Николай Шахмагонов
Сталин в битве за Москву

© Шахмагонов Н.Ф., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

* * *

«Красный петух победит!..»

(Пролог)

Сталин хорошо помнил слова старицы Матроны Московской, которую посетил едва ли не в самый критический период обороны Москвы.

Это были дни, когда на фоне, казалось бы, стабилизировавшегося положения на Московском направлении, 30 сентября 2-я танковая группа Гудериана внезапно совершила прорыв в полосе нашей 13-й армии на всю глубину её боевого построения, 1 октября заняла город Севск, а уже 3 октября, пройдя свыше 200 километров, ворвалась в Орёл. По улицам ещё ходили трамваи, а командующий Орловским военным округом генерал-лейтенант Тюрин находился в своём кабинете. Он знал о появлении в сорока километрах от города немцев, но счёл, что это прорвались какие-то разведывательно-диверсионные подразделения.

Ещё накануне, 2 октября, сообщил по телефону об опасности захвата Орла первый секретарь Орловского обкома ВКП(б) Василий Иванович Бойцов. Он смог дозвониться только до Тулы и попросить доложить в Москву, что противник захватил посёлок Кромы в сорока километрах от Орла. Из Тулы тревожное сообщение ушло в Москву. Из Москвы с Орлом связаться уже не смогли – связь прекратилась.

Великий подвиг пехотинцев 1-го особого гвардейского стрелкового корпуса генерал-майора Дмитрия Даниловича Лелюшенко и танкистов 4-й танковой бригады полковника Михаила Ефимовича Катукова, остановивших в районе Мценска 600 танков Гудериана, несколько затемнил героическое сопротивление врагу других частей и соединений. А ведь именно стойкость советских красноармейцев и командиров позволила сформировать корпус и выдвинуть его навстречу врагу.

Полагая, что в Кромы вступила разведка противника, командование выдвинуло для уничтожения его отряд, срочно сформированный из сотрудников орловского НКВД. Но в посёлке оказалось крупное танковое соединение гитлеровцев. Захватив языка, чекисты выяснили, что это части 4-й танковой дивизии 24-го моторизованного корпуса 2-й танковой группы Гудериана. Чекисты отряда, батальон конвойного полка НКВД и ополченцы, поддержанные зенитчиками, вышли навстречу врагу и погибли, сдержав на какое-то время наступление танков. Одновременно на Орловском аэродроме был высажен батальон 201-й воздушно-десантной бригады 3-го воздушно-десантного корпуса. 500 отважных десантников заняли оборону севернее Орла в тот момент, когда танки Гудериана уже бесчинствовали на улицах города. Ценой жизни бойцов и командиров батальона удалось до 4 октября задержать танки и не позволить им выйти на шоссе, ведущее на Мценск – Тулу – Москву.

5 октября Сталин вызвал к себе генерала Лелюшенко, занимавшего должность начальника Управления формирования и комплектования автобронетанковых войск – заместителя начальника ГАБТУ, и приказал срочно сформировать корпус, в задачу которого входило остановить немцев и задержать их настолько, насколько возможно. В корпус были включены 6-я гвардейская стрелковая дивизия, соединения 5-го воздушно-десантного корпуса, 4-я и 11-я танковые бригады, Тульское оружейно-техническое (артиллерийское) училище, 36-й мотоциклетный и 34-й пограничный полки, два артиллерийских полка, два дивизиона реактивной артиллерии, а также 6-я резервная авиационная группа.

На 9 дней корпус задержал продвижение Гудериана, причинив танковой армаде значительный урон и заставив растратить пробивную силу.

Но всё это было к югу от Москвы, и хотя угроза прорыва вдоль Симферопольского шоссе велика, она не оказалась столь критической, как на Западном направлении.

Спустя два дня после 2-й танковой группы перешли в наступление основные силы группы армий «Центр». Причём Гитлер был настолько уверен в молниеносном успехе, что тут же сообщил японскому послу, стремясь подтолкнуть Японию к вступлению в войну против СССР, о вполне реальном взятии Москвы уже 12 октября. Геббельс по его распоряжению приказал оставить на этот день в газетах специальную полосу для сообщения о захвате советской столицы.

Уже 4 октября стало известно о разгроме Западного фронта, которым командовал генерал-полковник Конев. Об окружении большого числа советских войск. По свидетельству управляющего делами Совнаркома СССР Якова Ермолаевича Чадаева, Сталин был потрясён случившимся. Чадаев застал его в сильном волнении ходившим по кабинету в ожидании связи с командующим фронтом и с раздражением повторявшим: «Ну и болван. Надо с ума сойти, чтобы проворонить… Шляпа!»

Сообщение было убийственным. Ведь Сталин в августе сам побывал на фронте, на Можайской линии обороны, встречался с бойцами и командирами, разговаривал с ними, наполняясь уверенностью, что на этот раз рубежи заняты своевременно и обороняться будут самоотверженно. Так говорили красноармейцы, так говорили сержанты, так говорили лейтенанты, капитаны, комиссары – все, с кем успел побеседовать он либо на небольших собраниях, либо лично.

Сталин понимал, что они, эти рядовые труженики войны, выполнили свой долг, выполнили своё обещание, данное ему как Верховному главнокомандующему. И теперь сражаются в окружении, погибая лишь только потому, что кто-то из старших военачальников прошляпил готовящийся удар немцев.

Вот так… Страна напрягает все свои силы, страна обучает, экипирует, вооружает всё новых и новых защитников Отечества, формируя из них части и соединения, и в эшелонах, летящих со скоростью курьерских поездов, направляет на фронт.

Но враг прорывается, враг отрезает их от своих войск, берёт в плотное кольцо и обрушивает тонны металла с воздуха, где у него полное превосходство вследствие предательства, расстреливает из артиллерийских систем, в том числе и из наших, советских, свезённых в канун войны генералом армии Павловым в летние лагеря и брошенных там с достаточным количеством боеприпасов, но без средств тяги…

Поскрёбышев доложил, что Конев у телефона, и произошёл резкий разговор, в заключение которого Сталин предупредил командующего об особой ответственности за происшедшее, за совершённые им грубейшие ошибки – он не назвал их иначе, чем ошибками, – и приказал:

– Информируйте меня через каждые два часа, а если нужно, то и ещё чаще.

Но следующая ошеломляющая информация пришла не от Конева, который не информировал, потому что связь с ним вскоре была потеряна. Сообщение пришло из штаба Московского военного округа о том, что 5 октября в 17:30 танки противника взяли Юхнов и продолжили стремительное движение на Подольск.

Если мы сегодня откроем интернет, чтобы узнать, далеко ли до Юхнова и какое время требуется, чтобы доехать от этого города до Москвы, то прочтём: «Расстояние Юхнов – Москва по трассе составляет 210 км, а по прямой – 189 км. Расчётное время преодоления расстояния между городами Юхнов и Москва на машине составляет 2 ч. 50 мин.».

Два часа пятьдесят минут. Вдумайтесь! Менее трёх часов до Москвы. Ну хорошо, допустим, танковые колонны идут с меньшей скоростью, чем автомобили, особенно следующие не в колонне, но и тогда, если взять даже скорость 20–25 километров в час, получится, что ходу до Москвы 8—10 часов. Именно 8—10 часов, если не встанут на пути танковых колонн, идущих в походном порядке, наши части. А наших войск на том направлении не было. Всё, всё, всё, что удалось собрать для создания предпосылок к перелому в ходе боевых действий на Московском направлении, находилось в распоряжении командующих Западным и Резервным фронтами. Но прорыв обороны Западного фронта был настолько сильным, что поставил в безвыходное, критическое положение и Резервный фронт.

Это была катастрофа, страшная катастрофа, и, чтобы перенести её, чтобы восстановить положение в такой обстановке, нужны были не только сила воли, личная распорядительность, личное мужество, но и талант полководца.

Маршал авиации Голованов, в начале октября 1941 года ещё полковник, командир 81-й авиационной дивизии дальнего действия, вспоминал в мемуарах:

«Как-то в октябре, вызванный в Ставку, я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно, на столе стояла нетронутая остывшая еда. Сталин молчал. В том, что он слышал и видел, как я вошёл, сомнений не было, напоминать о себе я счёл бестактным. Мелькнула мысль: что-то случилось, страшное, непоправимое, но что? Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.

– У нас большая беда, большое горе, – услышал я наконец тихий, но чёткий голос Сталина. – Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.

После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин так же тихо сказал:

– Что будем делать? Что будем делать?!

Видимо, происшедшее ошеломило его.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.

Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?

Вошёл Поскрёбышев, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников… Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа от только что пережитых чувств. Начались доклады…»

То есть если и было минутное ошеломление, оно не вылилось ни в растерянность, ни в отчаяние, которые лгуны всех мастей приписывают Сталину особенно в ночь на 22 июня 1941 года, следуя выдумкам пасквилянтов во главе с Жуковым и Хрущёвым, даже не представляя себе, что в ту ночь шла борьба за то, чтобы выиграть первый бой разгоравшейся войны – не дать Гитлеру обвинить СССР в агрессии (см. мою книгу «Сталин летом сорок первого», издательство «Вече», 2020 год). Жуков же сочинял, что едва смог разбудить Сталина, мирно спавшего на даче, и сообщил ему о перебежчике, принёсшем весть о скором начале войны. На самом деле около 140 раз разведка с точностью не только до дня, но и до часа сообщала о начале вторжения и под давлением Сталина ещё 18 июня была направлена в приграничные военные округа директива о приведении войск в полную боевую готовность. И всю ночь 22 июня Сталин находился в кабинете, не смыкая глаз и держа руку на пульсе дипломатической схватки советского посла в Германии с Риббентропом и Молотова с графом Шуленбургом, германским послом в Москве.

Но тогда враг стоял за тысячу километров от Москвы, а войска военных округов, как предполагал Сталин, уже изготовились, согласно требованиям директивы от 18 июня 1941 года, к отражению агрессии.

Теперь всё иначе. Москва была под угрозой захвата. А ведь лишь несколько дней назад Сталин на совещании с представителями Англии – лордом Бивербруком – и США – Гарриманом, открытом 28 сентября и посвящённом созданию антигитлеровской коалиции, спокойно говорил, демонстрируя неторопливость и благожелательность, о том, что Москва не будет сдана ни при каких обстоятельствах, и о том, какие необходимы поставки, что Россия сможет защищаться одна, но Великобритании и России вместе будет очень сложно разгромить Германию без США и что «нанести поражение Гитлеру – и, возможно, без единого выстрела – может только заявление президента Соединённых Штатов о вступлении США в войну с Германией».

И никто из участников совещания не заметил по виду Сталина, по его голосу, что в эти дни, по признанию самого Верховного уже после войны, «положение было отчаянным».

Только титаническими усилиями Сталина и оперативным управлением Генерального штаба, сумевших быстро осуществить переброску под Москву необходимых войск для создания практически заново Западного фронта, и, конечно, беспримерным подвигом красноармейцев, курсантов и командиров, ставших на пути врага, подвигом сводного отряда десантников под командованием майора Старчака, остановившего врага у моста через Угру и восточнее, на реке Изверь, на помощь к которому 6 октября прибыла рота подольских курсантов с батареей 76-мм пушек, а затем и сводный полк курсантов Подольских пехотного и артиллерийского училищ, удалось остановить врага и дождаться подхода танкистов 17-й танковой бригады, а затем и других частей и соединений Красной армии, пока лишь поправить положение, но не снять угрозу захвата Москвы.

Положение долгое время оставалось критическим, но именно в те тяжёлые дни Сталин решил посетить Матрону Московскую.

Старица наставляла скороговоркой, порой переходя на иносказание, она говорила так, как обыкновенно говорят святые, имеющие «контакт» с Богом.

«Красный Петух победит! Из Москвы не уезжай! Немцы Москву не возьмут! Красный Петух победит Германию!»

Сталин не спрашивал, удастся ли удержать Москву. Для него этого вопроса не существовало, потому что он знал, что иначе быть не должно, а значит, и не может такого быть. Он просто приехал к старице. Приехал скорее для того, чтобы утвердиться в правоте того дела, которое он делал спокойно и обстоятельно. Старица Матрона осенила его крестным знамением и произнесла те самые слова, которые он ждал. Сталин знал, что Красный Петух – это феникс, легендарная птица, возрождающаяся из пепла. В конце ноября, в дни самых напряжённых дней великой битвы, он вспомнил ту свою поездку к Матроне.

Сталин вспомнил о том своём посещении в дни, не менее сложные и напряжённые, в дни, когда враг стоял у стен столицы, развивая начатое 16 ноября новое наступление по всё тому же так и не выполненному в установленные Гитлером сроки плану операции «Тайфун».

Шёл очередной доклад заместителя начальника Управления тыла РККА генерала Ермолина.

– Красный Петух победит! – повторил он чуть слышно, неспешными шагами расхаживая по кабинету.

– Что вы сказали? – переспросил генерал Ермолин, склонившийся над картой, разложенной на столе.

– Нет, ничего, Павел Андреевич, – молвил Сталин.

Не многих генералов он называл по имени и отчеству. Генерал Ермолин был в числе таковых. Именно Ермолин докладывал о резервах, именно он знал всё то, что знал сам Сталин. Именно он выполнял самые ответственные, секретные поручения Верховного главнокомандующего.

Во время доклада поступили свежие данные, и Сталин попросил их немедля нанести на карту. Сам же, воспользовавшись небольшой паузой, раскурил трубку и стал прохаживаться по кабинету. Это помогало сосредоточиться.

Война шла с полным напряжением сил на всех фронтах от Баренцева до Чёрного моря. Но в эти дни судьба России, да и не только России, а всего мира, решалась именно под Москвой. На каждом рубеже люди стояли насмерть. Но сейчас Сталин думал не только о героизме и необыкновенной стойкости людей. Он думал о духовной стороне происходящего. Если бы было нужно, он, пожалуй, мог воспроизвести слово в слово и то, что услышал от духовных лиц в самом начале этой великой войны, он бы смог воспроизвести слова митрополита Илии, совершившего, после обращения патриарха Антиохийского Александра III к верующим, великий молитвенный подвиг.

Митрополит Гор Ливанских Илия, памятуя о том, что значит Россия для мира, спустился в каменное подземелье, где царило полное безмолвие, взяв с собою лишь икону Пресвятой Богородицы, затворился там и молился коленопреклонённый без еды, без воды и без сна. На третьи сутки он был удостоен откровения Царицы Небесной, Которая объявила ему, что он избран как друг России для того, чтобы передать определение Божье для Державы и её народов. Сталин помнил эти слова: «Должны быть открыты по всей стране храмы, монастыри, духовные академии и семинарии. Священники должны начать служить… Пусть вынесут чудотворную Казанскую икону Божьей Матери и обнесут её крестным ходом вокруг Ленинграда. Тогда ни один враг не ступит на его святую землю. Это избранный город. Перед Казанской Божьей Матерью отслужить молебен в Москве…»

Сталин тоже прекрасно понимал, что означает единственная во всём мире Держава, именуемая кратким и ёмким словом «Россия», для всей планеты Земля. Ведь Держава – это вовсе не то же самое, что страна или государство, Держава – понятие духовное и вытекает из словосочетания «удержание апостольской истины». На планете Земля есть только одна страна, одно государство, которое имеет священное предназначение, данное Самим Создателем, – «удержание апостольской истины». Это Россия. И только России Всевышним дарована праведная «власть от Бога» – православное самодержавие. Только русский государь именуется Удерживающим. С изъятием из среды Удерживающего наступает, как учит Церковь, хаос. Только Россия является Удерживающей на Земле. Если бы тёмные силы сумели (что, конечно, невозможно и никогда не случится) изъять из среды (с планеты Земля) Россию, мир бы немедленно погиб в наступившем хаосе и кровавой смуте.

Только Россию правильно именовать Державой. Ни США, ни Гондурас, ни возлюбленная Штатами Польша, ни обожаемые ныне янками Грузия, Эстония и подобные им странные злокачественные новообразования – страны, выражаясь эзоповским языком «новорусских», на халяву (простите за поганое демократическое слово), под руководством вождей-пигмеев растащившие сотворённое единым советским народом добро, державами не являются, и называть их так по меньшей мере безграмотно.

И не случайно митрополит Гор Ливанских совершал свой молитвенный подвиг – он заботился не только об избавлении России, но о спасении всего мира Божьего от агрессии передового отряда тёмных, антихристовых сил Запада. О точности формулировки говорят события времён нынешних, верно предвиденные Сталиным ещё в довоенное время. Мы наблюдаем, как вожди-пигмеи злокачественных новообразований, толпящихся вокруг могучего и здорового организма Державы Российской, раненного в девяностые годы ельциноидами, пытаются, подобно моськам, подточить этот организм, чтобы обрушить его, не понимая, что тут же обрушатся вместе с ним сами. Ныне тёмные силы Запада, благословившие фашизм как орудие борьбы против России, а затем вынужденные осудить его под давлением масс, мягко говоря, не противятся пересмотру итогов Второй мировой войны и считают «внутристранными» делами надругательство над памятью героев, павших в борьбе с гитлеровским людоедством. А ведь Сталин предвидел, что «возникнут национальные группы внутри наций и конфликты», что «появится много вождей-пигмеев, предателей внутри своих наций». Но он предвидел и то, что «как бы ни развивались события, но пройдёт время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего Социалистического Отечества». И недаром он говорил: «Год за годом будут приходить новые поколения; они поднимут Знамёна своих отцов и дедов и отдадут нам должное сполна. Своё будущее они будут строить на нашем прошлом!» А ради этого стоило напрячь все усилия, чтобы победить мировое зло.

Но это мировое зло было выпестовано и вооружено лицемерным Западом достаточно хорошо. Никогда бы Германия сама в столь кратчайшие сроки не смогла воссоздать мощную промышленность после Версальского дипломатического разгрома. И лишь тогда, когда Гитлер стал проглатывать без всякого труда одну за другой странно «непротивляющиеся злу силой» европейские страны, Запад спохватился и понял, что только Россия способна укротить это зло. Но Запад спохватился, когда сделать это было уже очень и очень нелегко.

И вот зарвавшийся враг лез напролом вглубь Державы, которая служила миру во всём мире самим своим существованием…

Уже обнесли крестным ходом Казанскую икону Божьей Матери вокруг Ленинграда, уже облетел с нею вокруг Москвы Александр Голованов, а немцы всё лезли и лезли на город, несмотря на потери, и, казалось, не было конца их полчищам. Красная армия громила одни дивизии, но на смену им приходили другие.

Решительное наступление, начатое гитлеровским командованием 16 ноября, продолжалось. Враг вводил в бой всё новые и новые резервы, хотя, судя по докладам разведки, они уже не были свежими и полнокровными, как ещё сравнительно недавно. Было ясно, что их спешно снимают с других, менее важных участков советско-германского фронта, что их присылают с других театров военных действий, в том числе и из Африки. Напряжение жесточайшей борьбы не только не ослабевало, а по мере приближения гитлеровцев к сердцу России нарастало с каждым днём.

Уже отслужили молебен в открытом во Владимире Успенском соборе перед главною святынею Русской земли – иконой Божьей Матери, именуемой «Владимирская». Сколько раз эта святыня спасала Русскую землю! Но Сталин знал, что русский народ прогневал Всемогущего Бога как никогда прежде.

Отступление от Бога, от веры, от помазанника Божьего не могло быть прощено лишь по одним молитвам, тем более молилась теперь далеко не вся Россия. Это не то что в 1395 году, во время нашествия несметных полчищ Тамерлана. Тогда Русь, ещё не вовсе оправившаяся от победоносной для русского оружия, но кровопролитной Куликовской битвы, смогла собрать лишь небольшую дружину. С дружиною этой вышел к Коломне навстречу Тамерлану, многократно превосходящему числом войск, великий князь московский Василий Дмитриевич, сын Дмитрия Донского, ушедшего в мир иной в 1389 году.

Василий Дмитриевич объявил: «Мёртвые сраму не имут!» Трудно было рассчитывать на победу. И тогда его мать, вдовствующая великая княгиня Евдокия Дмитриевна, настояла на том, чтобы Владимирская икона Божьей Матери была взята из Успенского собора во Владимире, построенного святым благоверным князем Андреем Боголюбским, и перенесена крестным ходом в Москву. Вся Святая Русь истово молилась на пути святой иконы, повторяя: «Матерь Божья, спаси землю Русскую!» И Тамерлану был дан знак свыше, повинуясь которому он бежал с Русской земли, впервые в жизни своей не смея грабить, убивать, жечь, уводить в полон.

Теперь далеко не вся Россия помнила о Боге. Но Сталин о Боге помнил, а потому следовал тому, что говорили святые отцы. Помнил он и о том, что истинная вера мертва без праведных дел. И уж чья-чья, а его вера не была мертва. И не было в ту пору человека более деятельного, человека более ответственного, человека более спокойного и уверенного в победе, чем он – вождь, дарованный русскому народу после Приамурского земского собора 1922 года, на котором было принесено покаяние за отречение от царя. Истинно православные священники в грядущем назовут его богоданным России, но это случится позже. Пока же предстояло выполнить священное и многотрудное послушание – спасти Россию от врага и вернуть её на путь к Богу. Вся Россия молилась в годы войны.

Сталин часто молился по ночам в московских храмах, о чём есть множество свидетельств очевидцев, в частности в фильме Анны Москвиной «Бич Божий» рассказывается о посещении им храма Всех Святых на Соколе.

«В сорок первом году, как только началась война, моя мама работала уборщицей в храме Всех Святых у Сокола. И мы туда, девчонки, бегали, – рассказывает Шаповалова-Дмитриева. – А туда приезжал Сталин. А почему мы туда бегали, потому что, когда он выходил из метро, давал нам конфеты – подушечки, каждому в приготовленном пакете… Потом заходил в храм, отец Михаил тогда служил. Он старенький-старенький был, в субботу служил. В субботу служил панихиду о павших воинах, а потом служил молебен за живых воинов. Ну, все в храме были, конечно, в недоумении. Но Сталин проходил всегда так незаметно и старался, чтобы на него меньше обращали как бы внимания и служба проходила так, как положено. Никаких чтоб привилегий не было, чтобы люди как стояли около него, так и стояли… А уходил из храма, как обычно, уходил опять в метро. В церкви вёл как положено, ходил, прикладывался к святыням. Не уходил, пока не обойдёт всё. Канон был с левой стороны… там Семён Боголеп, прямо Пророчица, к Николаю-угоднику, к Казанской Божией Матери… Чтобы враг не прошёл в Москву, крестный ход был. И он шёл спокойно, свободно…как обычный прихожанин».

Далее говорится, что Сталин очень хорошо пел: «Да исправится молитва моя…»

Обстановка в конце ноября оставалась критической. Натиск врага был слишком сильным. Казалось, ещё один напор – и фронт может не выдержать, ведь достаточно было не выдержать на каком-то одном направлении, и всё могло завершиться так, как завершалось уже, увы, не раз, как ещё недавно случилось под Вязьмой.

«Войсками фронта командую я!»

Сталин ещё не завершил работу с генералом Ермолиным, когда позвонил начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников. Он доложил, что к нему обратился командующий 16-й армией генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский с просьбой разрешить отвести войска на восточный берег реки Истры и Истринского водохранилища.

– Не понимаю, Борис Михайлович, почему товарищ Рокоссовский обратился к вам, а не к командующему фронтом? – с некоторым удивлением спросил Сталин.

– Тут такое дело… – помялся Шапошников. – Комфронта Жуков не стал его слушать, не стал вникать в то, что предложил Рокоссовский. А его предложения, на мой взгляд, очень и очень дельные.

– В чём же их суть? – снова спросил Сталин. – Товарищ Рокоссовский предлагает отвести армию на Истринский рубеж? Но это около десяти километров. Враг подойдёт ещё на десять километров ближе к Москве.

– Разрешите доложить и обосновать доводы генерала Рокоссовского?

– Слушаю вас, Борис Михайлович.

– Генерал Рокоссовский докладывает о больших потерях в частях и соединениях армии, о том, что люди валятся с ног от усталости, что не спали по нескольку суток. Оборону практически не удаётся эшелонировать. А это значит, что перед врагом слишком тонкая преграда, а где тонко, там и рвётся. Армия держится только на необыкновенном мужестве бойцов и командиров.

– Держится так не только армия товарища Рокоссовского, – резонно заметил Сталин. – Продолжайте, Борис Михайлович.

– Имея перед собой реку Истру и Истринское водохранилище в особенности, можно организовать оборону меньшими силами. А это в свою очередь позволит выделить столь необходимые для ведения активных действий резервы. Ну а на тех позициях, которые ныне занимают войска армии, река и водохранилище представляют собой ловушку… Ведь они в тылу армии.

Сталин подошёл к карте, легко отыскал полосу обороны 16-й армии севернее и южнее Волоколамского шоссе. Синие стрелы указывали, что на этом направлении наступали три пехотные, четыре танковые дивизии и одна дивизия СС «Рейх» 4-й танковой группы противника. Было ясно, что враг стремился прорвать оборону в полосе 16-й армии и выйти на оперативный простор, используя Ленинградское и Волоколамское шоссе, которые протягивались чётко обозначенными сходящимися нитками в самое сердце столицы. Оценил он и сообщение о том, что река и водохранилище представляют собой ловушку.

Сталин не спешил с ответом. Необходимо было всё обдумать, необходимо было вот так, одним лишь своим согласием, одним лишь словом позволить отдать врагу ещё около десяти километров. А ведь даже за километр, а порой за сотню метров отданной врагу земли приходилось жёстко наказывать не только командиров подразделений, частей и соединений, но и командующих армиями.

Сталин думал, а Рокоссовский с нетерпением ждал решения начальника Генерального штаба, прекрасно понимая, что сам, без Верховного, Шапошников не сможет дать положительный ответ на его просьбу.

Уже после войны Рокоссовский написал в военных мемуарах «Солдатский долг»:

«На войне возникают ситуации, когда решение стоять насмерть является единственно возможным. Оно безусловно оправданно, если этим достигается важная цель – спасение от гибели большинства – или же создаются предпосылки для изменения трудного положения и обеспечивается общий успех, во имя которого погибнут те, кто должен с самоотверженностью солдата отдать свою жизнь. Но в данном случае позади 16-й армии не было каких-либо войск, и, если бы обороняющиеся части погибли, путь на Москву был бы открыт, чего противник всё время и добивался.

Я считал вопрос об отходе на Истринский рубеж чрезвычайно важным. Мой долг командира и коммуниста не позволил безропотно согласиться с решением командующего фронтом, и я обратился к начальнику Генерального штаба маршалу Б.М. Шапошникову».

Это было написано много позже, написано после войны. Константин Константинович Рокоссовский написал правду и только правду. А в тот день, когда он решился сказать эту правду начальнику Генерального штаба Маршалу Советского Союза Шапошникову, ещё была надежда решить всё с меньшими потерями территории и с меньшей кровью…

Но для того, чтобы оценить краткий доклад командующего, решившегося нарушить субординацию, нужно было обладать военным талантом и умением прозорливо взглянуть на то, что может произойти в результате решения непродуманного, основанного лишь на амбициях и вопреки известному правилу – устав не догма, а руководство к действию.

Сталин умел принимать решения справедливо, продуманно, дальновидно. Он принял решение и объявил его Шапошникову:

– Дайте добро товарищу Рокоссовскому на отвод частей и соединений армии на Истринский рубеж… Но с Истринского рубежа – ни шагу назад. Ни шагу, – повторил Верховный.

– Благодарю вас, товарищ Сталин. Это действительно необходимо, – сказал Шапошников. – Нынешнее положение войск генерала Рокоссовского за рекой Истрой и Истринским водохранилищем напоминает Дрисский лагерь…

– Что, что вы сказали? – переспросил Сталин, поскольку внимание было сосредоточено на том, что происходило в нескольких десятках километров под Москвой, всего в нескольких десятках, но тут же сообразил, что имел в виду Шапошников, и, вздохнув, заметил: – Да, Дрисский лагерь мог стать ловушкой, если бы генерал Барклай не разгадал замысел пятой колонны, окружавшей императора Александра Первого.

Сталин превосходно знал военную историю. Он мог оценить сравнение, сделанное Шапошниковым. Действительно, всякие военные советники из числа иноземцев, плотным кольцом обступавшие государя, пытались посадить русскую армию в ловушку в укреплённом лагере, созданном в канун Отечественной войны 1812 года северо-западнее города Дрисса.

Позиция, очень похожая на печально знаменитую Фридландскую, даже своей конфигурацией, если взглянуть на карту. При Фридланде в тылу река Алле, при Дриссе – Двина. Манёвр исключён. Отход из Дриссы невозможен. Такая позиция оправданна, когда нужно стоять насмерть, как на поле Куликовом, чтобы победить или умереть, когда иного не дано в стратегическом масштабе. Такова общая обстановка. При Фридланде Багратион предупреждал барона Беннигсена о необходимости атаковать французов, пока они уступали числом, но Беннигсен умышленно дождался, когда Наполеон создаст подавляющее превосходство, установит на холмах артиллерию и расстреляет скученно расположенные в пойме реки Алле русские соединения. Фридланд привёл к позорному миру, к большим территориальным потерям. Барон де Фуль не имел власти Беннигсена, к тому же военный министр генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай-де-Толли разгадал замысел врагов, выступил против размещения армии в ловушке и был поддержан графом Аракчеевым, имевшим огромное влияние на императора. Фулю не удалось подставить 1-ю Западную армию под уничтожающий удар пяти-шестикратно превосходящей в живой силе и в артиллерии банды «двунадесяти языков» Европы. Но попытка открыть дорогу на Москву уже в первые дни войны вошла в военную историю как пример предательства окружавших трон иноземцев и пример твёрдости преданных России генералов.

Западнее Истры и Истринского водохранилища произошло несколько иначе. Никто не загонял в ловушку наши части и соединения, они оказались на рубежах западнее водной преграды ввиду отхода под давлением многократно превосходящих сил врага. Правда, это превосходство создавалось умышленно генералом Павловым, не выполнившим приказ от 18 июня 1941 года о приведении войск округа в боевую готовность и развалившим Западный фронт, в который был преобразован округ. Это превосходство создавалось и в первую неделю войны, когда на Юго-Западном фронте было преступно потеряно 2648 танков против 260 немецких, из которых 222 враг вскоре вернул в строй, а в целом за 15 суток войны Юго-Западный фронт потерял 4381 танк из 5826 имевшихся в округе на 22 июня 1941 года. Это превосходство было создано отчасти и из-за Вяземской катастрофы и других неудач, по большей части в начале войны рукотворных. Но то, что случилось, то, что было, если задумываться об этом, просто ужасным, не рассматривалось как оправдание в случае новых неудач теми командующими, которые возглавляли армии, теми командирами, которые возглавляли корпуса, дивизии, полки, батальоны, роты и взводы и считали своим священным долгом стоять насмерть.

Генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский тоже прекрасно знал военную историю, был хорошо подготовленным военачальником, талантливым военачальником, умевшим правильно оценивать складывающуюся обстановку и помнившим, твёрдо помнившим святое правило, жёстко прописанное в Полевом уставе РККА (ПУ-39):

«Упрёка заслуживает не тот, кто в стремлении уничтожить врага не достиг своей цели, а тот, кто, боясь ответственности, остался в бездействии и не использовал в нужный момент всех сил и средств для достижения победы».

И потому Рокоссовский решился на такой шаг, который мог принести ему крупные неприятности, если бы он не был понят Верховным главнокомандованием – он в нарушение дисциплины, не боясь ответственности, поскольку понимал необходимость этого шага, обратился через голову резкого, жестокого и скорого на наказание не согласных с его точкой зрения комфронта Жукова, к начальнику Генерального штаба. И Шапошников, оценив обстановку, понял правоту Рокоссовского. Понял правоту его и Верховный главнокомандующий Сталин.

Но её не захотел понять генерал армии Жуков, уязвлённое самолюбие которого на какое-то время лишило возможности оценить правоту Рокоссовского, особенно потому, что в былые времена Жуков находился в подчинении Рокоссовского, а тот давал способностям и заслугам и Жукова, и других подчинённых взвешенные, принципиальные и справедливые оценки, нелицеприятность которых и привела к подлому, лживому доносу, последствием которого стал необоснованный арест…

А события развивались стремительно.

Начальник Генерального штаба немедленно отправил ответ Рокоссовскому, кратко сообщив, что предложение командующего и штаба армии считает правильным и что он как начальник Генштаба его санкционирует.

Рокоссовский с облегчением вздохнул и сказал начальнику штаба армии:

– Я хорошо знаю Бориса Михайловича ещё по службе в мирное время, а потому уверен, что этот ответ безусловно согласован с Верховным главнокомандующим. Во всяком случае, он ему известен. Приступайте к работе.

В своих военных мемуарах генерал-лейтенант Рокоссовский рассказал:

«Мы немедленно подготовили распоряжение войскам об отводе ночью главных сил на рубеж Истринского водохранилища. На прежних позициях оставлялись усиленные отряды, которые должны были отходить только под давлением противника.

Распоряжение было разослано в части… Настроение у нас поднялось. Теперь, думали мы, на Истринском рубеже немцы сломают себе зубы. Их основная сила – танки – упрутся в непреодолимую преграду, а моторизованные соединения не смогут использовать свою подвижность.

Радость, однако, была недолгой. Не успели ещё все наши войска получить распоряжение об отходе, как последовала короткая, но грозная телеграмма от Жукова. Приведу её дословно:

“Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков”.

Что поделаешь – приказ есть приказ, и мы, как солдаты, подчинились».

Армия осталась в ловушке, которая могла привести, в случае прорыва врага, всё ещё имевшего подавляющее численное превосходство, особенно в танках и артиллерийских стволах, к окружению соединений, стоявших насмерть западнее водной преграды и не имевших возможностей для манёвра, а следом к катастрофе…

Ни Шапошникова, ни Сталина Жуков о своём приказе отменить разрешение Генштаба на вывод войск Рокоссовского из ловушки и отвод их на выгодный рубеж не известил.

На одном из самых ответственных и одновременно самых опасных и для них самих, и для всей армии, а следовательно и для Москвы, направлений мужественно отбивали натиск танковых соединений врага кавалерийский корпус Доватора, Панфиловская дивизия и сводный полк Московского Краснознамённого пехотного училища, занимающий участок обороны между полосами обороны корпуса и дивизии.

Что же оставалось делать Рокоссовскому? Только одно – по-прежнему, «не боясь ответственности», добиваться использования «в нужный момент всех сил и средств для достижения победы», стараясь избежать катастрофы. А она, по всем выводам, которые могли бы вытекать из реальной оценки обстановки, была почти неизбежной.

Кремлёвцы сражаются…

Поздно вечером командир батальона, оборонявшегося на левом фланге сводного полка Московского Краснознамённого пехотного училища, срочно собрал командиров рот в штабе, расположенном в добротно оборудованной землянке.

Первым прибыл высокий подтянутый лейтенант, даже здесь, в невероятно тяжёлой фронтовой обстановке, выглядевший молодцевато, по-кремлёвски. Откинув полог, он доложил о прибытии и расстегнул полушубок. Сверкнули на гимнастёрке орден Красной Звезды и медаль «20 лет РККА». Орден получил уже на фронте, а вот медаль – тоже награда почётная: и в предвоенную, и в военную пору, и даже в первые послевоенные годы носили её с гордостью командиры всех степеней, ведь она говорила о том, что обладатель её в армии далеко не новичок. К тому же в ту пору медалей было не так много, да и награждались ими в начальный период войны не часто.

– Командир роты лейтенант Порошин, – не дожидаясь доклада прибывшего, сказал комбат незнакомому майору, сидевшему за сложенными один на другой ящиками из-под патронов, служившими чем-то вроде стола. Перед майором была развёрнута рабочая карта с нанесённой тактической обстановкой, полуосвещённая самодельным светильником, мерцавшим на поставленном рядом ящике.

Майор сказал:

– Садись, лейтенант, поближе к карте.

– Садись, садись, – кивнул комбат. – Сейчас прикинем, как помочь соседям.

Когда собрались все ротные, командир батальона капитан Серёгин представил майора с усталым, обветренным лицом, сидевшего в углу землянки у небольшой печурки с потрескивающими головешками. Отогревался после неблизкого пути по морозу.

– К нам прибыл заместитель начштаба стрелкового полка, нашего соседа слева, – объявил комбат. – Прибыл за помощью.

Ротные с интересом посмотрели на майора, ожидая, что он скажет.

Майор встал и оказался невысоким, плотно сбитым немолодым уже человеком, лет на вид сорока пяти. Что ж, штабные командиры, особенно из дивизии, прибывшей из Средней Азии, могли быть и таковыми – есть должности, на которых подолгу засиживаются те, кто прирос к штабной работе, полюбил её. Являясь отличными штабистами, они не всегда могут стать столь же хорошими командирами. Вот и служат там, где определила судьба.

– Майор Алексеев, – представился гость. – Беда у нас, товарищи кремлёвцы. Большая беда. Выручайте. Нынче под вечер, уже в сумерках, немцы неожиданно атаковали наш батальон, что обороняется на правом фланге, то есть соседний с вами, и прорвались… Не ожидали мы. Не очень-то любят они по ночам воевать. Но прорвались, гады, и продвинулись километра на два в лес, что у нас, почитай уж, в тылу… Ну а утром… Утром сами знаете. Подтянут резервы и…

Майор махнул рукой, прибавив с горечью:

– А у нас и резервов нет.

– Нам предстоит, – сразу, без всяких предисловий, заговорил комбат кремлёвцев, – скрытно выдвинуться к лесу, окружить гадов, забросать гранатами и переколоть штыками. Всех до одного. Этот батальон из эсэсовской дивизии. Головорезы.

Раскрыв рабочую карту командира, он попросил подойти всех поближе и поставил боевую задачу, уже по всей форме, указав сведения о противнике, обрисовав обстановку и сообщив прочие предусмотренные детали.

Майор Алексеев прибавил, что специально подготовленный отряд из его полка будет ждать сигнала кремлёвцев, когда те выйдут на рубеж перехода в атаку, чтобы отрезать немцам пути отхода.

– Как выйдете на рубеж перехода в атаку, прошу дать три красных ракеты! – завершил он.

– Понятно, – сказал комбат. – Командиру полка решение своё помочь соседям немедленно доложу. – И он, написав несколько фраз на листке бумаги, отправил к радистам своего ординарца, до сих пор ожидавшего распоряжений у входа в землянку.

Затем, оглядев ротных, сказал:

– В опорных пунктах оставить по отделению от каждого взвода. Остальным сбор на левом фланге в берёзовой роще в два ноль-ноль. Выполняйте!

Когда ротные ушли, комбат сказал майору Алексееву:

– Думаю, вам лучше остаться с нами. Не ровён час, нарвётесь на их разведку. Время согласовано, сигнал – тоже. Ну а то, что мы не откажем, ваш командир и так, думаю, знает. Не раз уж помогали. Причём однажды почти вот так, как нынче. Давайте-ка лучше чайку с морозцу-то.

– Чайку можно, – согласился майор. – Но вернуться надобно в полк. Всё ж ждут они меня. Знать-то знают, но подтвердить, что вы готовы помочь, необходимо.

За чаем разговорились.

– Странно, – рассказывал майор. – Позавчера пришёл приказ отойти на восточный берег Истры. Я уже стал готовить данные для приказа командира полка, а под вечер – отмена. Приказано стоять насмерть на занимаемых рубежах.

– Слышал о приказе, слышал, – заметил комбат, – к нам тоже пришёл такой приказ. Командир нашего Сводного полка передал его в батальоны, но вскоре отменил. Ну что ж, командующему видней. Мы тут со своей колокольни судим, а он за всю армию…

– Жаль, что отменил, – покачал головой майор. – Я по карте посмотрел – действительно рубеж выгодный. Командир полка уже собирался направить меня на рекогносцировку, чтобы я доложил ему соображения, где выбрать районы обороны батальонов. Ну что ж, значит, обстановка изменилась. Только бы нас к этой самой Истре не прижали. Потому и нужно прорыв на нашем левом фланге ликвидировать. Если немцы его завтра поутру расширят и введут резервы, вам тоже худо будет. С фланга обойдут, а то и с тыла ударят.

– Это понятно, – согласился комбат.

– А мне пора… – сказал майор. – Спасибо за чай…

– Вы один? – спросил комбат.

– Прискакали с ординарцем.

– Негоже это, – покачал головой комбат. – Вот что. Дам-ка я вам ещё своих разведчиков. Ребята что надо. Сержант Овчаров. Выпускник, почитай, без пяти минут лейтенант. Сын генерала, погибшего в июле на Западном фронте. Дивизию его отец выводил из окружения. Дивизию вывел, а сам погиб, уже перед последним рывком. Ну а с сержантом – пару курсантов из его отделения. Он сам выберет, кого взять. Пусть во время боя будут с вашими. Если что, для связи с нами.

– Да, и генералы гибнут часто, – сказал Алексеев. – Вот и мы лишились своего Ивана Васильевича Панфилова…

– Сочувствую. Слышал о нём много хорошего…

– И справедливо. Удивительный был человек. Удивительный. – Майор смахнул слезу, встал, набросил полушубок, с чувством проговорил: – Я ж с ним ещё в военкомате служил. Вот так… Ну, ещё раз благодарю, товарищ капитан. Пора мне.

В это время зашёл старший лейтенант с эмблемами связиста и доложил:

– Разрешение командира полка на помощь соседям получено.

– Я и не сомневался, – сказал майор Алексеев. – Мировой мужик ваш полковник Младенцев. Настоящий герой.

– Звезду Героя он за Финскую получил, – сказал комбат.

Майор Алексеев кивнул, мол, слышал, и стал прощаться. Возле палатки уже ждали сержант Овчаров и два курсанта. Сержант и курсанты… Они всё ещё не знали, что 12 ноября Сталин подписал приказ о присвоении всем кремлёвцам старших курсов лейтенантских званий.

До соседей рукой подать, если напрямик. Но враг вклинился в оборону, и теперь пришлось делать солидный крюк, чтобы вовремя прибыть в стрелковый полк соседей. Ехали верхом. Все всадники отменные. Ехали осторожно, чтобы не нарваться на врага. Конечно, немцы ночами воевать не мастаки, да ведь и у них есть разведчики, для коих ночь-то самое время действий.

Добрались успешно. Майор доложил командиру полка о том, что всё, что необходимо, с кремлёвцами согласовано, то есть взаимодействие, говоря военным языком, установлено. Остаётся ждать сигнала.

Подразделения, выделенные для атаки вклинившегося врага, изготовились к бою. Тяжело ожидание сигнала. Кто ждёт с нетерпением, кто с тревогой, но не было ни среди панфиловцев, ни среди кремлёвцев того, кто ждал бы сигнала с робостью. Ночью ракеты далеко видно. Да вот только частенько пуляет их в воздух немчура распроклятая, от страха пуляет. Страшна ночь в чужой, неласковой стране. Это не Франция, где встречали захватчиков совсем иначе. И климат помягче, поласковее, как и француженки, да и защитники их буржуазного отечества вовсе не таковы, как эти русские.

Взлетали ракета за ракетой, а всё тревожно было немцам. Те, что вклинились в оборону, разожгли костры, грелись. А лес стоял вокруг пугающий, шумели, покачиваясь на ветру, деревья. Небо давило своей безжизненно-плотной пеленой. Тут и у отъявленных головорезов нет-нет да мурашки по коже пробегали, если, конечно, то были мурашки, а не сопровождавшие их европейские ценности под названием – вши.

Немцы посылали в давящую пелену неба одну за другой ракеты, правда, посылали ракеты осветительные, потому и согласовали панфиловцы с кремлёвцами, что будут даны три красные ракеты. Их легко отличить от осветительных. А всё же установили три – мало ли, вдруг да пустит случайно кто из немцев красную…

Сержант Овчаров поглядывал на бойцов-панфиловцев, думал о том, что вот скоро, совсем скоро и он примет стрелковый взвод, а там, глядишь, и ротным станет… Он поклялся служить так, чтобы стать достойным отца, погибшего в первый месяц войны, он поклялся отомстить за мать и младшего брата. Жестокую весть о гибели их принесла сестра Людмила. Не сама принесла. Кремлёвцы ещё до начала войны находились в летних лагерях, так что, вернувшись в Москву, в институт, сестра не смогла навестить его в училище, которое в то время располагалось в Лефортово. Письмо написала, горькое письмо. А вскоре Овчаров узнал, что и Людмила уже в армии, причём в воздушно-десантных войсках. Правда, пока далеко от фронта – готовится её корпус к боям где-то в тылу.

Беспокоило то, что от бабушки перестали приходить письма. Надеялся на то, что вот как получит лейтенантское звание, непременно попросит денёк, чтобы съездить в Москву, выяснить. А то, может, и петлички лейтенантские в Москве, в училище, вручать будут. Впрочем, всё мечты, мечты, а вот враг рвётся к столице, до которой уже менее ста километров.

Овчаров подошёл к молодому командиру, к которому все обращались по воинскому званию. Обратился и он:

– Товарищ лейтенант, вы, часом, не Московское пехотное окончили?

– Нет, Ташкентское. – И уточнил не без гордости: – Ташкентское Краснознамённое пехотное. Прямо с курсантской скамьи – и в дивизию, взводным. Да вот только на фронт-то ехал взводным, а теперь с месяц уж ротой командую. А взводные у меня все сержанты. Так-то. Погиб наш ротный, и два взводных погибло. Много погибло. А ты, сержант, кремлёвец, значит, – видимо, решил он уйти от горькой темы.

– Кремлёвец, сержант Овчаров…

– Лейтенант Рославлев, – представился собеседник с двумя кубарями в петличках.

Тут началось извечное: а как у вас в училище то, а как это.

– А почему Ташкентское выбрали? – спросил Овчаров. – Далековато.

– Отец там служил. Полком стрелковым командовал, пока не забрал его с собой старый друг и сослуживец в дивизию на западную границу. Кстати, твой однофамилец – генерал Овчаров.

– Не однофамилец, – перебил Овчаров, – а мой отец…

– Вот как?! – воскликнул лейтенант. – Надо же! Выходит, верно говорят, что тесен свет.

– Погиб он, – с грустинкой в голосе сообщил сержант Овчаров.

– Знаю. Отец написал… А я ведь минувшим летом собирался к нему в отпуск съездить, тем более слышал, что дочка у него красавица. Родители шутили, вот, мол, невеста. Сосватаем.

– Да, сестрёнка у меня хороша собой, – с гордостью сказал Овчаров. – А у вас-то, часом, сестрёнки нет?

– Есть, – потеплевшим голосом отозвался Рославлев. – Сестрёнка есть, школьница, и братишка – тот ещё в школу только собирается.

– Ну так подрастёт сестрёнка-то, пока воюем…

– Иль долго так воевать собрался? – возразил Рославлев. – Побьём немчуру поганую. Вот только бы здесь их сдержать. Думаешь, зря мы тут без подкреплений стоим насмерть. Верю, что собирается сила могучая. Измотаем врага да и ударим…

Договорить не дал доклад наблюдателя, следившего за тёмным небом:

– Красная ракета…

Где-то далеко, там, где скрывал полумрак район обороны кремлёвского батальона, горела в тёмном небе красная точка. Тут же рядом вспыхнула вторая, а следом и третья.

Прозвучала команда, передаваемая из уст в уста:

– Приготовиться… цепью вперёд…

Нужно было ударить чуть позже, чем кремлёвцы, которым местность позволяла приблизиться к врагу незаметно. Панфиловцам предстояло преодолеть открытый участок и преградить фашистам путь отхода на запад, к позициям их дивизии. Ударили дерзко, стремительно. В несколько десятков минут всё было кончено.

Вокруг догоравших костров лежали кучи трупов в крысиных шинелях, обтрёпанных и облепленных величайшей европейской ценностью – вшами, облюбовавшими этих родственных им особей, далёких от того, чтобы именоваться не только людьми, да, пожалуй, и многими из видов животных тоже.

Когда бой закончился, майор Алексеев нашёл Овчарова и попросил передать благодарность комбату и всем кремлёвцам, а потом сказал:

– Вот учись и запоминай, будущий лейтенант, что такое взаимодействие. В бою всегда нужно чувствовать локоть соседа. В этом залог победы.

Победа была полной, но даже передышки никто дать не мог, потому что не давал передышки наседавший враг. Все знали, что едва развиднеется, снова полезут на позиции танки, снова двинутся в атаку особи в крысиного цвета шинелях, резко выделяющихся на снегу, в отличие от белых добротных полушубков, в которые были своевременно одеты наши бойцы и командиры.

В полушубке и в атаку подниматься легче, и в рукопашной свободнее работать штыком и прикладом.

Сержант Овчаров вернулся в батальон и доложил комбату о том, что задание выполнил, майора проводили до штаба полка и поучаствовали в атаке панфиловцев.

– Славные ребята. Дерутся храбро! – заключил он.

– Недаром гвардейцами стали, – сказал комбат и тут прибавил: – Готовьтесь со своими ребятами в разведку. Командир полка просил срочно взять языка. Раз уж выпало нам стоять здесь насмерть, нужно знать, что там у немцев. Кто ещё к ним на подмогу пожаловал. Конкретные задачи получите, как стемнеет. Обстановка меняется быстро, мало ли что фашист ещё выкинет. – И, похлопав по плечу сержанта, прибавил: – Главное, что прорыв ликвидировали. Отвели большую беду… И почти без потерь дело сделали.

Не везде удавалось кремлёвцам создать плотную позиционную обороны. Сил для этого не хватало. Создавали опорные пункты, взводные и ротные, они составляли районы обороны батальонов. Преимущественно старались перекрывать наиболее удобные направления действий врага, дороги, танкоопасные участки местности. Зима выдалась снежной. Действовать вне дорог, на местности, изрезанной небольшими речушками и ручьями, оврагами и балками, богатой лесными массивами, сложно.

В этих условиях разведка приобретала особое значение. Ведь своевременно разгаданный замысел врага мог помочь подготовиться к атаке на том или ином направлении.

До исхода дня бои шли в прежнем режиме. Как стемнело, комбат уточнил разведчикам задачи и пожелал успеха.

Ушли в ночь кремлёвцы, все молодцы как на подбор. В батальонах разведподразделения по штату не предусмотрены. Это в полку есть взвод пешей разведки. Но комбат создал небольшой резерв, в который собрал ребят, наиболее подготовленных к действиям в тылу врага. Командовать этим своим резервом и назначил сержанта Овчарова.

Сейчас важно было знать, что готовят немцы на завтра, да и на все последующие дни. Знать, чтобы сосредоточить усилия батальона там, где наиболее вероятны основные направления действий врага.

Разведчики вернулись под утро. И сразу к комбату. Первым в землянку зашёл сержант Овчаров, доложил, что собрали важные сведения.

– А ну, заводи всех в землянку, – велел комбат. – Замёрзли небось, да скажите ординарцу моему, чтоб чайку согрел…

Когда курсанты расселись на патронных ящиках, капитан распорядился:

– Докладывайте…

– Вот здесь, – указал на карте Овчаров, – сосредоточивается усиленный пехотный батальон. Танков пока не видно, но десятка полтора мотоциклов мы заметили на опушке леса. – Он снова показал. – Видимо, нащупали промежуток в нашей обороне.

– Да, на этом направлении действительно у нас сил маловато, – согласился капитан. – Ну, ну, дальше… Слушаю.

– Мы взяли унтер-офицера. Тот сообщил, что пехотный батальон получил задачу на рассвете атаковать в направлении развилки дорог и далее повернуть на город Клин.

– Где пленный?

– Убит в стычке с немецкими автоматчиками, когда мы возвращались назад.

– Ещё раз покажите на карте направление их атаки…

Капитан снял трубку полевого телефона и доложил командиру полка полковнику Младенцеву о том, что узнали разведчики. Во время разговора задал несколько уточняющих вопросов сержанту Овчарову.

Видимо, командир полка спросил о том, какое принято решение. Комбат доложил, что принял решение устроить засаду в балке, через которую проходила дорога, прежде чем вырваться на простор. Пропустить разведку на мотоциклах и разгромить батальон перекрёстным огнём двух рот, замаскированных по обе стороны балки. Мотоциклистов разгромить силами третьей роты.

Командир полка одобрил решение и приказал оставить третью роту на позициях, пообещав уничтожить мотоциклистов силами полкового резерва.

– Ну что, разведка, молодцы, благодарю вас. Будете отмечены. Ну а сейчас за дело.

Разработать замысел, отдать предварительные распоряжения, а затем и приказ, конечно, дело важное, но ещё важнее в точности выполнить задуманное.

Две роты батальона затемно выдвинулись на указанные рубежи. На позициях осталась одна рота в готовности отразить возможные атаки врага.

Заняли позиции кремлёвцы, а вскоре показались мотоциклисты. Они не спешили, часто останавливались, прислушивались, присматривались, но ничего подозрительного не заметили, а потому, подав сигнал ракетами, двинулись вперёд. Но вот появились главные силы. Они выдвигались во взводных колоннах.

По общей команде роты кремлёвцев забросали их гранатами и открыли огонь из автоматов и пулемётов. Батальон был полностью уничтожен. А в тылу уже была слышна перестрелка. Там попали в засаду мотоциклисты.

Истёк ещё один трудный день на рубеже западнее Истринского водохранилища. Снова врагу не удалось продвинуться ни на шаг, несмотря на все ожесточённые попытки, несмотря на численное превосходство, несмотря на танки, которые снова и снова перебрасывались под Москву, даже из Африки, причём перебрасывались в такой спешке, что их даже не успевали перекрасить, и они удивляли своей жёлтой окраской под цвет пустыни.

Истёк день, но и вечер и ночь оставались столь же напряжёнными. Это ж не первые недели войны, когда враг позволял себе с немецкой педантичностью воевать с полноценным ночным отдыхом и даже с перерывами на обед.

Наступил тяжёлый для кремлёвского полка день 24 ноября, канун роковой ночи и рокового дня 25 ноября 1941 года.

Полк по-прежнему сдерживал врага на рубеже населённых пунктов Мостки – Зеленино – Матвейково. До Москвы оставалось чуть более шестидесяти километров по прямой и на десяток дальше по шоссе.

Всё так же справа вёл активную оборону кавалерийский корпус генерала Доватора, а слева 8-я гвардейская стрелковая дивизия, теперь хоть уже и не под командованием погибшего 18 ноября генерала Панфилова, но с его именем, ибо 23 ноября 1941 года дивизия стала Панфиловской.

Уже был разгадан стратегический план германского командования по окружению Москвы, во исполнение которого 15 ноября 3-я танковая группа атаковала полосу обороны 30-й армии южнее Калинина в направлении Клин – Солнечногорск, а 16 ноября 4-я танковая группа двинулась всеми ещё достаточно мощными силами на войска 16-й армии с задачей выйти на Крюково. Стало ясно, что это наступление имеет целью добиться глубокого обхода Москвы с севера с целью соединения в Ногинске с наступающими войсками, наступающими из района непокорённой Тулы.

Военные неудачи рукотворны…

Война – это цепь внезапностей и непредвиденных моментов, которыми Провидение немедленно наказывает даже за малейшие ошибки, за малейшие просчёты, что, увы, иногда приводят к трагедии, но забываются вместо того, чтобы попасть в копилку боевого опыта.

На правом фланге 16-й армии, а следовательно, и всего Западного фронта, казалось бы, неожиданно, но, если точно, неожиданно лишь отчасти, произошли события, ставшие результатом потери тесного взаимодействия по задачам, рубежам и времени между 16-й армией Западного фронта и 30-й армией Калининского фронта. В результате несогласованности действий фланговых армий двух фронтов образовался промежуток, чем и воспользовался враг, нанеся удар не просто в стык между нашими соединениями, а в солидную брешь в обороне.

Генерал-лейтенант Рокоссовский, рассчитывавший после отвода основных сил на выгодный рубеж по восточному берегу Истринского водохранилища выделить резервы для укрепления правого фланга, был лишён такой возможности. Войска для организации обороны приходилось собирать буквально по крупицам. Кроме того, в ловушке оказывались Панфиловская дивизия, сводный полк Московского Краснознамённого пехотного училища и кавкорпус Доватора, который целесообразнее было использовать не в обороне, а для постоянного воздействия на фланги ударных группировок врага.

Теперь, очевидно, и Жукову стало ясно, что части и соединения 16-й армии необходимо срочно отвести за Истринское водохранилище. Но сделать это было уже гораздо сложнее, ибо враг подтянул резервы, чтобы пополнить свои части и соединения, понёсшие большие потери в первые дни второго этапа наступления на Москву. Теперь он мог ворваться на плечах отходящих частей на любой, даже хорошо заранее подготовленный рубеж.

Враг напирал на левый фланг 16-й армии, враг одновременно рвался к городам Клин и Солнечногорск, а ведь от них – прямая дорога на Москву вдоль Ленинградского шоссе. В снежную зиму шоссе давало колоссальное преимущество.

Нужно было любой ценой удержать эти города. Генерал-лейтенант Рокоссовский направил в Клин своего заместителя – генерал-майора Фёдора Дмитриевича Захарова, который, прибыв на место, собрал из наличных частей оперативную группу, получившую название «группы Захарова».

Но силы были слишком неравны. На Клинском и Солнечногорском направлениях враг ввёл в бой три танковые, две пехотные и одну моторизованную дивизии.

А в «группе Захарова» были всего лишь потрёпанная в боях 126-я стрелковая и 17-я кавалерийская дивизии да 25-я танковая бригада, в которой осталось двенадцать танков, из коих только четыре тридцатьчетвёрки, остальные восемь – устаревших образцов.

Соседка справа 16-й армии Рокоссовского, 30-я армия Калининского фронта, тоже подверглась сильным ударам врага.

Ещё 18 ноября, в 18:00, пришёл приказ Ставки о смене командующих. Генерал-майор Василий Афанасьевич Хоменко, командовавший армией с момента её формирования в июле 1941 года, был назначен заместителем командующего Московской зоной обороны, оперативного объединения Красной армии, составлявшего по сути своей второй эшелон Западного фронта. Московская зона обороны была подчинена непосредственно Ставке.

Уже само это назначение свидетельствовало о том, что лично Верховный главнокомандующий и Ставка, на которую он опирался, были озабочены неудачами Западного фронта. Генерал Хоменко пользовался особым доверием Сталина, как и все военачальники, выдвинутые им из пограничников. С ноября 1940 года Хоменко возглавлял пограничные войска НКВД Молдавской и Украинской ССР. 12 июня 1941 года, когда грозой уже пахло в воздухе, он был выдвинут на должность заместителя командующего войсками Киевского Особого военного округа по охране тыла. Благодаря таким людям, как Хоменко, Юго-Западный фронт, в который с началом войны был преобразован Киевский Особый военный округ, не развалился подобно Западному фронту, возглавляемому Павловым. Хотя и в Киеве не обошлось без предательства, которое привело к тому, что одно из сильнейших войсковых объединений РККА не смогло достойно встретить врага именно на уровне командования округом-фронтом, но никак не на уровне подразделений, частей и соединений, непосредственно ведущих бой с агрессорами.

Командующим Московской зоной обороны со дня её основания являлся Павел Артемьевич Артемьев, перед войной занимавший должность начальника Управления оперативных войск НКВД СССР и 30 июня 1941 года назначенный командующим Московским военным округом. Тоже не случайно! 12 октября под его командованием была создана Московская зона обороны, а 19 октября 1941 года решением Ставки на Артемьева была возложена оборона Москвы на её подступах. То есть непосредственная защита столицы в случае провала оборонительных действий Западного фронта не входила в компетенцию Жукова, которого часто необоснованно называют в СМИ организатором обороны Москвы.

Сталин, убедившийся в самом начале войны в том, что не всегда и не всем генералам РККА можно безоговорочно доверять, принял все меры, чтобы подстраховать Западный фронт и сделать всё возможное, чтобы ни при каких обстоятельствах не пустить в столицу захватчиков. Московская зона обороны была в постоянной готовности остановить врага, если тот прорвётся через Западный фронт, и вести даже уличные бои, для чего в столице всё было заранее подготовлено. Сталин помнил, какие надежды возлагались на оборонительные рубежи, в том числе и на Можайский рубеж, помнил, что эти надежды не оправдались. Почему? Опять-таки не время было проводить разбор случившегося и наказывать виноватых, хотя наши неудачи, несомненно, столь же рукотворны, как и в самом начале войны.

Сталин не любил оправданий типа «мы просчитались», «не удалось вскрыть замысел», «враг ударил внезапно там, где не ждали». Каждый командир, каждый командующий обязан исключить все эти просчёты, поскольку цена их слишком высока – от потери личного состава, до трагедии в масштабе страны.

Сталин отмечал не только просчёты и ошибки других, он умел находить и исправлять и свои ошибки – черта, делающая честь каждому, кто на это способен.

Видел ли он и свою вину в том, что произошло в самом начале войны, но что закладывалось в предвоенные месяцы? Да, видел. Он понял одну из главных ошибок, совершённую ещё в феврале сорок первого при назначении начальником Генерального штаба генерала армии Жукова. Ошибка была даже не столько в самом этом назначении, хотя он ведь знал точную характеристику, данную Жукову Рокоссовским в то время, когда Жуков ещё был в подчинении Константина Константиновича.

При решении вопроса о назначении Жукова Борис Михайлович Шапошников напомнил характеристику Рокоссовского, сделанную ещё в тридцатом году. Константин Константинович Рокоссовский, в то время командовавший 7-й Самарской кавалерийской дивизией, 8 ноября 1930 года написал в аттестации, что, учитывая уровень знаний и склад характера, командир 2-й кавалерийской бригады Г.К. Жуков «может быть использован с пользой для дела на должности помкомдива или командира мехсоединения при условии пропуска через соответствующие курсы. На штабную или преподавательскую работу назначен быть не может – органически её ненавидит».

А уже 11 марта 1941 года новоиспечённый начальник Генерального штаба Жуков представил доклад, в котором говорилось, что после окончания войны с Англией «…Германия, вероятнее всего, развернёт свои главные силы на юго-востоке от Седлец (район Чехии) до Венгрии с тем, чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину».

Именно Украину. Речи не шло о Московском направлении, традиционном для всех агрессоров.

Мало того, Жуков старался всеми силами убедить Сталина, что Гитлер начнёт войну против СССР не ранее победы над Англией.

А спустя несколько дней – 20 марта 1941 года – подобное же заявление сделал в докладе Сталину и начальник разведуправления Генерального штаба генерал Голиков. Он высказал мнение, аналогичное мнению Жукова, наверняка согласованное с ним:

«1. …считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почётного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки».

Сталин принял во внимание эти заявления, но не руководствовался ими, а делал своё главное дело – готовил страну к отражению агрессии. И вот тут случился промах, который в значительной степени повлиял на события начального периода войны. В феврале 1941 года, вскоре после своего назначения, Жуков при поддержке Тимошенко добился перевода в подчинение Генерального штаба военной контрразведки, которая прежде относилась к ведомству НКВД. То есть Жуков и Тимошенко обезопасили себя от контроля за своей деятельностью. Начальник Особого отдела РККА стал подчиняться наркому обороны и начальнику Генерального штаба и назначаться на должность приказом наркома.

Сталин нередко вынужден был идти навстречу руководству армии, если обоснования были вразумительными. А уж Тимошенко постарался… Так же точно при своём назначении наркомом он вытребовал упразднение института военных комиссаров, и с июля 1940 года в армии вместо комиссаров появились политработники, уже не имевшие таких прав, которые имели комиссары.

3 февраля 1941 года было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О передаче Особого отдела из НКВД СССР в ведение Наркомата обороны и Наркомата Военно-морского флота СССР». Это ошибочное решение было отменено лишь 17 июля 1941 года…

Но Тимошенко постарался пойти и дальше. В марте 1941 года он вышел с предложением к Сталину о создании Ставки Верховного главного командования под своим управлением и с огромными полномочиями. На тот момент Сталин всецело доверял руководству Наркомата обороны, но подобное считал более чем преждевременным. Напористость Тимошенко несколько насторожила и заставила задуматься: какова цель всего этого? Для чего нарком обороны и начальник Генерального штаба всеми силами стремятся вывести военное ведомство из-под контроля государственной власти СССР? В тот момент Сталин даже предположить не мог, что руководство РККА пойдёт на невыполнение плана начального периода войны, разработанного по поручению Сталина и утверждённого советским правительством. Суть же состояла в следующем.

На совещании высшего командного состава Красной армии в декабре 1940 года начальник штаба Московского военного округа генерал-лейтенант Василий Данилович Соколовский говорил о главных целях и задачах такого важного вида боевых действий, как оборона. Он напомнил, что главная цель обороны состоит в отражении наступления превосходящих сил противника, нанесении ему максимального урона и удержании важных рубежей, что жёсткая и прочная оборона создаёт условия для перехода в решительное наступление с целью полного разгрома противника. В войне с сильным противником, которым являлась Германия, необходима глубокоэшелонированная оборона. И при построении такой обороны, усилия в которой наращиваются от рубежа к рубежу, не нужно опасаться даже временного оставления части территории. Необходимо допустить и такой вариант развития событий, при котором ударные группировки противника вклинятся в нашу оборону, где будут остановлены и разгромлены. Это создаст условия для освобождения своей территории и овладения территориями агрессора.

Вскоре после этого совещания по инициативе Сталина была введена должность второго заместителя начальника Генерального штаба по организационно-мобилизационным вопросам, на которую уже в феврале 1941 года был назначен генерал-лейтенант Соколовский. Он сразу же занялся разработкой плана разгрома агрессора с помощью жёсткой обороны с последующим переходом в наступление, но только после поражения ударных группировок врага, причём разгрома их на территории Советского Союза.

Сталин считал важнейшим и основным вариант, предложенный генерал-лейтенантом Соколовским, тем более он полностью отвечал принципам военного искусства вообще и был проверен веками.

В апреле 1941 года был окончательно принят план генерал-лейтенанта Соколовского, который и направлен в войска.

В соответствии с этим планом было поручено командующим войсками округов создать соответствующие группировки. Округа планировалось усилить десятью противотанковыми бригадами, задача которых – перекрыть направления наступления германских войск на Ригу, Даугавпилс, Минск, Барановичи и Волковыск и способствовать стрелковым дивизиям в прочном удержании рубежа Шауляй – Каунас – Лида – Гродно – Белосток.

Подготовленные к боевым действиям пять воздушно-десантных корпусов должны были действовать уже при развитии наступления и освобождении от германского фашизма Европы.

Но Сталин в силу того, что органы военной контрразведки оказались в ведении наркома обороны и начальника Генерального штаба, не знал, что по поручению Жукова первый заместитель начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Ватутин разрабатывает альтернативный план вступления в войну, который заключается в нанесении мгновенного встречного удара. Причём план этот Ватутин разрабатывал не только втайне от Сталина, но и в нарушение плана, утверждённого советским правительством в октябре 1940 года. Скрывался этот план и от генерала Соколовского.

Мало того, ещё в декабре 1940 года на совещании высшего командного состава Тимошенко при поддержке Жукова и, вероятно, по его инициативе предложил план превентивного удара по фашистской Германии. Но Сталин этот план резко осудил и забраковал.

Тем не менее, пользуясь тем, что армия вышла из-под контроля и органы контрразведки подчинялись наркому обороны, на всех учениях и всех штабных играх по приказу наркома и начальника Генерального штаба отрабатывались именно действия по немедленному встречному контрудару по начавшему агрессию противнику. Согласно этим своим намерениям, руководство Наркомата обороны размещало и соединения приграничных округов, и аэродромы, и склады с вооружением, боеприпасами, горючим и другим военным имуществом близ государственной границы.

Сталин не знал об этом, но по его настоянию в развитие плана Соколовского принимались меры по формированию и сосредоточению в глубине обороны армий Резерва Главного Командования на рубеже Западная Двина – Днепр, причём важным было то, что, даже частично находясь на территории Западного Особого военного округа, командующему округом эти армии не подчинялись, что и уберегло их от уничтожения.

Прочная оборона в начальный период войны необходима для того, чтобы армии прикрытия обеспечили проведение мобилизации и выдвижение к фронту соединений и объединений для контрнаступления против уже измотанного в оборонительных сражениях агрессора. Всё это планировалось, на всё это рассчитывало высшее руководство страны, и всё это было перечёркнуто бездумными мгновенными встречными ударами, которые, в силу того что проводились из мест постоянной дислокации против уже развёрнутых в боевые порядки соединений противника, не обеспечивали устойчивости своих войск и приводили к крупным неудачам или даже поражениям.

Сталин учёл все ошибки начального периода войны, в том числе и ошибки кадровые. Теперь он старался подбирать на высокие командные должности людей особенно надёжных, проверенных, а в том случае, если появлялись какие-то сомнения в отношении тех или иных командующих, подкреплять их военачальниками, в которых не было никаких сомнений. Не случайно он назначил начальником штаба Западного фронта именно генерал-лейтенанта Василия Даниловича Соколовского, сомнений в честности, принципиальности и преданности Отечеству которого не было.

И на смену генералу Хоменко в 30-ю армию он направил военачальника достойного, генерал-майора Дмитрия Даниловича Лелюшенко, блестяще проявившего себя в боевых действиях против Гудериана. Командуя стрелковым корпусом, Лелюшенко остановил в районе Мценска вместе с танкистами Катукова бронированную армаду лучшего танкового командующего вермахта и заставил её растерять ударную силу.

Сталин постоянно держал руку на пульсе.

На большой топографической карте, висевшей на стене, особенно угрожающе выглядел разрыв в обороне между 16-й и 30-й армиями. Сталин помнил, к чему привела рукотворно созданная Павловым брешь в Западном фронте. Конечно, там неприкрытыми остались свыше ста километров, но здесь хоть и невелик разрыв, да ведь до Москвы-то не тысячи, а десятки километров.

Василевский прибыл для обсуждения обстановки и ждал решения.

Ну что ж, оно вытекало из обстановки. Враг ослабил нажим на Калининский фронт, точнее на часть Калининского фронта, поскольку не имел намерения наступать строго в восточном направлении. Замысел определился – удар будет нанесён в юго-восточном направлении. Задачи 30-й армии на этом этапе отличались от задач Калининского фронта.

– Это нехорошо, что такое важное направление находится между зонами ответственности двух фронтов, – выслушав Василевского, проговорил Сталин и уточнил: – Для Конева это левый фланг, для Жукова – правый.

– Так точно, товарищ Сталин, Рокоссовскому и на Волоколамском шоссе дел хватает, а тут ещё Ленинградское добавляется, а фланг не прикрыт. Обходят его с правого фланга.

– Тогда вот что… Тридцатую армию срочно передать Западному фронту! – спокойно, но твёрдо распорядился Сталин. – Тем более, как вы сообщили, товарищ Рокоссовский уже приказал генералу Захарову объединить в отдельную группу те войска обеих армий, которые действуют разрозненно в районе Клина.

– И это будет очень правильно, товарищ Сталин, – заметил Василевский. – Коневу Ленинградским шоссе несподручно заниматься. Это дело Западного фронта.

Сталин отошёл от карты, остановился у своего рабочего стала и решительно заключил:

– Отдайте приказ немедленно!

Наши части и соединения едва держались. 30-я армия понесла большие потери, и передача её в состав Западного фронта не столько усиливала фронт, сколько позволяла организовать взаимодействие с её остатками.

В 107-й стрелковой дивизии в боевом строю оставалось около 300 человек, а в 58-й танковой дивизии не было ни одного танка. Враг не только создал угрозу Клину, но его танковые соединения стали быстро обходить с севера части 16-й армии. Тем не менее генерал Захаров сумел организовать оборону.

Несмотря на то что и на левом фланге армии обстановка была немногим легче, Жуков приказал Рокоссовскому срочно выехать в Клин. С командующим поехал и член военного совета армии дивизионный комиссар Лобачёв, выпускник 1-й Объединённой командной школы им. ВЦИК, как называлось в 1923 году Московское Краснознамённое пехотное училище.

Эх, чуточку бы раньше, укрепив левый фланг шестнадцатой путём занятия неприступного рубежа по восточному берегу Истринского водохранилища, выделить резервы и заняться правым флангом!

Уже после войны в своих мемуарах Константин Константинович Рокоссовский напишет:

«Прибыв на место, мы могли только констатировать, что удержать город нельзя. Нужно было думать об организации сопротивления врагу с целью задержать его продвижение на Дмитров и Яхрому. А такая угроза назревала. Я приказал Малинину прислать в район Клина генерала Казакова с артиллерией для борьбы с танками. Но утром 23 ноября мне сообщили о занятии противником Солнечногорска. В этой обстановке нельзя было нам с членом Военного совета оставаться на фланге. Надо было перебраться к центру армии, чтобы более оперативно управлять войсками, не допустить прорыва фронта».

Оставалось надеяться на то, что Ставка не оставит в беде, что Сталин и здесь проявит мудрость полководца и найдёт выход из положения.

Рокоссовский был уверен, что Сталин знал о создавшемся положении на правом фланге Западного фронта. Доискиваться до причин случившегося было не время. Нужно спасать Москву, ведь угроза со стороны Клина и Солнечногорска стала более чем реальной.

Вот уже несколько месяцев Верховный проводил дни и ночи «над развёрнутой картой России», как метко отметил в своей замечательной песне Вертинский. Вот уже несколько месяцев он получал и оценивал обстановку, вызывал к себе в кабинет нужных людей, давал задания жёсткие, но необходимые.

Рядом постоянно находился генерал Ермолин, по нескольку раз в день приезжал из Генерального штаба генерал Василевский.

Вот и теперь Сталин искал возможность укрепить правый фланг Западного фронта. 30-я армия? Но её и саму надо было значительно укреплять.

– Что ж, придётся ещё раз пощипать Калининский фронт, – сказал Верховный прибывшему на доклад Василевскому. – Что предлагает Генштаб? Вы продумали свои предложения?

– Так точно, товарищ Сталин. Генштаб предлагает срочно изъять из состава Калининского фронта сто тридцать третью стрелковую дивизию, посадить её на автомобили и направить в район Солнечногорска и Клина, подчинив шестнадцатой армии.

– Согласен, – кивнул Сталин и снова спросил: – Где мы ещё можем взять хотя бы одну дивизию безболезненно?

– В настоящее время стабилизировалась обстановка в районе Серпухова, где обороняется сорок девятая армия. Можно взять из её состава седьмую гвардейскую стрелковую дивизию.

– Хорошо. Но необходима быстрота. Перевезите её по железной дороге прямо в Химки… Пусть разгружается там и поступает в распоряжение товарища Рокоссовского.

Василевский вышел для того, чтобы немедленно отдать необходимые распоряжения. Дорога была каждая минута.

Уже 26 ноября 7-я гвардейская дивизия вступила в бой с двумя немецкими пехотными дивизиями, перехватив Ленинградское шоссе на удалении 47 километров от Москвы.

Одновременно генерал Рокоссовский, собрав все резервы, создал сводную группу в составе 126-го танкового батальона, мотострелкового батальона 1-й гвардейской танковой бригады и 1077-го стрелкового полка и поставил задачу не допустить прорыва танков противника со стороны Солнечногорска в юго-восточном направлении.

Василевский, вернувшись в кабинет, сказал:

– Товарищ Сталин, необходимо принять ещё одно важное решение. На Солнечногорское направление срочно направить для борьбы с танками зенитки из Московской зоны обороны. Я уже переговорил с генералом Артемьевым и с командованием противовоздушной обороны Москвы.

Сталин ответил не сразу. Сколько же возникало вопросов, которые мог решить только он сам, только он один! Он часто вспоминал потрясшие его давным-давно, ещё во время учёбы, слова Михаила Илларионовича Кутузова, сказанные перед знаменитым военным советом в Филях:

«В этом деле мне надобно полагаться только на самого себя, каков бы я ни был, умён или прост…»

Было о чём подумать. Ведь забрать зенитки означало оставить Москву без прикрытия с воздуха, точнее ослабить это прикрытие. Но, с другой стороны, что останется прикрывать, если враг ворвётся в город…

И он принял решение, а уже через несколько минут поднятая по тревоге 13-я батарея 864-го зенитного артиллерийского полка под командованием воентехника 2-го ранга В.И. Жаворонкова мчалась в район Солнечногорска, где по прибытии в указанную точку вошла в состав противотанковой зенитной артиллерийской группы. Заняв огневую позицию в районе деревни Киово в тридцати километрах от Москвы (по прямой), получила задачу не допустить выхода вражеских танков на Ленинградское шоссе и к каналу имени Москвы. Зенитчики заняли оборону в особых условиях. Впереди, перед ними, наших войск не было…

Одна из зенитных батарей 85-миллимитровых орудий была срочно направлена на Ленинградское шоссе в район деревни Пешки, где создавался оборонительный рубеж.

Но это произошло уже несколько позже, а 24 ноября утром Жуков приказал Рокоссовскому организовать контрудар во фланг 5-го армейского корпуса врага, наступавшего на Солнечногорск. Вот когда сказалось запрещение Жуковым отвода войск Рокоссовского за Истринское водохранилище с целью организации жёсткой обороны с возможностью выделения мобильных резервов. Контрудар не имел успеха. 24 ноября враг захватил Солнечногорск и в тот же день форсировал Истринское водохранилище, которое в силу решения Жукова, неоправданного с точки зрения Рокоссовского, осталось без прикрытия.

«Кремлёвцам стоять насмерть!»

Жуков понял, что промедление смерти подобно, и отдал приказ на спешный отход соединениям 16-й армии, а в том числе кавалерийскому корпусу генерала Доватора и 8-й гвардейской Панфиловской дивизии.

Соединения отходили с жестокими боями, с трудом отрываясь от наседавшего противника. А враг уже кое-где опередил их и форсировал водную преграду.

Под утро 25 ноября шум боя в полосах обороны соседей справа и слева слышали кремлёвцы, все – от курсантов до комбатов. Слышали его и в штабе полка, слышал его и полковник Младенцев, который так и не получил никакого другого приказа, кроме одного, отданного несколько дней назад: «Стоять насмерть!»

И курсанты стояли насмерть. Стояли даже тогда, когда шум боя на флангах стих, но враг столь же настырно, как и в предыдущие дни, напирал с фронта. А вскоре командиры батальонов, оборонявшихся на правом и левом флангах, получили сообщения от командиров рот о том, что враг обходит с тыла, куда прорвался – они ещё не знали, что просто прошёл беспрепятственно – через полосы обороны соседей.

Последовали доклады командиру полка. Но что мог ответить полковник Младенцев? Он имел только один приказ: «Стоять насмерть!»

Что же касается командующего армией генерал-лейтенанта Рокоссовского, то он был направлен Жуковым в Клин для организации контрудара, где дважды едва не попал в плен ввиду того, что направлен был туда, где уже находился враг. Повторилось то, что едва не случилось в районе Вязьмы, когда генерал Конев, в то время командовавший Западным фронтом и не владевший обстановкой, направил Константина Константиновича со штабом армии в Вязьму с задачей принять в подчинение стрелковые дивизии, которых в том районе не было…

Но и на этот раз Провидение спасло величайшего советского военачальника, будущего Маршала Советского Союза, наверное, одного из самых почитаемых и любимых в войсках маршалов.

А кремлёвцы сражались, сражались, видя, что их обходят.

Лейтенант Порошин буквально ворвался на командно-наблюдательный пункт командира батальона, расположенный за опорным пунктом его роты.

– Товарищ капитан, немцы атакуют опорный пункт с тыла. Слышите перестрелку? Я развернул один взвод фронтом на восток, в тыл.

– Вижу, сам вижу, – ответил комбат.

– Товарищ капитан, мы готовы драться в окружении, наконец, вырваться из кольца, даже если придётся ударить на запад, где нас не ждут, готовы бить врага, нападая из леса. Но у нас на исходе патроны…

– И это знаю, лейтенант. Идите и командуйте ротой. Хорошо, что вам не пришлось для доклада мне покинуть ротный опорный пункт, иначе бы я вас отстранил от командования.

В этот момент на КНП прибыл связной из другой роты с докладом своего ротного, похожим как две капли воды. Тут же зазуммерил телефон. Это докладывал уже третий ротный.

Комбат попытался связаться со штабом полка. Телефон молчал. Было ясно, что немцы, выйдя в тыл, перерезали все линии полевых телефонов.

– Радист, связь со штабом полка…

– Штаб полка молчит, товарищ капитан, – доложил связист.

– Попробуйте со штабом армии…

– Дальность не позволяет…

– А вы попробуйте…

Комбат надел каску и взял автомат ППШ. Шум боя доносился со всех сторон. С запада и востока атаковали немцы, южнее дрался сосед справа, батальон кремлёвцев, а вот слева, то есть севернее, вел бой второй взвод его роты.

– Попробуйте связаться с панфиловцами. Почему у них тихо…

Связист стал называть позывной. Комбат ждал, продолжая наблюдать за обстановкой, но скоро услышал:

– Панфиловцы молчат…

«Что же случилось? – думал он. – Не могли же они оставить свои рубежи и отойти?» Приказал:

– Позовите ко мне сержанта Овчарова.

Овчаров ступил в окоп КНП и приложил руку для доклада.

Комбат махнул, мол, докладывать не надо, и сказал:

– Нужно пробраться к соседям и узнать, что там у них.

– К соседям? Отлично. Приятеля повидаю… Лейтенанта Рославлева. Он сын сослуживца и друга моего отца. Отец на его глазах…

– Сочувствую, сержант, – сказал капитан. – Но что ещё могу сделать? Вот что, ты парень толковый. Обрисуй обстановку, найди майора, которого к ним сопровождал. Объясни, что теперь мы в помощи нуждаемся. Зажали гады со всех сторон. Пусть хоть на нашем левом фланге помогут…

– Понял. Разрешите выполнять?

– Возьми ещё один диск для автомата да пару гранат. Вон, в нише, видишь…

– Спасибо, товарищ капитан, пригодятся.

– Кто с тобой пойдёт?

– Тут одному сподручнее. Пусть мои ребята при вас остаются…

– Одного возьми. Если не найдёшь панфиловцев, если отступили они, пришлёшь ко мне гонца, а сам… Сам пробирайся на командный пункт полка. Доложишь всё как есть. Повтори, что нужно сделать.

Овчаров в точности воспроизвёл всё сказанное комбатом и спросил:

– Разрешите выполнять?

– С Богом! – вырвалось у комбата. – Да, и радио, радио пусть они там настроят, а то молчат…

Овчаров взял с собой курсанта Женю Беликова, паренька расторопного, глазастого, способного различить порой вдали то, что иные и в бинокль не заметят.

Они пробежали по ходу сообщения до самого фланга, затем проползли открытый участок до кустарника, а оттуда – броском в рощу. Немцев не встретили. Вышли к месту памятного ночного боя. Немцы ещё не убрали трупы своих солдат, а значит, не были здесь. Где же они? Как проникли в тыл, если не в стыке между участком обороны полка и полосой обороны дивизии?

А в тылу шёл бой, звуки его перемещались в сторону КНП батальона, который он оставил совсем недавно.

«Как там комбат? – подумал Овчаров. – Как мои ребята?»

– Ну что. До панфиловцев рукой подать. Вон за тем лесом опорный пункт начинается. Оттуда мы и начали атаку той ночью, – сказал Овчаров.

– Точно, – отозвался Беликов.

Но панфиловцев нигде не встретили, лишь следы оставления позиций, причём, видимо, без боя. Почему?

И тут откуда ни возьмись цепь немцев с автоматами наперевес.

Их заметили, застучали очереди…

– Быстро к комбату! – приказал Овчаров.

– Ты что, я тебя не оставлю, – резко возразил Беликов.

– Быстро, говорю. Комбат должен знать, что панфиловцев на месте нет, зато есть немцы… быстро… Это приказ!

Беликов растерянно смотрел на сержанта.

А по ним уже стреляли, хотя пока им удавалось скрываться от пуль за стволами деревьев.

Беликов протянул диск для ППШ.

– На, мне одного хватит. И гранаты.

Овчаров посмотрел ему в глаза и сказал, вкладывая в слова особое значение:

– Одну оставь себе. Ты меня понял?

– Понял…

– Время теряешь, – оборвал сержант, обнял друга и подтолкнул его в ту сторону, с которой они только пришли.

Немцы были уже близко. Сколько их? Не меньше взвода. Ну что ж, это ещё терпимо. Две гранаты да три диска к ППШ.

Прячась за деревьями, он пробрался к небольшой воронке, спрыгнул в неё и замаскировался.

Теперь немцы видели только убегавшего от них Беликова.

Послышались гортанные команды. Овчаров неплохо понимал по-немецки. Говорить бойко не мог, но понимать – понимал. Немецкий офицер приказывал своим:

– Красный юнкер, красный юнкер. Живым взять.

«Вот оно что. Живыми мы нужны им. Ну уж дудки, не получите».

Цепь рассыпалась, и немцы скучились, что облегчало задачу. Подпустил ближе и короткими очередями срезал одного за другим троих. Офицера не достал, потому что мешали деревья. Он был позади цепи, подальше.

Немцы открыли огонь наугад, не успев определить, откуда он стрелял.

Овчаров начал считать. Досчитал до двадцати и сбился, потому что они постоянно перемещались.

Дал ещё несколько очередей. Но на этот раз свалил только двоих. Остальные быстро залегли и открыли беспорядочный ответный огонь.

Офицер снова потребовал, чтобы взяли живым. Стало ясно, что плен станет не только позорным, плен станет страшным.

«Но что это я о плене? Нет. Мне нужно выполнить задачу. Мне нужно прорваться к своему полку. Ну, погодите».

Он осторожно осмотрелся и заметил ещё одну воронку. Сменил диск. Дал очередь с прежнего места, но залёгших достать уже было трудно. Быстро перевалился через край воронки, скрылся за большим деревом, от него перебежал к другому, затем нырнул в мелколесье и снова затаился.

Немцы, понукаемые командиром, поднялись и пошли в сторону прежней его позиции, ведя огонь поверх неё. Всё ближе и ближе…

Овчаров взял на мушку офицера, прицелился тщательно. Но тот быстро перемещался и можно было промазать. Тогда он громко вскрикнул, словно получил ранение, и затих. Офицер остановился, осматриваясь, и тут же был сражён, причём надёжно, наповал, потому что Овчаров выпустил в него, не сразу упавшего, три короткие очереди. Ведь из каждой очереди могли попасть в цель одна, максимум две пули, поскольку ствол автомата ведёт в сторону из-за отдачи. Остальные же пули просто создают высокую плотность огня и могут сразить даже тех, в кого автоматчик не целится специально.

Немцы загалдели. Двое подбежали к офицеру и тут же были сражены Овчаровым.

«Теперь живым брать не станут… И то хорошо. А что хорошо? В полк мне приказано прорваться, в полк. Как-то надо их обмануть. Но как?»

Он снова сделал перебежку и оказался на опушке, на краю балки, ещё недавно разделяющей полосу обороны дивизии и участок обороны полка.

Увидел, как Беликов поднимается из балки уже на противоположной её стороне, но тут услышал шорох. К нему спешили немцы. Он встал за дерево и бросил в их сторону гранату, но появилось несколько солдат уже с другой стороны. Снова точный бросок гранаты, и снова крики и стоны.

Всё стихло, и он попробовал продолжить путь по краю балки. Впереди был густой кустарник, и хоть не лето, но всё же укрытие. Сделал перебежку.

И тут услышал рокот моторов.

Внизу, в балке, остановились два бронетранспортёра. Из них высыпали автоматчики, развёртываясь в цепь. Послышалось:

– Рус, сдавайся!

«Поднять автомат? Не успею, да и сколько положу-то? Гранаты, у меня ещё две гранаты».

Он быстро вытащил кольцо одной, крепко зажал пусковую скобу, затем приподнялся и, привалившись к стволу дерева, проделал то же со второй гранатой, правда, кольцо пришлось выдёргивать уже зубами. Обе гранаты ухитрился спрятать в рукава полушубка. Подняв руки, вышел на видное место.

Немцы загоготали и поспешили к нему с трёх сторон…

Беликов, услышав взрывы гранат, остановился и спрятался на опушке рощи. Надо было спешить в батальон, но видно было, что на другой стороне балки наступала страшная развязка. Первой мыслью было открыть огонь по немцам, которые поднимались по склону к Овчарову, даже пожалел, что отдал запасной диск. Вот бы сейчас устроил им…

И вдруг пришёл в ужас от увиденного. Сержант Овчаров, выпускник-кремлёвец, сын погибшего в жестоких боях с врагом генерала, стоял с поднятыми руками и ждал, когда к нему подойдут немцы. И они подходили всё ближе и ближе. В это не верилось…

Теперь появилось желание разрядить весь диск в недавнего своего друга и командира. Эх… Он даже поднял автомат, но было слишком далеко, да ведь и задача – сообщить комбату, что оставили свои позиции панфиловцы.

Слезы досады, слёзы гнева, разочарования хлынули из глаз, но в следующее мгновение они сменились другими слезами, слезами боли и утраты, потому что, дождавшись, когда его обступят немцы, Овчаров разжал пальцы, и два взрыва оборонительных гранат грянули почти одновременно. Снег на склоне балки почернел от трупов в крысиных шинелях…

Беликов рыдал, не стесняясь сосен и берёз, он рыдал, не стесняясь редких пташек, которые порхали между деревьями, успокоенные тем, что стреляют далеко, рыдал и бежал по роще к своему батальону, чтобы доложить о том, что панфиловцев нет, и о том, что совершил сержант Овчаров, ведь об этом должны были знать боевые товарищи, об этом должны были знать командиры…

Пробраться к своим удалось лишь с наступлением темноты. Батальон был в плотном кольце.

Комбат выслушал доклад, лёжа в землянке. Голова перевязана, на бинте следы крови. Полушубок наброшен, и видно, что надеть его невозможно, потому что перевязано плечо.

– Эх, Овчаров, Овчаров. Быть ему большим командиром… Да и не только ему.

– Вы ранены? – спросил Беликов, хотя вопрос был лишним. – Кровь?!

– Кровь, говоришь? – переспросил комбат. – Кровь не здесь… Кровью сердце обливается, когда думаю, что гибнете вы, ребятушки мои, уже вполне готовые взводные и ротные командиры, гибнете как рядовые красноармейцы. Э-эх! Сколько труда на обучение отдано! Сколько вы поработали! Почитай, последний полнокровный выпуск…

Он смахнул скупую мужскую слезу и сказал:

– Да, жаль, ты не сообразил, что не к нам идти надо – мне уж и так стало ясно, что отошли панфиловцы, да, судя по всему, и кавалеристы Доватора – тоже. Тебе бы сообразить, что в полк надо. Тем более упустили они тебя, а тут как раз и стемнело.

Он немного помолчал и проговорил:

– Ну что ж, надо создавать группу для прорыва к штабу полка.

С наступлением темноты шум боя стих, но немцы не угомонились. Они наверняка подтянули резервы и ещё плотнее окружили красных юнкеров, как называли они кремлёвцев, тоже, как и сами кремлёвцы, не ведая, что перед ними уже не курсантский, а лейтенантский полк.

Последний резерв Ставки

Стемнело. Немцы притихли. В темноте они боялись продолжать атаки, да и решили, видно, что всё: красные юнкера окружены и наутро можно начать их уничтожение и пленение. Ох как хотелось им захватить в плен тех, кого, как они, конечно, знали, называли кремлёвцами. Кремлёвцы! Кремль! Москва. Захват в плен тех, кто именем своим связан с сердцем не только России, но и самой Москвы, событие знаковое. О нём должна раструбить вся германская и союзная с нею пресса.

Они думали о близкой победе.

А о чём думал в те минуты командир одного из батальонов сводного полка Московского Краснознамённого пехотного училища? Конечно, он не мог не подумать о том, как это ужасно – ежедневно терять таких замечательных ребят, которые уже могли бы командовать стрелковыми взводами и стрелковыми ротами, которые могли бы, пройдя полную, ещё довоенную программу и приобретя боевой опыт, без дополнительного обучения командовать стрелковыми батальонами, а может быть, даже и стрелковыми полками. И вот они гибли здесь, выполняя роли рядовых красноармейцев.

Комбат помнил подъём по тревоге на рассвете 6 октября, когда училище находилось в учебном центре на берегу озера Сенеж под Солнечногорском. Помнил, как курсанты переговаривались, занимая свои места в строю. До его слуха доносилось: «Наконец-то. Сейчас, наверное, в училище повезут. А там экзамены и выпуск». Выпуск-то был назначен на 15–16 октября. А было уже 6 число. Настал час прикрепить два лейтенантских кубаря к петличкам.

Они рвались на фронт, рвались, чтобы командовать взводами, они даже представить себе не могли, что судьба распорядилась иначе, что им придётся воевать рядовыми.

И вдруг жёсткий, суровый приказ: совершить 85-километровый марш в район Волоколамска и преградить путь к Москве немецким танковым и моторизованным армадам.

Их не вводили во всех подробностях в обстановку, сложившуюся на фронте, да ведь в тот момент она была и старшим-то командирам известна лишь в самых общих чертах.

Ещё накануне казалось, что фронт стабилизируется, что Москва прикрыта надёжными оборонительными рубежами, что вот ещё немного, и враг будет окончательно остановлен, ну а дальше – дальше начнётся решительное изгнание его из родной земли. Они верили в то, что им доведётся вести свои подразделения на врага, преследуя отходящие банды, освобождая захваченные нелюдями советские города, деревни и сёла.

Они не знали в то осеннее утро, что Вяземская трагедия, случившаяся в первых числах октября, создала смертельную угрозу Москве. После поражения Западного фронта и окружения нескольких советских армий вырвавшиеся на оперативный простор бронированные соединения вермахта развернули наступление на широком фронте. На пути их не было каких-либо значительных соединений и частей. Остановить их было нечем, а нужно было любой ценой задержать хотя бы на несколько дней, поскольку к Москве следовали уже стрелковые дивизии из Сибири, с Дальнего Востока и среднеазиатских республик.

Кремлёвцы в тот день ещё не знали, что Ставка приняла тяжёлый приказ использовать золотой фонд Красной армии. Не знали, что днём раньше, даже не сутками, а именно днём, а может, часами, было поднято по тревоге Подольское пехотное училище, в которое были весной переведены для укрепления его и передачи лучших традиций лучшего училища страны более сотни кремлёвцев. Было поднято и Подольское артиллерийское училище.

5 октября в 15 часов 45 минут Сталин получил сообщение:

«Части 24, 43 и 33-й армий отрезаны от своих тыловых баз…Связи с ними нет. Дорога на Москву по Варшавскому шоссе до Медыни, Малоярославца открыта. Управление войсками здесь потеряно».

А в 17 часов 30 минут поступило сообщение, что немцы захватили город Юхнов.

Немедленно был отдан приказ поднять по боевой тревоге слушателей Военно-политической академии имени В.И. Ленина, курсантов шести военных училищ Москвы и Подольска с задачей остановить противника. Необходимо было выиграть время. По приказу Ставки к Москве перебрасывали резервы с других участков советско-германского фронта.

В Ставку летели одно за другим тревожные сообщения, из которых становилось ясно, что к исходу 7 октября на пути к Москве никаких преград для стремительного продвижения врага нет.

За врагом следила воздушная разведка. Из её докладов следовало, что по Варшавскому шоссе к Москве идёт 57-й немецкий моторизованный корпус, имеющий в своём составе свыше 200 танков и 20 тысяч пехоты. Он был уже в 190 километрах от Москвы.

Вот тогда-то и потребовался последний резерв Ставки.

В 14 часов 50 минут 5 октября 1941 года дежурный по Подольскому пехотному училищу получил приказ:

«Поднять по боевой тревоге одну из рот и направить её в качестве передового отряда по маршруту Подольск – Малоярославец – Медынь – Мятлево с задачей: войти в соприкосновение с противником для ведения сдерживающих боёв до занятия главными силами училища Ильинского рубежа 37-го Малоярославецкого УРа».

6-я рота Подольского пехотного училища была усилена артдивизионом Подольского артиллерийского училища. Передовой отряд вышел вперёд. За ним начали выдвижение батальоны Подольского пехотного и дивизионы Подольского артиллерийского училищ.

В жестоких боях с численно превосходящим противником курсанты выполнили поставленные боевые задачи и сдержали врага до подхода резервов. Враг был остановлен ценой тяжёлых потерь – из трёх тысяч курсантов двух училищ в строю осталось около пятисот человек. Две тысячи пятьсот будущих командиров взводов, рот и батарей героически погибли, ценой своих жизней спасая Москву.

Но это случилось спустя несколько дней. А утром 6 октября ещё не были прикрыты подступы к Москве со стороны Варшавского шоссе. Подольские курсанты ещё выдвигались на рубежи своего подвига и своей славы.

Кремлёвцы ещё не знали и обстановки на западном направлении.

От Вязьмы до Волоколамска всего около 140 километров. Это расстояние колонны танков и мотопехоты способны пройти за несколько часов. Нужно было выставить заслон на пути к Москве и не дать противнику выйти на Волоколамское шоссе, чтобы бросить на Москву свои подвижные соединения. Для того чтобы заново создать линию обороны, необходимо было 5–7 дней.

Тогда-то, в ночь на 6 октября, командующий войсками Московского военного округа генерал-лейтенант Артемьев и позвонил начальнику Московского Краснознамённого пехотного училища полковнику Младенцеву и приказал поднять по тревоге курсантов, срочно сформировать сводный полк, совершить 85-километровый марш в район Яропольца и занять оборону на 30-километровом фронте на рубеже Бородино – Гарутино.

Полк был усилен 1-м артиллерийским дивизионом Московского Краснознамённого артиллерийского училища, 302-м пулемётным батальоном, 42-й огнемётной ротой, батареей 76-мм пушек, учебной ротой младших командиров, сапёрными подразделениями, сформированными тоже из курсантов военно-инженерного училища, и подразделениями связи.

Марш совершали под проливным дождём. Марш форсированный. На пределе физических сил. Прибыв на указанный рубеж 7 октября, курсанты без отдыха приступили к оборудованию опорных пунктов. Фронт обороны превышал все мыслимые и немыслимые нормативы. Сплошной обороны создать возможности не было. Приходилось строить батальонные районы обороны системой опорных пунктов, промежутки между которыми прикрывать позициями пулемётчиков. Одновременно устраивались минные и другие заграждения.

Сводный полк кремлёвцев в течение нескольких дней был единственной боевой частью Волоколамского укрепрайона. Кремлёвцы явились единственной преградой на пути немцев к Москве. Лишь 10 октября его соседом слева стала 316-я стрелковая дивизия. Несколько позже соседом справа стал кавалерийский корпус генерала Доватора в составе двух изрядно потрёпанных в предыдущих боях кавалерийских дивизий. Им даже полосу назначили в 10 километров по фронту. Вот и всё, что мог противопоставить сильной ударной группировке врага возглавивший Волоколамский укрепрайон командующий 16-й армией генерал-лейтенант Константин Константинович Рокоссовский.

Те, кто должны были уже через три дня – 15 числа – стать лейтенантами на всех законных основаниях, 12 октября приняли боевое крещение как рядовые красноармейцы. Но воевали они по-суворовски, ибо каждый кремлёвец чётко знал свой манёвр.

Отбив натиск врага, кремлёвцы провели успешную контратаку и взяли много пленных, что в то время было ещё редкостью.

На следующий день враг возобновил натиск, но снова был отбит, потеряв два танка и четыре бронетранспортёра.

Судя по всему, это пока были разведподразделения фашистов. Через некоторое время враг ввёл в бой основные силы, но снова не смог добиться успеха. Курсанты стояли твёрдо. Воевали умело. За первые двенадцать дней боёв потери составили 25 курсантов, а это опять же по тем временам было немного. Боёв без потерь не бывает…

27 октября 1941 года полк едва не оказался в окружении, однако, потеряв 67 человек, вырвался из кольца.

Весь ноябрь полк отважно сражался, удерживая оборонительные рубежи, захватив большое количество пленных, много противотанковых орудий, миномётов, автомашин, уничтожив десятки танков и бронетранспортёров. Полк стоял твёрдо, выполняя приказ: «Ни шагу назад!»

И вот наступил роковой день.

Красные юнкера. Бросок в бессмертие!

Комбат склонился над рабочей картой. Надо было принимать решение, важное решение. Всё чётко, как учили, всё согласно уставу…

Нередко на тактических занятиях в училище курсанты задают преподавателям извечный вопрос, для чего нужно заучивать, как Отче наш, порядок работы командира по выработке решения, по отдаче боевого приказа, и получают один и тот же ответ: для того, чтобы в бою то, что вы сейчас докладываете по пунктам на занятиях и за что получаете и неуды, и троечки и, конечно, четвёрки и пятёрки, настолько отложилось в памяти, чтобы в сложной боевой обстановке всё это проделывалось быстро и чётко в уме и чтобы ни один из важных моментов, соответствующих пунктам, указанным в боевом уставе, не ускользнул от внимания.

А вот в этот момент самый первый пункт работы командира оказался невыполнимым. В уставе сказано: «Командир батальона, получив боевую задачу, уясняет её…» Нет боевой задачи – и уяснять нечего. Да, она была, её никто не отменял, но соседи-то ушли. Что же это? Разведчик, вернувшийся оттуда, где ещё недавно был район обороны правофлангового батальона дивизии, доложил, что отход, скорее всего, произошёл без боя. Значит, по приказу? Не могли же героические воины героической Панфиловской дивизии, ставшей гвардейской, уйти просто так – без боя.

Комбат мучительно думал, как поступить правильно. Прервалась связь с командиром полка, прервалась связь даже с соседом, батальоном полка. Слишком велик фронт обороны, непомерно велик. Как тут удержать связь, если враг обошёл с тыла и с тыла же ударил в стыки, потому что фронтальные атаки ему успеха не принесли и их результатом стали лишь непомерные, невероятные потери атакующих.

Комбат, сам кремлёвец, успевший повоевать на Халхин-Голе и вернувшийся в училище ротным командиром, а затем принявший курсантский батальон, хорошо знал тактику действий. Назубок знал порядок работы командира, но сегодня этот порядок стал необычным, поскольку и расчёт времени упирался в самое простое и ясное – всё надо было делать ещё вчера, когда стойко стояли на занимаемых позициях и Панфиловская дивизия, и кавалерийский корпус. А сейчас невозможно было даже точно определить состав и положение противника. Одно было ясно – завтра немцы начнут обрабатывать район батальона артиллерией, а потом, вероятно, предпримут бесконечные атаки. Успокаивало лишь одно. Те силы, которые враг вынужден оставить здесь для борьбы с кремлёвцами, он не сможет использовать там, где на новых рубежах занимали оборону панфиловцы и кавалеристы Доватора.

Комбат не случайно велел задержаться Беликову. Поразмыслив, приказал снова собираться в разведку, чтобы определить, в каком направлении целесообразнее прорываться из окружения. Главное он решил – надо идти на прорыв, хотя бы ради того, чтобы спасти как можно больше курсантов, которые иначе будут просто уничтожены артобстрелами врага и атакой многократно численно превосходящих сил, против которых практически осталось одно оружие – русский праведный штык. В эти моменты приобретал особое значение завет Суворова: «Пуля дура – штык молодец!»

Враг, пользуясь тем, что Панфиловская дивизия и корпус Доватора отведены на рубеж Истринского водохранилища, взял батальоны кремлёвцев в плотное кольцо.

Долго тянулись ночные часы. Комбат так и не сомкнул глаз. Он ждал разведчиков. Доклад их не был утешительным. Батальон обложен плотно, однако немцы ведут себя спокойно. Развели костры, греются. Дозоры выставили, но дозорные тоже развели костры. Никто не ждал, что кремлёвцы решатся на прорыв.

Нужно было решить вопрос с ранеными. Оставить в деревушке, что неподалёку? Немцы войдут, проверят, и всё… Всех, кто мог подняться на ноги, всех, кто мог держать оружие, поставили в строй. Тяжёлых положили на носилки. К счастью, таковых было совсем немного.

Собрал ротных. Ещё несколько часов назад он хотел провести что-то вроде совещания, но теперь он принял решение, а решение командира, облечённое в боевой приказ, – закон, подлежащий исполнению неукоснительному.

Чётко, ничего не упуская, указал каждой роте и порядок выдвижения к рубежу, перехода в атаку, ближайшую задачу и направление дальнейшего наступления, в данном случае прорыва. Что же дальше? Если будет это «дальше»? Впрочем, именно вот это «если» он прогнал от себя.

Комбат участвовал во многих боях, но в каждом из минувших боёв у него было гораздо больше надежда на победу. Теперь предстоял иной бой, бой, необходимый даже потому, что в строю батальона были кремлёвцы, были воины, у которых не было выбора. Только победа или смерть.

Перед боем каждый рядовой воин, будь то красноармеец или, как в этом железном строю, кремлёвец, считавший, что он всё ещё курсант, может думать о том, что ждёт лично его, может вспоминать свой дом, своих близких, свою любимую, мысленно сочиняя письмо ей. Его могут одолевать и мысли, тщательно отгоняемые, о том, что этот бой может стать последним.

Ни о чём таком не имеет права думать командир. Перед боем, особенно тяжёлым, командир не думает о себе, и не думает вовсе не потому, что не имеет на то права; он не думает потому, что он командир, а на плечи командира перед боем ложится тяжесть такой ответственности, которая исключает всякие другие мысли, кроме мыслей о выполнении боевой задачи и о возможном сохранении тех, кто по его воле поднимается в атаку. И в эти священные моменты на командира словно нисходит свыше какая-то особая, могучая сила, помогающая подчинить всё его существо самому главному, самому важному – достижению победы в бою.

Этот час настал для комбата кремлёвцев, и под утро, когда хорошо спится даже и у костра, ведь силы-то физические у немцев были на исходе, прозвучали негромкие команды и курсанты двинулись в бой, ещё не ведая, что для многих он станет последним.

На рубеже перехода в атаку прозвучали команды, роты встали в полный рост, чтобы с отчаянной решимостью и свойственным кремлёвцам мужеством ударить в штыки и уйти в бессмертие.

А когда осветили землю ещё тусклые, едва пробивающиеся сквозь облака лучи холодного ноябрьского солнца, на участке прорыва всё стихло и лишь на околице небольшой деревушки продолжал стучать пулемёт. И долго ещё сельчане передавали из уст в уста, как косил метким огнём захватчиков пулемётный расчёт, прикрывший тыл прорывавшихся через вражеские заслоны кремлёвцев. Его меткий огонь не давал немцам поднять головы. Понадобилось время, чтобы подобраться к нему, обойдя с тыла. Бросились озверевшие фашисты на кремлёвцев, но, когда оказались в шаге от пулемета, прогремел взрыв гранаты, и юные лейтенанты, даже не подозревавшие, что они уже давно не курсанты, ушли в бессмертие вслед за своими товарищами, проторившими и для них священный путь обагрёнными вражьей кровью штыками.

А когда на месте позиций полка всё стихло, в Яропольце появились оккупационные власти. Жителей согнали на небольшую площадку перед зданием сельского совета. В толпе односельчан оказалась и школьница Антонина Кожемяко, как и все, потрясённая тем, что происходило на её глазах. Сельчане тревожились. Всем было известно, какие зверства творят эти нелюди на оккупированных территориях. С опаской поглядывали на солдат, окружавших площадку.

Но вот вышел немецкий офицер. Его сопровождал затравленно озиравшийся тип в гражданской одежде, как выяснилось, переводчик.

Офицер заговорил, и переводчик перевёл приказ: жителям пройти по месту боёв и собрать всех погибших, у кого петлички красных юнкеров – кремлёвцы всё ещё были с курсантскими петличками. Собрать и принести за деревню, туда, где уже ревел танковый двигатель. Офицер велел обязательно собрать всех погибших красных юнкеров. Остальных же, уточнил, как хотите…

Сельчане отправились выполнять распоряжение. Приносили тела молодых ребят и складывали их в указанном месте, примечали, что танк с навесным оборудованием отрывает глубокий котлован.

Когда печальный сбор закончился, немец велел сложить всех погибших в котлован. Снова взревел танковый двигатель, и скоро на месте братской могилы вырос небольшой холм. А ещё через некоторое время подошёл длинный строй солдат – видимо, маршевая часть, следовавшая к переднему краю. Солдат выстроили огромным каре, охватывающим свежий холм, желтевший на фоне побуревшего от недавнего боя снега.

Остановилась машина, из неё вышел немец в распахнутой шинели с красной подкладкой.

– Генерал, – пролетел шепоток по толпе сельчан, которую оттеснили от котлована, но не разогнали.

Генерал заговорил, но переводчик, естественно, уже не переводил его слова – переводить начал учитель немецкого языка сельской школы.

Генерал говорил о мужестве красных юнкеров, которого так не хватает тем, кто стоял в строю перед ним. Говорил о том, что если бы они, солдаты фюрера, воевали так, как эти кремлёвские юнкера, то немцы давно бы уже были в Москве, война бы закончилась и они сейчас отдыхали бы в тёплых квартирах, отправляя богатые подарки своим фрау в Германию. Ведь близко Новый год. Он делал упор именно на то, о чём мечтали стоявшие в строю грабители и бандиты.

И тут учитель истории, тоже находившийся в строю, сказал негромко:

– Вот так: главная идея – грабить и убивать… Вот так Наполеон наставлял свою банду ещё перед походом в Италию: «Я вас поведу в самые плодородные на свете равнины! В вашей власти будут богатые провинции, большие города! Вы там найдёте честь, славу и богатство!»

И, помолчав, добавил:

– Для них, всех завоевателей, грабёж и слава – синонимы. Про Бородинское сражение он сказал: «Французы в нём показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми…» Да только вот вся страсть к победе у наполеоновских нелюдей, как и у этих, зиждилась лишь на страсти к грабежам.

Всё это запомнилось школьнице Кожемяко, школьнице, которая по прошествии десятилетий стала директором Музея кремлёвских курсантов в Яропольце, которая скрупулёзно собирала до самой глубокой старости всё новые и новые свидетельства, ценные экспонаты о «красных юнкерах», потрясших завоевателей своими мужеством, стойкостью и своей преданностью социалистической Родине – России.

Антонину Павловну Кожемяко за её трогательное, чуткое отношение к сохранению памяти великого подвига сводного полка называли «бабушкой кремлёвцев», и она до последнего вздоха находилась на своем, избранном ею самою священном посту, провожая каждый год по пять – семь яропольцев в Московское высшее общевойсковое командное училище, как достойную смену тем, кто нашёл свой вечный покой на обильно политой кровью земле Волоколамского края.

Минули тяжелые годы войны, в победном мае сорок пятого на торжественном приёме в честь командующих войсками Красной армии неожиданно зашёл разговор о страдных днях ноября сорок первого, когда враг стоял у стен столицы.

И неожиданно Жуков, который был за одним столом с Верховным, заговорил о наградах за Московскую битву.

– А ведь мы с вами, товарищ Сталин, не были тогда награждены, хотя многие получили высокие награды.

Жуков действительно никакой награды за Московскую битву не получил. Услышав упрёк, Сталин нахмурился, ведь он считал, что Жуков должен знать, почему он не награждён за то, что командовал фронтом у стен Москвы, хотя враг мог и не оказаться в такой близости от столицы, если бы… Вот это «если бы» давно уже не давало покоя Сталину, и он счёл заявление маршала весьма и весьма наглым.

Он молчал, хмурясь, а потом вдруг сказал:

– А своих бл… не забыл наградить…

И грохнул кулаком по столу с такой силой, что ножка бокала с красным вином переломилась и вино разлилось по белоснежной скатерти так, что показалось, будто это кровь окрасила снежный покров подмосковных полей мужества, полей славы, предвосхищая слова будущей песни из кинофильма о великой битве за Москву…

На равнинах снежных юные курсанты…
Началось бессмертье. Жизнь оборвалась.

Сталин посмотрел на это растущее на скатерти ярко-красное пятно, и, быть может, показалось ему, что отразилась в нём пролитая кровь кремлёвцев, а в белоснежной скатерти «синее сиянье их неподкупных глаз». Он резко повернулся и, ни слова более не говоря, покинул банкет…

Но всё это случилось позже, когда враг был сломлен и повержен могучей волей Верховного, помноженной на мужество, отвагу и стойкость великого русского народа, которому он посвятил тост в начале того памятного банкета.

А пока истекал ноябрь сорок первого, и чаша весов ещё не склонилась в пользу победы над рвавшимся к Москве врагом…

Москва – надежда и спасение

Сталин ежедневно получал самые точные данные о положении дел на фронтах не только под Москвой, но и на всём советско-германском фронте от Баренцева до Чёрного моря.

Но исход всей великой битвы с нашествием варваров Запада решался именно под Москвой. Очередной доклад генерала Ермолина состоялся 29 ноября 1941 года. Ермолин говорил, и его карандаш в тот день уже не только скользнул по обозначениям подмосковных населённых пунктов, но вторгся в линии, квадратики и прямоугольники московских улиц. Сталин узнал парк Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. Условное обозначение говорило, что в парке – район сосредоточения только что прибывшей в Москву танковой бригады.

Генерал Ермолин, проследив за взглядом Сталина, пояснил:

– Враг рвётся к Химкам. Взрывать Химкинский мост не хотелось бы, хотя он, конечно, заминирован. Из этого парка бригаду можно быстро перебросить в зависимости от обстановки либо на Дмитровское, либо на Ленинградское шоссе.

Сталин сказал то, что говорил не раз и не уставал повторять, помня, что это слова Кутузова, великого победителя Наполеона:

– Полководец, который не израсходовал свой резерв, не побеждён. – И задал вопрос: – Скажите, Павел Андреевич, когда, по-вашему, гитлеровцы израсходуют свои последние резервы?

– Думаю, что этот час близок.

– До того часа наши резервы должны оберегаться со всею тщательностью. Но вы правы: некоторые из них надо приблизить к переднему краю, особенно там, где враг оказался у стен столицы.

Сталин редко задавал вопросы. Он держал в памяти здесь, под Москвой, всё, до мельчайших подробностей. Без его ведома никто не имел права взять из резерва даже батальон, роту или взвод. Ни один из командующих армиями не знал о том, что есть в резерве Ставки. О том не ведали даже командующие фронтами. Это скрывалось тщательно. О том знал очень узкий круг лиц, в числе которых и Ермолин.

Был самый конец ноября. О тех днях говорили и писали немного. Те дни заслонены в летописи Москвы событиями героическими, легендарными – событиями 5 и 6 декабря, когда началось решительное контрнаступление.

Это были дни, когда гитлеровцы готовились к последнему, решительному штурму, когда их тяжёлые орудия уже устанавливались на позиции, с которых планировался обстрел центра Москвы и Кремля. Это были дни, когда фашисты делали отчаянные попытки прорваться к Москве там, где ближе всего подходила к городу линия фронта, когда их передовые части рвались к Химкам, когда их танки сосредоточивались для прорыва в полосе 5-й армии генерала Говорова в районе Можайска.

На северо-западном направлении линия фронта проходила в двадцати километрах от границы Москвы и всего в тридцати – от Кремля. Из Красной Поляны гитлеровцы рассматривали улицы Москвы в бинокли и стереотрубы.

Во 2-ю немецкую танковую дивизию было завезено парадное обмундирование для триумфального шествия по улицам Москвы и по Красной площади. Взбешённый беспримерным парадом 7 ноября 1941 года, Гитлер мечтал сам устроить шествие своих ублюдков в покорённой Москве. В тот день, 29 ноября, он объявил, что «война уже выиграна».

Гитлеровская пропаганда вселила эту уверенность в умы солдат и офицеров. Штабной офицер Альберт Неймген написал домой:

«Дорогой дядюшка! Десять минут назад я вернулся из штаба нашей дивизии, куда возил приказ командира корпуса о последнем наступлении на Москву. Через несколько часов это наступление начнётся. Я видел тяжёлые пушки, которые к вечеру будут обстреливать Кремль. Я видел полк наших пехотинцев, которые первыми должны пройти по Красной площади. Это конец, дядюшка, Москва наша, Россия наша. Тороплюсь. Зовёт начальник штаба. Утром напишу тебе из Москвы».

Уверенность гитлеровцев в победе основывалась на железных фактах. Численное превосходство их в живой силе было почти двойным, танков было больше в полтора раза, а артиллерии – в два с половиной раза. На Клинском направлении, откуда он грозил Химкам и собирался ворваться в город по Ленинградскому шоссе, против 56 танков и 210 орудий нашей 30-й армии враг имел более 300 танков и 910 орудий. А всего к началу декабря гитлеровцы сосредоточили на Московском направлении 800 тысяч человек личного состава, 10 тысяч орудий и миномётов, свыше тысячи танков, свыше 700 самолётов. Более 350 самолётов было предназначено для налётов на столицу.

29 ноября Гитлер, благословляя своих генералов на последний, по его мнению, штурм, снова приказал оставить, теперь уже на 2 декабря, во всех берлинских газетах свободные полосы для важного сообщения – сообщения о взятии Москвы.

Гитлер был мистиком и верил тому, что говорили ему всякого рода экстрасенсы и оккультных дел мастера. А они заявляли, что если Германия не одолеет Россию до 1942 года, то не одолеет уже никогда, ибо ХХI век будет веком сияния Руси. Вхождение же в этот век случится заранее. Оно придётся на начало сороковых века двадцатого: 1942-й – самое начало, 1943-й – резкий подъём, 1944–1945 годы – кульминация подъёма. Затем будут подъёмы, будут и спады, но сороковые годы станут решающими годами.

Сталин не был мистиком, хотя и интересовался оккультными вопросами, разумеется, лишь потому, что их взял на вооружение враг. Сталин верил в Промысел Божий. Великая Отечественная война началась 22 июня – в День Всех Святых, в Русской земле просиявших, а Московская битва – в День памяти мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии – 30 сентября. Сталин помнил и о том, что грядут великие православные праздники: 4 декабря – Введение во храм Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, а начать контрнаступление он мыслил 6 декабря – в День памяти святого благоверного князя Александра Невского. Сталин не был мистиком, во всяком случае, не был мистиком сатанинского, гитлеровского толка, но он знал, что русский меч обрушит на врага своё неотвратимое, сверкающее Божьей правдой возмездие в нужном месте и в нужное время. Он знал, что это место – Москва! Он знал, что это время – День памяти святого благоверного князя Александра Ярославича, названного Невским за победу в нужном месте и в нужное время – на Неве, в июле 1240 года.

Он помнил давнее предание, передававшееся волхвами из уст в уста и не утраченное ещё ко времени суровых испытаний 1941 года.

«…Давно это было, очень давно.

Священная земля русов была полонена врагом, жестоким и коварным.

Стонала земля, стонали люди, загнанные в глухие леса. И безответным оставался глас народа, прогневавшего Всемогущего Бога инобесием, вероотступничеством и междоусобиями. И тогда люди пришли к чернецам, к молитвенникам, скрывавшимся в глухих пустынях и катакомбах разрушенных монастырей.

“Как одолеть врага?” – вопрошали люди.

“Готовы ли вы к суровым испытаниям? – спрашивали у них чернецы и ответствовали отчаявшимся, измученным мирянам: – Пусть те, кто готов отдать жизнь за Родину, принесут нам свою кровь, кто сколько сможет. Но это должна быть алая горячая кровь воинов, ибо жижа, текущая в жилах торгашей, будет бесполезна. И тогда мы соберём эту дымящуюся кровь в жертвенный сосуд. С верой и молитвой избранные старцы выпарят растворённое в ней железо. И только тогда, когда его хватит на меч, в дело вступят кузнецы. В полутёмной кузне на окраине невидимого града Китежа, под дружными взмахами молотов, под тяжкие вздохи мехов горна и гудение пламени, в россыпях горящих искр родится сверкающий меч неотвратимого возмездия. Страшными будут его удары. Настанет Божий суд. Справедливость будет принесена на острие клинка. “Не мир принёс Я вам, но меч!” И реки ядовитой вражеской крови потекут по нашей земле. Они омертвят и города, и деревни, словно кислота, разлагая и растворяя в себе всякого стоящего на их пути. Но растворить огненную сталь карающего русского меча им будет не под силу. И в кровавом зареве последней битвы вы увидите тяжкую, долгожданную победу”».

Сталин знал, что кровавое зарево, сквозь которое будет видна победа, должно возжечься под Москвой, ибо слово «Москва» по энергетике означает – «объединитель завершающего созидания сущности жизни». «Москва» в переводе с санскрита – «объединение, спасение». Летопись Москвы можно обратить во времена, когда, по преданию, Юрий Долгорукий положил летописное начало этому священному граду. Юрий – иначе Георгий, а Долгорукий – иначе Победоносец. Именно «Долгорукая» (победоносная) Москва достигла Великого океана и, перебравшись через него, ступила на Аляску и далее на юг, образовав Русскую Америку, утраченную в более поздние времена в результате измены императора, известного нам под именем Александра I. Москва освоила Антарктиду. Возможно, Сталин предвидел, что позже Москва обретёт мирный атом и первою выйдет в космос, а космическая станция будет названа мистически, по воле Всевышнего, заставившего людей, ненавидящих Москву, назвать её МКС. Ведь эволюция слова «Москва», если обратиться в глубь времён, имеет такие этапы: Москва – Моска – Мокса – МКС.

Москва спасла Европу от ордынского ига, Москва сломила антихристово зверопольско-литовское нашествие, направленное на уничтожение православной Державы и её праведной православной веры, Москва похоронила изуверскую банду Наполеона. И вот теперь Москва стала на пути новых нелюдей, одурманенных новым князем тьмы – Адольфом Гитлером.

Помнил Сталин и о том, что ни одно из нашествий не возникало случайно, без Попущения Божьего за грехи. Нашествия возникали по злой воле тех, кто спешил воспользоваться этим попущением, чтобы в своих корыстных целях стать орудием этого попущения, орудием Божьей кары. Именно Москва сломила своим праведным, священным карающим мечом неотвратимого возмездия дикие орды Востока. Их нашествие было попущено за грехи междоусобия и братоубийства, за грех цареубийства святого благоверного князя Андрея Боголюбского, основателя православного самодержавия, положившего начало единения Русских земель на основе этого праведного богоугодного правления. Ведь, как учат Святители, целью православного самодержавия является «всемерное содействие попыткам приблизить жизнь народа во всём её реальном многообразии к евангельскому идеалу», или, если сказать проще, содействие спасению душ подданных. Орда же, поспешившая с помощью Римской католической церкви стать орудием этой кары, благословляемая папой римским, приславшим Батыю в качестве военного советника рыцаря ордена Святой Марии Адольфа фон Штуппенхаузена, была разрушена, рассеяна и перестала существовать.

Не захотела тогдашняя русская элита повиноваться славному князю Боголюбскому, так пришлось ей гнуть спину перед жестокосердными, уродливыми ордынцами. Из-за безрассудства, сребролюбия и алчности тогдашнего боярства тяжёлый мрак ордынского ига на века опустился на Русь. Но одумались люди русские, покаялись в грехах своих, объединились вокруг священной Москвы, и Бог даровал победу на Куликовом поле, а Пресвятая Богородица спасла Русскую землю от страшного нашествия Тамерлана в 1395 году и от полчищ хана Ахмата в 1480-м. Один из самых звероподобных правителей ордынского отродья хан Мамай был удавлен своими союзниками, генуэзцами, в Крыму, куда бежал после разгрома на Куликовом поле.

Зверопольское иго было попущено за вероотступничество боярства от православного царя, за попустительство и даже участие в зверском истреблении путём отравления деда и отца Иоанна Грозного, его матери, его сыновей – царевича Иоанна и впоследствии царя Феодора Иоанновича. Пал от рук отравителей и Сам благоверный православный царь – первый помазанник Божий на русском престоле Иоанн Васильевич Грозный. Трагической стала судьба и младшего его сына – царевича Дмитрия. И тут же ринулись на Русскую землю коварные и жестокосердные вандалы в зверопольском и литовском обличье. Зверополяки, несправедливо именовавшие себя славянами, ибо славными людьми они давно уже перестали быть, бесчинствовали на земле Русской, оскверняли священный град Москву. Когда же русские люди вновь пришли к Богу, когда и боярство покаялось в своём вероотступничестве и измене православной самодержавной династии, Всемогущий Бог даровал полную победу над зверопольским игом, жестоео покарав безбожных изуверов – зверополяки в Москве унизились до людоедства, а затем Польша подверглась многократным разделам. Но, презревшая горький опыт, Польша не раз ещё подленько, по-холопски вредила Русской земле и великодушным русским людям.

Сталин помнил бездарную и кровавую операцию Тухачевского в конце гражданской войны, когда этот безжалостный убийца стариков, женщин и младенцев и основатель концентрационных лагерей на Тамбовщине, наполеончик, завербованный германцами ещё в Первую мировую войну, бросил на произвол судьбы сотни тысяч красноармейцев, двинутых на Варшаву и оставленных там на расправу зверополякам. Зверополяки, пленив их, истребляли тысячами, рубили сапёрными лопатками, использовали вместо чучел для отработки штыкового боя на живых людях. А перед войной занялись погромами православных храмов и зверскими убийствами православных священников. Сталин помнил пророчества Иоанна Кронштадтского о том, что наступит ещё неотвратимая Божья кара, что пройдут годы и, когда Польша, спасённая Россией в новой жестокой войне – имелось в виду гитлеровское нашествие, – вновь поднимет свою поганую руку на священную землю Русскую, тогда «закроется последняя страница Польши». Он не знал, когда и как это случится, но знал, что России суждено ещё раз, быть может, последний, спасти поляков от истребления тевтонами.

Попущено было Всевышним и нашествие наполеоновское в 1812 году, попущено за французоманию дворянства, чрезмерное увлечение вольтерьянством и презрение к вере отцов. Орудием этой кары поспешили стать французы и явившиеся вместе с ними польские отщепенцы, как и отщепенцы многих стран Запада. Они, подобно зверополякам, пытались осквернить священный град Москву, надругаясь над его святынями, грабя и убивая. Ужасен был конец этих нелюдей. В июне 1812 года пересекли границу России более 600 тысяч варваров, затем «великая» в своём изуверстве и грабительстве армия получала несметные пополнения. И число перешедших Неман с запада на восток превысило в общей сложности 1 миллион человек. Но назад унесли ноги не более 20 тысяч человек, да и то на флангах. Жалок был вид тех, кто, подобно шакалам, брёл по Русской земле на запад, так и не удовлетворив свои алчные многомятежные нечеловеческие хотения. Предводитель этого бандитского сброда Наполеон, объявленный безнравственной пропагандой великим, нашёл свой бесславный конец, отравленный в изгнании теми, кого он считал своими верноподданными.

Сталин хорошо знал летопись прошлого. Всеми силами оттягивая войну, готовя к ней Державу, «разрушенную до основанья» так называемыми верными ленинцами и их пособниками – троцкистами, он ни на минуту не сомневался, что Божья кара за вероотступничество и отречение от Царя не замедлит обрушиться на землю Русскую и русский народ для вразумления и излечения от грехов смертных.

Сталин знал, что теперь, когда орудие Божьей кары занесено над землею Русской, необходимо доказать свою твёрдость, свою веру в Бога, свою неукротимую волю к победе. И что пример такого поведения ежедневно, ежечасно, ежеминутно и ежесекундно надлежит показывать именно ему, как взявшему на себя священный долг послушания – долг государева служения, заповеданного Всевышним.

Кто же он, товарищ Сталин, кто он, кормчий великой Державы, заслонившей в те дни мир от коричневой чумы, от опустошающей всё живое саранчи ХХ века?

Кем он сам осознавал себя, находясь на посту, который заставлял отдавать все силы, здоровье, энергию, личную жизнь на алтарь Отечества?

Помнил он, как ступил на этот нелёгкий путь, путь служения высшей правде, путь служения людям. Это не просто путь служения, это путь, говоря языком духовным, оперируя категориями духовными, принятыми в православной церкви, – ПОСЛУШАНИЕ!

В чём оно, это ПОСЛУШАНИЕ? Быть может, он ещё в юности выразил это в своём стихотворении, в котором были такие слова:

Шёл он от дома к дому,
В двери чужие стучал.
Под старый дубовый пандури
Нехитрый мотив звучал.
В напеве его и в песне,
Как солнечный луч чиста,
Жила великая правда —
Божественная мечта.
Сердца, превращённые в камень,
Будил одинокий напев.
Дремавший в потёмках пламень
Взметался выше дерев.

Быть может, он именно в этом осознавал своё служение, своё высшее Послушание? И шёл на свой подвиг, подвиг борьбы за счастье народа, подвиг борьбы за свободу России, подвиг борьбы за справедливость, высший подвиг борьбы за души, за то, чтобы «приблизить жизнь народа во всём её реальном многообразии к евангельскому идеалу».

И далее пророческие строки. Юный Джугашвили словно видел итог этой своей титанической деятельности, видел то, что Россию, которую он спасёт от саранчи Запада, Россию, в которой он будет стремиться приблизить жизнь к евангельскому идеалу, накроет ночь бесовщины горбачевизма и ельцинизма.

И он писал в далёкие юношеские годы:

Но люди, забывшие Бога,
Хранящие в сердце тьму,
Вместо вина отраву
Налили в чашу ему.
Сказали ему: «Будь проклят!
Чашу испей до дна!..
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!»

Но он стоял на своём духовном посту твёрдо, потому что верил:

«Как бы ни развивались события, но пройдёт время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего Социалистического Отечества. Год за годом будут приходить новые поколения. Они вновь подымут знамя своих отцов и дедов и отдадут нам должное сполна. Своё будущее они будут строить на нашем прошлом».

На каком прошлом? Конечно же на том прошлом, в котором Сталин, говоря словами песни Александра Вертинского, «в народа могучие руки обнаглевшего принял врага».

Служение в послушании

Однажды мать Иосифа Джугашвили пришла в Тифлисскую духовную семинарию и попросила начальство отпустить с ней сына до конца дня по неотложным семейным делам.

Руководство пошло навстречу, и вскоре они уже шагали по узким и кривым тифлисским улицам.

Иосиф поинтересовался, далеко ли они направляются и что это за семейные дела.

– Потерпи, – сказала мать. – Сегодня ты узнаешь очень много важного для себя. Сегодня ты узнаешь правду о своём отце!

– Об отце? Зачем мне эта правда? Вспоминать его не хочется… Как он относился к тебе!

– Тот, о ком ты подумал, не был твоим отцом! – обронила мать загадочную фразу.

– Что? Я не понимаю…

– Потерпи. Недолго осталось. Вон, видишь особняк? Там нас ждут… Просто прошу тебя – ничему не удивляйся. Сегодня ты увидишь очень близких друзей твоего отца – настоящего отца. Они тебе о нём всё расскажут!

Конечно, эта краткая информация ничего не открыла и ни к чему не подготовила – разве только к тому, что Иосиф решил ничему не удивляться и выслушать всё, что собираются ему сказать неведомые пока люди. Он даже не стал расспрашивать мать, что это за странное заявление. Какой ещё такой неведомый и тайный отец? Ведь он до сих пор считал своим отцом Виссариона, от которого никогда и ничего хорошего не видел и от которого натерпелась мать.

Особняк богатый. У входа швейцар. Иосиф отметил, что Екатерину Георгиевну он, судя по тому, как встретил, знал давно, никаких вопросов не задавал, а сразу предложил пройти в гостиную на второй этаж.

– Ну вы знаете, в Белую гостиную! – сказал он, поклонившись.

Мать и сын поднялись по мраморной лестнице. На втором этаже встретила горничная, которая распахнула перед ними дверь.

За покрытым светлой скатертью круглым столом Иосиф увидел двух незнакомцев: один был в полковничьем мундире, второй – просто в обычном гражданском костюме, подчёркнуто опрятном, хорошо подогнанном. Оба встали. Подтянутость и стройность полковника не удивили. А вот под гражданским костюмом второго незнакомца Иосиф безошибочно определил ту же самую военную выправку.

– Присаживайтесь, Екатерина Георгиевна, – с почтением, обращаясь к матери Иосифа, сказал полковник. – Вот здесь будет удобнее. – Он придвинул стул и, повернувшись к Иосифу, прибавил: – И вы присаживайтесь, господин семинарист. Какой вы уже взрослый!

– И какое поразительное сходство! – прибавил второй незнакомец, подошедший ближе и неожиданно положивший на стол перед Иосифом фотографию военного в генеральской форме.

Иосиф взял фотографию, внимательно посмотрел на лицо генерала, от которого повеяло чем-то неизъяснимо родным, тёплым.

– Кто это? – вырвалось у него.

– Ваш отец! – пояснил человек, положивший фотографию. – Ваш отец, генерал-майор Генерального штаба Николай Михайлович Пржевальский!

– Где же он? Он тоже приехал? – спросил Иосиф, решив, что его просто таким образом хотели подготовить к важной встрече.

– К сожалению, он погиб, – вздохнув, сказал полковник, – погиб за Россию, за Веру, Царя и Отечество. Он, талантливый учёный и блестящий разведчик, отравлен на боевом посту – отравлен англичанами…

– Но как же? Мама? – Иосиф повернулся к Екатерине Георгиевне, словно желая найти подтверждение тому, что услышал.

Она лишь кивнула – мол, всё правда!

– Ваш отец был в Гори, – продолжил полковник, – лечился после очередной экспедиции в Тибет. Жил у князя Маминошвили.

Он назвал год лечения – 1878-й. Иосиф посмотрел на мать, словно снова спрашивая: так ли это?

– Князь Маминошвили наш дальний родственник, – сказала Екатерина Георгиевна. – Я часто гостила в его доме. Было мне тогда двадцать два года. С Виссарионом дела не ладились. Дети, которые рождались в семье, умирали. И вот приехал Николай Михайлович! Приехал в начале года, прогостил в феврале и марте. Я как раз была у князя Маминошвили. С Виссарионом мы уже расстались. Встретились с Николаем Михайловичем и полюбили друг друга. Очень полюбили. А в декабре – девятнадцатого числа, на Николин день, родился ты! Мы мечтали о будущем, но… когда тебе было всего лишь десять лет, в восемьдесят восьмом году, Николай Михайлович погиб…

– Я родился в семьдесят восьмом году?

– Да! Но записали семьдесят девятым. Нужно было скрыть, кто твой отец.

– Ведь он не просто генерал, дворянин – он сын императора Александра Второго, – пояснил полковник.

Трудно сразу переварить такую информацию, обрушившуюся на юношу, до сей поры полагавшего себя выходцем чуть ли не из самых низов, откуда удалось пробиться благодаря незаурядным природным способностям, позволявшим легко проходить даже сложнейшие предметы духовной семинарии.

Иосиф был в замешательстве. Что-то надо было спрашивать, что-то уточнять. Но столько нужно было спросить, что и не знал, с чего начать.

– Что же случилось? Как погиб… – Он сделал паузу и наконец вымолвил то, что непросто вымолвить вот так, неожиданно: – Как погиб отец?

– Он выполнял важнейшую государственную задачу, – пояснил полковник. – Позади были четыре экспедиции. Впереди – пятая, во время которой предстояло дойти до столицы Тибета – города Лхасы. Не просто дойти, а этим походом распространить влияние России на тот обширный район, стратегически важный в ближайшем будущем район. Вот тогда-то англичане и постарались. Отравление Николая Михайловича сорвало достижение грандиозных планов.

Иосифу пока ещё трудно было охватить то огромное, важное, что было в планах отца. Пока он в большей степени верил на слово, потому что не верить этим людям, к которым привела его мать, не мог: они были не только симпатичны, они были не только очень расположены к нему – они внушали полное доверие.

Снова заговорил полковник:

– Я по поручению вашего отца, юноша, опекал вас с самых ранних лет. Ему это было сложно. Служба в разведке занимала всё время без остатка. К тому же он понимал, что враги будут мстить не только ему самому, но и его близким. Коварства англичанам не занимать – это бессовестные, беспринципные, жестокие и низкие люди. Запомните это, юноша. На всю жизнь запомните. Я продолжал опекать вас и тогда, когда Николая Михайловича не стало – на смертном одре он просил меня об этом. Ты вырос грамотным, хорошо подготовленным к испытаниям человеком. Нам известно, что ты интересуешься, – полковник незаметно перешёл в обращении на «ты», – не только духовной, но и светской литературой и что в кругу твоего общения немало бесовского отродья, с которым я, кстати, боролся, борюсь и буду бороться всю жизнь.

– Бесовского? – переспросил Иосиф.

– Ты читал роман Достоевского «Бесы»?

– Да, да, конечно. Потому и переспросил. Но разве ж мои знакомые из этой стаи?

– Да, все они бесы. И у всех у них задача сокрушить империю и по миру пустить Россию и все народы, населяющие её. Мы предлагаем тебе очень трудный и опасный путь. Путь борьбы за Россию.

– Он столь же опасен, как путь моего отца? – спросил Иосиф.

– Он ещё более опасен и ещё более важен, ибо речь пойдёт не о распространении русского влияния на какой-то новый, пусть даже очень важный регион, а о самом существовании России.

– Я немедленно порву со всем бесовским окружением.

– Этого делать не надо… Рвать не надо.

– А что же? Отчего же?

– Нам неизвестно, как сложится судьба России, мы можем только догадываться, что бесовская скверна глубоко проникла в русскую жизнь, что она поразила не только какие-то круги общества в низах. Она проникла во властные структуры, она пронизала всю вертикаль власти. Мы с товарищем представляем собой учреждение, в котором служат люди, беспредельно преданные престолу, беспредельно преданные России. Ты готов встать в наши ряды?

Как далёк тот день, как невероятно далёк! Теперь Иосиф Сталин уже не юноша Иосиф Джугашвили, теперь он руководитель огромной Державы – Державы, единственной в мире. И ему суждено служить Державе, которой самим Создателем заповедано быть Удерживающей на планете Земля.

Да, он с годами понял то, о чём узнал в юности, узнал от офицеров разведки, друзей и сослуживцев отца, и от духовных лиц, с которыми пришлось не раз встречаться.

В тот памятный день ему предстояло дать ответ на предложение серьёзных людей, офицеров разведки, которые знали его отца, которые были не просто его сослуживцами, но соратниками и единомышленниками.

– Что я должен делать?

– Ты готов? Готов к суровым испытаниям, готов не к службе, нет, готов ли к служению? К служению Апостольской Истине, удержание которой заповедано России?

– Готов! Что я должен делать? У меня будет оружие?

– Твоим оружием станет Духовный Меч Русского Православия, меч, выкованный в жестоких сражениях с дикими ордами и Запада, и Востока. Орда Запада ещё коварнее и страшнее орд Востока, поскольку если ордынцы во время нашествия полонили тело, то западные Батыи и Мамаи стремились полонить и тело, и душу. Ты по роду своей учёбы знаешь, что спасти душу народа русского ещё более важно, чем спасти тело.

– Я готов принять Духовный Меч Русского Православия. Я готов стоять за Апостольскую Истину. И всё-таки, какие задачи передо мной?

– Предстоит стать своим среди бесовского отродья, предстоит продвигаться в их рядах по их бесовской иерархической лестнице.

– Для чего?

– Если удерживающий, то есть Государь, который удерживает Россию от смуты, усилиями бесовщины будет изъят из среды, нужно быть готовым к перехвату управления у бесовского отродья, перехвату во имя России – каковой бы она ни стала после смут и потрясений. Но об этом ещё будет время поговорить, и поговорить не раз.

Офицеры Генерального штаба стали прощаться. Разговор окончен. Теперь встречи будут тайными, встречи, на которых Иосифу придётся учиться с азов конспиративной работе в рядах бесовских.

После встречи в особняке Иосиф Джугашвили вернулся в семинарию и продолжал учёбу – иных указаний ему дано не было.

Но в мае 1899 года на выпускном курсе Тифлисской семинарии, когда он готовился к последнему экзамену, ему явился святой старец и призвал к себе. Начальство отпустило на время, но Иосиф в семинарию не вернулся. Тем старцем был архимандрит Иерон, настоятель Ново-Афонского монастыря.

В кратком благословении он сказал Иосифу:

– Грядет царство зверя на Россию. Слуги антихристовы будут уничтожать Русский народ. А ты будешь уничтожать их. Иди!..

Игумен Иерон благословил Иосифа иконой «Избавительница» – главной святыней монастыря.

А однажды тёмной июльской ночью 1913 года Иосиф явился в Ново-Иерусалимский монастырь, что в подмосковном Воскресенске. Это Русская Палестина, это столица исихазма. В монастыре повторяются христианские святыни и сооружения Святой Земли.

Гостя ждали. Бесшумно отворились створки Святых Красных ворот надвратного храма, и экипаж остановился у входа в подземную церковь Константина и Елены. Встретил духовный отец Иосифа, заменивший в деле его окормления ушедших в мир иной отца Иерона и святого праведного Иоанна Кронштадтского.

Молились всю ночь. После чего Сталин клятвенно обещал чернецам, что сам навсегда останется православным и будет помнить о Боге, что, какие бы бури нт пронеслись над страной, уничтожит врагов и вернёт все права православной Церкви и Веру Православную народу Русскому вернёт.

Те физические, душевные, нравственные, моральные нагрузки, которые непрерывно сопутствовали деятельности Сталина, мог выдержать только человек, духовность которого была невероятно высока, человек, который относился к своему высочайшему посту в государстве не как к месту кормления, а как к ПОСЛУШАНИЮ…

Недаром Александр Вертинский писал с восхищением, недаром пел песню, в которой были такие слова:

Из какой сверхмогучей породы
Создавала природа его?

А поэт Феликс Чуев, тот самый Феликс Чуев, который выпустил уникальную книгу «Сто сорок бесед с Молотовым», посвятил стихи, ставшие песней:

Уже послы живут в тылу глубоком,
Уже в Москве наркомов не видать,
И панцерные армии фон Бока
На Химки продолжают наступать.
Решают в штабе Западного фронта —
Поставить штаб восточнее Москвы,
И солнце раной русского народа
Горит среди осенней синевы…
Уже в Москве ответственные лица
Не понимают только одного:
Когда же Сам уедет из столицы —
Но как спросить об этом Самого?
Да, как спросить? Вопрос предельно важен,
Такой, что не отложишь на потом:
– Когда отправить полк охраны Вашей
На Куйбышев? Состав уже готов.
Дрожали стёкла в грохоте воздушном,
Сверкало в Александровском саду…
Сказал спокойно: – Если будет нужно,
Я этот полк в атаку поведу.

И не случайно все, кто видел Сталина в тяжёлые осадные дни фронтовой Москвы, кто работал с ним, разговаривал с ним, решая неотложные вопросы, едины во мнении. Не было человека более спокойного, более выдержанного, более мужественного и более деятельного в грозную пору священной битвы.

Заместитель командующего тылом Красной армии генерал-лейтенант Василий Иванович Виноградов впоследствии вспоминал:

«Положение под Москвой несколько дней было критическим. Немецкая разведка вышла на берег Химкинского водохранилища. Германское командование уже рассматривало Москву в бинокли. Нервозность нашего командования в эти дни достигла высшего предела. Все командующие требовали подкреплений. Не получая их, выливали на меня свой гнев и раздражение. Сталин запретил без его приказа вводить стратегический резерв в бой, в том числе и снабжать сражающиеся части дополнительно боеприпасами. В результате всё негодование, накопившееся за месяцы тяжёлой борьбы, выливалось на мою голову, тем более что по воинскому званию я был значительно ниже звонивших командующих. “Мерзавец, враг народа”, – были невинными эпитетами среди тех оскорблений, которыми они меня награждали. Примерно дней через десять после моего назначение я как-то встретил Сталина в сопровождении Молотова, Маленкова и Берии, идущих к лифту на станции метро “Кировская”. Сталин спросил:

– Как идут дела?

– Действую, как вы приказали, – ответил я и неожиданно, под впечатлением полученных оскорблений, брякнул: – Командующие ругают меня отборной бранью за то, что я по вашему приказу отказываю им в подкреплениях.

– Что, что, – удивился Сталин, – ругают вас отборной бранью? Вы это серьёзно? В отсутствие Хрулёва вы мой заместитель. Кто, кроме меня, может вас ругать? Вы меня удивляете, генерал.

“Ну, подождите, – подумал я тогда, – теперь поставлю всех на место”.

Когда один из командующих фронтами, не хочу называть его, чтобы не компрометировать, позвонил и заговорил со мной на нецензурном языке, я оборвал его:

– Ты с кем разговариваешь? Ты разговариваешь с заместителем Верховного главнокомандующего. Да я тебя под трибунал!

В доли секунды командующий, отличавшийся невероятной грубостью и нахальством, резко переменился.

– Извините, товарищ генерал, – заговорил он, – сорвался. Извините, нервы.

Об этом эпизоде стало известно в войсках, и больше оскорблениям я никогда не подвергался. Однако, став большим начальником, мой собеседник не забыл того случая и после смерти Сталина вывел меня на пенсию».

Спокойствие, уверенность и удивительную выдержку Сталина в те суровые дни отмечали многие командующие фронтами и армиями, которым приходилось общаться с ним. Сталин твёрдо знал, что не в силе Бог, а в правде, что близится праведный час, когда великую правду необходимо подкрепить и великою силою.

Кто же Беннигсен сорок первого?

…Заканчивался очередной, обычный доклад. Сталин указал генералу Ермолину, где разместить резервы, которые должны подойти к Москве в конце текущего дня и в ближайшие дни. Затем, глядя на карту, спросил вовсе не об обстановке, нанесённой на ней:

– Скажите, Павел Андреевич, что нам обещают синоптики?

– Морозы, товарищ Сталин, продержатся до начала декабря. Ко второму числу возможно потепление.

– Значит, именно на эти дни можно ожидать возобновления наиболее сильных атак противника, – резюмировал Сталин.

Он снова прошёл вдоль стола, задумчиво глядя на карту, и сказал, посмотрев на Ермолина с прищуром:

– Морозы – это хорошо и плохо.

– Чем же плохо, товарищ Сталин?

– Морозы действуют одинаково как на нашу, так и на немецкую технику. Но люди наши более закалены, лучше снабжены, лучше одеты. Это хорошо. А знаете, что плохо?

– Что же, товарищ Сталин?

– Пройдут годы, и кто-то захочет переписать историю. Подобные лгуны найдутся и за тридцать сребреников напишут то, что им закажут враги нашего Отечества. Ведь придумали же, что не русские полководцы, не Кутузов, Багратион и Барклай, не русские воины победили Наполеона, а победил его «генерал Мороз». Впрочем, теперь, в ноябре, хоть морозы небольшие есть, а в двенадцатом году и морозов не было. Писатель Вальтер Скотт, участник событий, подтверждает то, о чём не уставали писать наши мемуаристы. Наполеоновская армия бежала из Москвы в начале октября по хорошей погоде и хорошим дорогам. И под Тарутином, и под Малоярославцем били её в хорошую погоду. На всём протяжении её отступления до Березины только три дня были сильные морозы, в остальные дни они не превышали четырёх градусов. Разве во Франции никогда не бывало таких морозов? Даже Березина не замёрзла, и это стало трагедией для французов, поскольку сильно помешало их бегству. Ну а после Березины от их армии уже ничего не осталось.

Сталин помолчал.

– Вы считаете, что в будущем кто-то скажет, будто не мужество солдат и командиров Красной армии, не ваш полководческий гений, а мороз победил гитлеровцев? – спросил Ермолин.

– Вы знаете, Павел Андреевич, что я не люблю в свой адрес подобных эпитетов. А что касается мужества красноармейцев и командиров, таланта наших генералов, то это уже доказано тем, что нами сорван блицкриг, – сказал Сталин. – Вы посмотрите… Когда Павлов, по существу, открыл дорогу на Москву, мы нашли генерала, сумевшего закрыть эту брешь. Это генерал по образу и подобию Суворова – Андрей Иванович Ерёменко. А разве мало у нас таких генералов? Возьмите всегда сдержанного и корректного Рокоссовского, возьмите Говорова… Нет, никому не под силу победить Россию. Это доказано многовековым опытом.

– Я признаю великую роль тех, кто отстаивал каждый рубеж обороны, – твёрдо сказал Ермолин. – Но, к сожалению, не многие знают, что блицкриг похоронен именно вами, вашими решениями в мае и июне сорок первого – решениями, сорвавшими план Гитлера. Вы же помните, как настаивали Жуков и Тимошенко на том, чтобы мы объявили мобилизацию и подвели свои войска к границам. Разве не найдутся в будущем политики и брехливые бумагомараки, которые станут утверждать, что мы проглядели начало войны, что оказались к ней неподготовленными.

– Найдутся, обязательно найдутся, – молвил Сталин.

– Так надо рассказать правду.

– Придёт время, и ветер истории сметёт ложь, – задумчиво проговорил Сталин. – Впрочем, мы действительно могли бы подготовиться лучше. Кто же повинен в том, что мы своевременно не разоблачили Павлова, из-за которого было у нас столько неудач? Да и не его одного…

– А сейчас? – спросил Ермолин. – Разве не важно сейчас сказать о том, кто провалил блицкриг?

– Блицкриг провалили бойцы и командиры Красной армии.

– Но ведь кто-то задаёт себе вопросы: почему, почему мы отступаем? – снова спросил Ермолин.

– Нужно просто прекратить отступать, – сурово ответил Сталин. – Ну а если кто-то и усомнится в правоте нашей, то скажу я вам то, что в своё время говорил в своём завещании наш великий царь, не оценённый историками Иоанн Васильевич, прозванный Грозным: «Государь обязан управлять в условиях воздаяния ненавистью за любовь, злом за добро». Нам нужно думать сейчас не о том, что говорят ныне или скажут о нас в грядущем, а о том, как победить. Ну а то, как мы переиграли Гитлера в канун войны, и до сих пор должно держаться в строжайшем секрете, ибо мы должны, мы просто обязаны ещё не раз переиграть его…

Сталин замолчал. О чём думал он в те минуты? Быть может, вспоминал, как всё начиналось, как начиналась эта жестокая, эта священная война для русского народа и народов, объединённых его волей, сталинской волей, в могучую империю, названную им СССР. Сталин не мог не вспомнить и не оценить в тот суровый морозный день 29 ноября всё то, что произошло в первые месяцы войны. Он не мог не задать себе вопрос: почему врага не удалось остановить на дальних подступах к Москве? Почему враг стоял у стен Ленинграда, почему его передовые подразделения были уже в посёлке Красная Поляна и достигли берега Химкинского водохранилища? Во многом причиной тому была трагедия лета сорок первого. Остался недобитый предатель и враг народа Павлов, который, по существу, сдал Западный фронт и был перехвачен, когда выехал на автомобиле навстречу передовым немецким частям.

Войска Одесского военного округа, заранее выведенные в районы сосредоточения, не только успешно оборонялись, но и наносили контрудары. Войска Киевского особого военного округа, преобразованного в Юго-Западный фронт, хотя и там было немало предательств в канун войны, держались стойко, отходя только по приказу. Но Павлов презрел все указания, своевременно направленные ему Генеральным штабом, не рассредоточил войска, не вывел их в районы сбора по тревоге, не перевёл авиацию на полевые аэродромы, тем самым позволив врагу нанести колоссальный урон, который в конечном счёте и был причиной быстрого продвижения гитлеровцев. В одной только Брестской крепости в первые часы войны погибли около тридцати тысяч и в самом Бресте около пятнадцати тысяч бойцов и командиров из-за того, что Павлов умышленно саботировал вывод из города и рассредоточение двух стрелковых и одной танковой дивизий.

У Барклая и в первые дни войны, и в Смоленском сражении, а затем у Кутузова во время Бородинского сражения был такой Павлов в виде Беннигсена, у Сталина оказался этакий вот Беннигсен в обличье Павлова. А может, даже не Павлова, а повыше?..

В то тяжёлое время, когда враг стоял у стен Москвы, Сталин не мог не задумываться над тем, кто стал для России Беннигсеном сорок первого. Беннигсен трижды помешал наголову разбить Наполеона в январе 1807 года при Прейсиш-Эйлау, всякий раз останавливая победоносные русские войска, когда французы оказывались на краю гибели. Он привёл к поражению русскую армию в июне того же года при Фридланде; в 1812 году, в канун нашествия «двунадесяти языков Европы», в его имении близ границы был назначен бал, на котором присутствовали император и многие генералы. Только чудом удалось узнать, что галерея, где назначен бал, подготовлена к взрыву. В критический момент обороны Смоленска, когда в результате наступления русских армий по расходящимся направлениям Наполеон ударил между ними и едва не захватил Смоленск, Беннигсен, не имея права приказывать Раевскому, ему не подчинённому, уговаривал его, прибывшего с корпусом для защиты города, не переходить Днепр, чтобы задержать Наполеона. И наконец, в канун сражения при Бородине он вывел из Утицкого леса пехотный корпус генерала Тучкова и Московское ополчение, предназначенные для удара во фланг и тыл французам, когда они увязнут в борьбе за Семёновские флеши, удара, совместного со знаменитым рейдом кавалерийского корпуса генерала Уварова и казачьего корпуса генерала Платова, удара, который, по признанию маршала Бертье, был бы для армии Наполеона гибельным.

И вот тут проглядывалась одна существенная деталь. Беннигсен не действовал впрямую в интересах французов. Он работал на Англию, которая была в ту пору союзницей России. Но англичане-союзники на протяжении всей истории были хуже врагов. То есть в задачу Беннигсена входило не содействие полной победе Наполеона, а противодействие быстрой победе над ним России. Что-то очень похожее происходило в сорок первом. Только глубокие аналитики могли правильно оценить то, что случилось. Кто же тот Беннигсен, который, вовсе не содействуя полной победе Гитлера, делал всё возможное для того, чтобы не дать разбить германские войска уже в приграничных сражениях, кто старался ослабить Красную армию, но так, чтобы война не была проиграна, а просто максимально затянулась на радость Англии и Соединённым Штатам, чтобы она максимально ослабила обе воюющие страны.

Кто же стал Беннигсеном сорок первого? На этот вопрос ещё предстояло ответить и ответ был очень сложным, ведь любые действия этой подлой особи или группы подлых и продажных особей всегда можно было объяснить то стараниями сдержать натиск врага, пусть даже за счёт неоправданных потерь в живой силе и боевой технике, то просто сложившимися обстоятельствами, важнейшее из которых внезапное нападение – якобы внезапное, ибо никакой внезапности не было, о чём Сталин прекрасно знал, ибо буквально заставил Наркомат обороны отправить в приграничные округа ещё 18 июня 1941 года директиву о приведении войск в полную боевую готовность, директиву, которая после смерти Сталина таинственно исчезла из всех архивов. Но… Недаром знаменитый сибирский старец Феодор Козьмич любил повторять: «Чудны дела Твои, Господи. Нет тайн, которые бы не открылись». Не все документы удалось отыскать, изъять и уничтожить, поскольку часто, к примеру в Прибалтийском военном округе, эту директиву, не трудясь над её обработкой, просто пересылали в армии, но, увы, иногда с умышленной задержкой. И лишь в Одесском военном округе было всё принято и исполнено с чёткостью.

Но это стало известно уже после войны, а в суровые месяцы обороны Москвы Сталин старался отделить негодяев закоренелых – их выкорчёвывали по мере разоблачения вплоть до июня сорок первого – от тех, кого ещё можно было заставить работать на Россию. Не служить – нет. «Служба» – однокоренное слово со «служением», а служение – удел людей достойных. Работать же можно заставить и тех, кому именно Россия дала знания военного дела, но кто готов был употребить эти знания не во благо, а во вред. Так вот, их надо было заставить употреблять эти знания во благо России путём контроля, путём лишения возможностей наносить вред. И отделять, тщательно отделять тех, кто готов служить Гитлеру, подобно мерзавцам из первого эшелона военно-фашистского заговора, от тех, кто тайно работал на Англию, надеясь на то, что война поможет разрушить созданный большевиками советский строй и вернуть строй капиталистический, где человек человеку волк…

Как-то, уже после войны, Сталин на вопрос создателей фильма «Иоанн Грозный» о том, можно ли показывать царя жестоким, ответил: «Показывать, что он был жёстким (заметьте – жёстким, а не жестоким. – Авт.), можно. Но необходимо показать, почему нужно было быть жёстким. Одна из ошибок Иоанна Грозного состояла в том, что он не уничтожил пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять крупных семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени».

Быть может, если бы Павлов был своевременно разоблачён и уничтожен, не смог бы враг дойти до стен Москвы и Ленинграда, не падали бы бомбы на столицу и не гибли бы в блокаде ленинградцы, то есть не было бы многих трагических событий войны, подобных трагическим событиям Смутного времени.

Павлов подарил Гитлеру брешь в обороне Красной армии в первый же день войны в 104 километра, а через несколько дней уже размером в Западный фронт. И хотя сделал он во имя врага немало, мужество красноармейцев и командиров, героическое сопротивление частей и соединений, стойкость командующих, руководивших войсками, когда в первые, самые важные дни из штаба фронта не поступало никаких вразумительных приказов, не дали развернуться трагедии во всю ширь. Своевременное решение Сталина о назначении командующим Западным фронтом генерала Ерёменко, фактически спасшего положение и остановившего врага, во многом решило дело. Получив приказ принять фронт, Ерёменко, командовавший 1-й Краснознамённой Дальневосточной армией, срочно выехал поездом до Новосибирска, где его ждал посланный Сталиным самолёт. И сразу на фронт!

Тем не менее силы врага были несметны, и враг дошёл до стен Москвы.

Какой бы ни была вера Сталина в русский народ, тревога за Москву его не покидала, и он, не показывая на людях этой тревоги, проводил бессонные ночи над развёрнутой картой России, и, как точно подметил Александр Вертинский…

Над развёрнутой картой России
Поседела его голова…

Дни конца ноября сорок первого были едва ли не самыми тяжёлыми в ходе Великой Московской битвы. Пройдут годы, и бывший начальник отдела печати германского министерства иностранных дел Пауль Шмидт напишет в книге «Предприятие Барбаросса», изданной в 1963 году:

«В Горках, Катюшках и Красной Поляне… почти в 16 километрах от Москвы вели ожесточённые бои солдаты 2-й венской танковой дивизии… Через стереотрубу с крыши крестьянского дома… майор Бук мог наблюдать жизнь на улицах Москвы. В непосредственной близости лежало всё. Но захватить его было невозможно…»

Невозможно было захватить, несмотря на то, что гитлеровцы имели двойное превосходство в живой силе, полуторное – в танках, двух с половиной кратное – в артиллерии.

Наступала заключительная фаза оборонительного этапа Битвы за Москву. В те дни Сталин был особенно скуп на резервы, ибо помнил прописную истину, озвученную Кутузовым, чей портрет с первых дней войны висел в его кабинете, о том, что полководец, не израсходовавший свой резерв, ещё не побеждён. Сталин, как никто другой, изучал ход и исход великих походов и сражений прошлого. Знал он и истинную причину, по которой генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов вынужден был после Бородинского сражения принять решение на отход, а затем и на оставление Москвы. Это случилось потому, что он был лишён резервов – стратегических, из-за их несвоевременной подготовки и опоздания к Битве за Москву, и оперативно-тактических, из-за предательского вмешательства остзейского ловца «счастья и чинов» барона Беннигсена в его замысел накануне сражения.

Вот и объяснение, почему Сталин во время оборонительного этапа Битвы за Москву столь ревностно оберегал все резервы до единого, оберегал так, что порою, как свидетельствуют документы, распоряжался не только дивизиями и полками, но даже батальонами и ротами. Вот объяснение, почему он подтягивал эти резервы к Москве в обстановке строжайшей секретности. Об их количестве, сроках прибытия и районах сосредоточения знали только особо доверенные сотрудники Ставки. О них, как уже говорилось, не знали даже командующие фронтами, а потому не мог Сталин звонить Жукову и задавать ему вопрос «как коммунист коммунисту»: удастся ли удержать Москву? Такой вопрос мог задать скорее сам Жуков, поскольку только Сталин, владея всей обстановкой на всех фронтах, знал на него ответ. О том пресловутом разговоре, когда Сталин, якобы задавал такой вопрос Жукову, никто, кроме самого Жукова, не слышал. Он рассказал о нём в своей насквозь лживой книге уже через много лет после смерти Сталина, книге, которую правильно было бы назвать не «Воспоминания и размышления», а «Вывирания и измышления».

А вот из воспоминаний бывшего командующего войсками Московского военного округа и Московской зоной обороны генерала Артемьева.

«Когда нависла угроза над Москвой, все мы не были уверены в успехе наших войск. Тут и Жуков не выдержал. Он позвонил Сталину и попросил разрешения перенести свой штаб из Перхушково на Белорусский вокзал. Сталин ответил: “Если вы попятитесь на Белорусский вокзал, я займу ваше место”».

Белорусский вокзал! Улавливаете? Сел в поезд – и вперёд, на восток!

Но Жуков не успокоился. Не решаясь больше звонить Сталину, он попросил обратиться к нему с тем же вопросом – о переводе штаба фронта восточнее Москвы – члена Военного совета Военно-воздушных сил Красной армии корпусного комиссара Павла Степановича Степанова, как раз в то время приехавшего в штаб Западного фронта.

В своих мемуарах Главный маршал авиации Александр Евгеньевич Голованов, в ту пору генерал-майор, командир авиационной дивизии дальнего действия, рассказал:

«В один из тех дней в Ставке я стал свидетелем весьма знаменательного разговора, который ярко показывает роль Сталина в битве за Москву, в противовес злобным утверждениям Хрущёва о малой значимости Верховного главнокомандующего в годы войны.

Шло обсуждение дальнейшего боевого применения дивизии. Раздался телефонный звонок. Сталин не торопясь подошёл к аппарату и поднял трубку. При разговоре он никогда не держал трубку близко к уху, а держал её на расстоянии, так как громкость звука в аппарате была усиленная. Находящийся неподалёку человек свободно слышал разговор. Звонил корпусной комиссар Степанов – член Военного совета ВВС. Он доложил Сталину, что находится в Перхушково (здесь, немного западнее Москвы, находился штаб Западного фронта).

– Ну, как у вас там дела? – спросил Сталин.

– Командование ставит вопрос, что штаб фронта очень близок от переднего края обороны. Нужно штаб фронта вывести на восток за Москву, а КП организовать на восточной окраине Москвы!

Воцарилось довольно длительное молчание…

– Товарищ Степанов, спросите товарищей – лопаты у них есть? – спросил спокойно Сталин.

– Сейчас… – Вновь последовала долгая пауза. – А какие лопаты, товарищ Сталин?

– Неважно, какие.

– Сейчас… – Довольно быстро Степанов доложил: – Лопаты, товарищ Сталин, есть!

– Передайте товарищам, пусть берут лопаты и копают себе могилы. Штаб фронта останется в Перхушково, а я останусь в Москве. До свидания.

Не торопясь Сталин положил трубку».

Вот так… Жуков носился с идеей стойко защищать Москву от противника, наступающего с запада, находясь при этом восточнее Москвы. Зато разумное решение генерала Рокоссовского о планомерном отводе войск за Истринский рубеж в целях сохранения их, ибо там помогла бы удобная для обороны местность, решение, согласованное с начальником Генерального штаба Шапошниковым, проконсультировавшимся, прежде чем дать согласие, со Сталиным, – с грубой руганью и оскорблениями в адрес Константина Константиновича отменил, в гневном запале прокричав: «Фронтом командую я!» Чего было больше? Гордыни или разума? Гениальный стратег Рокоссовский дурного бы не предложил, тем более он, в отличие от Жукова, не питал ненависти к штабной работе и при детальной разработке каждой операции думал прежде всего о сохранении людей. Недаром немцы окрестили Рокоссовского «генерал-кинжал», а Жукова – «генерал-мясник».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.