не растворятся в дыхании и биении сердца, затем слиянию с окружающей природой – пока сознание не сольётся в единое целое с сонными вздохами вечернего ветерка и едва слышным шёпотом листвы. Белемир говорил, что надо научиться чувствовать себя частичкой всего сущего, а это не только остров и океан, и даже не вся суша и вода, а бесконечное пространство, сотканное из тьмы и света, в котором несутся многие тысячи тысяч таких же миров…

Но сегодня Белемир заговорил о другом.

– Ты способный ученик, Роктар, – улыбнулся он сквозь белую бороду, – и достиг заметных успехов. Ты уже знаешь, что человек состоит из двух сущностей, и научился чувствовать и в некоторой степени контролировать обе – телесную и энергетическую. Сегодня я хочу приоткрыть перед тобой истоки новых путей.

Старый целитель помолчал, бросил в огонь очередную ветку и подождал, пока она вспыхнет.

– Предки моего рода – заговорил он, и Роктару показалось, что голос старика звучит необычно торжественно – в прежние времена считались настоящими хранителями своих земель и населяющих их людей. Они умели отогнать едва ли не всякую хворь, голыми руками отразить нападение десятков вооружённых врагов, укротить ураган и призвать дождь. Великое учение передавалось от отцов к детям, от дедов – к внукам. Но учиться следует всю жизнь, до самой смерти, и чем больше пытаешься постигнуть, тем больше неведомых тайн начинает будоражить твой разум.

– Твой род… Они были… колдунами?.. – нерешительно спросил Роктар.

– Нет, – покачал головой Белемир, – чародеями они себя не считали, и не никогда не имели ничего общего с магами, ищущими всё новые и новые источники могущества, создающими всё более и более сильные заклинания. Мои прадеды черпали силу в самой природе – в земле, воде, воздухе и огне, и всегда с лихвой возвращали миру одолженную на время энергию. Человек способен сам, собственной волей освободить внутри себя такие запасы мощи, по сравнению с которыми самый сильный ураган покажется детским вздохом.

Старик помолчал. Роктар изо всех сил прислушивался к себе, пытаясь почувствовать – где же внутри таится эта сила? Он употребил бы её на то, чтобы стать свободным, покинуть остров… вместе с Арией… повидать все земли, о которых так интересно рассказывал Белемир…

– Как я сказал, – вновь нарушил тишину целитель, – для этого нужно было учиться очень долго. К тому, что я хочу открыть тебе сейчас, лично я шёл несколько десятилетий. Но у меня нет времени тянуть твоё обучение; к тому же, если я не ошибаюсь, ты и способен гораздо на большее, чем я в своё время.

Старик часто говорил такими загадками, и никогда толком их не объяснял. Роктар привык уже по мере сил не обращать на них внимания, и всё же… Почему нет времени? На что такое способен он, Роктар, и откуда Белемиру это известно? И…

– То, что я сегодня буду тебе показывать – лишь подножие громадной горы, маленький ручеёк у истоков полноводной реки. Это умение изменять свои жизненные ритмы, налаживать собственную энергетическую составляющую определённым образом, в зависимости от потребности. Такое изменённое состояние души и разума само по себе приводит к изменению телесной составляющей человека и называется «всполохом», то-есть вспышкой.

Есть три его вида – алый, синий и зелёный. В состоянии алого всполоха человек обретает потрясающие физические качества. Он не чувствует боли и не обращает внимания на раны, в том числе даже смертельные; скорость его движений, быстрота реакции и физическая сила увеличиваются в разы. Это – очень опасное состояние, находясь в котором легко можно покалечить или убить человека одним движением, раньше, чем сам осмыслишь собственную агрессию. Но контролирующий себя становиться в моменты алого всполоха совершенным воином; к тому же, он распространяет вокруг себя такую угрозу, что все люди инстинктивно стараются убраться от него подальше; даже свирепых хищников такой человек может обращать в бегство одним лишь взглядом.

Роктар порывисто вздохнул. Вот это да, это он понимал. Нет, ему интересно было учиться у Белемира абсолютно всему, но вот так вот… стать непобедимым бойцом… Ух!

– Человек, вошедший в состояние синего всполоха, – продолжал Белемир, – обретает полнейшую чистоту сознания и абсолютный контроль над мыслями, вследствие чего становится буквально невидимым. Нет, он не растворяется в воздухе, но способен пройти рядом со ждущими его часовыми и их собаками, а они при этом не обратят на него никакого внимания. В синем всполохе люди могут сутками лежать, сидеть или даже стоять абсолютно неподвижно, не есть, не пить, не спать и не справлять нужду, не чувствовать ни холода, ни жара. Такого человека можно закопать в землю на несколько дней, он может стоять в пылающем костре или часами лежать голышом в снегу – и не потерпеть ни малейшего вреда для себя. В то же время, он обретает повышенную чувствительность к окружающим его живым существам, может слышать их эмоции, чувства и даже мысли.

Роктару казалось, что Белемир опять подбрасывает ему одну из своих мудрёных загадок, и не собирается объяснять ответ. Неужели такое возможно? А ещё говорит – мол, предки колдунами не были!

– И, наконец, зелёный всполох. Владеющий им может мгновенно, на подсознательном уровне расположить к себе любого человека. Он умеет сделать так, что даже стремящиеся уничтожить его смертельные враги вдруг проникнутся к нему едва ли не любовью. Любой человек будет рад выполнить его просьбы и приложит все усилия, чтобы ему угодить. В состоянии зелёного всполоха человек может укрощать диких животных, и они не только не станут его бояться или нападать, а будут слушаться и исполнять его волю.

Нет, это уж точно сказка! Но тут же Роктар вспомнил, что на Белемира никогда не повышали голоса даже самые строгие надсмотрщики, да и хозяева-гиганты обращались с ним весьма уважительно… А животные? Ни один из свирепых белых медведей ни разу не зарычал на старика. Значит, по крайней мере, этим самым зелёным всполохом Белемир владеет. Но тогда…

– Сколь бы невероятными не казались тебе такие способности, – говорил целитель, – это, как я уже сказал – лишь начало великого пути. Человек – удивительнейшее создание, и, совершенствуясь, он способен подчинять себе всё – даже время.

– Белемир, – не сдержался Роктар, – а ты… умеешь всё это?

Белемир улыбнулся.

– Скажем так, кое-чему я действительно успел научиться, хотя до вершин мастерства мне по-прежнему далеко.

– Но тогда ты мог бы… Ну, в состоянии зелёного… э-э… всполоха… Ты мог бы попросить гигантов, чтобы тебя отпустили на свободу! И они бы тебе не отказали, ведь так?

Белемир медленно покивал головой.

– Вполне возможно, мальчик мой… Вполне возможно…

Он замолчал, поднял лицо к звёздам, мерцающим в бездонных тёмных глубинах.

– Видишь ли, Роктар… – заговорил он, тщательно подбирая слова. – Я уже говорил тебе, что все понятия в мире относительны. Сила, добро… Свобода… Я оказался здесь, и занимаюсь тем, что умею. Я делаю лекарства и лечу людей; не подумай, что хвастаюсь, но лишь благодаря мне остров не выкосили моровые болезни; в последний раз это могло случиться не более сотни лет назад…

Он осёкся, осознав, что проговорился о своём необычайном для простого человека возрасте, но Роктар молча и напряжённо продолжал слушать.

– Здесь я приношу пользу точно так, как мог бы приносить её в любом другом месте. А рабство… Я знаю, что могу уйти в любой момент, поэтому не ощущаю себя рабом. Понимаешь?

Роктар подумал. Ну, в общем… Если человек остаётся где-то добровольно, имея возможность уйти… Наверное, он в самом деле не чувствует себя невольником. И всё же…

– А другие люди? Ты мог бы их освободить?

Вопрос повис в воздухе. Выражение лица Белемира неуловимо изменилось, стало строже. В его прищуренных глазах Роктару почудилась боль… Или это так залегли тени от угасающего костра?

– Возможно. – как то нехотя ответил Белемир. – Вполне возможно. Вопрос в том, нужно ли это делать?..

Роктар потрясённо молчал. В разговорах с Арией они часто касались этой темы. Свобода, возможность сесть на корабль, плыть, куда хочешь, жить там, где захочешь, и делать то, что хочешь… Разве это не великий дар, положенный любому человеку? Почему люди должны быть собственностью гигантов?

– Послушай меня, мальчик, послушай внимательно, – словно решившись, заговорил Белемир быстро и твёрдо, – я верю в то, что человек должен рождаться, жить и умирать свободным. Но свобода – это внутренняя потребность, она должна вызреть, стать осознанной и необходимой. Это – ответственность перед собой и перед другими. Посмотри на людей этого острова. Плохо ли им живётся? Все ли они горят желанием самим принимать важные решения, думать, как и чем заработать еду, самим защищаться от нападений варлангов и прочих опасностей окружающего мира?

Роктар открыл и молча закрыл рот.

– Мне довелось однажды видеть, как в огромном городе, стоящем в красных жарких песках, взбунтовавшиеся рабы свергли своих хозяев. Крови было так много, что земля перестала её впитывать. Убивали не только мужчин, но и детей, и стариков, а женщин перед смертью подвергали насилию… Затем начались грабежи и пьянство, поножовщина и пожары. К власти по очереди приходили то одни, то другие – их свергали, убивали, и всё начиналось по новой. Заразные болезни, вспыхивая то тут, то там, грозили перерасти в мор. Система водоснабжения, лелеемая веками, вышла из строя, поля высохли, оливковые и пальмовые рощи сгорели под палящими лучами солнца. Наступал голод. В конце концов, город возглавил жестокий, но достаточно умный человек с большим количеством сторонников. Кровавыми казнями и страшными наказаниями он восстановил порядок… и всё вернулось на круги своя. Опять возникли господа и рабы. И знаешь что? Многие люди, израненные, голодные и больные, сами ползли к новоявленным господам и умоляли принять их обратно в рабство, дать крышу над головой и каждодневную миску похлёбки. Вот так…

Прогоревшее полено рассыпалось с тихим шорохом. Роктар сидел неподвижно.

– К свободе люди должны прийти сами, – мягко улыбнувшись, сказал Белемир, – стать сильными духом, мудрыми, справедливыми и великодушными. Стать свободными внутри, свободными от бремени собственных плохих поступков, низменных желаний, недобрых мыслей. И тогда свобода придёт сама. Непременно. Обязательно.

– А я смогу?.. – спросил Роктар и затаил дыхание, ожидая ответа.

– Сможешь, – кивнул Белемир, и в глазах его уже не было улыбки, – но твой путь к свободе не будет лёгким. У тебя впереди сложная и извилистая дорога… И, возможно, именно тебе уготовано изменить что-то в сознании людей и улучшить этот мир.

Глава 2

Роктар шёл за Тахаком уже несколько минут, а тот, хоть и оглядывался часто, так его и не заметил. Это могло бы доставлять удовольствие, если бы не нарастающий гнев, от которого кровь шумела в ушах, и сердце колотилось в горле, мешая дышать.

Роктар знал, куда идёт юный надсмотрщик. Окружающий остров океан и в тёплое время года оставался по-прежнему холодным, как и ледяные ручьи, бегущие с гор, но в заповедной роще гигантов клана Теенг имелось несколько озёр, и в одном из них старый Белемир разрешал купаться Роктару и Арии. Именно он обучил их плавать – умение, недоступное большинству людей, рождённых на острове. Когда-то они весело плескались вместе, потом…

Роктар со стыдом вспоминал, как недавно решил подсмотреть за купающейся Арией. Девичья нагота ударила в глаза, как солнце, и в сознании не осталось воспоминаний; зато прекрасно помнил Роктар внезапно хлестнувшее осознание того, что вот сейчас он пытается украсть… предать… В общем, он твёрдо понял, что увидит Арию обнажённой лишь с её согласия… Если такое наступит… А если нет – что ж! но ни воровать, ни предавать он, Роктар, не будет никогда.

А сейчас смуглый Тахак, высокий, мускулистый и гибкий, крался по лесу как раз для того, чтобы своими узкими раскосыми глазами увидеть купающуюся Арию. Роктар шёл за ним, ещё не зная, что станет делать, лишь ощущал, что вновь подошёл к тому самому краю, отступать от которого не станет ни за что. Уже несколько раз ему везло, и конфликт с Тахаком разрешался сам по себе. Роктар знал, что бесконечно так не будет. Знал, что за нападение на надсмотрщика наказывают страшно. Но также он знал, что не даст ему глазеть на Арию, а тем более к ней приставать. Тахак неоднократно пытался наладить с Арией отношения, но всегда наталкивался на холодность девушки и враждебность Роктара. До этого всё решало присутствие Белемира, но сегодня старик ушёл на дальние плантации целебных трав.

Озерцо близилось, и Тахак стал двигаться осторожнее. Роктар скользил между кустов в нескольких шагах от него. Ему уже удавалось иногда делать «всполохи» – но пока лишь в течении нескольких мгновений, не больше. Зато постоянные тренировки выработали навыки быстро входить в состояние «тихого света», предшествующего «сильному свету» и, затем, «всполоху». Возможности «света» были куда ниже, чем у «всполоха», зато в нём Роктар мог находиться долго. Сейчас он уже был готов в любой миг «засветиться» алым вместо синего, и тогда…

Тахак, вытянув шею и вглядываясь вперёд, заспешил – и под ногой хрустнула ветка. Сидящая у бережка Ария вмиг скользнула на глубину, только вода плеснула. Надсмотрщик грязно выругался вполголоса, и, уже не скрываясь, пошёл к озеру. Ария, по шею сидя в воде, настороженно глядела на него снизу-вверх.

– Привет, Ария! – кривя губы в своей всегдашней, презрительной ухмылке, поздоровался Тахак. – Как водичка?

– Здравствуй, – не улыбаясь, отвечала девушка, – прохладная, я уже вылезать собиралась.

– Да? – гадкая ухмылка словно приклеилась к губам Тахака. – Жаль… а я думал, может, с тобой вместе искупнусь. А?

Ария не отвечала, поглядывая по сторонам. Меня ждёт, или Белемира, со стыдом и злостью подумал Роктар, конечно, Белемир бы мог всё уладить… А сам что? Так и будешь в кустах сидеть?!

– Но, если хочешь, вылезай, – засмеялся Тахак, трогая ногой аккуратно сложенную одежду девушки, – я тебе одеться помогу… Домой провожу. Вылезай, что же ты?

– Уйди, Тахак, – стиснула зубы Ария, – я пожалуюсь на тебя. Господа не велят надсмотрщикам напрасно обижать рабов.

– Не будь дурочкой, Ария, – скривился Тахак, – господа будут слушать в первую очередь баклака. А это мой отец.

– Твой отец – справедливый надсмотрщик, не зря его сделали старшиной, – отвечала Ария, – вряд ли он одобрит то, что ты делаешь.

– А что такого я делаю? – спросил Тахак. Голос его как-то странно изменился. Он медленно подошёл к воде, пристально вглядываясь в размытые очертания девичьей фигурки. Ария сжалась под этим взглядом, не решаясь смотреть в повлажневшие глаза надсмотрщика.

– Ты же знаешь, что нравишься мне, Ария, – хрипло проговорил Тахак, – всегда нравилась. Что, так и собираешься сидеть в этом лесу? Если я захочу жениться, мне дадут отдельное жильё. Через пару лет меня назначат одним из старшин, а затем я стану и баклаком, как отец. Выходи за меня, Ария, ты не пожалеешь, и не будешь ни в чём нуждаться. Жёны надсмотрщиков выполняют лишь домашнюю работу в своём посёлке, гнуть спину на грядках уже не придётся. Подумай…

– Перестань, Тахак, – замотала головой Ария, – я не люблю тебя, и я тебе не пара. Поищи девушку в семьях надсмотрщиков, многие будут рады…

– Мне не нужен никто, кроме тебя! – закричал Тахак. Кровь прилила к его лицу, на лбу вздулись вены. Ария со страхом глядела, как он трясущимися руками рвёт запутавшуюся шнуровку на рубахе, отбрасывает её в сторону. – Ты всё равно будешь моей – по согласию или без! Иди сюда!

Он сбросил сапоги, девушка в ужасе рванулась к противоположному бережку. Роктар преодолел разделявшее их с Тахаком расстояние за пару ударов сердца. Только что надсмотрщик один стоял на берегу – и уже в следующий миг сильная рука рывком отшвырнула его от воды. Тахак чуть не упал, извернулся, повёл вокруг безумным взглядом налитых кровью глаз. Узнал Роктара, и оскалился в страшной смеси улыбки и гримасы ярости.

– Ты, щенок, – прошипел он, – ты покойник! Понял? Ты уже труп, урод!

Одним движением от отстегнул от пояса кнут, и ременные кольца упруго развернулись, словно зловещий змеиный хвост. Роктар не шевельнулся, страха не было, лишь холодная решимость. Тахак шагнул вперёд, кнут метнулся гибкой молнией, стремясь захлестнуть шею и швырнуть на песок, раб чуть пригнулся, пропуская его над головой. Молодой надсмотрщик не зря помногу упражнялся со своим оружием; мгновенно перекинув над головой кнутовище он стеганул противника в лицо, конец кнута разорвал воздух с хлёстким хлопком. И вновь Роктар успел отклониться в сторону, и, кинувшись вперёд, успел перехватить туго скрученные в жгут тонкие ремешки. Тахак рванул кнутовище к себе, раб упёрся и ответным рывком едва не выдернул оружие. Скалясь, другой рукой Тахак выхватил вырезанную из кости короткую дубинку, шагнул ближе, примеряясь…

– Белемир!!! – изо всех сил закричала Ария. – Белемир!!!

Выругавшись, Тахак остановился. Роктар выпустил кнут, стоял спокойно, лишь лицо побледнело, и серые глаза налились кремневой непреклонностью. Надсмотрщик оглянулся, приходя в себя. Он уже понял, что ни испугать, ни легко победить раба не удастся… Спорить с Белемиром ему не хотелось, старик на особом счету у хозяев, отец такого не одобрит. Чёрт с ними, будет ещё время.

Тахак сунул за пояс дубинку, собрал в кольца кнут. Влез в сапоги и подобрал рубашку.

– Смотри, Ария, – всё ещё хрипло произнёс он, – тебе выбирать. Не ошибись, я упрашивать не стану!

– Нечего смотреть, – сквозь слёзы закричала девушка, – ты мне с детства противен! Не приближайся ко мне, я к хозяевам пойду! Мне Белемир поможет, его послушают! Отстань от меня, слышишь? Я никогда, ни за что твоей не буду!

Тахак дышал хрипло, как загнанный зверь, чёрная злоба плескалась в щёлках глаз.

– Ты слышал её, – глухо сказал Роктар, – уходи.

– Значит, его ты любишь? – не сказал, а прошипел Тахак. – Так знай, что если ты не будешь моей, то и его не будешь тоже! Запомни!

– Уходи. – по-прежнему ровно произнёс Роктар.

Грязные ругательства слетели с кривящихся губ надсмотрщика. Круто повернувшись, он бросился в чащу.

Довольно долго Роктар смотрел ему вслед, затем медленно повернулся к Арии, и его губы тронула лёгкая, чуть виноватая улыбка.

– Ушёл, – сказал он, – это точно. Не бойся. Вылезай, замёрзнешь совсем.

Юноша отвернулся, отошёл на несколько шагов от воды и остановился, бездумно скользя взглядом по окружающей лесное озерцо зелени кустов. Сегодня Тахак вновь отступил, но сколько это будет продолжаться? А ведь я не отдам ему Арию, внезапно подумал Роктар, ни за что не отдам! Даже, если мне придётся… Придётся…

Додумать страшную мысль юноша не успел. Позади раздались тихие шаги по песку, и Роктар вдруг подумал, что, кроме плеска воды, ничего не слышал… например, шороха одеваемой одежды…

А затем лёгкие девичьи руки легли ему на плечи, и он замер, отчаянно желая повернуться, и столь же сильно боясь.

– Роктар… – тихо-тихо позвала Ария, и в голосе, ещё дрожащем от пережитого страха, было столько нежности и беззащитности, что нерешительность юноши сняло, как рукой. Он резко обернулся и ощутил тело девушки в своих объятиях, словно живой огонь.

– Поцелуй меня… – так же тихо произнесла Ария. – Пожалуйста… Не отдавай меня никому. Я хочу быть лишь с тобой, понимаешь?

Каждый видел своё отражение в глазах другого. Они опустились на песок под шум вековых деревьев; кровь шумела в ушах Роктара и сердце колотилось так, что пульс грозил разорвать виски. Они ласкали друг друга неумело, медленно, но очень бережно, боясь обидеть, испугать, оттолкнуть… Оба не имели ни малейшего опыта, и поначалу Ария, подчиняясь врождённой женской мудрости, вела и направляла Роктара; затем горячий, трепет тела девушки разом вымел из души юноши все опасения и колебания, и он, подчиняясь природному зову, стал действовать решительнее. В миг первого слияния глаза Арии распахнулись широко-широко, как глядящее на них сверху небо. И всё растворилось в слитном дыхании и едином ритме, извечном, как сама жизнь…

Глава 3

Тёмная синева неба готовилась смениться ночной чернотой, сгустившиеся под сенью деревьев тени дышали прохладой. Роктар заканчивал наполнять корзину зелёными шишечками дай-плети, собирать которые нужно непременно на вечерней зорьке.

Стоял самый разгар мореходного времени года. Негостеприимные северные воды, изобилующие непредсказуемо меняющимися стремительными течениями, скрытыми под водой скалистыми грядами и коварными странствующими айсбергами не могли полностью отпугнуть мореплавателей. Северные пираты к острову синих гигантов захаживали регулярно; сейчас же кроме их крутобоких драккаров на якорь у южного побережья часто вставали изящные галеи купцов империи Йар. Многовесельные шлюпки доставляли на остров рабов, муку, сухари, специи, ткани, посуду, железные и стальные инструменты, оружие, утварь, а обратно уплывали тяжело загруженные свинцом, солью, тюленьим жиром, ворванью, китовым усом и моржовой костью.

Из года в год множество бухт и бухточек, на которые скалистыми, спускающимися прямо в волны гребнями разделялось всё восточное побережье острова, давали приют сотням тысяч морских котиков, тюленей и моржей, приплывающим сюда на брачный сезон. За считанные дни широкие галечные берега покрывались лоснящимися чёрными, бурыми и серыми тушами, и шум прибоя тонул в многоголосом хриплом реве дерущихся и спаривающихся животных. Гигантскими валунами среди них выделялись звероморжи, вдвое превосходящие размерами своих обычных сородичей. После нескольких дней гона звери исчезали в свинцовых волнах, чтобы уступить место второй, ещё более многочисленной волне. Третья волна была уже не столь обильна; её составляли более слабые животные, опоздавшие к первому и второму приплыву. Именно на них, по веками соблюдающемуся закону, синие гиганты и вели ежегодную охоту. Люди-рабы усеивали берег, свежуя и разделывая тысячи туш, растягивая для просушки и засаливая шкуры, наполняя бочки жиром и солониной. Отдельно обрабатывалась моржовая кость, представляющая основную меновую ценность; за клык звероморжа, длиной в человеческий рост, можно было купить дюжину рабов. На звероморжей гиганты охотились сами с помощью своих медведей.

После большой охоты наступало время китобоев, уходящих в море на небольших вельботах из тюленьих шкур. Бывало, что загарпуненный кит утаскивал вельбот далеко за пределы видимости, и он не возвращался более; иногда раненное животное бросалось на таран и ударом головы разносило вельбот в щепки. Но в основном мастерство китобоев, обучающихся с ранней юности, одерживало верх над дикой мощью подводного великана, и громадную тушу буксировали к берегу. Было время, когда Роктар удивлялся: почему китобои, отплыв от берега, не уходят в море, на свободу, к новым землям? Теперь он понимал, что шансов преодолеть тысячи миль бурлящих штормами волновых просторов на маленьких, беспарусных вельботах у людей, не умеющих ориентироваться в открытом океане и не имеющих запасов пресной воды, менее чем ничтожны. И всё же временами ему казалось, что сам он мог бы рискнуть…

Свобода всегда казалась Роктару прекрасной и непостижимой сказкой; жажда познать новую жизнь, новых людей, новые земли и возможности жила в нём с раннего детства. Белемир говорит, что свобода – осознанная, внутренняя потребность, и она нужна не всем и не всегда… Роктар раньше считал, что принял бы свободу на любых условиях, а сейчас вдруг понял, что не хочет покидать остров без Арии.

При воспоминании об Арии юноша в который раз почувствовал, как кровь приливает к щекам и ушам. Нечастые минуты телесной близости по-прежнему были исполнены для них того же душевного трепета и волнующей новизны; душой же и мыслями они, казалось, не расставались ни на миг.

Подхватив корзину, Роктар быстрым лёгким шагом двинулся по неприметным, петляющим тропкам сквозь быстро опускающуюся темноту. После охотничьего сезона синие гиганты отмечали праздники, посвящённые величию ушедших предков и возвышающие силу и мужество живущих ныне. В это время заключались нечастые для гигантов брачные союзы. Белемир как-то рассказал, что медленно, но неумолимо довлеющим над синекожими великанами проклятием уже несколько веков было то, что всё меньше и меньше рождалось у них детей, а среди родившихся всё меньше и меньше становилось девочек. Гиганты жили по три-четыре сотни лет, поэтому пока уменьшение их численности не слишком бросалось в глаза; однако каждая достигшая детородного возраста невеста становилась на острове причиной нешуточного соперничества.

Споры гигантов были отдельной историей. Когда вожди и старейшины кланов осознали опасность постепенного вымирания своей расы, они также поняли, что воевать друг с другом означает терять и без того редеющие ряды воинов, необходимых для постоянной борьбы с варлангами. С тех пор все конфликты, касающиеся разделения территории, спорных охотничьих владений либо оскорблений решались в поединках воинов-рабов. Каждый клан имел своих потомственных мастеров воинских искусств, воспитывающих поколения бойцов, которые проливали за своих хозяев в аренах-ямах. Со временем бои рабов стали не только средством решения спорных вопросов, но и просто зрелищем, возможностью пощекотать нервы и поиграть на ставках. Для рабов проводились свои турниры кулачных поединков, в которых могли участвовать все желающие; гиганты же наблюдали схватки на самых различных видах оружия в разнообразных вариантах. Бои проводились не реже одного раза в месяц; в основном для развлекательных поединков использовалось тупое либо вовсе деревянное оружие в сочетании с защитной одеждой. Это делало схватки более безопасными, хотя нередко такие потешные бои всё же заканчивались серьёзными увечьями, а иногда и смертью.

В смертельных схватках с настоящим оружием сходились избранные бойцы высокого класса мастерства. Такие бои проводились в обязательном порядке раз в году, в дни всеобщих праздников, а также в любое время при назревшем конфликте, требующем разрешения без пролития крови хозяев-гигантов.

Но за право жениться на вступивших в возраст синекожих красавицах гиганты соревновались сами: прыгали в длину и высоту, поднимали, носили и метали камни, боролись на руках и на выталкивание из круга.

После заключения своих брачных союзов синие гиганты разрешали жениться и рабам. Роктар надеялся, что на предстоящем празднике он тоже получит дозволение создать семью с Арией. Главное, что они будут вместе – а дальше он что-нибудь придумает. Юноша горячо верил, что их с Арией удел – свобода, и был исполнен решимости её добиться. Не зря же говорил Белемир, что главное – стремиться и совершенствоваться, а желаемый результат придёт сам, когда наступит на то своё время…

Увидев сквозь деревья отблески костра, Роктар улыбнулся, предчувствуя встречу с Арией. Днём она ходила к восточному побережью, относила заготовленные Белемиром эликсиры. Гиганты клана Теенг продавали их очень мало, и получали отличную цену; лишь некоторые торговцы с единственного на полушарии материка могли приобрести чудо-лекарства, и многие из них проделывали полный опасностей путь если и не только ради них, то в весьма значительной степени… Но сейчас Ария, уже, конечно, вернулась…

Но у костра сидел только Белемир. Внезапно сердце в груди Роктара пропустило удар, и он сбился с шага, ещё не понимая, почему вдруг навалилось предчувствие неотвратимой беды… Ведь ничего не могло случиться, Ария просто отлучилась… Или в хижину вошла… Но собаки, всегда встречающие Роктара радостным лаем, почему-то виновато жмутся к земле, пряча взгляд и смущённо виляя хвостами…

Белемир взгляд не прятал, смотрел твёрдо и прямо, как всегда, но именно в его глазах Роктар прочёл приговор всякой надежде.

Медленно подошёл, поставил корзину и сел на бревно, напротив учителя, на своё постоянное место. Он уже успел привыкнуть, что рядом сразу оказывается Ария, доверчиво устраивается под рукой, прислонившись щекой к груди.

– Что с ней?

Голос прозвучал глухо, слова вышли из горла, как кровь из пробитых лёгких.

– Её нет на острове, Роктар. – ответил Белемир. – Тахак продал её сегодня торговцам империи Йар.

И всё перестало иметь значение. Роктар молча и сосредоточенно разложил под навесом принесённые шишечки дай-плети, так же молча уселся на место, принял миску и стал есть, не ощущая не то, что вкуса – собственного тела, воздуха в лёгких, земли под ногами.

О случившемся Белемиру рассказала принёсшая продукты рабыня. Случайно увидевший Арию имперский торговец сразу положил на неё взгляд, уверяя, что она будет истинной жемчужиной в коллекции какого-то сенатора. Это услыхал Тахак. Он отвёл Арию в сторону и долго говорил с ней, под конец стал кричать, а затем в гневе схватил её, швырнул на землю и удалился на побережье. Когда Ария уже возвращалась в рощу, её встретили два молодых надсмотрщика, приятели Тахака. Арию связали, заткнули рот кляпом и унесли на берег, где её тут же отвезла на корабль специально подогнанная шлюпка. И корабль немедленно отплыл. А Тахак преподнёс своему отцу плату за рабыню – двух детёнышей зверобарсов в больших плетёных корзинах, самца и самку, для расплода. Таких зверей ни у кого из гигантов на острове ещё не было, так что нет сомнений в том, что хозяева похвалят и щедро отблагодарят баклака за удачную сделку. Да, клан Теенг старался поступать с рабами справедливо, но у Арии не осталось на острове ни родни, ни мужа, ни детей… Какая разница для безродной рабыни где жить и кому служить?..

Роктар продолжал сидеть долго после того, как догорели и медленно перестали светиться последние угольки. Тьма опустилась на рощу, заполнила душу и оплела чувства Роктара. Слёз не было, но отчаяния, как ни странно, не было тоже. Была боль, страшная боль, и была решимость.

– Думай, мальчик мой, думай хорошо. – сказал перед уходом в хижину Белемир. – Твой дух сейчас может сломаться или укрепиться; но и укрепившись, он может стать либо причиной будущего саморазрушения и смерти, либо инструментом совершенствования и оружием обретения свободы. Думай, Роктар… И слушай себя. Только себя.

Глава 4

Роктар продолжал выполнять наставление учителя и три дня спустя, когда смотрел, как на гладкие, вытертые ногами до блеска каменные плиты рабской боевой арены выходит Тахак. Роктар прислушивался к себе, пытаясь понять, что именно ждёт от настоящего момента, чего хочет достигнуть, как следует поступить – и не находил ответа. Видать, плохой он всё-таки ученик…

Тахак подвизался на арене, где проводились кулачные бои для зрителей-рабов уже второй год, и успел завоевать репутацию ловкого и беспощадного бойца. Он уже входил в число тех, кто выходит на арену по праву победителя многих поединков и вызывает всех желающих оспорить свой авторитет. Перед этим крепкий, как глыба, раб средних лет жёстко отделал по очереди троих смельчаков, и вновь ушёл гордым победителем. Сейчас настала очередь Тахака.

Роктар протолкнулся вперёд. В рабской арене не было сидячих мест, зрители рядами стояли на круто поднимающихся склонах круглой каменной чаши, упираясь подошвами в небрежно прорубленные круговые бороздки. Он спускался, откровенно не в силах окончательно понять, зачем это делает, но твёрдо зная, что жить иначе просто не сможет. «Я не стану отговаривать тебя, мальчик, – сказал накануне Белемир, – но я отношусь к тебе, как к сыну, и мой долг – предупредить тебя о том, что мне известно совершенно точно. Запомни, что месть ещё ни одному человеку не вернула утраченное счастье. Никому и никогда.» Но она может хоть немного успокоить душу, примирить меня с самим собой, ответил тогда Роктар, ты сам учишь, что внутреннее равновесие и своё собственное отношение к себе гораздо важнее любых внешних проявлений и мнений. Разве не так? «Всё так, – печально кивнул целитель, – просто, поверь, есть много способов достичь этого равновесия… Но я знаю, что не весь опыт можно передать, сколь бы великим не был учитель и талантлив ученик. Некоторые моменты человек должен пережить сам и самостоятельно сделать выводы. У тебя впереди свой путь, мальчик… И тебе по нему идти.»

– Явился, щенок? – прошипел Тахак. – А ведь я тебя ждал, знал, что ты придёшь!

Роктар молча сделал несколько шагов по каменным плитам арены, ощущая, как меняется настроение зрителей.

Развлекательные кулачные поединки для рабов посещались практически всеми незанятыми срочной и обязательной работой мужчинами и изрядной частью женщин. Это было одно из не столь уж многих доступных развлечений, а также возможность сыграть на ставках на немудрёные, специально выделяющиеся для этого призы – одежду, обувь, нехитрые украшения… Поэтому зрители азартно следили за всеми перипетиями схваток, увлечённо обсуждали силу и умение признанных бойцов и возможности претендентов, яростно болели и, не стесняясь, выражали чувства громким ором, свистом, аплодисментами и ругательствами.

Но сейчас, при виде оказавшихся в каменном кругу противников, шум толпы резко пошёл на убыль, и, постепенно, практически утих совсем. Многие были в курсе того, что случилось между этими двумя, а тем, кто ещё не знал, тут же быстро всё объясняли сведущие соседи. Боковым зрением Роктар увидел, как напрягся и нахмурился старшина надсмотрщиков, отец Тахака, стоящий в окружении собратьев по ремеслу на почётном южном склоне арены, который был вырублен ровными террасными площадками.

– Я думал, ты сразу прибежишь, чтобы в горло мне вцепиться за свою потаскуху, – продолжал Тахак, и в наступающей тишине его слова уже достигали слуха многих зрителей, – но ты, видно, слабак! Только сейчас решился, чтоб всё, значит, по закону… Наказания испугался, щенок! Ну, ты и так у меня схлопочешь, не сомневайся.

Баклак явно намеревался вмешаться и предотвратить бой, он решительно шагнул вперёд, открывая рот, но другие старшины придержали его, в чём-то убеждая. Он слушал, недовольно мотая головой, щуря и без того узкие глаза, досадливо кривя губы под тонкой полоской чёрных усов. Старшины были, вроде бы, правы – лучше дать посчитаться сейчас, в честном поединке по правилам, под присмотром судьи, на глазах у всего народа, чем ожидать убийства и, возможно, побега или бунта. Всё так… но…

Тем временем судья, немолодой, но крупный и увитый мощными мускулами мужчина, старшина кузнецов, подошёл к противникам, и тишина стала почти абсолютной.

– В глаза пальцами не тыкать, зубы в ход не пускать, в позвоночник локтями и коленями не бить, шею не скручивать, – громко произнёс он, – слушать мои команды, если скажу – сразу расходиться! Ясно?

– Ясно, ясно, давай уж! – нетерпеливо бросил Тахак. Роктар, не сводя глаз с противника, лишь молча кивнул головой.

– Начинайте! – махнул рукой судья и быстро отступил прочь.

Тахак провёл уже довольно много поединков, и стал вполне опытным и опасным кулачным бойцом. Он был мускулистым и сильным, но главным своим козырем считал безжалостность и быстроту, а также ловкость и гибкость. Надсмотрщик двинулся вперёд, подпрыгивая и пританцовывая, играя телом, раскачиваясь из стороны в сторону, сбивая противника с толку, мешая предугадать следующее движение; внезапно прыгнул, оторвал от камней ногу, словно для удара – и тут же поставил, одновременно бросая руки в россыпи хлёстких ударов. Нападал, не давая опомниться, бил с обеих рук, в голову и туловище, пинал ногами в живот и пах – так он, не дав толком и проявить себя, забивал противников гораздо крупнее и опытнее. Но сейчас что-то шло не так. Он не попадал. Совсем.

Белемир не учил Роктара драться, но каждодневные занятия со старым целителем научили юношу знать, чувствовать и понимать собственное тело, а также собирать в нужный миг все необходимые его качества и бросать их на достижение цели. С первого мгновения боя он понял, что чувствует, видит наперёд каждое движение Тахака. Оставалось лишь неторопливо сдвигаться, пропуская удары мимо себя, иногда подставляя под них руки. Тахак уже проиграл, проиграл в тот самый миг, как напал, но ещё не понял этого; переводил дух, вновь бросался вперёд, сыпал ударами, пытался хватать, бороться, терял дыхание и силы. Роктар отступал, кружил, заходил за спину противника, ощущая свою абсолютную власть над этим человеком; ему казалось, что силы, покидающие Тахака, вливаются в его жилы. Он понял, что не хочет даже его бить…

Зрители постепенно оживились, поднялся всеобщий гвалт. Тахак, не помня себя от бешенства, рвался вперёд, ему казалось, что все смеются над его беспомощностью. Судья посматривал на баклака, тот нервно крутил головой, разминая шею, но оснований для остановки боя не было…

– Что, сучонок, боишься схватиться грудь на грудь? – задыхаясь, страшно просипел Тахак. – Иди сюда, щенок, дерись честно, как мужчина! Невесту захотел? Твоя невеста скоро будет лежать под тем, под кем прикажут! И ногами от удовольствия дрыгать! Понял?!

И тихий алый свет полыхнул жарким всполохом…

Мало кто смог разглядеть движение Роктара – шаг навстречу и чуть в сторону, за плечо, короткое движение кулака сбоку к виску. Колени Тахака стукнулись о каменные плиты арены. Он смотрел на противника – но жизнь уже уходила из этого взгляда, руки дёрнулись и вновь бессильно повисли. В накрывшей арену гробовой тишине Тахак медленно повалился вперёд, ударившись о камни лицом с так и не закрывшимися глазами…

Глава 5

– Выходи! – рявкнул надсмотрщик. Роктар, пригнув голову, шагнул в низкий проём и остановился, щуря глаза. День выдался ясным, а светильник из фитилька, опущенного в плошку с тюленьим жиром, надсмотрщики в карцере «забывали» зажечь, так что за двое суток Роктар успел отвыкнуть от света. Лишь тьма, могильный, постепенно забирающийся внутрь костей холод каменного мешка и мысли. Уж для чего-чего, а для размышлений времени хватило, и Роктар в полной мере осознал правдивость слов Белемира. Смерть ненавистного прежде Тахака лишь сделала более пронзительным и беспощадным осознание того, что Ария для него потеряна. Навсегда.

И всё же Роктар был практически уверен в том, что будь у него возможность вернуться на два дня назад, он всё равно поступил бы точно так же. Вышел бы на поединок, а там… не нужно было Тахаку говорить то, что он сказал. Слова – не ветер. Словам человек сам хозяин, за них надо отвечать.

Было бы бравадой утверждать, что на своё будущее Роктару уже стало наплевать. Нет, конечно. И страшно было, и умирать не хотелось. Но он считал себя правым, а потому ни на миг не задумался о том, что следует просить пощады, взывать к справедливости хозяев, объяснять что-то про себя, Арию и Тахака. Тем более не станет он лгать, что убил юного надсмотрщика случайно. Пусть будет то, что будет.

Внезапно Роктара пронзило воспоминание о странном сне, привидевшемся ему во время полудрёмы-полубреда в каменном ледяном мешке. Ему открылся вид на небольшую долину, окружённую сизыми и бурыми остроконечными скалами; белоснежные шапки нетающих снегов и искрящиеся ледники словно плыли в пронзительной синеве безоблачного неба. Густо-белые языки тумана ползли на долину из узких ущелий, подчёркивая изумрудную зелень буйных, переливающихся волнами трав. А в самой середине долины высились два гигантских каменных шпиля, стремящиеся в небеса. Исполины стояли всего в паре шагов друг от друга, и между ними так же весело зеленела трава, но в обе стороны от столбов огромными правильными овалами расходились две мёртвые, лишённые растительности зоны. В одной голая земля растрескалась от жара, и воздух дрожал и плыл над ней, словно над костром в солнечный день; в другой землю сковал лютый мороз, и искры колючего инея сверкали на сколах и краях трещин…

И вот что странно: сейчас Роктар был уверен, что видел этот же сон уже много раз, с самого детства, но, просыпаясь, раньше он его тотчас же забывал. Откуда взялась такая уверенность, он понять, разумеется, не мог.      Полудюжина надсмотрщиков расступилась по обе стороны каменной площадки перед железной дверью карцера, а прямо перед юным рабом в грозном величии замер Таанг-Баар, самый могущественный ныне воин клана Теенг. Хотя формально главой клана считался его отец, на деле он уже давно практически во всех важных вопросах доверял разбираться старшему сыну.

Роктар бестрепетно поднял взгляд навстречу глазам хозяина-гиганта.

Могуч был Таанг-Баар, могуч и дико, варварски прекрасен. Бугры мощных, рельефных мышц при каждом движении играли и перекатывались под ярко-синей кожей, на лице, словно высеченном из скалы резкими, но умелыми ударами рубила, горели под разлётом густых бровей глаза цвета тёмной меди. Буйная грива иссиня-чёрных волос спадала на спину, почти скрывая под собой плащ из тюленьих шкур. Кроме плаща лишь набедренную повязку и меховые сапоги-чуни носил гигант, да ещё браслеты из простого железа кольцами охватывали предплечья рук, свободно опирающихся на поставленную перед собой секиру.

Четыре громадных белых медведя полукольцом стояли позади хозяина, сверкая под солнцем полированными узорчатыми пластинами и шипами лат, прикрывающих голову, грудь и загривок. Роктар сразу узнал того, который был ранен в схватке с варлангом десять лет назад, благодаря чему он и Ария попали к Белемиру… Он и Ария…

– На колени, раб! – крикнул надсмотрщик. Роктар даже не посмотрел на него, стал твёрже, шире распрямив ноги, стараясь таить дрожь, сотрясающую скованное лютым холодом стылого камня тело. Пусть гигант сам прикажет… Надсмотрщик двинулся было к нему, берясь за дубинку, но гигант остановил его, мотнув головой.

– Говори, баклак. – коротко велел он старшине надсмотрщиков. Тот шагнул вперёд, темнея лицом при виде убийцы сына.

– Господин, этот раб убил надсмотрщика, твоего раба, моего сына Тахака. Позволь наказать его согласно закону.

Согласно закону, убийцу надсмотрщика следовало приковать к скале и поливать ледяной океанской водой, пока не остановиться дыхание. Роктар стиснул зубы, призывая всю свою гордость и мужество. Он убил Тахака за Арию, и во её же имя не станет унижаться.

– Как это произошло? – сдвинув брови, спросил Таанг-Баар. Баклак замялся, переступил с ноги на ногу.

– Они дрались на арене, господин. – наконец нехотя ответил он.

Гигант недоумённо поднял брови. Кулачные бои на рабской арене – дело добровольное, смертельные случаи в них достаточно редко, но всё же бывают…

– Он нарушил правила, не выполнил приказа судьи? – спросил Таанг-Баар.

– Нет, господин, – заторопился баклак, – но выслушай меня! Он убил специально, из мести! Он давно таит зло на моего сына!

– Объясни! – раздражённо потребовал гигант. Вожак своры Хуург, ощутив гнев хозяина, оскалил громадные клыки, остальные медведи тоже зашевелились, бряцая латами.

– Позволь говорить мне, господин! – раздался неожиданный голос.

На площадку, опираясь на привычный посох, шагнул Белемир. Взгляд его скользнул по Роктару, и он ощутил прилив сил и мужества, словно учитель передал ему часть своей энергии.

– Говори! – приказал гигант.

– Дело в том, – начал целитель, не обращая внимания на гнев старшины надсмотрщиков, – что этот юноша – мой ученик. Ты помнишь, что десять лет назад отдал его мне в помощники, его и ещё одну девочку, Арию. Так вот, он и та девочка, ставшая девушкой, собирались просить позволения жениться на нынешнем празднике. Но, на беду, сыну баклака, покойному Тахаку, тоже нравилась Ария. Он неоднократно оказывал ей знаки внимания, и порой бывал чрезмерно назойлив и груб…

– Не смей оскорблять моего мёртвого сына! – взревел баклак, но гигант остановил его коротким жестом. Хуург выдвинулся вперёд, скребя когтями по камнях, оглядывая всех маленькими злыми глазами.

– Но девушка сделала свой выбор в пользу этого юноши, Роктара. – продолжал целитель. – И тогда Тахак, потеряв голову от неразделённой любви, поступил вопреки закону: без вашего позволения обменял девушку на детёнышей зверобарсов…

– Это так? – хмурясь, спросил Таанг-Баар. Баклак побагровел.

– Они не были женаты, господин! – заявил он. – У девчонки не было никакой родни, так что закон не был нарушен. Мой сын хотел доставить радость своим господам, ведь зверобарсы…

– Но твой сын знал, что эта девушка хочет замуж за моего раба? – загремел Таанг-Баар. – Знал или нет?

– Этого нельзя утверждать наверняка, господин. – запинаясь, выдавил баклак.

– А что скажешь ты? – гигант указал на Роктара огромной секирой, словно прутиком.

– Мы с Арией любили друг друга. – ответил Роктар. Он не стал говорить ничего ни о Тахаке, ни о бое, и ощутил одобрение Белемира… и неожиданно Таанг-Баара.

Гигант задумался. Ситуация вышла неоднозначная, а клан Теенг славился справедливым отношением к рабам, предотвращающим недовольства и бунты. С одной стороны, раба можно понять, с другой… простить намеренное убийство надсмотрщика, по какой бы то ни было причине… У рабов всегда есть возможность обратиться за правым судом к хозяевам, нельзя допускать, чтобы у них возникали мысли о возможном самосуде.

Но Таанг-Баар был воином, и хотя его предки поколениями вытравливали любые проявления воинственности в душах людей-рабов, этот юноша был ему симпатичен. Он – мужчина, несмотря на то, что ещё почти ребёнок, к тому же раб. Как же поступить?

В принципе, бой есть бой, и наверняка нельзя сказать, что убийство было преднамеренным. Однако все рабы в курсе событий, и разговоры обязательно пойдут…

И тут в суд вновь вмешался сторонний человек.

– Разреши сказать мне, господин!

Взоры всех обратились к пожилому мужчине среднего роста, широкоплечему и жилистому, в простой лёгкой одежде. Никто не заметил, как он подошёл… кроме, разве что, Белемира. Роктару показалось, что учитель при появлении этого человека вздохнул облегчённо.

Роктар знал этого раба. Бранибор, мастер науки боя, воспитывающий лучших воинов для клана Теенг. В каждом его движении, взгляде глубоко сидящих карих глаз, даже в неброской мимике загорелого худощавого лица ощущалась уверенная сила.

Таанг-Баар согласно кивнул.

– Я наблюдал вчера за поединком, – сказал Бранибор, – позволь мне забрать этого юношу. У него отличные задатки, и я обещаю, что через несколько лет воспитаю из него нового грозного бойца для защиты чести и интересов клана Теенг в смертельных поединках на кровавых аренах.

Роктар глубоко вздохнул. В поединщики клана Теенг отбирали привезённых в рабство умелых воинов, молодых рабов и даже ещё мальчишек лишь по их согласию; в принципе, недостатка в желающих не было, наоборот, многих отсеивали в результате жёстких испытаний. У него, похоже, выбора не будет – вряд ли убийство надсмотрщика будет прощено, что бы ни говорил Белемир, и о чём бы ни задумывался Таанг-Баар… Но что в этом плохого? Он станет бойцом, обретёт силу – а всё обретённое, как учил Белемир, можно обращать для достижения своей цели. А цель – свобода! Но что скажет Таанг-Баар?

– Ты говоришь, баклак, – произнёс гигант, – что нельзя наверняка утверждать, что Тахак знал о любви Роктара и Арии, хотя о ней, как вижу, было известно многим. И, в то же время, наверняка утверждаешь, что Тахак был убит намеренно, хотя гибель в кулачном бою дело не столь уж и необычное…

Баклак засопел, потупив горящий взгляд.

– Забирай парня! – кивнул гигант Бранибору. – Рассчитываю через несколько лет увидеть его в смертельных поединках – разумеется, в качестве победителя.

Часть 4

Глава 1

Ночная степь была темна, лохмато-мягкая, как громадная шкура чёрного длинношерстного барана. Земля дышала теплом, пролитым солнцем за долгий день. Молодая луна легонько серебрила вяло колышущиеся под тихим дыханием ночи травяные валы; густые звёзды мерцали из глубины небес.

Юрты кочевников располагались концентрическими кругами, и боевые кони всех воинов привычно ночевали рядом. Табуны лошадей, коровьи стада и овечьи отары паслись в окрестностях под охраной сменных отрядов. В течении нескольких недель они выпасали в округе всю траву, и племя снималось для следующего перехода.

Дели достигла последнего круга, опоясывающего становище и состоящего из тяжёлых телег, на которых и под которыми спали, сменяясь, караульные воины. Вместе с ними стражу несли многочисленные собаки – но на Дели ни одна из них почему-то ни разу не залаяла с самого первого её появления в становище…

Тихо, как мышь, она проскользнула между вбитыми в землю под углом заостренными кольями, закрывающими промежуток между телегами, покинула становище и вскоре оказалась в одиночестве. Ночь сгустилась вокруг неё, отсекая привычные запахи – тлеющих углей, подгорелой каши, лошадиного пота и отдаляя знакомые звуки – фырканье и топтание лошадей, порыкивание собак и мужской храп. Стоя в темноте, Дели остро ощущала безбрежность окружающего её невидимого пространства, и сердце тяжко щемило от желания бежать, мчаться навстречу неведомому, лететь, обретая свободу.

Иллюзий по этому поводу она давно не питала. Бежать из кочевого рабства не удавалось практически никому. Уже с восходом солнца собаки увлекали за собой погоню, каждый всадник которой имел две, а то и три лошади на смену – это лишало шансов даже того, кому улыбнулась бы невероятная удача угнать лошадь, а уж пешего настигали ещё до обеда. Да и каковы шансы у одиночки, не знающего степи, даже если допустить, что его не обнаружат? Либо напорется на разъезд другого племени и сменит одно рабство на другое, либо попадётся безжалостным отступникам-волючам, люто ненавидимым всеми племенами степи, и погибнет страшной смертью. Да и так опасностей в степи хватает: жаркое солнце, злой ветер, внезапные смерчи и невероятно жестокие грозы, редко попадающиеся озёра и ручьи – всё играет против беглеца, не имеющего припасов и не защищённого от непогоды. А ещё – стремительные гепарды, лютые степные кошаки, скрывающиеся в кронах деревьев леопарды, дикие стада лошадей и степных быков со свирепыми самцами-вожаками… И волки. Волки – опаснее всего. Весной и в начале лета, конечно, их стаи немногочисленны и редки – поджарые рыже-серые хищники разбредаются парами и выводят потомство в лесистых балках и буераках. Пик свирепости припадает на осень-зиму, когда ночной мороз превращает остатки желтеющих трав в хрусткие колючки, а ветер гонит над землёй россыпи льдистого снега. Тогда пищи мало всем – и травоедам, и хищникам, а волки сбиваются в громадные стаи, вой которых холодными ночами леденит сердце даже в становище у костра, а уж одиночке в открытой степи…

Кочевникам защищаться от волков помогали собаки – издревле выведенная порода степных волкодавов, мощных, бурых, с густой шерстью и огромными клыками. Ещё в щенячьем возрасте им обрезали уши и хвост, чтобы не было возможности вцепиться одному волку и сковать движения, давая атаковать остальным. Каждый волкодав стоил в схватке двух, а то и трёх волков степи, не отличающихся массивным телосложением в отличии от своих лесных собратьев.

Дели знала, что бежать невозможно. Шесть лет, прожитых в рабстве, – достаточный срок для того, чтобы обдумать, всё более взросло и взвешенно. Бесполезно… Но сейчас ей заново начало казаться, что она способна решиться на безумно отчаянное бегство, и причиной этому стал недавний разговор.

– Ты выросла, девочка моя. – Сафа расчёсывала костяным гребнём длинные густые волосы дочери, и в темноте юрты сухо пощёлкивали голубоватые искорки. – Скоро у тебя начнутся женские крови. Это будет означать, что ты – взрослая. Ты знаешь, что это значит для рабыни…

Дели напряглась, закусив губу. О да, она это отлично знала. Слишком многие степняки – от безусых юнцов до зрелых воинов – в последнее время откровенно облизывались на её точёную фигурку, расцветающей женственности которой не могла скрыть даже грубая одежда.

– Тебе известны законы степняков. – продолжала Сафа; сдавленный голос выдавал внутреннее сопротивление, которое она преодолевала, ведя с дочерью этот разговор. – Рабы являются собственностью всего племени… и каждый улькулл имеет право использовать их по своему усмотрению, не нанося незаслуженного вреда. Но это правило общей собственности имеет исключения…

И это Дели знала очень хорошо. Вот уже четыре года её мать по ночам принимала лишь одного мужчину, старшего сына вождя племени. Ну, иногда, правда, он разрешал пользоваться ею своим друзьям…

Согласно древнему закону воины племени могут заявить право на единоличное владение породистой лошадью, дорогим оружием или красивой рабыней и с оружием в руках отстоять это право от желающих его оспорить. Никто не захотел драться с тенгиром, сыном тенга из-за рабыни, даже столь привлекательной, как Сафа. И она стала принадлежать лишь ему… это было, безусловно, лучше, чем раньше, когда к ней могли ходить все мужчины племени…

– Ты видела, через что мне пришлось пройти, прежде чем я стала принадлежать Терузу, – голос Сафы дрогнул, – и я не хочу, чтобы ты, ещё ребёнок, испытала подобное. Но я… не могу… не в моей власти тебя защитить, даже ценой жизни…

Дели почувствовала, как тяжёлые капли слёз падают ей на волосы, и замерла, сжавшись в комочек.

– На тебя обращает внимание сын Теруза, Кермез. – справившись с собой, продолжала мать. – Теруз скоро станет тенгом племени, и его сыновья займут видное положение. Послушайся моего совета, дочка: будь с Кермезом поласковее. Мир жесток, и, чтобы выжить, приходится многим поступаться и многим жертвовать. Надо быть умной и хитрой! Сделай так, чтобы Кермез не захотел тебя ни с кем делить. Это избавит тебя от многих страданий и унижений и… как знать… любой закон, независимо от его древности, может измениться. Возможно, ты ещё возвысишься в племени улькуллов.

Стоя под равнодушно взирающими на неё звёздами, Дели в который раз прокручивала в голове слова матери, и, как всегда, в душе теснили друг друга самые противоречивые чувства. Любовь к матери, жалость к ней за то, что ей пришлось пережить… невольная вина за то, что её, Дели использовали для давления на гордую Сафу… бесконечную признательность за неустанную заботу и постоянную поддержку. И – злость за то, что она сдалась, что покорно отдавалась вонючим скотам в мужском обличии, за то, что теперь советует ей, своей дочери, избежать участи общеплеменной подстилки ценой изображения любви и покорности пусть одному, но такому же ненавистному, как и все, мужчине-степняку. Осознание материнской правоты в том, что лучше принадлежать одному, чем многим, и что это – единственная возможность попытаться подняться по иерархической лестнице улькуллов. И – яростный протест против того, что она, дочь султана, правителя богатой цивилизованной страны, вынуждена теперь пресмыкаться перед юнцом-лошадником для того, чтобы хоть как-то возвыситься над остальными рабынями…

Внезапно Дели ощутила, как холод скользнул по позвоночнику; губы онемели и кончики пальцев на руках и ногах отозвались покалыванием. Она потрясённо смотрела, как трава под ногами берётся изморозью. Взгляд Дели пробежал по широкой, блестящей под луной морозной дорожке – и через дюжину шагов упёрся в копыта коня…

Дели узнала её сразу. Всадница. Существо из каракчаевских легенд, которые старушки рассказывают детям в юртах тёмными вечерами, заставляя плотнее кутаться в меховые одеяла.

Безволосый конь с белой, как молоко, кожей и гривой, плывущей клочьями рваного седого тумана, а вместо головы – голый череп с синими огнями, горящими в пустых глазницах. На нём – женщина, закутанная в чёрную накидку тяжёлого кружева, пышными складками спадающую по лошадиному крупу до самых копыт. Открыто лишь лицо – не старое и не молодое, не весёлое и не угрюмое, не спокойное и не мятежное… лицо, не принадлежащее этому миру с его понятиями о жизни и смерти, о добре и зле… лицо существа, стоящего выше всего этого.

Тишина стояла такая, что Дели отчётливо слышала шум своей крови в висках. Она хорошо помнила, что говорили о Всаднице легенды. Всякий, кого она поманит за собой, берётся рукой за её стремя и следует за ней в неземные дали. Никто из ушедших не возвращался, и лишь очень немногие могли похвастаться тем, что видели Всадницу, но она их не позвала.

И не было ни одного очевидца, с которым Всадница бы говорила.

– Ты смятена и напугана, – зазвучал голос, чистый, как морозный ветер под хрустальной луной, – ты думаешь, почему на твою долю выпали все эти испытания. Но они, девочка, только начинаются – и от тебя зависит, как они отразятся на тебе и твоей судьбе. Внутри тебя есть нечто, способное возвысить и освободить… или растоптать и низвергнуть в прах. И от того, как ты распорядишься собой, зависит далеко не только твоя судьба.

Всадница подняла руку – но жестом не зовущим, а, скорее, приветственным. Дохнул ветер, взметнул длинные кисти на оборке накидки, взвихрил туманные космы вокруг скалящего зубы черепа. Неземная гостья развернула своего призрачного скакуна, он двинулся ровным могучим шагом – и растаял в ночи. И взлетел к звёздам тоскливый вой волка-одиночки на далёких пологих холмах…

Сзади раздалось вопросительно-тревожное ворчание, и Дели повернулась, сбрасывая оцепенение. Холод исчез. Из темноты выступил громадный волкодав, неторопливо подошёл, ткнулся в ладони влажным, чутким носом, толкнулся в грудь широким лбом. Задрал мохнатую башку, заглядывая в глаза: чего ты, глупая, так далеко от становища одна? Эх ты, зверюга…

Дели запустила пальцы в густющую шерсть. Пальцы наткнулись на ошейник с торчащими стальными шипами, защищающий горло от вражьей хватки. Пёс вздохнул. Верный, надёжный… не то, что люди…

Месяц назад, перекочёвывая на это становище, разведчики потревожили кубло змееполоза – редкой, исчезающей уже в степи рептилии. Гад вскинулся, словно в кустарнике взметнулся вихрь. Могучий хвост, разом валящий с копыт коня, и голова, тараном выбивающая всадника из седла и дух из груди. А ещё – острейшие зубы в три ряда и яд, вызывающий почти мгновенный паралич, а затем в девяти случаях из десяти останавливающий сердце.

И тяжко пришлось бы передовому отряду – из дюжины всадников половина вмиг оказалась на земле, некоторые с бьющимися в ужасе лошадьми – но подоспели верные стражи и помощники псы, заметались мохнатыми молниями, и сумели-таки, вцепившись в твёрдую, как панцирь, чешую пригвоздить к земле змеящиеся кольца. А там и воины опомнились, схватились за короткие копья-дротики, пучками торчащие у сёдел, утыкивая ими бревнообразное тело. Подскакала подмога, спешилась – и мечи да топоры довершили дело…

Дели вздохнула, опустила руку. Лохматый-лохматый… От того, что грозит мне, не помогут твои грозные вершковые клыки…

– Ну, идём, что ли? – проворчала девочка и зашагала к становищу, размышляя – не пригрезилась ли ей встреча с Тёмной Всадницей? Пёс трусил рядом, вслушиваясь в ночь, касаясь плеча мохнатым загривком.

Благополучно миновав часовых, Дели вскоре была у своей юрты. Отодвинула тяжёлый полог, переступив через толстую колючую верёвку – защиту от змей и ядовитых пауков (весьма сомнительную, кстати говоря!), и вскоре уже свернулась в комочек под одеялом.

И, едва заснув, увидела странный, невероятно чёткий и красочный сон. Словно она издалека и как бы с высоты глядит на окружённую остроскалой стеной долину с густой травой, из середины которой устремились к небу два гигантских каменных шпиля. В обе стороны от цепляющих верхушками облака исполинов вытянулись овалы голой земли, убитой с одной стороны морозом, а с другой – жаром. А посередине – как раз место, чтобы стать человеку. Например, ей, Дели – и коснуться руками попирающих небо столбов…

Глава 2

Дели с облегчением опустила на землю объёмистый кожаный бурдюк, коренастая степнячка подхватила его и с помощью напарницы подняла над краем огромного котла, установленного на железной треноге над готовым к розжигу очагом. Дожидаясь, пока булькающая вода переместится из одной посудины в другую, Дели повернулась, наблюдая, как несколько «молодых всадников», уже готовящихся к посвящению, упражняются с мечами.

Улькуллы, как и прочие степняки-каракчаи, были прирождёнными наездниками. Новорождённого мальчика, приложив к материнской груди, тут же клали на шею коня. Сидеть на лошади, держась ручонками за гриву, дети учились одновременно с обучением ходить. И воевали степняки верхом. Каждый воин имел при себе кривой меч с широкой елманью, топор, несколько кинжалов и ножей, а также плеть-камчу. К седлу спереди по обе стороны торочились небольшой, но мощный, усиленный рогом лук и колчан со стрелами, а сзади – пучок дротиков, свёрнутый кольцами аркан и боло – три железных шара, соединённых ременными верёвками, которое и метали в цель, и использовали в качестве кистеня. Воинская одежда степняков состояла из свалянного из войлока и прошитого косой клеткой жилета-тегиляя и круглого кожаного шлема, с которого на шею и спину спускались плетённые из конского волоса шнуры. Авторитетные мужи имели стальные шлемы и панцири из твёрдой кожи, иногда – ламинары из горизонтальных кожаных пластин, усиленных железом, бронзой или медью.

Верхом степняки воевали превосходно. Противостоять среди степи их быстрой коннице, посылающей тучи стрел, мечущей лавины дротиков, то накатывающейся в мечевой атаке, то стремительно отлетающей, то бегущей, то внезапно бросающейся в контратаку, то бьющей тараном в лоб, то оплетающей сетью сложно было даже обученным и дисциплинированным армиям цивилизованных государств.

Но это вовсе не значило, что пеший степняк не представлял угрозы. Разумеется, каракчаи не могли уделять воинским занятиям столько же времени, как солдаты регулярных армий. Мужчине-степняку приходилось обучаться множеству самых разных бытовых обязанностей кочевого скотовода – а затем изо дня в день их выполнять… Но умение воевать и сражаться тоже было неотъемлемым условием выживания, потому находилось время и для совершенствования пешей рубки, которая очень отличается от рубки конной. В верховой схватке всё решают один-два удара, сила которых увеличивается за счёт скорости и массы лошади, а затем всадников разъединяет кипение боя. В пешем поединке больше места хитрым ухваткам, расчёту, маневру.

И сейчас внук тенга племени Кермез как раз демонстрировал, как выстоять на мечах одному против троих. Кривые скимитары каракчаев имели завышенный центр тяжести и обладали значительной мощью рубящего удара; виртуозное владение ими требовало значительной тренированности пальцев и сухожилий кисти и предплечья. Невысокий, но обладающий широкими плечами и узкой талией Кермез, без сомнения, имел крепкую руку. Вертясь волчком на полусогнутых ногах, он широким взмахом отогнал одного противника, резким ударом по клинку заставил на миг потерять контроль над оружием второго – и, вырвавшись из окружения, насел на третьего; обменялся быстрыми ударами – и прижал клинок к щеке попавшегося на финт противника.

– Силён… – крякнул тот и отступил, опустив оружие. Двое других расходились по сторонам, примеряясь к ловкому Кермезу – но тот вдруг остановил их, решительно подняв ладонь. Его взгляд впился в стоящую у очага Дели, и глаза их встретились. Дели замерла, чувствуя, как гулко заколотилось сердце. Бросив меч в ножны, Кермез направился к ней. Многие степняки от рождения имели кривые ноги, большинство остальных приобретали эту кривизну, каждый день по много часов обхватывая лошадиные бока; ноги сына вождя, однако, были мускулистыми, но стройными, и походка его напоминала хищное скольжение пятнистого леопарда среди высоких трав… Он остановился так близко, что Дели ощутила тёрпкий запах пота и разогретого мужского тела – юный степняк упражнялся обнажённым по пояс. Мускулы перекатывались под гладкой кожей. Дели не могла отвести взгляд от широкоскулого, отливающего бронзой лица, полных, но твёрдых губ под линией юношеских усов и пронзительно-чёрных узких глаз, ощущая себя птенцом перед змеёй.

– Я слышал, – медленно проговорил Кермез, скользя по рабыне взглядом, – что ты уже можешь быть женщиной.

Дели показалось, что её сердце споткнулось. У неё действительно уже были первые крови, и, конечно, утаить это, живя в общей юрте, было невозможно…

– Через две полные луны я пройду посвящение, – Кермез облизнул губы, и Дели дёрнулась, как от удара, – и смогу, согласно закону, заявлять права на лошадей и женщин. Выбранная мной рабыня будет принадлежать только мне. Ты, разумеется, ещё неопытна в ублажении мужчин… Но ты мне нравишься, и я хочу сделать тебя своей. Уверен – старейшины и авторитетные мужи мне не откажут из уважения к деду и отцу, а если найдутся желающие соперничать за тебя с оружием – я их и сам усмирю…

Кровь шумела у Дели в ушах. Вот и случилось то, о чём предупреждала её мать – любящая, мудрая, терпеливая… столько ради неё пережившая… желающая ей, конечно же, добра… Случилось.

– Сегодня вечером я приду. – Кермез шагнул ещё ближе, практически в упор, его дыхание опаляло Дели, как порывы злого горячего ветра – саннаны, за сутки убивающего травы целой долины. – Приготовься. Расспроси у матери и взрослых рабынь, как сделать приятно воину, чтобы я не разочаровался в тебе.

Он по-волчьи ухмыльнулся и, резко отвернувшись, пошёл к друзьям.

– Эй! – окликнула Дели одна из стряпух. – Чего стоишь, как припнутая? Ещё воды неси!..

Глава 3

Красное солнце легло на подёрнутые сизым туманом вершины далёких пологих холмов. После ужина становище утихало, готовясь ко сну. Дели лежала, поджав ноги, устроив голову на коленях матери. Сафа непрерывно гладила волосы и спину дочери, губы неслышно шептали что-то – и не понять, что именно: молитву за дочь или проклятия… кому? По щекам матери непрерывно и беззвучно катились слёзы, но глаза Дели весь вечер оставались сухими. В её груди что-то медленно запекалось, покрываясь грубой колючей коркой, словно забытый в угасающих углях кусок мяса. Она неотрывно смотрела на отгороженный занавеской угол юрты, устланный шкурами.

Тяжёлый полог отодвинулся, и вместе с вечерней прохладой в юрту вошёл Кермез. Немного постоял, привыкая к густому полумраку – огромную юрту освещал сейчас лишь один светильник. Его взгляд остановился на Дели, она медленно села.

– Ну-ка, выйдите все! – приказал внук вождя. – Девочка ещё не была с мужчиной, и наверняка будет стесняться…

Пальцы Сафы впились дочери в плечо. Она пыталась что-то сказать, но губы не слушались, а Дели не повернулась, чтобы взглянуть матери в глаза. С похожим на всхлип вздохом Сафа поднялась и вышла из юрты вместе с другими рабынями. Большинство уходили молча, опустив головы, некоторые одобряюще улыбались, но находились и отпускающие злорадные, сальные шутки.

Юрта опустела. Кермез не спеша приблизился, остановился, широко расставив ноги. Дели не поднимала головы и не видела его лица, лишь смотрела, как чуть подрагивают мышцы живота, открытого расстёгнутой безрукавкой, надетой на голое тело.

Но ведь это действительно судьба? Какой у неё выход? Разве, в самом деле, не лучше принадлежать одному мужчине, к тому же занимающему видное положение в племени, чем всем желающим? Да и Кермез вовсе не дурен собой, наверняка, многие девушки были бы только рады…

Кермез сбросил с плеч безрукавку, расстегнул и уронил тяжёлый пояс с мечом и кинжалом.

– Встань. – произнёс он. Дели медленно поднялась и оказалась прямо перед ним, почти соприкасаясь, напряжённая, как струна, с опущенными руками. Наконец она подняла голову и взглянула в огоньки светильника, пляшущие в чёрных глазах Кермеза, врождённым женским чутьём чувствуя поднимающееся в нём желание.

Голова матери, двигающаяся над бёдрами очередного степняка… Грубые руки, мнущие груди, впивающиеся в волосы…

– Я не буду твоей, Кермез. – как бы со стороны услышала она собственный голос. – Лучше уходи.

Кермез издал короткий смешок. Его руки легли на талию девочки, сильные пальцы сомкнулись на пояснице, скользнули вниз, вминаясь в ягодицы сквозь тонкие шаровары.

– Решила поиграть? – хрипло проговорил он; дыхание его стало тяжёлым. – Хочешь побрыкаться? Что ж, так даже интереснее…

Гири-Сейкал рычит и дёргается над безвольным телом матери…

Дели резко отступила, вывернувшись из объятий. Кермез шагнул следом, поймал её за запястье – и Дели вскинула другую руку… а в руке оказался хищно изогнутый нож-засапожник, который она, вставая, извлекла из-за голенища Кермеза. Степняк охнул, отшатнувшись назад, схватился руками за лицо – и вдруг взревел, как забиваемый бык, которому нанесли неверный удар.