# Раскопки

Джон Престон

Британия. Жаркое лето 1939 года. Страна готовится к войне, но на прибрежной ферме в Саффолке есть заботы иного рода – вдова Эдит Претти подозревает, что на принадлежащей ей земле в Саттон-Ху спрятаны сокровища. В попытке убедиться в этом женщина организовывает на территории археологические раскопки. Она обращается за помощью к опытному археологу Бэйзилу Брауну. Вскоре выясняется, что на земле миссис Претти действительно зарыты ценные находки. К ним присоединяется молодая студентка Пегги Пигготт. Ей и ее мужу не терпится принять участие в раскопках и узнать, что еще спрятано глубоко в кургане. Три месяца упорной работы на фоне растущего национального волнения подтвердили догадки – в Саттон-Ху и правда захоронена уникальная вещь, отголосок истории Британии, который кардинально меняет взгляд на прошлое и будущее.

John Preston

The Dig

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


Copyright © John Preston 2007

Оформление © Netflix 2021. Used with permission

© Ударова Н., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

## Пролог. Бейзил Браун. 14 июня 1939 года

Тем вечером я вернулся обратно и продолжил работу один. Прямоугольник почерневшей земли при входе в погребальную камеру проступал передо мной весьма четко. Сначала я поскоблил почву шпателем, затем взял трюэль. Прошло совсем немного времени, и я наткнулся на зеленоватый обод, который проглядывал сквозь землю, словно травяное пятно. Сначала я решил, что мне кажется, моргнув пару раз, поверил своим глазам.

Я вооружился кисточкой и аккуратно смахнул грязь, боясь сделать лишнее движение, ведь иначе моя находка могла попросту рассыпаться. Но обод не то что не рассыпался – наоборот, его очертания проступили только сильнее. А затем чуть левее показался еще один зеленый обод. Не такой яркий, к тому же весь чем-то испещренный, но не заметить его было невозможно. Я решил, что это обручи, какие бывают на бочках или другой деревянной таре.

Часы показывали уже девять вечера. Поразительно – я-то думал, что прошло всего минут пятнадцать, а уже начинало темнеть, солнце уходило. Несмотря на это, пот с меня тек в три ручья, так что приходилось промокать лоб рукавом. Понятно, что скоро придется сворачиваться, но мне хотелось еще немного поработать, еще чуть-чуть.

Я продолжил смахивать землю кисточкой. Как же я жалел, что не прихватил с собой фонарик. Черт возьми, и почему я не подумал заранее? Но только мне стоило решить, что ковыряться в темноте смысла нет, как я обнаружил кое-что еще. Кажется, какая-то деревяшка.

Я подумал было, что это как раз та самая бочка, ну или то, что от нее осталось. Но затем засомневался. Деревяшка размером напоминала большую книгу – вроде Библии или ту, что используют для бухгалтерского учета. Судя по всему, она была плоской, а местами настолько сгнившей, что даже мягкой кисточкой касаться ее не стоило. Все, что мне оставалось, – это наклониться поближе и сдуть все лишнее.

В одном месте деревяшка, кажется, сохранилась весьма неплохо. Я постучал по этому участку пальцем – послышался мягкий, пустой звук. В левом верхнем углу виднелся след от сучка. Присмотревшись, я понял, что это небольшая дырка. От земли шел сухой запах старой бумаги. Я вдыхал аромат и сидел, разглядывая кусок деревяшки и это непонятное отверстие.

И тут я сделал кое-что, за что мне очень стыдно. Даже не знаю, что на меня нашло, ведь так делать нельзя. Но я взял и засунул палец прямо в эту дырку. Палец проскочил весьма легко – дерево уютно обхватило мою костяшку. Под деревяшкой явно было пусто. Конечно, трудно судить, но мне показалось, что полость была большой – палец мой оказался словно в окружении лишенной воздуха пустоты.

Несколько минут я так и просидел. Сумерки сгущались, найденную деревяшку я уже еле различал, но уходить не хотелось. Наконец я вытащил палец, и все то воодушевление, которое охватило меня ранее, испарилось без следа. На смену ему пришла волна печали, да такая сильная, что чуть не сбила меня с ног.

Я накрыл центр ладьи брезентом, по краям разложил камни и пошел в сторону особняка Саттон-Ху. Передо мной бежала бледная гравийная дорожка, сбоку виднелся тис. Его силуэт нависал передо мной, ветки почти что касались земли. Было темно.

Я позвонил в звонок и тут же понял, что весь взмок и становилось холодно. Дверь открыл Грейтли. Воротник он уже снял, но фрак все еще был на нем.

– Бейзил? Что ты здесь делаешь?

– Можешь сказать миссис Претти, что мне надо с ней переговорить? – сказал я.

– Прямо сейчас? – Он слегка отшатнулся, видимо, удивившись. – Ты смотрел на часы? Миссис Претти уже готовится ко сну.

– Все равно. Мне надо с ней поговорить.

За спиной Грейтли, отразившись от белой плитки, мелькнула вспышка света. Он хмуро глянул на меня, хотя и не без сочувствия, и сказал:

– Извини, Бейзил. Придется подождать до утра.

## Эдит Претти. Апрель – май 1939 года

В дверь постучали.

– Войдите.

– Мистер Браун, мэм, – сказал Грейтли, а затем отошел в сторону, давая Бейзилу пройти.

Даже не знаю, чего я ожидала, но точно не такого. Сначала мне показалось, что он весь, как его фамилия, – коричневый или даже бурый[1]. Кожа смуглая, красноватая. Одежда такая же – галстук, твидовый пиджак застегнут на все пуговицы, внизу – кажется, кардиган. Этакий подкопченный лосось в человеческом обличье. Да еще с такой фамилией – смех да и только.

Вот только глаза у него не карие. Серые, как две отполированные гвоздевые головки, они с живостью поблескивали. Волосы взъерошены, и он что-то зажал в левой руке – что-то коричневое, естественно. Правую держал перед собой.

– Миссис Претти, – начал он.

– Благодарю, что нашли время приехать, мистер Браун.

– Что вы, что вы…

Рукопожатие его оказалось крепким, ладонь – сухой.

– Присядем?

Я указала на диван.

Он расположился на краешке, уперев локти в колени. Нечто коричневое он все еще держал в руках. Я присмотрелась – к моему ужасу, мне показалось, что это какое-то животное. Но затем стало ясно, что это его кепка. Видимо, он заметил мой взгляд и поэтому тут же положил кепку на диванную подушку позади себя.

– Мистер Браун, вас мне порекомендовали как большого специалиста по почве. Саффолкской почве. Мистер Рид-Моир, председатель Ипсвичского комитета по музеям, очень хорошо о вас отзывался.

Мне показалось, Браун слегка скривился, стоило мне упомянуть Рида-Моира. Помню, он рассказывал, что Браун весьма оригинален в своей работе, а еще он называл его человеком очень «местечковым». Очень. Тогда я и не поняла, что он имел в виду, а сейчас стало ясно.

– Как вы знаете, – продолжала я, – на моей земле есть несколько курганов. И я уже какое-то время подумываю о том, что надо заняться раскопками. И мистер Рид-Моир сказал, что это дело как раз для вас.

В ответ – никакой реакции. По крайней мере, поначалу. Но затем Браун спросил:

– А что вы думаете там найти, миссис Претти?

Акцент у него был типично саффолкский: все гласные выходили узкими, согласные друг на друга как будто наваливались.

– Мне кажется, это древние захоронения, бронзовый век. А что я думаю найти – давайте не будем гадать. Но, судя по всему, раскопки там никогда не велись, и поговаривают, здесь искал клад даже Генрих VII. А еще известно, что на это побережье искать сокровища отправляли Джона Ди, астролога при дворе Елизаветы I. Говорят, и сюда он тоже заезжал, хотя прямых доказательств нет.

Снова никакой реакции. Несмотря на то как он был одет, было в нем что-то щеголеватое, изящное. Может, дело было в его сдержанности?

– Может, сами посмотрите? – предложила я.

Снаружи все казалось каким-то блеклым, бесцветным. Вода в устье реки блестела и казалась твердой. Такое чувство, будто течение и вовсе замерло. Трава под ногами была мягкой, на ней уже выступила роса, и я осторожно выбирала, куда наступать. Мистер Браун шел, скрестив руки на груди. Локти у него торчали в стороны, и казалось, будто пиджак ему мал.

– Окрестности Саттон-Ху всегда называли Маленьким Египтом, – сказала я. – Очевидно, что это из-за курганов. Местные даже складывали о них легенды. Говорят, здесь видели таинственные фигуры, которые танцевали при свете луны. И даже белую лошадь. А девушки ночевали на верху этих курганов, если мечтали о ребенке.

Браун глянул на меня, вскинув брови, ставшие точь-в-точь как две галки.

– А вы сами когда-нибудь эти фигуры видели, миссис Претти? – спросил он.

– Нет, – ответила я, усмехнувшись. – Ни разу.

Мгла укутывала курганы, и, когда мы подошли к самому крупному из них, мистер Браун слегка прищелкнул языком:

– А они больше, чем я думал. Намного.

Он указал пальцем наверх:

– Можно, да?

– Да, конечно.

Размахивая локтями, он взбежал наверх по холму. Добравшись до вершины, он остановился, огляделся и быстро исчез. Через пару секунд я поняла, что он, видимо, сел на корточки за папоротником. Затем мистер Браун выпрямился и топнул ногой. Сначала одной, потом другой. Еще несколько минут он постоял на холме, а потом вернулся ко мне, качая головой.

– Что такое, мистер Браун?

– У вас там кролики, миссис Претти.

– Да, я в курсе.

– Кроличьи норы, – сказал он. – Для раскопок это плохо. Очень плохо. Они портят почву.

– Да? Я не знала.

– Настоящая напасть.

Мы обошли вокруг каждого кургана. Браун делал замеры и что-то записывал тупым карандашом в старом ежедневнике. Внезапно над нами пролетела стая диких гусей – шеи вытянуты вперед, крылья хлопают. Браун, глядя им вслед, поднял лицо к небу, и я обратила внимание на его тонкий и четкий профиль.

К тому времени как мы закончили, сумерки уже сгустились. В Вудбридж, помигивая светом ламп, все еще возвращались лодки, моторы их шумели. Слышались чьи-то голоса и окрики. Слов не разобрать – до нас долетали едва различимые обрывки фраз.

Мы вновь оказались в гостиной. Браун потянулся к карману пиджака, но вдруг замер.

– Курите, пожалуйста, мистер Браун.

– У меня трубка, – предупредил он.

– Ничего страшного.

Он достал трубку и мешочек с табаком. Засыпав, поджег его и примял большим пальцем, который тут же стал черным. Из трубки донесся низкий, булькающий звук – он затянулся. И тут произошло кое-что необычное: все его лицо переменилось. Щеки втянулись, будто вот-вот коснутся друг друга, а затем он выпустил дым, и лицо его снова надулось.

– Работы много, – сказал он, туша спичку.

– Могу выделить вам одного человека, – ответила я, подумав о Джоне Джейкобсе, помощнике садовника. – Может быть, двух.

– Лучше двух. И совочки.

– Какие совочки?

– Лопатки для работы.

– Этого у нас достаточно.

Облако синего дыма поднялось и зависло над его головой.

– Миссис Претти, – сказал он, – я должен быть с вами откровенен. Эти курганы наверняка давным-давно разграбили. Те, что находятся поблизости, к примеру, обчистили в семнадцатом веке. Не хочу, чтобы вы на что-то особенно рассчитывали.

– Но вы возьметесь за работу?

– Возьмусь… Если мы обо всем договоримся.

– Конечно. Вы можете остановиться у Лайонсов. Мистер Лайонс – мой шофер, а миссис Лайонс – главная кухарка. У них есть свободная комната над гаражом. Что касается оплаты: один фунт, двенадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю вас устроит?

Он резко и несколько грубовато кивнул.

– Я все организую: оплату будете получать еженедельно в магазине «Футмэн Претти» у кассира. Это в Ипсвиче. Если будут еще какие-то траты, дайте знать. Когда меня нет, можете обращаться к дворецкому – мистеру Грейтли, он все передаст. Как думаете, сколько времени уйдет на все про все?

– Недели четыре или пять. Шесть максимум.

– Так долго?

– Я постараюсь как можно быстрее. Но в таком деле спешка ни к чему.

– Понимаю. Только переживаю, что так много времени у нас может и не быть.

– Тогда надо начинать без промедлений.

– Верно. Когда сможете начать? В следующий понедельник получится?

– Вполне.

Распахнулась дверь, и в комнату вбежал Роберт. Он пошел было ко мне, но остановился в центре ковра:

– Фу! Что за ужасный запах, мама? Опять сено горело?

– Робби, это мистер Браун, – сказала я.

Браун встал. Голова его пронзила дымчатое облако.

– Это мой сын Роберт, – сказала я и тоже встала.

Было ясно, что мистер Браун удивлен: он смотрел то на меня, то на Робби. Но вскоре на смену легкому замешательству пришло вежливое внимание – он взял себя в руки.

– Добрый вечер, молодой человек.

Роберт ничего не ответил, а только продолжил на него смотреть.

– Мистер Браун – археолог, – продолжила я. – Он займется нашими курганами.

Роберт снова повернулся ко мне:

– Курганами? А зачем?

Мои руки лежали у него на плечах, и, когда он шевелился, я чувствовала, как под кожей двигаются его костяшки.

– Будет искать сокровища.


В понедельник в газете появилась реклама того, что называли «консервированным хлебом»:


В ответ на широкий спрос населения компания «Ривита» объявляет, что их всемирно известные хрустящие хлебцы теперь продаются в специально запечатанных формах – воздухо- и газонепроницаемых. Питательный хлеб насущный из непросеянной муки, который так высоко ценится врачами и стоматологами, – идеальный продукт, который можно отложить про запас.


Изучая объявление, я краем глаза заметила какое-то шевеление. Я глянула через стол – Роберт все никак не мог доесть яйца и бекон. Вилка и нож в его руках казались огромными, было ощущение, что еще немного, и он их выронит.

– Ты точно справишься, дорогой?

Роберт продолжил есть, ничего не ответив – так он был занят. Закончив, он отложил приборы, а затем аккуратно промокнул губы салфеткой. Он зажал ее между пальцами и уставился на пятно от желтка, которое осталось на ткани.

– Я могу идти? – спросил он.

– Если ты доел, то конечно.

Роберт кивнул. Подбородок у него был таким же белым, как тарелка.

– Что будешь делать?

Он помолчал, а затем сказал:

– Хотел посмотреть, здесь ли мистер Браун.

– Робби, не надо его отвлекать, он работает.

– Но, мама, можно я просто посмотрю? – Голос его стал выше, он начал слегка растягивать слова.

– Попозже. А пока не мешай ему. Давай ты пойдешь к себе и поиграешь со своими паровозиками? Хочешь, позовем мистера Лайонса?

– Я не хочу опять играть с мистером Лайонсом.

– Робби, не канючь. Что я тебе говорила?

– А когда вернется мисс Прайс?

– Ты и так знаешь. В конце следующей недели.

Роберт слез со стула и театрально прошагал к двери – голова поникла, плечи опущены. Через пару секунд появился Грейтли. Он подставил ногу, чтобы распашная дверь за ним не захлопнулась. Я убрала газету, чтобы ему было проще забрать у меня тарелку.

– Мистер Браун уже здесь?

– Да, с семи утра, мэм.

– С семи? – переспросила я с удивлением.

– Да, мэм. Но я просил его подождать, пока вы позавтракаете.

Мистер Браун ждал у черного входа. Одежда на нем была та же, что и вчера. Я извинилась, что заставила ждать, хотя меня не покидало чувство, что, даже если бы я вышла на пару часов позже, он бы все равно не ушел. Утро выдалось прекрасным: солнце уже вовсю проглядывало сквозь облака. Мы снова отправились к курганам. Правда, на этот раз я предложила пройти через корт для сквоша.

Там я прихватила поисковый щуп. Это стержень длиной в пять футов, заостренный с одного конца. По виду и размеру напоминает копье, только с круглой ручкой. Браун предложил понести его за меня, но я сказала, что прекрасно справлюсь сама. Он кидал в мою сторону заинтересованные взгляды, но в свои намерения посвящать его я пока не стала.

Когда мы приблизились к кургану, кролики кинулись врассыпную. Их, наверное, было с сотню. Целая куча белых хвостиков неторопливо пробирались через высокую траву прямиком к лесу. Уильям Спунер, наш егерь, отстреливает их как может, и отдает мистеру Триму, мяснику в Вудбридже. Сейчас, правда, Трим сказал, что больше кроличье мясо он брать не будет – видимо, нет спроса. Посоветовал нам отсылать тушки на местные псарни.

– Миссис Претти, вы не думали, с какого кургана вам бы хотелось начать?

– Думала, – ответила я и указала на самый крупный. Тот, что мы уже осматривали.

Мистер Браун посмотрел на меня, а затем покачал головой:

– Я бы не советовал. И дело не в том, что мне просто не хочется.

– Вы бы не советовали?

– Нет, – ответил он.

– А почему?

– Наверху почва рыхлая, посередине какое-то углубление. Его явно уже успели разграбить. В восемнадцатом веке грабители опускали туда древко – так называемая «флейта грабителя», – надеясь добраться до центра, прорывали туннели. Лучше попытать счастья с курганами поменьше. И быстрее будет, и не так затратно.

– Тогда какой курган лучше выбрать?

Он подошел к самому маленькому. В высоту – не больше пяти футов, хотя и с необычайно плотным папоротником, растущим прямо сверху. Браун похлопал ладонью по насыпи:

– Можно попробовать этот.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы обдумать его предложение. Я-то думала, что мы начнем с самого большого. Мы это обсуждали еще с Фрэнком, и оба об этом мечтали.

– Как скажете, – ответила я. – Но для начала можно вас кое о чем попросить.

Я протянула Брауну щуп:

– Можете пройтись этой штукой по кургану. Посмотрим, может, мы на что-то наткнемся.

Мистеру Брауну удивительно хорошо удалось скрыть удивление – брови его почти не пошевелились. Он сказал только:

– Прямо сверху, миссис Претти?

– Да.

Он поднялся наверх и, оказавшись в центре, поднял руки над головой, после чего с силой воткнул щуп в землю. На первые три фута он вошел легко, затем послышался приглушенный стук, и дальше щуп не шел. Браун приложил усилие, лицо его приняло еще более серьезное выражение, чем прежде, но тщетно.

– Там что-то есть, – сказал он, спустившись ко мне. – Что именно – не знаю, но да, что-то точно есть.

Он отдышался, а затем внимательнее оглядел щуп:

– Никогда не видел подобного инструмента.

– Мой покойный муж сделал его на заказ у кузнеца в Бромсвелле, – сказала я. – Конструкцию придумал сам.

– Сам? – переспросил Браун, крутя щуп в руках. – Серьезно?

К нам кто-то шел – голоса становились все слышнее. Спунер и Джон Джейкобс. Джейкобс – плотный мужчина с седыми бакенбардами. Спунер помоложе, у него аккуратно уложенные темные волосы и длинная борода. Он кажется очень скромным, а моя горничная Эллен говорит, что местные девушки от него без ума. Я представила их мистеру Брауну. Пожав друг другу руки, мужчины остались стоять в нерешительности и ничего не говоря.

Предположив, что я их несколько смущаю, я пошла обратно, чтобы они могли наконец начать работу.


Насчет мистера Брауна я ошибалась. Никакой он, конечно, не лосось, а самый настоящий терьер. Когда днем я вновь вышла к курганам, то увидела, как в воздух подлетела целая куча земли. Папоротник вытащили, а на склоне кургана образовалось клиновидное отверстие. Было что-то поразительное и странным образом печальное в этой картине, в этой выдернутой траве и открывшейся взору влажной земле. Холм казался голым, как будто над ним чуть ли не надругались.

В качестве места для чаепития я предложила мужчинам сторожку пастуха – домик на колесах, обитый рифленым железом, который обычно стоял в огороде. Мы хранили там садовые инструменты. Домик перевезли на ровный участок возле леса. Только увидев его на новом месте, я поняла, насколько же он старый. Боковые стенки отходили от каркаса. Неподалеку тихонько догорал костер. Подойдя ближе, я почуяла запах еловых шишек.

Джейкобс и Спунер разговаривали, навалившись на свои лопаты. Заметив меня, они тут же замолчали. Мы трое встали в линию, а мистер Браун тем временем продолжал раскидывать землю, при этом лишь только часть ее оказывалась в тачке, стоявшей за его спиной, остальное разлеталось в стороны. Как только тачка наполнилась, Джейкобс покатил ее к лесу и вытряхнул содержимое на уже довольно приличный холмик земли. Разбрасывать землю, как вздумается, было нельзя, поскольку курган после окончания раскопок должны были вернуть в первоначальное состояние.

Браун еще пару минут продолжал выкапывать землю, не замечая ничего вокруг. Затем он выпрямился – колени выпачканы, на кепке тоже грязь.

– Хотела узнать, не нужно ли вам чего?

– Спасибо, миссис Претти, ничего не нужно. Да, ребята?

Спунер и Джейкобс заулыбались. Понятное дело, что Браун произвел на них такое же сильное впечатление, как и на Роберта. И стоило мне только об этом подумать, как из пастушьей сторожки вышел сам Роберт. Он размахивал из стороны в сторону бамбуковой палочкой и старался не смотреть на меня.

– Вот ты где, Робби.

– Я тут недолго, мама, – сказал он отрывисто. – Мистер Браун мне тут рассказывал всякое…

– Что же он рассказывал?

– Ну, вот ты знаешь, какая часть тела самая важная для археолога?

– Нет, не знаю.

– Нос! Да, мистер Браун?

Браун засмеялся, а через мгновение к нему присоединились Джейкобс и Спунер.

– Робби, давай ты не будешь приставать.

– Да он не мешает, – сказал Браун. – Даже помогает. Да, молодой человек?

Роберт покраснел от гордости и смущения.

– Мистер Браун говорит, что все надо вынюхивать. И еще он рассказывал, что делает. Сначала он прорубил отверстие, а потом начал копать, чтобы понять, есть там что-то или нет.

– И что же говорит ваш нос, мистер Браун? – спросила я.

Браун нагнулся, взял пригоршню земли и растер ее пальцами.

– Видите, какая рассыпчатая. Это от первоначальной копки – смешали землю и песок. Так что сначала мы пойдем вширь, потом опустимся на первоначальный уровень – все как сказал господин Роберт. От двух до восьми футов. Там будет понятно по цвету земли. Думаю, она будет темнее, если ее не трогали. Вот там, наверное, и будет погребальная камера. Такой прямоугольник более светлой почвы, что-то вроде люка.

– Не знаете, курган уже вскрывали?

– Пока рано судить. Но мы уже кое-что нашли.

Он отошел к чему-то длинному и серому и пнул его ногой.

– Что это такое?

– Камень, миссис Претти. На него-то я, видимо, и наткнулся этим вашим… инструментом. Начало положено, но будем надеяться, что нам удастся обнаружить что-нибудь посущественнее.

Я пошла обратно в дом. Обернулась, но Брауна не увидела. Видимо, он продолжил копать. Я заметила только блеск лопаты и землю, подлетающую в воздух.


В семь часов я поднялась наверх, чтобы переодеться к ужину. В спальне меня ждала Эллен – крупная девушка с необыкновенно бледными пальцами. Видно, дело в плохом кровообращении. Зимой ей вечно холодно. К нам в дом она устроилась два года назад, и тогда она показалась мне какой-то нерасторопной. Но на деле она оказалась весьма шустрой и внимательной. Одна беда: недавно она начала пользоваться весьма крепкими духами – сладкими и резкими.

Она стояла возле открытого шкафа. Внутри – множество платьев, многие из которых до сих пор висели в своих муслиновых чехлах.

– Что хотите надеть сегодня, мэм?

Я указала на одно из платьев без чехла. Особенно наряжаться необходимости у меня не было.

– Снова зеленое шелковое, мэм? Да, вы его любите.

Эллен помогала мне надеть платье и заодно рассказывала о делах прислуги. Поначалу я боялась, что буду уставать от ее болтовни, но наши разговоры мне нравились, и я с нетерпением их ждала. Да и к тому же от Эллен я узнаю гораздо больше, чем смогла бы выведать сама. И нет, она не сплетница, просто искренне интересуется людьми и очень чутко подмечает их особенности.

Правда, про себя она рассказывает не так откровенно. Она несколько месяцев ходила на свидания с парнем из Вудбриджа, но вот уже пару недель как о нем ни слова. Видимо, поссорились.

Когда я оделась, Эллен спросила, не хочу ли я, чтобы она поправила мне прическу. Я ответила отрицательно.

– Давайте тогда расчешу вас, мэм.

– Спасибо, не надо, дорогая.

Интересно, Эллен замечала, что у меня выпадают волосы? Наверняка. И хотя она, конечно, и болтушка, внутренне она прекрасно чувствует, о чем надо молчать. Еще одно из ее достоинств.

В восемь Грейтли постучал в дверь, которая ведет из столовой на кухню. Не перестаю удивляться, как такому костлявому человеку удается стучать так мягко. Как будто на кулаке у него подушечки. Он молча внес супницу, поставил ее на стол.

Грейтли разлил суп и спросил, не хотела бы я послушать новости. Решив, что я скажу «да», он уже подошел к буфету и поднял крышку радио. Но слушать новости мне не хотелось. Наверняка передают что-нибудь тревожное или грустное, а может, и то, и другое. Так что я сказала, что лучше почитаю.

Грейтли ушел, а я открыла отчет Говарда Картера о раскопках гробницы Тутанхамона и прислонила ее к супнице. Все чаще я читаю о прошлом. Моя отдушина. Есть что-то особенно приятное в том, чтобы читать о событиях минувших дней. В отличие от тех, что еще толком не произошли и словно нависают над головой.

И вот я вновь читаю воспоминания Картера о том, как они обнаружили гробницу фараона.


Время как фактор человеческой жизни потеряло свой смысл. Три или четыре тысячи лет, может быть, прошло с тех пор, как человеческая нога в последний раз ступала на пол, на котором вы стоите, и все же вы замечаете признаки недавней жизни вокруг себя – наполовину заполненную чашу раствора для двери, почерневшую лампу, след от пальца на свежевыкрашенной поверхности, прощальную гирлянду, упавшую на порог – кажется, этими вещами пользовались еще вчера.


Грейтли вернулся с основным блюдом – тушеная говядина с морковью. От тарелки вкусно пахло, и у меня начинал разыгрываться аппетит. Отчасти чтобы не сразу браться за еду, я спросила у Грейтли, как дела у его жены, работавшей медсестрой в местной больнице.

– Дела у нее хорошо, спасибо, мэм.

– А у тебя как дела, Грейтли?

– И у меня все хорошо, – проговорил Грейтли.

– Как твой радикулит?

– Дает о себе знать иногда, мэм. Но ничего страшного.

Он ушел, а я сумела проглотить лишь пару ложек, а потом отставила тарелку. Я вновь было принялась за чтение, но никак не могла сосредоточиться. Мысли так или иначе возвращались к Фрэнку. С одной стороны, я почувствовала такое облегчение, что наконец занялась тем, что было для него так важно, а с другой – так я только острее чувствовала, что его рядом больше нет. И вновь мне подумалось, что удивительным образом эти раскопки сродни эксгумации.

И хотя я часто об этом думала, все равно мне казалось, что все как-то забывается. Воспоминания стираются, как бы я ни старалась за них ухватиться. Глядя в книгу, я припомнила: Картер писал, что о том, как он впервые взглянул в гробницу, он ничего толком не помнит. Впечатления сгрудились, и в итоге ни одно из них надолго в голове не удержалось. И через пару месяцев он внезапно с удивлением понял, что память его словно чистый лист.

Лицо Грейтли, убиравшего со стола, как всегда, оставалось невозмутимым.

– Поблагодаришь от меня миссис Лайонс? – спросила я. – Говядина великолепная. Вот только есть мне сейчас что-то не хочется.

– Думаю, все дело в погоде, мэм.

– Да, – согласилась я. – В погоде.

– Я еще вам нужен, мэм?

– Нет, спасибо.

– Тогда хорошего вам вечера.

– И тебе, Грейтли.

Наверху я зашла к Роберту. С недавнего времени по неясным для меня причинам он начал постоянно рисовать гору Маттерхорн. Когда я спросила, почему он ее рисует, он не ответил. Плечи его свернулись, словно он пытался сжаться и скрыться от моего взгляда. Рисунки все были одинаковые, или почти одинаковые – видимо, потому что он переводил их из книжки. Некоторые из них Роберт приколол к стене, и, когда я зашла в комнату, бумага зашелестела от поднявшегося сквозняка.

Роберт спал, скинув почти что все одеяло. Одна нога у него торчала – пальцы уперлись в матрац, а белая пятка, напротив, возвышалась.

Я прикрыла его ногу, затем поцеловала в лоб. Роберт тихонько заворчал во сне или просто вздохнул, но не пошевелился.

На следующий день мне сообщили, что ко мне с визитом прибыл мистер Мэйнард из Ипсвичского музея. Мэйнард – куратор музея и заместитель мистера Рида-Моира. Грейтли сказал, что тот направился сразу к месту раскопок, боясь, что может меня потревожить. Я решила, что тоже пойду посмотрю, как продвигаются дела у мистера Брауна.

Ночью шел дождь, и трава все еще была влажной. Приходилось идти с осторожностью. Послышался крик – мне навстречу несся Роберт. Вокруг головы у него была эластичная повязка, а в нее воткнуты несколько перьев. Я остановилась и стала наблюдать за его приближением. Мне казалось, что он остановится, но он продолжал свой забег – руки раскинуты, рот широко открыт, щеки надуты.

Он добрался до меня, обхватил за ноги, а я вцепилась в его плечи:

– Остановись, милый.

Я боялась, что могу повалиться на спину. На мгновение мне показалось, что он будто не услышал меня или делает вид, что не услышал, и его ноги продолжают бежать.

– Хватит, дорогой, – сказала я еще раз и отстранилась.

Он перестал сучить ногами и смущенно поглядел на меня, будто все вокруг вдруг стало ненастоящим.

– Робби, веди себя спокойно. А то так влетишь куда-нибудь.

– Прости, мама, – ответил он.

Он развернулся и зашагал к одному из отвалов. Чувствуя себя несколько удрученно, я поглядела вслед Роберту, пытаясь по его плечам понять, как он себя чувствует.

Мистер Мэйнард и мистер Браун стояли с той стороны кургана. Первая траншея, шире, чем раньше (там теперь вполне могли поместиться два человека), тянулась до самого центра. Под прямым углом к первой траншее находилась вторая – более узкая, но тоже доходившая до центра.

Мэйнард – суетливый, вечно раздраженный мужчина. Было в нем что-то влажное, наверное, потому что глаза у него вечно будто на мокром месте. При всем желании сказать, что Мэйнард – приятный собеседник, не получится. Но порой, когда он пребывал в особенно хорошем расположении духа, на лице его появлялась слабая, далекая улыбка, как если бы в каком-то сокрытом закутке его мозга он наслаждался влиянием, которое оказывал на других.

Я поздоровалась, и мистер Браун спросил, не хочу ли я поглядеть, что они уже успели сделать. Я ответила, что очень хочу.

– Но ваша обувь, миссис Претти, – сказал Мэйнард печально. – Запачкаетесь.

– Ничего страшного, мистер Мэйнард. Как видите, обувь у меня что надо.

Странное это чувство, когда заходишь в курган. Сильный земляной запах окружил меня. Пахло корнями, сыростью и перегноем. Глиняные стенки блестели от влаги, четко виднелись следы от лопат. А еще хорошо различались земляные слои – широкие полосы по обе стороны от меня. Кое-где стенки уже начали осыпаться, и там в качестве подпорок стояли доски.

В конце траншеи вырыли яму, на дне которой я заметила участок более светлой земли с нечеткими краями. По контуру стояли колышки, обвязанные веревкой. Браун указал на яму:

– Вполне возможно, что это вход в камеру. Хотя кто знает – может, там просто скопилась вода. Иногда черт его разберет.

– Выход очевиден: надо копать дальше, тогда и увидим, – сказала я.

Мистер Браун начал посмеиваться:

– Да, это выход что надо. Я бы тоже такое предложил. Мы с мистером Мэйнардом как раз обсуждали, что делать дальше. Он говорит, надо бы прорыть третью траншею вот здесь, – начал Браун, указывая на ту часть кургана, рядом с которой успели прорыть более узкую траншею. – А мне кажется, что нам здесь хватит и двух.

Я повернулась к мистеру Мэйнарду, который стоял прямо позади.

– По правилам нужно три траншеи, – упрямо проговорил он. – Так мы точно будем уверены, что ничего не упустили. Мистер Рид-Моир всегда настаивает на трех траншеях. Всегда.

– Конечно, мистер Мэйнард, тщательность очень важна. И халтуры мы не допустим. Но в то же время не стоит забывать, что время несколько поджимает.

– Поджимает? – Он глянул на меня своими влажными глазами. – Что-то я не пойму.

– Мы зависим от ситуации, на которую никак не можем повлиять.

Мэйнард несколько раз моргнул, а затем, понизив голос, сказал:

– Вы намекаете на ситуацию в мире, мадам?

– Именно так.

Затем повисла продолжительная пауза. Мистер Мэйнард стоял, совсем не шевелясь, а затем медленно на его лице стала появляться та самая слабая, далекая улыбка.

Я посмотрела на Брауна, который привлек мое внимание. Мы еще немного помолчали, и наконец мистер Мэйнард сказал:

– Скажу мистеру Риду-Моиру, что двух траншей, судя по всему, будет достаточно. Учитывая обстоятельства.

– Большое спасибо, мистер Мэйнард. Вы очень любезны.

Мы с Мэйнардом отправились обратно к дому. Роберт тоже пошел с нами. Я заметила, что он старался держаться на безопасном расстоянии. Каждые несколько шагов он подпрыгивал и издавал пронзительный возглас. Затем бежал вперед, останавливался и ждал, пока мы его нагоним.

– Хороший мальчик, – сказал Мэйнард. – Очаровательный. У вас много внуков, миссис Претти?

– Роберт – мой сын.

Кожа у Мэйнарда – светлая, и сейчас с поразительной скоростью меняла оттенки. Все его лицо и даже уши стали пунцовыми.

– Мне так неловко, простите.

– Не берите в голову, мистер Мэйнард. На вашем месте любой бы так подумал.

В среду утром я, как обычно, отправилась в Лондон. После завтрака Лайонс подогнал автомобиль к главному входу. Он ждал меня в своей темно-синей форме, солнце блестело на пуговицах. Роберт вышел меня проводить. Было слышно, как тяжело я ступаю по гальке, как она шумит под моими ногами. В отличие от Роберта. Его шажков почти не слышно.

– Ты найдешь, чем заняться, пока меня не будет?

– Мистер Браун сказал, я могу помочь с раскопками.

– Да? Смотри только, как бы не…

– Что «не», мама?

Я покачала головой:

– Ладно. Ничего.

Я поцеловала Роберта, а он, чуть щурясь, продолжил на меня смотреть.

– Что такое, дорогой?

– Шляпа твоя.

– А что моя шляпа?

Он захихикал:

– Сидит криво.

Я поправила шляпу и спросила:

– Так нормально?

– Да, – ответил он, все же немного сомневаясь.

Пока мы ехали в Вудбридж, начался небольшой дождь. Мы встали за колонной военных грузовиков, в кузове которых сидели люди в форме. Они смотрели наружу, их белые лица сливались в единую послушную массу, а сами они раскачивались из стороны в сторону. Конвой двигался так медленно, что я забеспокоилась, что могу опоздать на поезд. Однако, когда мы приехали на станцию, выяснилось, что поезд отменили из-за аварии на путях в Ипсвиче. А до следующего поезда был еще час.

Вместо того чтобы сидеть и ждать, я решила прогуляться по городу. Лайонса попросила остаться на станции, сказав, что скоро вернусь. Затем я вышла на Маркет-стрит и направилась в сторону гостиницы «Булл».

На полпути я подошла к дверям магазина, обернулась и поглядела на устье. Был прилив, но лодок виднелось немного. А те, что попадали на глаза, вяло дрейфовали, хлопая парусами на ветру. Спустя какое-то время меня настигло весьма неприятное чувство. Мне показалось, что за мной следят. Сначала я подумала, что это паранойя, и постаралась выкинуть бредовую мысль из головы. Но избавиться от тревожного ощущения, как я рассчитывала, мне не удалось, и, более того, подозрения мои только усиливались.

Я снова остановилась и оглянулась. На этот раз я все же не продолжила свой путь, а так и осталась стоять. Через пару секунд из-за угла показался Лайонс. Он сразу меня заметил, хотя и сделал вид, что нет. Тем не менее особого выбора у него не было – он пошел в моем направлении и начал присвистывать. Когда он добрался до двери, возле которой я остановилась, я сделала шаг прямо ему навстречу.

– Мистер Лайонс…

– Ой, – воскликнул он. – Это вы, мэм.

Пару секунд мы стояли и смотрели друг на друга. Лайонса я знала больше тридцати лет. Он начинал работать еще на моего отца, а когда мы с Фрэнком переехали в Саффолк, он с женой поехал с нами. Тогда-то между нами и возникло какое-то взаимопонимание.

– Мистер Лайонс, а вы, случайно, не следили за мной?

Лайонс – человек грубоватый по своей натуре, выглядеть смущенным ему не пристало. Он склонил лицо, пока черный козырек его фуражки не обратился ко мне своей огромной глупой улыбкой.

– Я, безусловно, ценю вашу заботу, – сказала я, – но уверяю, я прекрасно справлюсь сама. А теперь давайте вы пойдете к машине и подождете меня там, как мы и договаривались. Я быстро. Двадцать минут, не больше. Если не вернусь через двадцать минут, тогда можете отправляться на поиски. Как вам такой план?

Лайонс согласился с предложенным и пошел вниз с горки. Я прошла мимо «Булла» и военного мемориала и добралась до церкви Св. Марии. Напротив стояла припаркованная машина. Хотя внутри никого не было, стеклоочиститель работал. Он терся о лобовое стекло, издавая сухой скрипучий звук. Резина подрагивала, двигаясь туда-сюда. К дверям церкви вела дорожка, с обеих сторон обсаженная серебряными липами. Дверь была открыта. Внутри было намного прохладнее, насыщенный сладкий запах цветов сменился церковным: старые книжные переплеты и полироль для дерева. Больше в церкви никого не было.

Я села на одну из скамеек, затем опустилась на колени, и в них впились пучки жесткой шерсти. В нише с одной стороны кафедры были три резные фигуры: посередине Дева Мария и два святых по бокам, чьи руки были сложены на груди, а взгляд направлен на Деву Марию. Я сложила руки вместе, как в детстве, надеясь, что снова смогу ощутить ту же уверенность и то же спокойствие, которые чувствовала тогда. Я начала молиться. О мире, конечно, и о Роберте. Я знаю, что ему скучно. И подозреваю, что одиноко. Ни в поместье, ни в деревне не было детей его возраста, чтобы поиграть.

Я пыталась привлечь детей из Бромсвелла и Мелтона в наш особняк, но ничего не вышло. Видимо, их родителей эта идея не особо увлекла.

Я помолилась за сына, а затем попросила совета. Мне нужно было знать, куда идти и зачем, хотелось хоть какой-то осмысленности и взаимности. Но сегодня мои молитвы совсем не складывались – даже больше, чем обычно. Неуклюжие, тяжеловесные, не знающие, к кому обратиться. Я вышла на улицу и заметила, что машина уехала, хотя скрежет дворников как будто бы никуда не делся и доносился как отдаленное эхо.

Лайонс ждал меня на станции, как мы и договорились. Безусловно, ему любопытно, чем же я занимаюсь каждую неделю во время своих выездов. Но думаю, ни ему, ни кому бы то ни было еще невдомек, зачем же я на самом деле куда-то езжу.

Когда поезд прибыл, шофер помог мне зайти в вагон и нашел мое место. Из-за того, что предыдущий поезд отменили, людей набилось гораздо больше обычного. Лайонс стоял на платформе, руки по швам, и ждал, когда вагон тронется.

Втроем мы, наверное, представляли странную процессию. Сначала шел Лайонс с плетеным стулом. Потом Роберт и, наконец, я. Стул поставили на вершине холма, чтобы я наблюдала за раскопками. Роберт сел у моих ног, а Лайонс – на корточках рядом. Было намного холоднее, чем накануне, хотя облака висели высоко и почти неподвижно. Я надела перчатки из овчины и самое теплое зимнее пальто, которое застегнула под горло.

Мужчины уже начали копать, когда мы пришли. Пока что, правда, они не обнаружили ничего, кроме кроличьих скелетов. Кости переплелись так, что находка напоминала птичье гнездо.

Роберт почти не шевелился и смотрел на мужчин за работой. Ни разу я еще не видела его таким поглощенным. Я все боялась, что он будет мешаться, но раскопки его, видимо, по-настоящему увлекали.

Мистер Браун опустился на землю и приблизил к ней лицо – явно на что-то наткнулся. Из заднего кармана он выудил кисточку и начал смахивать землю. Лицо его, казалось, еще больше заострилось, а я почувствовала явное возбуждение – во мне загорелось чувство надежды и пытаться его затушить было слишком поздно.

Я приподнялась, уперев руки в подлокотники плетеного кресла.

– Что там, мистер Браун?

– Что-то есть, – ответил он приглушенным голосом. – Но черт… Только Богу известно, что это.

Мы втроем подались вперед. Мистер Браун еще пару минут работал кисточкой, а затем остановился.

– Вот, – сказал он.

Он выставил указательный палец:

– Видите? Кусок дерева. На нем темные пятна. Как будто что-то жгли. Может, грабители, чтобы согреться.

Со своего места я видела только какую-то неясную рябь на оранжевой глине. Роберт наклонялся вперед так сильно, что я схватила его за руку, чтобы он не полетел вниз, в яму.

– Аккуратнее, дорогой.

– Но я хочу посмотреть.

Он все тянулся, а я его держала – это все, что я могла сделать.

– Потерпи, все увидишь. Понимаю, что ты хочешь посмотреть, но что делать.

Весь следующий час мистер Браун продолжал орудовать кисточкой. Наконец он закончил, деревяшка увидела свет, ее замерили и записали цифры в старенький блокнот, который Браун носил с собой.

Мистер Браун сказал, что поначалу решил, что деревяшка – это крышка гроба. Но его смущали скругленные углы и загнутые края. И тогда Спунер, работавший до Саттон-Ху мясником в поместье Филдингов в Бардси, сказал, что такие края напоминают ему поднос для мяса. Браун решил поднять деревяшку и посмотреть, что под ней. Помочь он попросил Спунера, Джейкобса и еще Лайонса. Каждому досталось по углу.

Мистер Браун прошелся под деревяшкой ножом, чтобы поднять ее ничего не помешало. Затем мужчины потренировались на двух досках, держа их в равновесии и должным образом поддерживая. Как только Брауна все устроило, они спустились в вырытую яму.

– Так, ребята, на счет три.

С первого раз ничего не вышло. Со второго и третьего тоже. Они тяжело вздыхали и кряхтели, ноги их напрягались, но все без толку. Сырая земля, казалось, всосалась в дерево и не желала его отпускать. Но с четвертой попытки, под еще более громкие увещевания мистера Брауна, деревяшка наконец оказалась на свободе.

– Вот так, вот так. Пошла, пошла…

Мы с восторгом наблюдали, как кусок дерева медленно выходит из земли. Мне показалось, что деревяшка довольно ровная, симметричной формы. Руками я обхватила Роберта – теперь он облокотился на меня и сидел, развалившись, как мешок.

Трое мужчин готовы были выпрямиться и поднять находку, как вдруг Браун закричал:

– Клади! Клади на место!

Мужчины как можно быстрее уложили деревяшку обратно, но поздно. Не издав и звука, она разломилась на две части. А затем одна из этих частей треснула посередине. На этот раз мы услышали глухой, извиняющийся хруст. Все три обломка оказались на земле.

Все четверо опустились на колени лицом к лицу друг к другу. Никто не проронил ни слова. Первым пошевелился мистер Браун. Он вылез из ямы и направился в сторону леса. По нему было видно, как он зол на себя и как расстроен. Руки его сжались в кулаки, локти торчали в стороны. И тут он начал нарезать небольшие круги.

Трое других мужчин, оставшихся в яме, вылезли и отряхнулись от земли. Все молчали. Я решила, что лучше нам будет уйти. Я подала знак Лайонсу и Роберту, который, казалось, меня понял и не стал протестовать. Лайонс взял стул и в том же порядке, в каком пришли, мы отправились обратно.


Следующим утром на почту пришло два письма. Первое от Рида-Моира. Он интересовался, как продвигаются раскопки. К сожалению, рассказывать особенно было не о чем. Под деревяшкой, найденной накануне, в итоге ничего не оказалось, и мистер Браун сказал, что продолжать поиски в этом направлении смысла нет. Так что мы решили перейти к следующему кургану. Я предоставила ему возможность самостоятельно выбрать, где проводить раскопки дальше, и решила больше не вмешиваться, пока у Брауна не будет, о чем рассказать.

Второе письмо пришло от мисс Прайс, которая сообщала, что не собирается возвращаться в Саттон-Ху, где она числилась гувернанткой Роберта. Она очень извинялась, но писала, что решила остаться у семьи на юго-западе от Лондона.

Этого письма я, с одной стороны, ждала, а с другой – боялась получить. Я подняла глаза и увидела любопытствующий взгляд Роберта. Но ничего не сказала, надеясь, что он не узнал почерк мисс Прайс. После завтрака я устроилась в гостиной и стала думать, что же мне дальше делать.

Даже и не заметила, как уснула. Да и с чего вдруг – я ведь даже не устала. Но вот я просыпаюсь из-за звука голосов. За голосами я различила другой звук – низкий, тревожный, как звуки фагота. Сквозь французские окна я увидела Грейтли, бежавшего по газону. Кажется, я еще ни разу не видела его на открытом воздухе. На солнце он выглядел еще бледнее обычного, и, видимо, яркий свет заставлял его нервно подпрыгивать в его фраке.

Еще больше меня удивило то, что рядом с ним в тандеме бежала Эллен. И в какой-то момент рука Грейтли как будто скользнула вниз по ее спине.

Я позвенела звонком, но никто не пришел. Позвенела еще, нетерпеливо тряся рукой, и наконец ко мне зашла миссис Лайонс. Волосы ее все перепачкались в муке.

– Что случилось? – спросила я. – Мистер Браун что-то нашел? Почему мне не сообщили?

– Мэм… Произошел несчастный случай.

– Несчастный случай? Какой еще несчастный случай?

– На раскопках.

Я встала, взяла в коридоре пальто и поспешила на улицу. Подходя к курганам, я сразу же увидела, что произошло. Во втором кургане, как и в первом, была прорыта траншея. Однако одна ее сторона полностью обрушилась. Целый слой земли рухнул вниз, засыпав все, что было внизу. Джейкобс, Спунер, Грейтли и Эллен стояли на коленях и руками разгребали землю. И даже тут мне потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что мистера Брауна не видно.

– Вы точно копаете там, где надо? – крикнула я.

– Без понятия, – откликнулся Джейкобс, перекидывая пригоршни земли через плечо. – Мистер Браун стоял здесь один, когда все обрушилось. Но вроде он был где-то тут…

Я опустилась на колени рядом и запустила руки в сырую землю. И хотя неподалеку валялись лопаты, никто их не брал, боясь поранить мистера Брауна. Прошло еще несколько минут, мы продолжали отбрасывать землю, но мистера Брауна найти не выходило. Вычерпывая очередную кучу, я глянула на наручные часы у себя на запястье, пытаясь высчитать, сколько времени Браун провел погребенным заживо. А затем послышался крик Спунера:

– Я что-то нашел!

Я подняла глаза: Спунер держал в руках кепку мистера Брауна. Мы все окружили место, где лежала находка, и начали рыть землю.

Через пару минут Джейкобс наткнулся на руку мистера Брауна. Она торчала из земли, пальцы – согнуты и растопырены, манжет – все еще застегнут.

Мужчины схватили его за запястье и потянули. Мистер Браун выбрался из-под завала, в глазах и ноздрях – земля. Кожа его стала желтоватой. Спунер начал его отряхивать, а Джейкобс приложил ухо к его груди. Браун не дышал – грудь не шевелилась. Джейкобс сел на него верхом и начал откачивать, но ничего не происходило. Он наклонился вперед, закрыл Брауну рот и попытался вдуть воздух в его легкие. Подождав несколько минут, Джейкобс попробовал снова. В отчаянии он начал бить мистера Брауна кулаками, но удары были несильные, потому что он боялся сломать ему ребра.

– Давай, Бейзил! – кричал он. – Очнись!

Без толку. Эллен за моей спиной начала плакать. Джейкобс снова вскочил на ноги, и, как только он это сделал, все тело мистера Брауна содрогнулось, его начало трясти. Спина его изгибалась, ноги подскакивали вверх-вниз. Он долго откашливался и с шумом вдыхал воздух.

Чувство облегчения, овладевшее мной, было такой силы, что у меня закружилась голова. Грейтли тем временем принес воды. Он поднес к губам мистера Брауна жестяную чашку, и она застучала о его зубы. Бо́льшая часть воды пролилась, побежала по подбородку Брауна, что-то, однако, проглотить ему все же удалось. Какое-то время он лежал на земле, дыхание его успокаивалось. Затем он приподнялся на локте. Мистер Браун оглядел нас, стараясь сморгнуть грязь с глаз.

– Черт… – сказал он. – Черт побери.

Голос его звучал тихо, но отчетливо.

– Лежите смирно, – сказала я.

На мои слова он не обратил никакого внимания. Он взялся за рукав Джейкобса и потянул его вниз, на себя, затем начал загребать ногами так, что полетела земля.

– Что это вы делаете, мистер Браун?

Ноги его продолжили слабо двигаться, а сам он схватился за Грейтли.

– Будет прекрасно, если я встану, – ответил он.

– Нет, вставать вам точно не надо.

– Да, слушайтесь миссис Претти, – сказал Спунер.

Но Браун и не думал меня слушаться. С трудом Джейкобсу удалось высвободить рукав из хватки мистера Брауна, который с обиженным выражением повалился обратно на спину.

– Нам нужно на чем-то отнести его в дом, – сказала я мужчинам.

Они взяли кусок брезента и уложили Брауна по центру. Весил он совсем немного, так что трое мужчин понесли его с легкостью, а брезент под тяжестью Брауна почти не провисал. Я сказала, чтобы его отнесли в гостиную и уложили на диван. Сама же пошла в уборную, чтобы вымыть руки и набрать воды в кувшин, а когда вернулась, мистер Браун снова пытался встать, свесившись с края дивана. Но ноги его не держали, и он тут же повалился обратно на подушки.

– Мистер Браун, будьте добры, делайте, как вам говорят. У вас шок. И, возможно, сотрясение.

Он ничего не ответил, но продолжил лежать, глядя в потолок и крепко сжав губы. Через несколько секунд он снова тяжело задышал, и кофейная рвота вырвалась наружу, испачкала ковер.

Пока Брауну было плохо, я сидела рядом и поддерживала его голову. Затем дала ему еще попить, а потом взяла тряпку, миску с водой и замыла следы рвоты.

– Прошу прощения, – сказал он.

– Вам не за что извиняться.

Его опять затрясло, с губ сорвалось несколько стонов. Дыхание стало прерывистым, неглубоким. Уняв дрожь, он вновь лег и стал смотреть в потолок немигающим взглядом. Я дала ему еще воды. Слышно было, как громко он глотает. Мы оба ждали: станет ему снова плохо или нет. Когда стало ясно, что приступы тошноты, кажется, прошли, мистер Браун попытался заговорить.

– Вам лучше молчать, – сказала я.

Но губы его продолжили с трудом шевелиться.

– Кролики, – наконец проговорил он. И слово это как будто выпало откуда-то из уголка его рта.

– Кролики, мистер Браун?

– Кролики, – повторил он на этот раз более твердо. – Я же говорил, кролики для раскопок – это плохо.

– Говорили. Но сейчас не лучшее время, чтобы вновь поднимать этот вопрос.

– Я виноват, – продолжал он. – Надо было срыть насыпи, а я поторопился. И никакого бы оползня… Но земля такая быстрая. Я уж думал, мне конец.

Глаза его затуманились и закрылись, но почти сразу же опять открылись. Браун пришел в себя, оглядел комнату и посмотрел на меня так, будто видит впервые.

– Вам не стоит этого делать, миссис Претти, – сказал он.

– Чего делать?

– Вот этого!

– Поверьте, мистер Браун, я и не с таким имела дело.

– В каком смысле?

– Во время войны я была младшей медсестрой.

– Да? Как так вышло?

– Я работала в местном госпитале рядом с поместьем моей семьи в Ланкашире. Туда привозили раненых из Франции. По крайней мере тех, у кого хватало сил доехать. Так, кому мне позвонить и сообщить о случившемся? Сказать, что с вами все в порядке? Извините, я ведь даже не знаю, женаты вы или нет.

– Женат, – ответил Браун. – Жену зовут Мэй.

– Хотите, я передам от вас что-нибудь? Можно запросто послать телеграмму.

– Не стоит.

– Уверены? Мне бы не хотелось, чтобы вести она получила не от нас и чтобы беспокоилась попусту.

Браун покачал головой.

– У нее нет привычки беспокоиться.

На стуле лежал плед, которым я обычно укрывала ноги. Я взяла его и накрыла мистера Брауна.

– Полежите здесь, сколько потребуется. Поспите, если хотите. Когда проголодаетесь или захотите пойти, позвоните в звонок. Я положу его вот сюда.

Я положила звонок на столик рядом с Брауном и направилась к двери. Но не успела ее открыть, как Браун снова заговорил. Решив, что он опять будет извиняться, я сказала ему прекратить.

– Да нет, не это, – он махнул рукой. – Другое.

– Что такое?

Он помолчал, а затем сказал:

– Я надеялся, что что-нибудь увижу.

– Что увидите?

– Пока я был под землей.

– Не понимаю.

– Я думал, что что-нибудь увижу. Какой-нибудь знак. Монского ангела, например.

– И что, увидели?

Браун покачал головой:

– Нет, ничего такого. Только пустота.


Я зашла пожелать Роберту спокойной ночи. Он сидел в кровати. Я заметила, что у него появилось несколько новых рисунков Маттерхорна, которые теперь начали захват второй стены в его комнате.

– Мама, а мистер Браун умрет? – спросил Роберт.

– Нет, Робби.

– Ты уверена?

– Совершенно уверена.

Он как будто недовольно вздохнул.

– Я думала, мистер Браун тебе нравится.

– Нравится.

– Хочешь я тебе почитаю?

Роберт тут же преобразился:

– Да, пожалуйста!

Из стопки на столе я взяла книгу о греческих героях и открыла миф об Орфее и Эвридике. Орфей любил свою жену Эвридику так сильно, что, когда ее укусила змея и она умерла, он спустился в подземное царство, собираясь вернуть ее в царство смертных.

– Стоит Орфей на берегу Стикса. Как переправиться ему на другой берег, туда, где находится царство Аида? Вокруг Орфея толпятся тени умерших. Чуть слышны стоны их, подобные шороху листьев, падающих в лесу поздней осенью. Вот послышался вдали плеск весел. Это приближается ладья перевозчика душ умерших Харона. Причалил Харон к берегу. Просит Орфей перевезти его вместе с душами на другой берег, но отказал ему суровый Харон. Как ни молит его Орфей, все слышит он один ответ Харона: «Нет!» Ударил тогда Орфей по струнам кифары, и разнеслись по берегу Стикса ее звуки. Своей музыкой очаровал Орфей Харона; слушает он игру Орфея, опершись на весло. Под звуки музыки вошел Орфей в ладью, оттолкнул ее Харон веслом от берега, и поплыла ладья через мрачные воды Стикса. Перевез Харон Орфея. Вышел он из ладьи и, играя на золотой кифаре, пошел к Аиду, окруженный душами, слетевшимися на звуки его кифары.

– Мама… – начал Роберт.

– Да, дорогой.

– А мистер Браун всегда ходит в одном и том же?

– Не знаю.

– А как думаешь, белье он меняет?

– Уверена, что да.

– Но как же ты можешь быть уверена?

– Давай я еще тебе почитаю? Или будешь спать?

– Спать.

Я закрыла книгу, зажгла свечку на столике рядом с кроватью и выключила свет. Роберт, однако, остался сидеть. Тени так причудливо легли на его лицо, щеки, что на мгновенье мне показалось, будто на меня смотрит Фрэнк. Смотрит очень серьезно и с каким-то упреком. Но тут тени изменили свое положение, и Роберт вновь стал ребенком.

– Мама…

– Да, дорогой.

– Думаешь, мистер Браун найдет сокровища?

– Не знаю.

– Но ты ведь надеешься, что да?

– Да, надеюсь.

– Я тоже очень надеюсь, – сказал он.

– Но слишком сильно рассчитывать не надо, ты ведь понимаешь.

– Понимаю.

– Спокойной ночи, Робби. До завтра.

– Спокойной ночи, мама.


Я лежала в кровати и слушала радио: обсуждали, как менялась мода с течением веков. Потом пустили номер Венди Той – «Голубая Мадонна» – танец под баховскую сюиту № 3. Когда она отыграла, я выключила свет и улеглась, надеясь, что скоро засну. Но не тут-то было – голова отказывалась отключаться.

Я пролежала часа два или три, а потом услышала скрип. Мистер Ломакс, у которого мы покупали этот дом, привозил дерево с Дальнего Востока (поэтому у нас так много деревянной обшивки), и каждый раз, когда холодает, дерево сжимается, и весь дом начинает ходить ходуном. Я полежала еще немного, затем накинула халат, надела тапочки и подошла к окну.

Я отвела занавеску и посмотрела на сад, залитый лунным светом. Все прекрасно просматривалось вплоть до реки, луна отражалась в воде. И даже в отражении на ее поверхности виднелись темные кляксы лунных морей.

Я уселась на подоконник и стала глядеть наружу, стараясь отогнать мысли, что пикировали на меня, словно стая разъяренных птиц. Было одно воспоминание, выкинуть из головы которое давалось труднее всего: вот Роберт бежит по траве, он раскинул руки, щеки надуты. А я его оттолкнула. Так себе мать. Я это прекрасно понимаю, и мысль эта не дает покоя, давит на меня. И я постоянно думаю, что хорошей матери из меня уже и не выйдет.

Все, что я могу (правда, с каждым днем все в меньшей степени) – это любить и поддерживать его. И защищать. Кажется, что я стою на невидимой границе его мира – вечно на пороге, не в состоянии его переступить. Мне бы так хотелось быть такой же бойкой и резвой, как он, но у меня нет ни сил, ни воображения под стать его.

Через некоторое время я пошла его проведать. В коридоре через эркерное окно довольно ярко светил свет. Я встала у его комнаты и прислушалась – было слышно, как он дышит. Медленно и, судя по всему, спокойно. Сама не знаю почему, видимо, чтобы не стоять на месте без дела, я прошлась по коридору в сторону от моей комнаты. Дом перестал скрипеть, и стало тихо. Передо мной лежала ковровая дорожка. И хотя я прекрасно понимала, что бодрствую, было ощущение, что хожу как во сне. Ноги мои передвигались будто сами по себе: я прошла через один дверной проем, потом другой.

Вскоре я добралась до той части дома, которой пользовались нечасто. Даже когда Фрэнк был еще жив, мы редко сюда заходили, разве что когда принимали гостей. По обеим сторонам коридора – двери, которые вели в спальни, в которых никто никогда не останавливался, по крайней мере при нас.

Я дошла до конца коридора, развернулась и собиралась идти обратно. Но тут я что-то услышала. Какой-то стук. Повторяющийся, будто кто-то отмеряет равные промежутки времени. Звук шел из комнаты слева.

К моему удивлению, дверь оказалась приоткрыта. Когда я проходила мимо нее до этого, не заметила. Но теперь я точно видела зазор между дверью и косяком, из которого вырывался серебристый лунный свет. Тем временем повторяющийся отстукивающий звук метронома продолжался.

Я открыла дверь шире. Комната, как и сад, была залита белым светом, напоминавшим изморозь.

Звук стал громче, намного громче, чем я ожидала. Настолько громче, что я сразу заметила его источник. Почему-то окно оказалось открыто, и деревянный шнур занавески раскачивался и бился о стену.

Я прошла через комнату и без особых усилий закрыла окно. И вот тут я заметила, что кровать в этой комнате стояла заправленная. Во всех остальных комнатах на кроватях белья не было – застилать их было не для кого. А вот эту кто-то заправил: простыни, подушки, аккуратно сложенное одеяло лежало в ногах.

А еще мне показалось, что я уловила какой-то запах, едва пронизывавший воздух. Духи, и как будто что-то еще. Что-то медицинское, вроде мази.

Я включила свет и прищурила глаза. Но и этой вспышки мне хватило, чтобы заметить кое-что еще. Кровать не просто была застелена, на ней виднелись два смятых силуэта – кто-то на ней спал. Следы присутствия людей были заметны на подушках и на простынях. А еще я заметила два придавленных следа в центре одеяла.

Я села на край кровати и прошлась рукой по белью – на ощупь холодное. На прикроватной тумбочке стояли кружка и чашка. Кружек таких я у нас раньше не видела – коричневая, глиняная, с узкой серебряной каемкой. Кажется, на этой каемке даже был след от губ.

Рядом с кружкой стояла фотография мужчины, сидящего верхом на лошади, а чуть ниже – стихотворение:

Том Пирс, Том Пирс, одолжите мне свою серую кобылу.
Все время вниз, с попутным ветром,
Потому что я хочу на ярмарку Виддекомб.
Ви Билл Брюэр, Ян Стевер, Питер Герни,
Питер Дэви, Дэн Уиддон, Арри Аук,
Старый дядя Том Коббли и все остальные,
Старый дядя Том Коббли и все остальные.

Утром я проснулась в своей кровати, совершенно не помня, как вернулась. Я оторвала голову от подушки, и на ней осталось даже больше волос, чем обычно. Я поспешно их стряхнула, пока не пришла Эллен.


Глупо делать вид, что я обрадовалась, когда узнала, что мистер Рид-Моир и мистер Мэйнард собрались к нам заехать. Я чувствовала себя уставшей и хотела провести это утро в одиночестве. Но отказать им в визите было нельзя.

Прежде чем стать палеонтологом, мистер Рид-Моир трудился портным. Видимо, поэтому он всегда одет с иголочки. Сегодня на нем был голубовато-серый костюм и галстук в цвет. В руках он держал книгу. Высокий и хорошо сложенный, он двигался легко и изящно. Тело его выглядело гибким, и сам он казался весьма чувственным. Следом зашел мистер Мэйнард.

– Миссис Претти, – промурчал Рид-Моир. – Как всегда, рад вас видеть.

Я предложила им сесть, и они устроились на разных концах дивана. Я посмотрела вниз на ковер и порадовалась, что никаких следов после вчерашнего инцидента с мистером Брауном не осталось.

– Чем могу быть полезна, джентльмены?

– Мы по поводу мистера Брауна.

– Да? А что мистер Браун?

Сначала я решила, что они пришли справиться о его здоровье. Но оказалось, что нет.

– Наш музей участвует в раскопах в Стэнтоне, – продолжал Рид-Моир. – Римская вилла. И мы хотели закончить с ней до того, как… что-то начнется. Браун работал в Стэнтоне, пока не приехал сюда. Мы рассчитывали, что он закончит здесь и вернется туда. Короче говоря, нам бы очень хотелось, чтобы он вернулся в Стэнтон уже сейчас.

– Я и не знала, что мистера Брауна отправили сюда на каких-то условиях.

– Нет никаких условий, миссис Претти, – мистер Рид-Моир улыбнулся и положил ногу на ногу. – Не в этом дело. Но насколько я понимаю, работа здесь – несмотря на все усилия – продвигается уж очень медленно. И мы решили, что пора вызывать мистера Брауна обратно.

– Но ведь это дело мистера Брауна? Надо спросить его.

– Мы с ним говорили, – сказал Мэйнард.

Рид-Моир повернулся и не сводил с Мэйнарда глаз, пока у него не изменился цвет лица. Затем он вновь повернулся ко мне.

– Мы коротко переговорили с ним, пока шли сюда, – сказал он.

– И что он сказал?

– Браун – человек простой, – начал Рид-Моир. – Ему все вокруг видится либо в черном, либо в белом цвете. И это, конечно, одно из его достоинств. Он считает, что раз жалованье ему платите вы, то и делает он так, как скажете вы.

– А вы с этим не согласны, мистер Рид-Моир?

– Я тоже человек простой, миссис Претти. По-своему. Меня заботит только процветание музея. Как я и сказал, раскопки в Стэнтоне очень для нас важны. И если они увенчаются успехом – а я склонен думать, что так оно и будет, – мы очень многое узнаем о жизни римлян в Саффолке. И в свете нынешних событий нам приходится делать выбор между Стэнтоном и, уж простите за искренность, менее значительным предприятием. Безусловно, раскопки в Саттон-Ху любопытны, тем не менее пока что ничего примечательного обнаружено не было.

– Позвольте уточнить, мистер Рид-Моир, – сказала я. – Вы хотите сказать, что мистер Браун должен немедленно оставить работу, которую ему поручила я, и отправиться в Стэнтон, чтобы делать вашу работу?

– Не мою, – ответил он, издав мягкий смешок, – а работу, порученную музеем. Все дело в музее.

– Я прошу прощения.

Он качнул головой, как бы извиняя меня.

– Понимаю, что мои раскопки, наверное, кажутся вам делом глупым и смешным, – сказала я.

Рид-Моир хотел что-то возразить, но, видимо, передумал.

– Но, быть может, вы сочтете возможным потерпеть мои капризы еще немного. В конце концов, я долгое время оказывала музею поддержку.

– Так и есть, миссис Претти.

– А потому я рассчитываю на ваше расположение.

Он сидел неподвижно, закинув ногу на ногу.

– Сколько вам нужно времени, миссис Претти? – спросил он.

Я глянула в окно – начался дождь. Капли стучали по листьям плюща, размывали по клумбам грязь.

– Мне бы хотелось, чтобы мистер Браун занялся еще одним курганом. Как закончит – может ехать в Стэнтон.

– Еще один курган? – Голос его зазвучал не так мягко. – То есть еще один – целиком?

– Именно так.

– Но может потребоваться – боже мой – чуть ли не три недели. А может, и больше, если погода не улучшится. Мне вовсе не хочется давить на вас, миссис Претти, но я должен сказать, что любая проволочка ставит потенциально важную находку под угрозу. Вполне вероятно, что в Стэнтоне мы обнаружим крупнейшую римскую виллу на севере от Филикстоу.

Мы посмотрели друг на друга.

– Возможно, я неясно выразилась. Я хочу, чтобы мистер Браун закончил с еще одним курганом.

Рид-Моир продолжал на меня смотреть. Взгляд его был прямым, а сидел он все так же, аккуратно положив ногу на ногу. И хотя двери в гостиную были закрыты, я все равно слышала, как в коридоре тикают дедушкины часы.

– Но мне не хочется быть чересчур категоричной, – продолжила я. – Если мистер Браун ничего не обнаружит к концу, скажем, следующей недели, я отправлю его к вам.

На этот раз Рид-Моир отреагировал быстро:

– К концу недели… Получается, к концу месяца. Хорошо.

– Благодарю за ваше терпение, мистер Рид-Моир, – сказала я. – Возможно, вы хотели обсудить еще что-то?

– К слову, да.

Он протянул книгу, которую держал все это время:

– Я подумал, что, возможно, вас заинтересует моя последняя книга.

– Очень мило с вашей стороны.

– Она про кремний.

– Кремний? – повторила я голосом куда более удивленным, чем следовало бы.

– Рассказываю о залежах в Кромере, Норфолк.

– С удовольствием почитаю, – сказала я.

Он поставил обе ноги на пол и затем встал. То же сделал и Мэйнард. Проводив их до входной двери, я попрощалась. Рид-Моир слегка прикрыл веки, а Мэйнард печально улыбнулся.

Дождь шел весь день. Роберт сидел дома и играл со своими паровозиками в детской. Говорил, что ему и одному весело и что обойдется без компании. Я была внизу и оттуда слышала, как поезд туда-сюда бегает по железной дороге. День подходил к концу, и мы оба отправились спать раньше, чем обычно.

На следующее утро погода лучше не стала. Но, несмотря на дождь, мистер Браун сказал, что нужно возвращаться к работе. Вместе с Джейкобсом и Спунером они выгребли землю, которая сошла на Брауна, положили доски вдоль траншеи, чтобы избежать повторных оползней, и продолжили раскопки.

В восемь тридцать мистер Лайонс привез меня в Вудбридж, где я должна была сесть на поезд в Лондон. В дороге я открыла книгу Рида-Моира о кремнии. Читалось с трудом, и я отложила ее, одолев всего пару страниц.

Мы доехали до Ливерпуль-стрит, и там я встала в очередь за такси. Мне нужно было добраться до выставочного центра «Эрлз Корт». Мы ехали по Стренду – одной из главных улиц Лондона, и я почувствовала необычную атмосферу веселья, взволнованности. Что-то такое витало в воздухе, чего до этого я не замечала. Люди прогуливались по тротуарам и, как всегда, глядели на витрины магазинов. Мужчины в рубашках, женщины – в блузках. И все же в их беспечности, казалось, было что-то преувеличенное, ненастоящее. Они шли, словно плохо связанные фигуры, которые в любой момент могли неподвижно замереть.

Таксист рассказал, что накануне вечером недалеко от его дома в Баттерси проводили обучение: как вести себя при воздушном налете. Надзиратель ездил по улицам и выбрасывал из машины разноцветные теннисные мячики. Желтые и зеленые мячики – газ; красный цвет – фугас, а с красными полосками – бомбы. Обучение, сказал таксист, радостно смеясь, оказалось полным фиаско. Несмотря на уговоры надзирателя, люди сразу поднимали мячи и начинали бросаться друг в друга.

В Гайд-парке вырыли окопы. От Уголка ораторов теперь расходились зигзагообразные линии. Чтобы вырыть окопы, пришлось вырубить очень много деревьев. Несколько пней все еще торчали из земли. Дерево выглядело мягким и белым, как куриное мясо. Дальше по Бэйсуотер-роуд, на западной стороне озера Серпентайн, я была удивлена, увидев огромный кратер, наверное, сорок футов глубиной и вдвое больше в диаметре. Земля в верхней части была темно-коричневой, а внизу – желтой. Неподалеку на дороге выстроилась очередь из машин. Некоторые из них были с прицепами.

Хотя я не спрашивала, таксист откинулся на спинку своего сиденья и начал рассказывать, что в окрестностях Лондона обнаружили двадцать участков с залежами песка. Людям говорили, что надо набирать мешки и обставлять дома двери и окна. Однако пока что почти никто этого делать не начал. Таксист высадил меня на Неверн-сквер. Конечно, здесь не было мешков с песком или чего-то подобного. Все выглядело как всегда: те же террасы из оранжевого кирпича с длинными, недружелюбными окнами, те же цветочные горшки с жесткими и сморщенными цветами, те же матовые колокольчики над дверями.

Я позвонила в квартиру мистера Суизина. Когда вышла из лифта, он уже ждал у входной двери. Я прошла по коридору в гостиную. Как обычно, он сел в конце стола, а я – слева. На обоях у него был узор из бесконечно повторяющейся бамбуковой решетки, смягчали которую только круглое зеркало над камином и четыре мелковых рисунка терьеров на стене напротив.

Какое-то время мистер Суизин болтал о новостях и погоде. Казалось, будто так он извиняется за то, что отнимает у меня время повседневной болтовней.

Наконец он сложил руки, оперся локтями о стол, подался вперед и поглядел в мир теней, по которому, словно поблекшие цвета, носятся осколки человеческих душ. Я знала, что особого внимания на прибывших первыми обращать не стоит. Как и в жизни, первыми приходили те, кто очень хотел, чтобы их услышали, но сказать им особенно нечего. И только когда они наговорятся, их место занимали другие, менее легкомысленные и более скромные.

Когда я представляю загробную жизнь, то вижу нервную, бездействующую толпу. Очереди бесцветных людей, которые бесконечно стоят и ждут, когда попадут в таксофон. А там операционистки, сражаясь с неработающей техникой и почти не знающие языка, пытаются соединить подошедшего из очереди с кем-то, кто хочет с ним поговорить. Картина невеселая, как бы я ни старалась придать ей подходящее янтарное свечение. Но где-то там – Фрэнк, слишком хорошо воспитанный, чтобы суетиться и лезть вперед. В этом я не сомневаюсь. Но пробраться ко мне он должен. Надо просто подождать и особенно ни на что не надеяться. А пока есть обрывки фразы и случайные проблески, которые меня поддерживают. Капля щемящей нежности. Знакомый пробор на голове. Да и ничего больше. Только бесформенное одеяло из утешений – все то же непонятное болеутоляющее. Но сегодня, кажется, все шло хорошо.

Мистер Суизин показал молодого человека с красивыми руками и с подтеком портвейна у рта.

– Он что-то бормочет, – сказал он. – Я хорошо вижу его лицо.

– Я его не знаю.

Суизин быстро переключился на другого.

– Пожилая дама с большой грудью, которая всегда особенно внимательно относилась к своей внешности? – спросил мистер Суизин с печальным видом мясника, который знает, что все его самые серьезные порезы уже сделаны.

Я покачала головой.

– Вы уверены? – спросил он. – Часто требуется время наладить связь.

– Совершенно уверена.

Мы продолжили сидеть. Мистер Суизин с надеждой гнул пальцы, а терьеры смотрели на нас со стены. Так прошли еще двадцать минут. В конце концов мистер Суизин сказал:

– Боюсь, сегодня нам не повезло. Все как будто в тумане.

Он задвинул свое кресло и проводил меня в коридор. Я заглянула на кухню, когда мы проходили мимо. На столе лежали два сэндвича со свининой. У двери мистер Суизин вздохнул и остановился. Я достала из сумочки две полкроны. Проворно спрятав их в кармане, мистер Суизин поинтересовался, приду ли я в это же время на следующей неделе.

Я ответила, что, возможно, мне будет неудобно. Я все никак не могла понять, захочу ли я снова испытать разочарование. Мистера Суизина мой краткий ответ явно расстроил. Неспроста же он называет себя экстрасенсом – человек он и впрямь чувствительный.

Смягчив тон, я сказала:

– Давайте я позвоню вам, когда будет ясно.

– Конечно.

Отойдя в сторону, он придержал для меня дверь за верхний угол, так что мне пришлось пройти под его рукой. В лифте я села на банкетку. Доехав до первого этажа, я обнаружила, что мне с трудом хватает сил открыть решетку. Медленно я спустилась по ступеням и вышла на тротуар.

Оказавшись на улице, я ухватилась за перила и тут же поняла, что отпустить его я не рискну. Все вокруг меня кружилось и вертелось, а мимо проходили люди. Кто-то даже, кажется, на секунду задерживал на мне взгляд, но ничего необычного не замечал. Прошло несколько минут, а голова все так же продолжала кружиться. Я стала думать, что же мне делать дальше.

В голову пришла мысль, что это такое наказание за то, что я не верю, как следует. Ведь так всегда бывает с теми, кто не верит или верит недостаточно сильно. Они остаются одни, брошенные, вынужденные заботиться о себе сами.

Светило солнце, но перила оставались холодными. Настолько холодными, что, казалось, мои пальцы онемели. Я взялась другой рукой, и в этот момент с Эрлз-корт-роуд выехало такси и свернуло на площадь. На мгновение во мне возникла надежда, но она тут же угасла, стоило мне заметить, что знак «Свободен» не горит. Правда, когда машина подъехала ближе, я заметила, что на заднем сиденье никого нет.

Я подняла руку и стала ждать. Такси проехало остававшееся между нами расстояние и встало у тротуара. Я оставалась на месте, не зная, как дойти до машины. Казалось, будто мне нужно перейти ручей вброд. Таксист сидел и ждал за рулем, глядя прямо перед собой, мотор работал на холостом ходу. Тем не менее я никак не могла себя заставить отпустить перила. Таксист обернулся, брови его вопросительно приподнялись. И тут я шагнула вперед, совершенно уверенная, что сейчас упаду, но мои ноги все же удержали меня. Оказавшись в такси, я попросила отвезти меня на Ливерпуль-стрит. Поездка слилась в длинное размытое пятно. Мы приехали, и вроде бы мне стало лучше: здания, фонарные столбы, даже люди стали четкими. Тем не менее я решила, что мне не хочется ни к кому подходить особенно близко, поэтому я купила билет в первый класс и закрылась в пустом купе, надеясь, что больше никто туда не зайдет. И никто так и не зашел.

Поезд проезжал через глубокие овраги, выложенные кирпичом, двигаясь в сторону пригорода. Когда наконец дома скрылись из вида и вокруг потянулись поля, я почувствовала облегчение.


Тем вечером Эллен вела себя как-то тихо. Почти ничего не говорила, пока помогала мне переодеться из дорожного платья в вечернее к ужину. Меня тронула ее тактичность и как осторожно она ходила вокруг меня, все понимая и не нарушая молчания.

И только когда она застегивала пуговицы на рукаве, я заметила, что пальцы у нее подрагивают.

– Что случилось, дорогая?

Эллен ничего не ответила и продолжила заниматься пуговицами.

– Готово, – сказала она, поправляя манжеты.

Голос ее звучал ровно, но по ее нижней губе было видно, что ее одолевают сомнения.

– Ты чем-то расстроена? – спросила я.

Она вновь не ответила.

– Если хочешь мне что-то рассказать, то не переживай – никто ни о чем не узнает.

И тут она как-то резко дернулась.

– Все в порядке, мэм, – сказала она. – В полном порядке. Но спасибо за заботу.

Я стояла у зеркала, а Эллен взяла щетку для одежды. Она с обыкновенной ловкостью прошлась по моему наряду, лишь слегка прикасаясь к ткани. Тут я поняла, что Эллен вот уже как несколько дней не спрашивала, не хочу ли я, чтобы она причесала меня перед ужином. Наверное, это тоже из чувства такта.


На следующий день снова пошел дождь. После чая я отправилась к курганам. Мистер Браун сидел в одиночестве в пастушьей сторожке. Он уже было собирался выйти ко мне, но я сказала, что буду рада посидеть вместе с ним внутри. Он помог мне подняться по ступенькам, отряхнул мой зонт, смахнул пыль с одного из мест и предложил сесть. Джейкобс и Спунер, как выяснилось, уже разошлись по домам – в такую погоду раскопками заниматься оказалось невозможно.

Только я села, как мистер Браун тут же сказал:

– Мы вряд ли что-то найдем, миссис Претти.

Говорил он поспешнее, чем обычно, как будто эту мысль он держал в голове уже какое-то время и ему очень хотелось наконец ее озвучить.

– Вы уверены?

– Нет. Но у меня такое чувство, если так можно сказать.

– Это ваш нос так чует?

– Боюсь, что да.

Я даже не ожидала, что так расстроюсь. Разочарование пробежало по мне, как сильный поток реки, сметающий все на своем пути.

– И что вы предлагаете, мистер Браун?

– Даже не знаю. Я все думаю, как же будет правильнее поступить.

Судя по всему, он был так же подавлен, как и я. Мы посидели немного молча. Отчасти желая отвлечься от невеселых мыслей, отчасти потому что мне и правда было интересно, я спросила у Брауна, как так вышло, что он занялся археологией.

– Мой дед любил поковыряться в земле, – сказал он. – Хобби такое. И отец много рассказывал мне об археологии. Он провел целое исследование саффолкской почвы. Знал о ней все – от и до. Говорили, что ему можно показать пригоршню земли из любой части Англии и он безошибочно определит, с какой она фермы.

– Невероятно.

– А в пятнадцать я получил свидетельство, подписанное самим Артуром Ми, подтверждавшее мое знание географии, геологии и астрономии. Я окончил школу и чем только не занимался – фермерство, разведение скота, был молочником. Какое-то время трудился страховым агентом. Но ничего надолго меня не увлекало. Зато я все время читал, все, что угодно. Мэй говорит, у меня слишком много книг. Она из-за них до белого каления доходит.

– А с мистером Мэйнардом вы как познакомились?

– В Саффолкском институте. Нас представил друг другу преподобный Харрис из Торндена. Вы знаете преподобного Харриса?

Я покачала головой. Мистер Браун хмыкнул.

– Он читает еще больше моего. И особенно об археологии. И Священное Писание, конечно. Я уже тогда занимался кое-какими раскопками для себя. Римские печи в Ваттисфилде. И мистер Мэйнард предложил мне поработать внештатно для музея. Так, по мелочи. Что предложат.

Мы слушали, как капли дождя барабанят по крыше сторожки, от пола поднимался запах сырой травы. Мистер Браун сидел, уперевшись локтями в колени.

– А можно вопрос, миссис Претти? – спросил он.

– Конечно.

– Все никак не возьму в толк… Почему именно сейчас?

– Не совсем понимаю.

– Не пойму, почему вы хотите заняться раскопками курганов именно сейчас? Вы же не только что сюда переехали…

Задав вопрос, он тут же отвел взгляд. Наверное, решил, что сказал лишнего.

– Вы правы, конечно, – сказала я. – Мы часто говорили о раскопках с моим покойным мужем. Оба хотели узнать, что там, в курганах. К сожалению, он ушел из жизни, а мы так и не занялись этим вопросом вплотную. А потом мне показалось, что без него будет как-то неправильно… Но я передумала и решила, что если не сейчас, то уже, видимо, никогда.

Мистер Браун закивал. Потихоньку стук дождя стих, и тогда он сказал:

– Может, выйдем и посмотрим, что там и как?

Воздух был теплым и влажным. Над курганами и полями уже собирался туман. Кое-где дождь примял ячмень, вверх торчали лишь отдельные стебли. На участках открытой земли виднелись коричнево-грязные лужи. Мы постарались их обойти и направились к самому большому кургану. Кролики кидались от нас врассыпную. И вот перед нами вырос курган – на целых четыре или пять футов выше, чем все остальные, грузный и тучный.

– Знаю, вам он нравится, миссис Претти.

– Да, но ведь смысла его раскапывать нет, раз вы считаете, что его уже разграбили.

– Да, но давайте поглядим на него еще разок.

Как и в день нашей первой встречи, мистер Браун взбежал наверх. Ноги его проскальзывали по мокрой траве. Добравшись до верхушки, он встал, уперев руки в бока, и поглядел вниз. А затем, как и тогда, исчез из вида. Только я начала переживать, куда же он подевался, как его фигура снова появилась в поле моего зрения.

– Нет, его точно разграбили. Причем залезли даже глубже, чем в другие курганы. Наверное, выкопали весьма большое отверстие.

Мистер Браун начал спускаться, но, сделав всего пару шагов, остановился. Я решила, что, наверное, он случайно угодил в кроличью нору. Но тут он развернулся и пошел обратно наверх. И там он начал осторожно ходить по кругу.

Когда он все-таки двинулся обратно ко мне, то бежал он так быстро, что часть пути просто проскользил. Он начал ходить вокруг подножия кургана, туда-сюда. Он зашел на второй круг, и я увидела, что лицо его так же вытянулось и заострилось, как когда он нашел тот поднос для мяса. И еще мне стало слышно, как он начал цокать языком.

– Что такое, мистер Браун? – спросила я.

Он не ответил и вместо этого снова взбежал наверх, постоял там пару минут, почесывая подбородок. Дальше он спустился – на этот раз не так быстро – и начал набивать трубку табаком.

– Вы же объясните мне, в чем дело? – спросила я.

– Может, и ничего такого, миссис Претти. Но я обратил внимание, что этот курган несимметричный. Это особенно заметно сверху. Я думал, этот курган такой же, как и другие, более круглый. Но нет, он, скорее, овальный. Как спинка свиньи.

– Это что-то меняет?

– Все курганы ровные. А этот нет. Почему так?

– Возможно, ошиблись, когда насыпали?

– Не похоже на то. Он же самый большой. Только его с реки и видно. Даже в такой пасмурный день, как сегодня, его все равно можно легко разглядеть. Так что ошибки быть не могло, они должны были как следует над ним потрудиться.

– По-вашему, это хорошее объяснение?

– Не объяснение, миссис Претти. Только лишь теория. Может, курган изначально был симметричным. Потом землю, наверное, вспахали. Тут же всю землю вспахивали. А вот та канава, – он ткнул пальцем, – мне кажется, это средневековая граница поля. Такая же идет и по краю леса. Что если когда землю вспахивали, то часть с кургана как бы сковырнули. Никто бы и не заметил. А потом пришли грабители и полезли, как им казалось, в середину кургана. Но на самом деле никакая это была не середина.

– Что-то я не совсем понимаю, мистер Браун. Вы говорите, что курган разграбили, ну или пытались разграбить, но расхитители искали не в том месте?

– Вкратце – да. Но, возможно, я ошибаюсь.

– Но, возможно, вы и правы.

– Возможно.

– Ясно… Но мистеру Риду-Моиру я сказала, что вы поедете в Стэнтон в конце недели.

– К субботе, думаю, мы сможем все разузнать, – ответил Браун. – Так или иначе.

– Так что, мистер Браун, вы займетесь этим курганом?

Он поднес спичку к трубке. Табак загорелся с легким шипением, и мистер Браун выпустил целый клубок дыма.

– Попытка не пытка, так ведь?


Тем вечером я съела все, что у меня было на тарелке, а еще закусила кусочком чеддера. Грейтли собирал посуду, и я попросила его поблагодарить миссис Лайонс, а потом добавила:

– Я заметила, что кто-то из прислуги пользуется одной из спален наверху.

Грейтли тут же переспросил:

– Кто-то из прислуги, мэм?

– Да, два человека.

– Два человека?

– Грейтли, не надо повторять все, что я говорю. Я не знаю, кто это, и не собираюсь выяснять. Но мне бы не хотелось, чтобы это повторилось. Ты передашь мое пожелание?

– Безусловно, мэм.

Держа мою тарелку в руках, он двинулся к буфету, но не успел до него добраться, как я спросила:

– Кстати, Грейтли, давненько я не спрашивала, как там твой радикулит?

Он остановился на полпути.

– Радикулит? Гораздо лучше, спасибо, мэм.

– Прекрасно, рада слышать. И передавай от меня привет миссис Грейтли, – добавила я.

Тут самообладание его несколько подвело:

– Я… я передам, конечно, мэм, – ответил он.

Не то чтобы особенно торопливо, но как-то напряженно Грейтли собрал со стола блюда. Наконец, он скрылся за дверью, слегка подволакивая за собой одну ногу.


Все мои усилия найти для Роберта новую гувернантку оказались тщетны. Несколько претенденток, чьи объявления я увидела в газете, даже не ответили на мои письма. А те, которые ответили, нам явно не подходили. Вообще, объявлений о поиске работы у кого-то в доме стало заметно меньше – видимо, в такое время люди и думать не хотят о новой должности.

Мистер Браун так ничего и не обнаружил. Ничего, кроме мелких осколков голубого стекла и костей. Находки запаковали и отправили на экспертизу в Ипсвичский музей. Работы оказалось больше, чем мы думали. Отчасти это из-за размеров кургана. Мистер Браун говорит, что он как будто бы пытается раскопать гору.

К концу третьего дня стало очевидно, что все трое не просто устали, но еще и крайне разочарованы. Я заметила, что во время работы друг с другом они почти не переговаривались. Во время перерывов сидели задумчивые и мрачные. Мистер Браун, конечно, принимает все очень близко к сердцу. Думает, что раз они ничего пока не нашли – это потому, что он ненастоящий археолог. А Джейкобс и Спунер, уверена, ждут не дождутся субботы, когда раскопки завершатся.

Да еще дождь все шел и шел – слабая, мелкая, непрекращающаяся морось. И вместо того чтобы принести свежесть, воздух становился только более плотным. Пальцы у меня отекли, особенно суставы. Думаю, если бы я сняла свои кольца, то обратно уже бы точно их не натянула. Роберт тоже мучился как из-за погоды, так и из-за общего напряженного настроения. Он ходил вялый и невеселый. За завтраком сегодня не проронил ни слова, и аппетита у него не было так же, как и у меня.

Он сказал, что пойдет проведает мистера Брауна и остальных. Но по его тону казалось, будто этот поход, как и все остальное, для него в тягость.

Вечером я пошла в кабинет Фрэнка и села за его стол. Наверное, это моя любимая комната в доме (и дело даже не в том, что она напоминает мне о покойном муже). Здесь, казалось, дольше задерживается солнечный свет. Мне хотелось поразбирать его бумаги – осталось еще несколько стопок, которые надо разложить. Но, добравшись до кабинета, я поняла, что ни желания, ни сил этим заниматься у меня сейчас не было.

Серые облака над устьем реки нависали так низко, что невозможно было сказать, где кончается вода и начинается небо. Граница проходила тонкой карандашной линией.

На полке над столом Фрэнка стояла фотография в кожаной рамке: мы оба верхом на лошадях. На нас полная экипировка, и мы спокойно смотрим в камеру.

Я взяла фотографию в руки. Двенадцать лет назад на отдыхе в Исландии. Мы прошли по плоскогорью, которое в нашем бедекере называлось «Необитаемое нагорье». Оно славится лишайником, который, как считается, светится в темноте. И Фрэнк, и я относились к этим рассказам довольно скептически. Наш исландский гид, однако, настаивал, что на лишайник стоит посмотреть, а это значило, что ночевать нам предстоит под брезентом.

Отправившись в путь рано утром, мы втроем поехали через плато – наш гид шел первым, за ним Фрэнк. Будучи более опытной наездницей, я шла последней. Плато – неприступное место, окаймленное с обеих сторон черными базальтовыми скалами. Вершины этих скал стояли засыпанные снегом. Солнце село, но мы продолжили путь. Из вулканических бассейнов пахло серой. Запах этот беспокоил пони; они начали сильно волноваться, и их пришлось направлять против ветра.

Вскоре Фрэнка и гида стало почти не видно. Но мы продолжали идти вперед. По обе стороны от меня я слышала, как грязь плещется в вулканических лужах, звук одновременно торжественный и нелепый. Внезапно мой пони остановился. Наверное, сама того не осознавая, я слишком сильно натянула вожжи. И вдруг я начала сомневаться в том, что я увидела. Медленно всматриваясь, я поверила своим глазам.

По земле будто расстелили огромное светящееся покрывало бледно-зеленого цвета. Оно простиралось до самых дальних краев плато, расходясь невероятными светящимися волнами. Никогда еще я не испытывала такого удивления и трепета. И все же вместе с ним пришло странное чувство, как будто мир перевернулся с ног на голову и мы едем на наших пони по дну моря. Я попыталась удержать воспоминания, надеясь, что то ощущение чуда, которое я тогда испытала, поможет развеять это грызущее, разъедающее чувство пустоты.

Дверь с грохотом распахнулась. Вбежал Роберт. Рубашка не заправлена, воротник не вывернут.

– Вот ты где, мама! – воскликнул он.

– Надо стучаться, прежде чем заходить, Роберт! – сказала я. – Сколько раз я тебе говорила? И зачем мне тебя чему-то учить, если ты не обращаешь ни малейшего внимания на мои слова?

Роберт немедленно замер.

Он смотрел на меня так, будто я внезапно дала ему пощечину. Пару секунд он молчал. Грудь его вздымалась – он тяжело дышал.

В голове у меня все еще звенел мой собственный голос – недовольный, гневный. И я все еще слышала его, когда сказала:

– Робби, ты хотел мне что-то рассказать?

– Да… Да, хотел, – ответил он.

Он замолчал, видимо, не понимая, можно ему продолжить или нет.

– Что же?

– Про мистера Брауна, мама.

– А что мистер Браун?

– Он говорит, что что-то нашел.

## Бейзил Браун. Май – июнь 1939 года

Всю неделю лило как из ведра. Вода затекала нам в ботинки, забиралась под брезент, крыша в сторожке начала подтекать. Тачка вязла в земле, чуть ли не до самой колесной оси. Мы постелили доски, но если нагрузить тачку как следует, то она становится такой тяжелой, что толкать ее ровно, не съезжая с досок, практически невозможно. Да и из-за воды дерево, понятное дело, становится скользким. Время от времени начинало казаться, что работа встала и вперед мы совсем не продвигаемся. И вот в четверг, часа в три дня, я стоял на дне траншеи, как вдруг меня позвал Джон Джейкобс:

– Бейз!

– Что такое?

– Можешь подойти?

Я забрался на край, возле которого стоял Джон. В руках он держал что-то металлическое. Примерно четыре дюйма в длину, покрытая ржавчиной, эта штуковина напоминала болт. Я попросил показать место, где Джон обнаружил свою находку, и он ткнул пальцем в розово-коричневый участок на песке. Заметив его, я тут же попросил всех отойти, а сам наклонился поближе, вооружившись лопаткой. Я было начал копать, как вдруг заметил еще один такой же участок розового песка – примерно в шести футах по левую руку от меня. И хотя по размерам этот участок был невелик да и особенно не выделялся, я все равно его заметил.

Я начал раскидывать землю. Вскоре мне удалось обнаружить еще один кусок металла – ржавчины было больше, но форма та же самая. Как будто болтик. Я огляделся. Копать перестал, просто огляделся. В шести дюймах от второго участка розового песка был третий.

И что же это у нас такое?

Прежде чем вернуться к изучению местности, я еще раз оглядел болт, найденный Джоном. А потом болт, который нашел я сам. Меня охватило чувство, будто подобные вещицы я уже видел. Или что-то очень похожее. Но где и когда?

Я сел на доску и задумался. Да будь я проклят! Захотелось удариться головой о стену, как я вспомнил – точно такую же штуку я видел в Альдебурге, и я в этом совершенно уверен, хотя и прошло уже пятнадцать лет. Я отряхнулся и сказал Джону и Уиллу, что отлучусь на пару часов и что во время моего отсутствия им ни в коем случае нельзя ничего трогать. Я сложил кусочки металла в карман, прыгнул на велосипед и поехал в сторону Орфорда.

Пока я ехал, облака наконец начали рассеиваться. Я добрался до Рендельсхемского леса, а кроны деревьев начали темнеть. Я подбирался все ближе к морю, и бриз оказался таким сильным, что чуть не сдул с меня кепку. Я проехал Орфорд и выбрался на дорогу, которая шла вдоль побережья. Справа земля спускалась к воде. Я ехал через пшеничные и осоковые поля, пока не достиг паромной переправы напротив Слоудена. Как назло, там уже стоял паром, который должен был вот-вот отойти.

Я бросился на палубу. Отплытия пришлось подождать еще пару минут. Медленно паром отошел и двинулся через реку. С велосипеда я не слезал и все глядел на противоположный берег, желая, чтобы он как можно быстрее оказался ближе. Когда паром причалил, я выехал в город и понесся мимо лодочных домиков и пляжных хижин. Меня окликнули несколько человек. Один из них – понятия не имею кто – крикнул:

– Куда спешить?

Но я не остановился, а только лишь помахал рукой, проезжая мимо.

Велосипед я оставил возле музея. За столом сидела женщина, которую я не знал. Я спросил, на месте ли мистер Брайтлинг.

– Нет, – сказала она потрясенным голосом, который звучал так, будто он либо умер, либо эмигрировал несколько лет назад. Но я не стал выяснять, в чем дело, а вместо этого объяснил, кто я такой, и спросил, могу ли я заглянуть в их кладовую.

Ей эта идея совсем не понравилась. Некоторое время женщина пыталась мне отказать, все поглядывала на часы и объясняла, что музей закрывается через полчаса. Она добавила, что они бывают открыты и в более позднее время – до шести. Но только по средам, и это не сильно помогало, учитывая, что был четверг.

– У меня важное дело, – сказал я. – Очень важное.

И все же она не сдвинулась с места. В отчаянии я сказал:

– Меня послал мистер Рид-Моир.

А вот это сработало. Женщина тут же переменилась.

– Почему вы сразу не сказали? – спросила она.

Я забормотал, что не хотел шумихи. Женщина оказалась очень полезной: проводила меня до кладовой, извинилась за беспорядок и предложила чашку чая.

Я отказался от чая и принялся осматривать ящики. Хотя комната была маленькой, на всех четырех стенах от пола до потолка стояли шкафы. Места было ровно столько, чтобы открыть дверцу. Насчет беспорядка она не ошиблась. Я вспомнил, что старик Брайтлинг никогда особо не занимался каталогизацией. Его преемник тоже особенно не утруждался. В одном только ящике я нашел коробку, полную наконечников стрел бронзового века, трое часов для охоты (у одних не было задней крышки корпуса и одной из стрелок), контейнер с антикоррозийным ударным порохом Джойса и еще несколько пакетов с горчичными зернами. Видимо, из Садовой Могилы в Иерусалиме.

Через полчаса во рту у меня пересохло, и я пожалел, что отказался от чая. Но снова звать ту женщину было слишком поздно. Я сидел на корточках и рылся в одном из нижних ящиков, когда заметил кусок пурпурной ткани. Края рваные, нитки торчат. Я взял ткань в руки и понял, что в нее что-то сложено. Что-то тяжелое и цилиндрическое. Я развернул ткань, и вот оно. Я достал железку, которую нашел в Саттон-Ху, и сравнил их. Болт из ящика оказался меньше, но формы такой же. Это бы заметил любой дурак. Под железякой лежала этикетка с указанием даты и места находки: май 1870 года, Снейп.

Я перевернул этикетку. На обороте от руки была написана идентификация. Или, по крайней мере, возможная идентификация. Ее автор поставил в конце вопросительный знак, чтобы перестраховаться. Несколько минут я глядел на эту надпись, пытаясь понять, что это значит и что меняет.

– Спокойно, Бейзил, – сказал я себе. – Не спеши.

Но все равно я слышал, как бьется мое сердце. Во рту страшно пересохло. Завернув кусок железа в пурпурную ткань, я положил его обратно в ящик. По пути к выходу я поблагодарил женщину за столом за ее помощь.

– Вы нашли то, что искали? – спросила она.

– Не уверен, – ответил я.

– Очень надеюсь, что вы не приехали впустую, – сказала она. – Обязательно передавайте привет мистеру Риду-Моиру.

– Конечно, – пообещал я. – Обязательно передам.


Понятное дело, что чертов паром стоял на противоположном берегу, когда я вернулся в Слоуден. Пришлось стоять и ждать, пока он добрался до моего берега. На обратном пути снова начался дождь. Я с силой крутил педали и ехал как можно быстрее. Пыхтел как паровоз, пока проехал те восемь миль, что отделяли меня от Саттон-Ху. Джон и Уилл ждали в хижине. Мальчик миссис Претти, Роберт, тоже сидел там. Не могу сказать, что мне было приятно его видеть. В тот момент я не хотел отвлекаться.

– Удачно съездил, Бейз? – спросил Уилл.

– Пойдемте со мной, ребята, – сказал я. – И прихватите рулетку.

Мы вышли на улицу. Перед тем как мы начали, я не забыл записать время – начало первого. Затем я опустился на колени там, где Джон нашел первый кусок металла. Я взял рулетку и отмерил шесть дюймов до второго участка розового песка. Затем, двигаясь по прямой, я поискал еще одно розовое пятно в шести дюймах от меня. Там ничего не было. Я раскидал песок, чтобы убедиться точно. Нет, там точно ничего нет. Что-то я не понимаю.

– Он должен быть тут, – подумал я, – должен.

И тут я понял, какой я дурак. Естественно, отмерять нужно не по прямой.

По мере продвижения участки, конечно, должны как бы расходиться.

Переместившись на полшага влево, я поискал там. На этот раз пришлось поковыряться немного глубже, но вскоре, как и до этого, передо мной начал просвечивать розоватый песок. За полчаса я обнаружил пять мест с розовым песком. Все они находились на одинаковом расстоянии друг от друга, но расходились к краю траншеи. Каждый находился немного глубже, чем предыдущий.

– Что это такое? – все время спрашивал мальчик. – Что это вы нашли, мистер Браун?

Я не хотел отвечать. Не только ему, я никому не хотел рассказывать. Надо еще немного подождать. Как расскажу, пути назад не будет. Кроме того, сказал я себе, нужно найти еще один участок, чтобы точно во всем убедиться.

Я снова отмерил шесть дюймов по той же траектории и начал скоблить. Тут же начало появляться еще одно пятно коричневато-розового песка. Под ним был еще один кусок металла. Однако на этот раз я не стал его доставать. Я посмотрел вверх. Все трое столпились вокруг и смотрели вниз. Я видел, что мальчик очень хочет задать очередной вопрос, и не успел он открыть рот, как я сказал:

– Думаю, это корабль.

Джон Джейкобс переспросил первым:

– Корабль? В каком смысле корабль?

– Корабль, который захоронили в кургане.

Он начал смеяться.

– Зачем кому-то понадобилось хоронить корабль?

– Наверное, потому, что это могила.

– Чья могила?

– Пока не знаю. Но кого-то важного, думаю. Вряд ли из-за какой-то мелкой сошки пошли бы на такие хлопоты. Просто представьте, сколько сил потребовалось: сначала корабль надо было тащить от реки вверх по склону. Тот кусок металла, который ты нашел, Джон, – это заклепка. По розовым пятнам понятно, где искать другие заклепки. Видишь, они заржавели и окрасили почву.

– Но, Бейз, если это корабль, что случилось с корпусом? – спросил Уилл.

– Все сгнило, – сказал я. – Но посмотрите сюда. – И я указал туда, где гряда из твердого песка шла от одной заклепки к другой. – Видно, как шли доски. Они оставили эти отпечатки. Это все, что осталось. Это и заклепки.

Все они хотели знать, сколько кораблю лет. Я сказал, что точно не знаю. Возможно, это ладья викингов. А может, что-то еще древнее.

– Ну, я никому… – начал Уилл и остановился.

Я посмотрел на него и усмехнулся:

– Никому не скажешь.

Я, конечно, собирался сообщить миссис Претти о том, что нашел. Но Роберт уже побежал в дом. Видимо, чтобы рассказать матери вперед меня. Он подпрыгивал, размахивал руками. Когда миссис Претти дошла до кургана, я показал ей заклепки и песчаные пятна. Затем рассказал о том, что видел такую же заклепку из Альдебурга, а также об этикетке, объясняющей, как она попала в корабельное захоронение в Снейпе.

Она некоторое время осматривала заклепку. Затем, к моему удивлению, протянула руку.

– Поздравляю, мистер Браун, – сказала она.

Она сделала паузу, и уголки ее рта, казалось, поползли вверх.

– Я же говорила, что там что-то есть.

– Да, говорили, говорили…

Потом она пожала руку Джону и Уиллу. Мы все какое-то время постояли, улыбаясь, как дураки. Было уже семь часов, и мы решили, что пора закругляться. Миссис Претти и Роберт пошли домой. Когда мы накрыли траншею брезентом и мешковиной, Джон и Уилл предложили пойти выпить по стаканчику, чтобы отпраздновать. Но я был слишком возбужден, чтобы проводить время в компании. Вместо этого я пошел вниз к устью реки. Лесной купырь доходил мне до плеч, а деревяшки, которые указывали, где проходит тропинка, терялись под кустарником. Пробившись к воде, я сел на берегу. Компанию мне составило несколько уток, между которыми разгоралась ссора.

Здесь росла мохнатая крапива, а еще щавель, листья которого испещряли черные дырочки. Рыбацкая лодка с темно-красными парусами плыла вверх по реке, и слышался только треск стручков ракитника. Обернувшись, я увидел особняк Саттон-Ху, возвышавшийся на обрыве. В окнах горел свет, а позади на горизонте возвышалось несколько корявых сосен. Все это напомнило мне иллюстрацию в одной из книг «Сообщества чтения Библии», которую я читал еще в школе.

Мне захотелось, чтобы рядом со мной оказалась Мэй. Тогда бы я рассказал ей, что произошло.

Да, я был бы рад поделиться с ней. Но все, что мне оставалось, – это представить, что она рядом. Знаю, она была бы очень довольна, но без фанатизма. Она не такая. Но она всегда верила, что в конечном счете чего-нибудь я все-таки добьюсь.

На берегу я просидел, пока более-менее не успокоился. Затем я направился домой к Лайонсам, где мы с Билли и его женой Верой поужинали холодной бараниной с брокколи. А перед тем, как отправиться спать, я написал письмо Мэй и еще одно – более обстоятельное, со всеми подробностями – Мэйнарду. Еще я написал преподобному Харрису из Торндена. Подумал, он будет в восторге от нашей находки. Ставя подпись, я уже почти засыпал.


К счастью, дожди прекратились и земля вскоре высохла. Пока мои помощники разгребали и просеивали землю, я переходил от одного участка розового песка к другому. Вместо того чтобы продолжать рыть траншею в центре насыпи, я решил идти по заклепкам, спускаясь к каждой из них сверху. Таким образом я окажусь внутри корабля, а не буду прорывать тоннель в его середине. Зачерпывая землю, я надеялся сохранить песчаную корку корпуса нетронутой.

Таков был расчет. Не то чтобы у меня не было сомнений на этот счет, но, к моему облегчению, ребра корабля хорошо проглядывались, отпечатанные на песке. Все, что мне оставалось, – это разгребать песок, пока не дойду до твердой корки, а затем следовать по линиям от одного ребра к другому.

По ходу дела кое-что прояснялось. Начнем с того, что ладья лежит под наклоном. Один конец направлен вниз. Возможно, ее так поставили или с годами она просела. Трудно сказать. Судя по тому, как распределяются заклепки – они расположены линиями примерно по семь на каждые три фута, – мы, видимо, вплотную вышли на один конец корабля. Я до сих пор не понимаю, корма это или нос. Не могу сказать, почему именно, но у меня есть предчувствие, что корма.

Чем глубже я погружаюсь, тем шире становится корабль. Ясное дело, что никто и не предполагал, что мы найдем что-то подобное. В ответ на мое письмо Мэйнард прислал мне несколько полезных подробностей о захоронении корабля в Снейпе. Тот корабль был сорок шесть футов в длину, девять футов девять дюймов в ширину и четыре фута в глубину. Судя по ширине, этот корабль, возможно, такого же размера. Может, даже больше. Однако об этом я молчал. Я не сказал даже миссис Претти. Мне кажется, нет смысла кого-то особенно обнадеживать. По крайней мере, не сейчас.

Я начинал работать в пять утра – как только появлялось достаточно света. Сначала выкуривал трубку, проходился по кругу, обдумывая, что делать дальше, и только затем спускался по лестнице на дно траншеи. Благодаря росе расслоения в почве видны хорошо. Да и потом, так хорошо начинать рано, когда весь день еще впереди.

В восемь часов приезжают Джон и Уилл. Затем в зависимости от погоды миссис Претти и Роберт приходят понаблюдать за нашими успехами. По ходу дела я указываю на заклепки и сообщаю обо всем, что обнаружил. Пока что я нашел пять маленьких кусочков бирюзово-голубого стекла и одну глазурованную керамическую бусину, тоже голубую. Немного, знаю. Я ожидал большего, даже на этой стадии. Но нельзя исключать возможность, что курган все-таки разграбили. Хотя грабители могли копать не в том месте или поменяли направление раскопок. Тем не менее пока нет никаких признаков того, что расположение заклепок как-то менялось. И это явно доброе предзнаменование.

Когда Джон и Уилл расходятся по домам, я еще пару часов работаю в одиночку. Из-за того, как падает свет, нежелтый песок особенно хорошо виден на закате. Поэтому я стою у входа в траншею и вижу, как розовые линии пробегают передо мной, а затем исчезают в глубине насыпи.


Всякий раз, когда миссис Претти остается дома или едет в Вудбридж, к нам приходит ее сын. Роберт – весьма милый ребенок, он любит играть и, как я подозреваю, рад нашему обществу. Они с Уиллом Спунером придумали игру, в которую играют во время перерывов на чай. У Уилла под кожей осколки шрапнели. Он получил их во Франции, когда солдат, стоявший рядом с ним, подорвался на гранате. Видимо, смысла их вытаскивать нет. Они видны на запястье и на тыльной стороне правой руки – темно-синие очертания, похожие на раздавленных мух.

Эти кусочки металла под кожей перемещаются – Уилл уверен, что происходит это, когда в воздухе повышенная влажность. И иногда они опускаются к костяшкам пальцев. Их игра с Робертом заключается в том, что мальчик закрывает глаза и показывает, где, по его мнению, находится один из кусочков. Затем они проверяют, прав ли он. Играть так они могут целую вечность.

Чтобы как-то занять мальчишку, я показал ему, как счищать землю с заклепок. Сказал – и это правда, – что ему доверили очень большое дело, а еще что крайне важно перестать чистить, когда земля изменит цвет с желтого на розовый. Сначала он так переживал, что едва удерживал щетку. Но уже через несколько дней стал справляться довольно ловко. В качестве награды я выделил ему отдельную лопатку. Он повесил ее на колышек в хижине рядом с нашими лопатками.

Чтобы никто случайно не забрел на наше место раскопок, миссис Претти предложила оцепить участок. Она посоветовалась со мной, и я решил, что идея хорошая. Как-то вечером Билли Лайонс принес колья, веревки и кувалду.

Когда мы закончили, Билли повесил на веревку табличку, на которой большими белыми буквами значилось: «Опасно! Заминировано!»

– Вот так, – сказал он. – Теперь никто сюда не сунется.

Все это время я ждал, когда же расстояние между противоположными заклепками достигнет максимума, а затем снова начнет сужаться. Но они продолжают расширяться. Сейчас я нахожусь в двадцати пяти футах от первых заклепок и на девять футов глубже первоначального уровня земли. Нам пришлось расширить траншею, чтобы у нас имелось достаточно места. Теперь в ширину траншея сорок футов от одного края до другого.

И совершенно ясно, что эта ладья больше, чем та, что была в Снейпе. Намного больше. Единственная ладья, о которой я знаю и которая может сравниться с нашей, – это найденная в норвежском Осеберге в 1906 году. Ее длина составляла более семидесяти футов. Мне не хочется загадывать, но наш корабль вполне может оказаться таким же большим. Что, конечно, сделает его самым крупным корабельным захоронением, когда-либо найденным на английской земле. Всякий раз, когда я позволяю себе об этом задуматься, меня кидает то в жар, то в холод.

С жаром все понятно – это просто волнение. Но почему-то я не могу избавиться от страха, что все пойдет не так. Кроме того, вчера посреди дня пришло письмо от Мэйнарда, и все разом переменилось.

«Я провел небольшое исследование предметов, найденных в захоронении в Снейпе, – писал он. – Как ты знаешь, Бейзил, саму камеру разграбили, но в одном из углов обнаружили массу волос цвета пурпура. Считается, что они с какого-то церемониального плаща. В дополнение к этому были найдены фрагменты зеленого стеклянного кубка. Позже было установлено, что этот кубок относится к раннему англосаксонскому стилю».

Он выделил слова «ранний англосаксонский».

Вот это да… Все это время я полагал, что ладья в Саттон-Ху относится к временам викингов. Я даже думать себе не позволял о более поздних периодах. Но если корабль – англосаксонский? Более того – если речь идет о раннем англосаксонском периоде? Эта мысль совершенно сбила меня с толку. Сбила с толку и тут же подбросила высоко-высоко. То есть корабль намного старше, чем я думал. Лет на 300. Если он относится к раннему англосаксонскому периоду, то значит, мы имеем дело с пятым или шестым веком. А это Темные века.

Едва я успел все это осознать, как пришла миссис Претти, чтобы узнать, как у нас дела. За шесть недель моего пребывания в Саттон-Ху она, кажется, потеряла в весе, совсем исхудала. Двигается более скованно. Но с тех пор, как мы обнаружили ладью, она стала держаться пободрее. Я рассказал ей о письме Мэйнарда и о вероятной длине ладьи.

Когда она узнала про кубок, у нее начали подкашиваться ноги. Я протянул руку, чтобы помочь ей, но она меня остановила.

– Мне продолжать? – спросил я.

– Будьте так любезны, мистер Браун.

Закончив, я принес два стула из хижины, и мы сели под тисами. Отчасти, чтобы не слишком погружаться в собственные мысли, я начал рассказывать о раскопках в Осеберге. Насколько я помню, погребальная камера находилась в центре корабля. Снаружи она выглядела нетронутой, но оказавшиеся внутри кровати, тележки и даже сани – все было перевернуто вверх дном.

Оказалось, что грабители проделали дыру в крыше камеры и спустили кого-то – скорее всего, ребенка – на веревке. Я сказал миссис Претти, что напишу Мэйнарду, чтобы узнать, знает ли он что-то еще. Она уже собиралась уходить, но тут сказала, что хотела мне кое-что рассказать. Что-то, что вылетело у нее из головы во время всей этой суматохи. Очевидно, многие люди говорили, что хотели бы увидеть корабль. Слухи, как водится, распространились. Она решила, что лучший способ их всех принять – это устроить вечеринку с хересом и пригласить всех желающих. Может быть, я мог бы выступить с небольшим докладом, подумала миссис Претти. Объяснить, что происходит. Что я думаю? Вряд ли стоит говорить, что это последнее, чего бы мне хотелось. Чтобы вокруг толпились люди, ворошили землю и задавали кучу глупых вопросов. С другой стороны, возразить я, конечно, не мог.

– Звучит здорово, – сказал я.

– Отлично. В таком случае я займусь приглашениями.

А потом она добавила:

– Я хотела поблагодарить вас, мистер Браун.

– За что, миссис Претти?

– Вы так терпеливы с Робертом.

– Это ерунда. С ним мы зато все время начеку.

– Для него это очень важно. Каждое утро он ждет не дождется, когда увидит вас. У вас есть дети, мистер Браун?

– Нет, – ответил я. – Детей нет. Мы хотели – и Мэй особенно. Но как-то не сложилось.

– Извините. Я не хотела лезть не в свое дело.

– Да нет, ничего страшного.

– Что думаете о раскопках, мистер Браун? Вы точно справитесь в одиночку? Мне бы не хотелось, чтобы вы все взваливали на себя.

– Обо мне не беспокойтесь, миссис Претти. Я стреляный воробей. Ощипать мне перышки не так-то просто.

Она посмотрела на меня из-под шляпы.

– Да, – сказала она. – Что есть, то есть.


В доме меня ждало письмо от Мэй. Ее почерк был еще более размашистым, чем обычно. Чернильные кляксы покрывали страницы.

> Мой дорогой Бейзил,

> вчера вечером пережила сильное потрясение. Мистер Поттер остановился в Диссанде, пришел ко мне. Думаю, хотел поднять арендную плату, сказал, тарифы выросли еще на 6 фунтов в неделю, и спрашивал, могу ли я помочь. Я сказала: больше не могу себе позволить. Что нужен ремонт, что посуда и плита не годятся. Я ожидаю получить письмо перед арендой больше арендной платы, или скажет, чтобы съезжали. Мы прожили здесь четыре года, а у нас только ведро в туалете. Но я говорила с ним вежливо. Ночью была страшная гроза, молния попала в яблоню. От веток все еще идет дым, мне из окна спальни видно. Надеюсь, ты получишь хорошую работу после этой, хотя вряд ли. Удачи тебе, дорогой, в раскопках, смотри там аккуратнее, надеюсь, скоро увидимся.

> Всегда твоя

> Мэй

Я положил ее письмо в прикроватный ящик, вместе с другими, которые она присылала. Я хотел написать ей ответ и попросить рассказать, что случилось. Но усталость одолела меня, и я уснул прямо в одежде.


Я проснулся посреди ночи и сначала не понял, что меня разбудило. Но сообразил я довольно быстро: дождь барабанил в окно с такой силой, что казалось, будто кто-то бьет камешками по стеклу. Взяв фонарик, я спустился вниз. У двери висел дождевик, и я натянул его через голову.

Снаружи дождевые капли летели почти что горизонтально. Я бросился к курганам, порывы ветра били меня в грудь и отталкивали назад. Оказавшись на месте, я увидел, что случилось то, чего я так опасался: ветер вырвал брезент, который теперь хлопал, как сорвавшиеся паруса.

Дождь заливал ладью. Я взял в пастушьей хижине молоток, опрокинул при этом чайник, а затем поскользнулся на ступеньках, спускаясь обратно. Я даже и не знал, с чего начать. Когда я ухватился за один из кусков брезента, он тут же потянул меня на себя. Я попытался снова, но произошло то же самое.

Теперь, правда, мне удалось подтянуться и закрепиться. Затем я подтащил брезент к себе. Одной рукой я его удерживал, натягивал веревки и вбивал колышки. Единственное, что я мог, – связать два куска веревки вместе. Затем я протащил веревку вокруг открытой части ладьи, растянул брезент и закрепил другую сторону. Я поставил первые два колышка. Но на третьем я снова потерял опору и начал скользить вниз, прямо внутрь корабля. Я вцепился пальцами в мокрый песок. Он больно впивался в кожу, гнул ногти. Наконец, я перестал скользить. Сначала выбросил вперед одну руку, затем другую. Опираясь на них, я начал тащить себя вверх по траншее, не решаясь использовать ноги, чтобы еще больше не попортить ладью. Выбравшись из траншеи, я увидел, что верхушки деревьев гнутся над моей головой. Некоторое время просто лежал, а дождь капал мне на лицо. Но довольно быстро я собрался с силами.

Когда брезент был закреплен, под ним все равно проносился ветер, вздувая материал. Понятия не имею, сколько воды попало внутрь. Надо дождаться утра, когда песок начнет подсыхать. Больше всего меня беспокоило, что часть корабля могло просто смыть.

Как смог привел себя в порядок и пошел обратно в особняк. Когда тропинка обогнула поворот возле дома Саттон-Ху, я увидел, что наверху горит свет. Шторы немного открыты. В щели между ними виднелась фигура, смотрящая в ночь.


Как только рассвело, я встал и вышел из дома. Всю дорогу до курганов меня не покидал страх – что же я увижу? Сначала я снял брезент, затем заглянул внутрь. Потом еще раз, чтобы удостовериться точно, что никаких повреждений нет. Следов дождя тоже не осталось, разве что почва стала темнее. На мгновение я даже подумал, не привиделось ли мне все это.

Следующие полтора часа я провел в ожидании приезда Джона и Уилла, испытывая все большее нетерпение и гадая, что могло их задержать, пока не вспомнил, что сегодня суббота и они не приедут. Но зато на помощь мне пришел Роберт.

Я дал ему метлу, и мы провели следующий час или около того, сметая лужи воды с краев брезента. Когда мы закончили, я сказал:

– Пора выпить чаю, как думаешь?

– Да, конечно.

Мы пошли в хижину, и я на примусе вскипятил чайник. Каркаде я засыпал в заварочный чайник и залил водой. Пар поднялся и собрался под крышей. Я взял в руки кружку. Потом я заметила, что мальчик держит свою кружку точно так же. Пока чай остывал, Роберт сказал:

– А вы знаете, кто построил ваш корабль, мистер Браун?

– Точно нет. Пока нет. Сначала я думал, что викинги. Но теперь кажется, что англосаксы. Викингов здесь не было до 900 года. А если это англосаксы, значит, ладья более древняя. Гораздо, – добавил я.

Он задумался, потом сказал:

– Кое-чего я не понимаю.

– Чего именно?

– Зачем кому-то понадобилось закапывать корабль под землю.

– Видимо, чтобы корабль мог увезти того, кто похоронен внутри, из этого мира в другой.

– Но где этот другой мир, мистер Браун?

– Ну, об этом никто точно не знает.

– А откуда они знают, что ладья там, если никто ни в чем не уверен?

– Они не знают. Не совсем. Они просто… надеются.

– Но у них должно быть какое-то представление?

– Думаю, что должно. Никогда об этом раньше не задумывался.

– Я вот знаю, где Норвич, хотя никогда там не был.

– Это не то, – сказал я мальчику.

– Почему?

– Потому что это так. Ты поймешь, когда станешь старше.

Он продолжил пить чай. Но ненадолго. Он поднял глаза и, казалось, собирался заговорить, но остановил себя.

– Давай, выкладывай.

– Как вы думаете, мистер Браун, будет война?

– Я не знаю. Надеюсь, что нет.

– Мистер Грейтли думает, что будет. И мистер Лайонс тоже.

– Да?

Я достал свою трубку и начал ее чистить. Провел перочинным ножом по внутренней стороне чаши, а затем постучал им по стене хижины, чтобы выбить остатки табака.

– А как это было? – спросил он.

– Как было что?

– Когда вы воевали.

Я набил трубку табаком и зажег. Дым поднимался перед моим лицом.

– Я не воевал, – сказал я.

– Не воевали? – повторил он, и его голос повысился от удивления.

– Нет.

– Почему?

– Потому что меня не взяли. Сказали, не подхожу по здоровью. Из-за болезни, которую я перенес примерно в твоем возрасте.

– Что за болезнь?

– Дифтерия.

– Ого. А мистер Спунер и мистер Джейкобс воевали.

– Да, знаю.

– Вам было очень грустно, что вы не можете воевать?

– Да, очень.

– Все ваши друзья, наверное, ушли.

Я кивнул.

– Многие погибли?

– Шестьдесят один человек только из моей деревни.

Теперь мы оба сидели и смотрели в чай. Сквозь щели в полу виднелись полоски травы – зеленее и тоньше, чем обычно.

– Если придут немцы, мистер Браун, как вы думаете, они поплывут вверх по устью реки и высадятся в Вудбридже?

Я рассмеялся и сказал:

– Это вряд ли.

– А они могут.

– Почему ты так думаешь?

– Так раньше уже так делали.

– Кто? – сказал я, улыбаясь.

– Викинги.

И он был совершенно прав, конечно, хотя я никогда не думал об этом раньше. Должно быть, я слишком застрял в прошлом, чтобы соединить его с настоящим. Теперь же я жалел, что так произошло.

– Ну, пойдем, – сказал я. – Не можем же мы оставаться здесь и болтать весь день.

Я выплеснул остатки чая. Роберт последовал моему примеру. Однако в его кружке осталось больше чая, чем у меня, и он забрызгал мои ботинки. Когда мы вышли, я решил, что можно спуститься по трапу в корабль. Даже вблизи не было ничего серьезного. Ничего, кроме нескольких незначительных повреждений. Песчаные ребра все еще были довольно твердыми, а розовые пятна виднелись так же отчетливо, как и раньше.

Я размышлял над идеей начать работу в центре корабля. Но без Уилла и Джона, которые могли бы помочь сдвинуть грунт, мало что мог сделать. Вскоре я обнаружил то, от чего заныло мое сердце – следы засыпанной ямы. Она спускалась прямо из середины кургана, прямо к месту, где могла находиться погребальная камера. Останки флейты грабителей. Можно было ясно видеть изменения в почве. Это было похоже на дымоход, опускающийся в землю. Значит, здесь они были. Как я и боялся. Однако на этом этапе невозможно было определить, простиралась ли дыра до самого корабля или нет.

С одной стороны от него находились остатки сгоревшего столба. В центре было черное ядро, окруженное красной пепельной полосой. Я решил, что это, вероятно, остатки костра, который разожгли грабители. Мои подозрения подтвердили несколько черепков керамики, которые я нашел неподалеку. Они не были англосаксонскими – даже близко не походили.

Когда я закончил затирку и зачистку, столб торчал в воздух на восемь дюймов, гораздо более узкий у основания, чем у вершины. Когда я убирал последний песок, я поднял голову и увидел Рида-Моира на фоне неба.

– Вот вы где, Браун, – сказал он, как будто меньше всего на свете ожидал меня найти.

Он не проявил никакого желания спуститься вниз в траншею. Вероятно, беспокоился, что запачкает одежду. Вместо этого он ждал наверху, пока я поднимусь.

– Значит, вот оно? – сказал он, когда я уже был наверху.

– Да, – подтвердил я.

Рид-Моир кивнул, его голова плавно двигалась вверх-вниз, как рукоятка насоса.

– Значит, больше, чем Снейп?

– О да. Больше, чем Снейп. Определенно.

– А Осеберг?

– Еще слишком рано говорить.

– Хм… Вы ведь понимаете, что это значит? Нам, то есть Ипсвичу, будут завидовать все музеи страны. Даже Европы. Только подумайте об этом.

– Я знаю, – сказал я.

Он улыбнулся:

– Браун, я надеюсь, вы никому ничего не рассказывали.

– Что вы имеете в виду, мистер Рид-Моир?

– Я имею в виду, надеюсь, вы никому не рассказали о том, что здесь было обнаружено.

– Нет, – сказал я. – Кажется, нет.

– Хорошо. Это облегчение.

– Кроме моей жены.

– О… – сказал он. – Вашей жены? Ей можно доверять, она не поднимет шум?

– Думаю, не поднимет. Честно говоря, археология ее не очень интересует.

– Тем лучше. Последнее, чего мы хотим, это чтобы кто-то еще вынюхивал и попытался присвоить себе нашу славу.

Я подумал, что Рид-Моир уже закончил, но ошибся.

– Я полагаю, вы вели полевую книгу. Там все подробно описано. Наброски, замеры и так далее?

– Конечно.

– Покажите мне ее, пожалуйста?

Я принес полевую книгу из пастушьей хижины. Рид-Моир начал листать страницы. Сначала медленно, потом все быстрее. В один момент он остановился. С открытой книгой в руках он поднял голову.

– Но, Браун, у вас тут все в ужасном беспорядке. Только посмотрите на эти рисунки. Они же очень грубые. А некоторые записи сделаны карандашом. Неужели вы не понимаете, что это важный документ? Он важен для всех, кто имеет отношение к раскопкам. Просто подумайте! Конечно, мне не нужно напоминать вам, на кого вы работаете.

– На миссис Претти, – сказал я.

– На кого? Нет, нет… Не надо казуистики, Браун. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Надо лучше все записывать. Вряд ли стоит говорить о том, что мы находимся в очень деликатном положении. Нам не нужна критика со стороны коллег.

Закрывая книгу и возвращая ее мне, он сказал:

– Я видел, что вам помогает ребенок.

Я объяснил, что Роберт – сын миссис Претти.

– Понятно… Тем не менее это создает небрежное впечатление. Постарайтесь, чтобы в будущем его было не так видно, хорошо?

Весь оставшийся день я продолжал сокрушаться по поводу замечаний Рида-Моира. Я был так зол, что даже рано закончил работать. Когда я вернулся в коттедж, там лежала посылка от Мэйнарда. Внутри был большой том в зеленом переплете и письмо, в котором объяснялось, что это все, что он смог найти о раскопках в Осеберге. Я просмотрел отчет. Он, конечно, казался подробным, и в нем было много иллюстраций. Но, к сожалению, он был на норвежском языке.

В тот вечер за ужином, как мне кажется, я был немного тише, чем обычно. Чтобы завязать разговор, Билли спросил меня, слышал ли я, как полковник ухаживал за миссис Претти.

– Нет, кажется, не слышал, – ответил я.

– Это очень интересная история, – заявил он. – Не правда ли, Вера?

Вера согласилась, что история заслуживала внимания. Без дальнейших уговоров Билли начал рассказ, а Вера по ходу дела издавала соответствующие звуки во всех нужных местах.

Оказывается, полковник Претти жил в Ланкашире, недалеко от семьи миссис Претти, точнее, мисс Эдит Демпстер, как ее тогда звали. Демпстеры зарабатывали на строительстве газометров. Мисс Эдит была единственным ребенком. Ее мать умерла, когда она была еще маленькой, и девочка осталась дома ухаживать за отцом. У него было слабое здоровье, хотя Билли не знал, чем он болел.

Каждое воскресенье полковник видел мисс Эдит в церкви. Когда здоровье ее отца позволяло, он наносил ей визит. А потом, в день ее восемнадцатилетия, полковник предложил мисс Эдит выйти за него замуж. Однако она отказала ему, сказав, что не может оставить отца одного. На следующий год он снова сделал предложение, тоже в день ее рождения. И снова она отказалась. Однако полковник отличался настойчивостью. Через год он снова вернулся. И на следующий. Но происходило все то же самое. Каждый год он приезжал, всегда в день рождения мисс Эдит, и каждый год она отказывала ему. Так продолжалось семнадцать лет.

– Семнадцать лет! – мечтательно повторила Вера, поглядывая на меня, чтобы убедиться, что я все понял.

Наконец, старик умер. Когда полковник в очередной раз приехал, он опять сделал Эдит предложение. И на этот раз она согласилась и вышла за него замуж. Но к этому времени ей было уже за тридцать. Что касается полковника, то ему было уже за пятьдесят. Тем не менее они поженились и переехали сюда, чтобы начать все с чистого листа. Они прожили здесь около десяти лет. И тут произошло нечто совершенно неожиданное. В возрасте сорока семи лет миссис Претти забеременела.

– Сорок семь! – снова повторила Вера.

Только на этот раз я почти опередил ее. До ужина я был так зол, что не мог сосредоточиться ни на чем другом. Но теперь все прошло. Впервые за долгое время я не думал о ладье. Никогда не слышал, чтобы у кого-то в таком возрасте появлялся ребенок. Сначала проблем не было, сказал Билли. Но потом в середине срока миссис Претти подхватила тиф.


Хотя с ребенком – Робертом – все было в порядке, ее здоровье так и не восстановилось. По крайней мере, полностью. Что касается полковника, то он умер от сердечного приступа весной 1937 года. По странному совпадению он умер в свой день рождения.

Дальше никто особенно не разговаривал. Когда я отправился спать, то долго не мог заснуть. Каждый раз, когда я закрывал глаза, видел, как полковник поднимается по этим каменным ступенькам к большой входной двери, а потом спускается обратно. Интересно, как он это выдержал. Год за годом, когда ему отказывали. Все время надеясь, что однажды удача ему улыбнется.


Я проснулся в четыре часа. Лежа в постели, я ждал, когда небо посветлеет. В конце концов рассвет разгорелся с сердитым блеском. Когда я вышел к курганам, на горизонте появились пурпурные полосы. Вода в устье реки была вся взъерошена массой белых гребней волн, метавшихся туда-сюда. С наступлением утра мое настроение стало улучшаться. Я убедился, что грабители могил так и не добрались до захоронения в Саттон-Ху. Они пытались, но по какой-то причине остановились. Я раскопал около четырех футов рифли, а потом она просто исчезла. Под ней почва снова была густой и липкой.

Возможно, они боялись, что их засыплет, а может, им просто надоело. Я объяснил Джону и Уиллу, что с этого момента мы сосредоточимся на середине корабля, а не на линиях заклепок. Они не увидели в этом ничего необычного. А если и увидели, то были слишком тактичны, чтобы сказать об этом. И снова я предложил работать послойно с поверхности. Сначала двигаться в одном направлении, затем возвращаться в другом, снимая по шесть дюймов зараз. Прикрепив лопаты к концам длинных ручек, мы начали работать. Эти ясеневые рукоятки очень удобны, они позволяют нам выбрасывать землю прямо из траншеи, чтобы потом сгрести ее в кучу.

Весь день мы продолжали снимать песок, внимательно следя за любыми изменениями его цвета. Когда мы с Джоном работали на участке к западу от центра корабля, Уилл в это время дежурил на тачке, а Роберт помогал ему. Тут я наткнулся на потемневшее пятно. Оно было не более четверти дюйма в ширину и шло поперек судна. Сначала я решил, что это остатки одного из реберных брусьев. Но чем больше я думал, тем меньше был уверен.

Конечно, это мог быть и другой брус. Но также это могло быть все, что осталось от одной из стен самой камеры. К сожалению, времени на то, чтобы что-то предпринять, уже не оставалось. Джон и Уилл ушли в шесть, а через час или около того Роберт отправился ужинать. Вместо того чтобы продолжать работу, я хотел еще раз все обдумать и решить, что делать дальше. Я уже развернул брезент и готовился расстелить его, когда обернулся и увидел большого, незнакомого мужчину. Он спускался по лестнице прямо в брюхо корабля.

– Извините! – позвал я. Без толку. И хотя мужчина явно меня слышал, внимания он не обратил.

Тем временем лестница прогнулась под его весом. Когда он оказался внизу, я увидел, что он не просто большой. Он огромный. Брюки задраны очень высоко, и он носил пятнистый галстук-бабочку.

– Стойте, – крикнул я, гораздо громче, чем раньше.

И тут он наконец остановился.

– Что это вы тут делаете?

Он посмотрел прямо сквозь меня. Вернее, через мое плечо на линии заклепок, уходящие в песок.

– О боже, – сказал он. А потом продолжил спускаться по лестнице.

– Нет, нет! Нельзя!

Он снова остановился.

– Что, простите? – сказал он таким тоном, будто никакое прощение его не интересует.

– Вам сюда нельзя.

– Почему?

– Потому что это небезопасно для человека вашего…

– Моего чего?

– Вашего телосложения, – сказал я.

К этому времени он был всего в двух или трех перекладинах от дна. В той же медленной, обдуманной манере, что и раньше, он закончил спуск. Затем он встал на одну из досок и выпятил грудь. Он сделал это так, словно выставлял ее для осмотра.

– Мэгоу говорил, что это самая крупная находка. В Восточной Англии. Но все равно неожиданно.

– Послушайте, – сказал я, – я уже дважды просил вас уйти. Кто угодно бы понял, но я повторю снова. Здесь нужно быть осторожными, все вокруг очень хрупкое. Да и тут опасно, – сказал я, показывая на табличку Билли «Заминировано».

– А что насчет камеры? – спросил он.

– Камеры? Какой камеры?

– Вы нашли следы погребальной камеры?

Возможно, он запыхался, но когда он говорил со мной, то разбивал слова на части, как будто разговаривал с ребенком.

– Нет, – сказал я. – Ничего не нашел.

Вскоре он начал подниматься обратно по лестнице. На полпути мужчина остановился и посмотрел назад на корабль.

– О боги, – повторил он.


Когда я вернулся домой, Вера сказала:

– Наверху тебя ждет сюрприз, Бейзил.

Не могу сказать, что я был в настроении для новых сюрпризов.

– В смысле?

Она рассмеялась:

– Иди и посмотри сам.

В моей спальне стояла Мэй. На щеках – красные пятна. Волосы торчали во все стороны.

– Как ты здесь оказалась? – спросил я.

– Старик Миддлтон ехал в Вудбридж. Он предложил меня подвезти. В своем последнем письме, Бейзил, ты был не в духе, так что я забеспокоилась. Я подумала, что будет лучше посмотреть, как ты себя чувствуешь. И я привезла тебе свежую одежду.

– Все в порядке, – сказал я. – Правда?

Она подняла подбородок, и я ее поцеловал. Потом мы вместе сели на кровать с металлическим каркасом, установленную необычайно высоко. Так высоко, что наши ноги свисали, не касаясь пола. Солнце светило прямо в окно. Нам обоим пришлось прикрыть глаза от бликов.

– Ты рад меня видеть, Бейзил?

– Конечно, рад.

– Ты нечасто это показываешь, – сказала она.

Я поцеловал ее еще раз. Затем я сказал:

– А чего ты не снимешь шляпу?

Мэй вытащила шпильки. Когда она подняла головной убор, ее волосы закрутились вокруг головы в тугой штопор.

– Ну что, так лучше?

– Намного лучше, даже больше, – быстро ответил я.

– Этот Рид-Моир… Ведет себя так, будто он Господь Бог. Если я когда-нибудь увижу его, дам ему по мозгам.

– К счастью, шансов на это немного.

– Ты слишком доверчив, Бейзил. Слишком. Какого размера ваш корабль?

– Шестьдесят четыре фута.

– Шестьдесят четыре фута!

– И я думаю, что еще, возможно, на пятнадцать футов побольше.

– Тут каждый захочет урвать кусочек славы. Тебе надо быть начеку.

– Со мной все будет в порядке.

– Нет, правда, Бейзил. Я серьезно. Сделай все, как надо, и ты сможешь сделать себе имя.

– Все будет нормально, – снова сказал я, желая сменить тему. – Так что случилось с Поттером и арендой?

– Он не давал о себе знать. Думаю, я от него отделалась. По крайней мере, на время.

– Надеюсь.

– Наглость какая. Ведь он почти ничего для нас не сделал.

– Не будем его злить, – сказал я.

– Не волнуйся, Бейзил.

– Мы ведь все равно ничего не можем сделать?

– Да, ничего.

Солнце опускалось, и в окно светили последние лучи. Внизу Билли и Вера разговаривали. Я слышал их голоса, доносившееся через половицы.

– Что ты еще делала?

– Да ничего особенного, – сказала она.

Что-то в голосе Мэй заставило меня спросить:

– Что ты имеешь в виду – «ничего особенного»?

– Да ничего!

– Ну скажи мне, – попросил я.

Ее щеки стали еще краснее.

– Я убрала твои книги, Бейзил.

– Что?

– Мне пришлось! Я едва могла пройти. Не говоря уже о том, чтобы сесть.

– Так что ты сделала?

– Некоторые я убрала под крышу, другие – в сарай. Остальное сложила в кучу. Не сердись на меня.

– Я не сержусь, – сказал я. Да я и правда почти не сердился. Почти. Мэй опустилась на середину кровати.

– Матрас так себе, – сказала она. – Слишком мягкий. Особенно здесь.

– Нормальный.

Она провела рукой по вязаному покрывалу.

– Тебе это ничего не напоминает, Бейзил?

Я рассмеялся. Конечно, напоминает. Когда я только ухаживал за Мэй, как-то вечером мы договорились встретиться у Рикинг-Холла. Мы собирались сесть на автобус до Стоумаркета, чтобы посмотреть кино. Мэй специально связала платье. Оно было по последней моде, чуть выше колена. Но по дороге туда ей пришлось идти через поле. Трава была мокрой, и шерсть напиталась влагой. К тому времени, когда она добралась до места встречи, платье опустилось ниже лодыжек.

– Выглядела я наверняка чудесно?

– Ну, я не жаловался, правда?

– Даже не знаю, что стало с тем платьем.

– Его ты, наверное, тоже убрала, – сказал я.

Мы сидели на кровати, а свет вокруг нас угасал. Сгущался сумрак. Воздух как будто натерли углем.

– Как ты думаешь, Бейзил, сколько ты еще здесь пробудешь?

– Может быть, еще три недели. Или месяц.

– Так долго! Я скучаю, когда тебя нет дома. Особенно сейчас.

– Иди ко мне, – сказал я.

– Так я и так у тебя.

– Поближе.

Она придвинулась по матрасу ко мне. Я начал гладить ее по спине, чувствуя, как из-под одежды, словно пуговицы, выпирают косточки. Потом я положил руку ей на плечо. Но тут она отстранилась.

– Бейзил, я не могу.

– В каком смысле?

– Старик Миддлтон сказал, что я должна быть на Орфордской дороге в девять, если хочу, чтобы он подвез меня обратно.

– Но я не хочу, чтобы ты уезжала.

– Я тоже не хочу ехать, Бейзил. Но ты же сам все понимаешь.

Она встала и начала надевать шляпу. Через некоторое время я тоже встал. Когда она разобралась со шляпой, то наклонилась и посмотрела на себя в зеркало.

– Будь осторожна со стариком Миддлтоном, – сказал я ей.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты поняла.

– Не говори глупостей, Бейзил. Его же не зря называют стариком Миддлтоном, ты же знаешь. Ты ведь не ревнуешь?

– Нет, – сказал я. – Может, совсем чуть-чуть.

– Иногда ты говоришь всякую ерунду.

– Да?

– Не то чтобы я против. Приятно чувствовать себя желанной.

– Так и должно быть, – сказал я.

– Что должно быть?

– Ты должна чувствовать себя желанной.

Она засмеялась. Затем Мэй провела пальцами по моей щеке.

– Смотри аккуратнее здесь.

– Хорошо.

– Не работай слишком много. И, Бейзил, не вздумай терпеть глупости от этого Рида-Моира.

На следующее утро я закончил вскрывать линию песка, которую нашел накануне. Она проходила прямо поперек ладьи, почти от одного борта до другого. Через час Джон Джейкобс обнаружил еще одну. Еще одна линия, проходящая через весь корабль. Эта вторая линия, однако, была менее четкой, чем первая. Она больше напоминала слабую нить, проходящую сквозь землю. Мы измерили расстояние между двумя линиями – восемнадцать футов. Чем больше я об этом думал, тем больше мне казалось, что это остатки стен погребальной камеры. Когда я рассказал об этом миссис Претти, она сказала, что хочет взглянуть.

Я придерживал ногой нижнюю часть лестницы, чтобы она не упала, и помогал ей спуститься вниз ступенька за ступенькой. Она встала на кусок брезента и осмотрела обе линии.

– Думаете, что это то самое, мистер Браун?

– Не знаю, – сказал я. – Не уверен. Но возможно, что да.

Весь день мы расчищали участок в центре ладьи, снимая песок потихоньку, слой за слоем. Во время работы я обнаружил третью линию окрашенного песка. Она оказалась намного короче остальных – едва ли четыре фута в длину, и шла вниз и наружу к планширу.

Сидя на краю траншеи, я пытался понять, что могут означать эти линии. Лучшее, что я смог придумать, – первоначальная погребальная камера, вероятно, находилась в днище корабля со скатной крышей, как у Ноева ковчега в детской книжке со сказками. Осебергская камера, похоже, была построена именно так, насколько я мог судить по иллюстрациям в книге Мэйнарда. Но на каком-то этапе крыша, видимо, провалилась внутрь. Скорее всего, из-за веса грунта. Падение, несомненно, привело к смещению содержимого камеры. Я набросал эскиз, как могла выглядеть камера, настолько близко к масштабу, насколько это было возможно.

Я смотрел на набросок, когда появился Мэйнард. Я сразу понял, что что-то не так. Он и в лучшие времена вечно беспокоится. А сейчас он был как никогда раздражен. Вместо того чтобы спросить, в чем дело, я решил подождать, пока он сам мне расскажет. Ждать он себя не заставил.

– Бейзил, – сказал он, – боюсь, я совершил глупость.

– Что такое?

– Я не хотел, честное слово. Думал, как лучше. Хотел убедиться, что мы – вы – на правильном пути. Я написал Мэгоу с острова Мэн.

– Мэгоу?

– Да, в тамошний музей. Я знал, что у него есть записи о захоронениях, которые были найдены на острове. Записи, которые могли бы быть очень полезны, чтобы определиться с периодом, к которому относится ладья. Ну и, – сказал он более резким голосом, – откуда мне было знать, что он учился в Кембридже с Чарльзом Филлипсом? Не успел Мэгоу получить мое письмо, как он связался с Филлипсом и все ему передал. По телефону, – добавил он, будто этот факт еще больше усугублял дело. – Теперь, похоже, все знают о раскопках. Уже поговаривают, что Британский музей подключился. И министерство.

– Господи.

– Знаю, Бейзил, знаю… Никогда бы не подумал, что такая мелочь будет иметь такие последствия. Как вы понимаете, Рид-Моир в ярости. Помимо прочего, он терпеть не может Филлипса. Оказывается, между ними с давних пор идет вражда. Очевидно, Филлипс самым подлым образом вырвал у него контроль над Обществом Восточной Англии. Вы знаете, каким иногда бывает Рид-Моир. Далеко не самый разумный малый, честно говоря. Он говорил со мной в очень пренебрежительных тонах.

Я сложил рисунок и положил его в карман. Мэйнард все еще стоял на месте с таким видом, будто проглотил фунт червей.

– Что будем делать, Бейзил? – спросил он.

– А что мы можем? Подождем и посмотрим. Что бы ни случилось, мы, видимо, узнаем об этом последними.

Когда Роберт появился на следующее утро, он сказал, что мама неважно себя чувствует и, возможно, сегодня не выйдет. Если мы не найдем ничего существенного. Он также упомянул, что накануне вечером у нее был посетитель. По его словам, он уже собирался ложиться спать, когда кто-то позвонил в дверь.

Не могу сказать, что я обратил на это внимание. Пока Роберт не сказал, что посетитель этот был большим. Тогда я навострил уши.

– Что значит «большой»? – спросил я.

– Толстый, – сказал он и хихикнул. – Хотя нельзя так говорить.

– Как он выглядел?

– Я же только что сказал, мистер Браун.

– Заметил что-нибудь еще?

– На нем был галстук-бабочка.

– Да?

– С пятнами.

– Да, – сказал я, – так я и думал. Ты видел его раньше?

Роберт покачал головой.

– Но мама его знала.

– Как ты это понял?

– Потому что он называл ее своей дорогой.

– Своей дорогой? И ей это понравилось?

– Думаю, она сделала вид, что не заметила.

– Ты не запомнил имя этого человека?

– Нет, простите, мистер Браун.

– Ничего, – сказал я. – Не важно.

– Но мистер Грейтли наверняка знает, – добавил он. – Он провожал его к маме.

– Да, он наверняка знает.

– Я могу сбегать спросить его, если хотите.

– Не нужно.

– Давайте сбегаю.

– Ну давай.

Он убежал и вернулся через несколько минут.

– Грейтли сказал, его зовут Филлипс. Мистер Чарльз Филлипс. Вы его знаете?

– Да, знаю его. Археолог. Из кембриджского Селвин-колледжа.

– Как думаете, что он здесь делает?

– Точно не знаю. Хотя думаю, что догадываюсь.

Все утро мы продолжали копать в середине корабля, там, где, как я подозревал, должна находиться погребальная камера. Боясь потревожить почву, я взялся за совок, щетку и лопатку. Времени, конечно, уйдет больше, зато так безопаснее. И хотя я старался не спешить, работал я куда более энергичнее, чем обычно. Как будто вокруг моей головы сомкнулся металлический обруч, становясь все туже и туже.

Тем временем я пробирался вперед, отскребал землю, чистил. Три полоски нежелтого песка уходили вниз на добрых четырнадцать дюймов, не становясь при этом светлее. Несмотря на то что я ничего не нашел, я был уверен в одном – никаких следов, что кто-то когда-то проводил здесь раскопки, не было. Это, конечно, не значит, что погребальная камера все еще цела. С другой стороны, трудно представить, как еще грабители могли проникнуть внутрь, не оставив следов. И если камеру действительно не тронули – что ж, любопытный человек должен был поинтересоваться, что внутри.

В конце дня, когда мы с Робертом закончили укрывать центр корабля, он сказал:

– Мистер Браун…

– Да?

– Я тут все думаю…

– Ты поосторожнее, а то так голова разболится. Так о чем ты все думал?

– Если к маме будут еще приходить, хотите, я буду держать ухо востро и расскажу, что услышу?

– Даже не знаю, – сказал я.

– Мне нетрудно.

– Я уверен, что нетрудно. Но даже если так…

– Я никому не расскажу. Это будет наш секрет.

– Секрет, говоришь?

– Мне же надо будет только слушать.

– Говорят, те, кто слушает, никогда не слышат ничего хорошего о себе.

Иногда Роберт выглядит так, будто его побили. Так бывает, когда он не понимает, что происходит, или чувствует себя лишним.

– Ну хорошо, – сказал я. – Будет наш секрет. Но только смотри не попадись.

– Не попадусь, мистер Браун, – сказал он, уже убегая к дому. – Обещаю!


На следующий день миссис Претти не выходила. Я предположил, что это потому, что она все еще плохо себя чувствовала, но потом Роберт сказал, что она уехала в Лондон. Он выглядел озадаченным, а когда я спросил почему, он ответил, что обычно она уезжает по средам, а сегодня четверг.

Кроме того, у него были кое-какие новости. Накануне вечером его матери позвонили из Министерства труда. Видимо, там всерьез озаботились навесом, говоря, что раскопки такой важности нельзя оставлять открытыми стихии.

Я сразу понял, что скоро ждать нам возле нашего корабля всяких дельцов. На навес уйдет несколько дней, и, очевидно, на это время все раскопки приостановятся. У миссис Претти, однако, такая перспектива особого восторга не вызвала. По словам Роберта, она приказала им убираться восвояси. Или что-то в этом духе.

– Она очень разозлилась, – сказал он. – Я из своей комнаты слышал, как она говорила по телефону. И она все еще сердилась, когда пришла, чтобы почитать мне. Потом мама вернулась вниз в гостиную и закрыла за собой дверь… Боюсь, это все, что я разузнал.

– Ты молодец, – сказал я ему.

– Правда?

– Правда.

Постаравшись, насколько это возможно, выкинуть эти новости из головы, я начал раскапывать западный конец камеры. Через несколько минут я наткнулся на что-то твердое. Разгребая землю, я нащупал край находки и начал его заглаживать. Через несколько часов я понял, что, похоже, нашел что-то глиняное. Примерно три фута в длину и восемнадцать дюймов в ширину. В середине дырка. В этом углублении я нашел несколько камней и два небольших кусочка древесного угля.

– Видел когда-нибудь такое, Бейз? – спросил Джон, когда мы все вычистили.

Я покачал головой. Большой кусок глины. Неизвестно, вручную ли его вылепили. Судя по тому, где он лежал, первоначально его, должно быть, водрузили на крышу камеры. И каким-то образом эта штука осталась целой, когда крыша рухнула. Мы вчетвером ее вытащили. Она оказалась на удивление легкой, гораздо легче, чем поднос для мяса в первом кургане. Под ней находился квадратный участок земли, гораздо более темный, чем песчаная почва вокруг. Прямо как у двери.

Никто из нас ничего не говорил. Мы просто смотрели вниз на потемневшую землю. И вдруг чувство, будто у меня на голове железный обруч, пропало.

– Бейз? – тихо сказал Уилл.

– Да, – откликнулся я. – Я думаю, да…

Взяв шило, я начал царапать. Я процарапал себе путь вверх по узкой полоске земли, а затем вниз. Первый звук был таким слабым, что я едва услышал его. Я попробовал еще раз. Раздался еще один звук. Я смахнул землю щеткой, решив, что это, вероятно, камешек. Я продолжал говорить себе, что это камешек, пока не убедился, что это нечто иное. Это была монета, размером не больше пуговицы с рубашки. Не совсем круглая, но почти и с острыми краями. Я потер ее, очистил от земли. На одной стороне был изображен крест. Все столпились вокруг, желая посмотреть. Когда мы все закончили, я поднял голову и увидел, что к нам идет Грейтли. Его фрак развевался за спиной. Он остановился у входа в траншею.

– У меня для вас сообщение, Бейзил, – сказал он.

– Какое?

– От мистера Чарльза Филлипса.

– Так.

– Он говорит, что вы должны немедленно прекратить работы и застелить все брезентом.

– Прекратить работы? – переспросил Джон Джейкобс. – Что это, черт возьми, значит – «прекратить работы»?

– Я лишь передаю то, что мне сказали, – заявил Грейтли. – Вы все должны немедленно прекратить работы.

– Что это значит, Бейз? – спросил Уилл.

– Не знаю. Миссис Претти уже вернулась?

– Боюсь, что нет, – ответил Грейтли. – И я не знаю, когда она вернется. Предполагаю, что сегодня вечером. К сожалению, она не оставила номер, по которому мы могли бы с ней связаться.

– Могу я воспользоваться телефоном?

– Я уже сказал, Бейзил. С ней нельзя связаться.

– Могу я воспользоваться телефоном? – повторил я.

Грейтли колебался, видимо, не в восторге от этой идеи. Потом сказал:

– Если вы считаете, что это необходимо.

В итоге все мы вошли в дом через заднюю дверь и прошли по коридору. Телефон висел на стене у кухонной двери. Я снял трубку и набрал номер Мэйнарда. Он ответил после второго гудка. Я объяснил, что произошло, однако оказалось, что Мэйнард уже был в курсе. Он сказал, что Рид-Моир уже успел поговорить с Филлипсом. Не то чтобы Мэйнард знал, о чем именно, но Рид-Моир в данный момент пытался связаться с соответствующим человеком в Министерстве строительства.

– Я думаю, это все из-за навеса, Бейзил, – сказал он.

– Хочешь сказать, что нам придется все бросить и ждать, пока они сделают навес? Какой дурак это придумал?

Я знал, что сорвался на крик, но ничего с собой поделать не мог.

– Видимо, в исключительных обстоятельствах министерство может приказать землевладельцу следовать их указаниям, – сказал Мэйнард. – Полагаю, министерство тесно сотрудничает с Британским музеем. Поэтому могут быть и другие сложности.

– Сложности? Какие еще сложности?

– Пока не знаю, Бейзил. Все несколько запутано. Как я уже сказал, мне не удалось поговорить с Ридом-Моиром. Думаю, все, что остается, – это дожидаться возвращения миссис Претти. Обсудите этот вопрос с ней.

– То есть вы хотите сказать, что нам и правда придется остановить работы?

Ответ последовал, но далеко не сразу. Я даже подумал, что, возможно, связь прервалась. А потом Мэйнард снова подал голос:

– Мне жаль, Бейзил. Но мне кажется, вы ничего не сможете поделать. Я постараюсь держать вас в курсе. До свидания.

Он положил трубку, раздался щелчок. Мгновение или два спустя я тоже повесил трубку.

В первое мгновение мне захотелось написать Мэй и рассказать о случившемся. Но выразить свои мысли словами я не мог. И ни с кем говорить я не хотел. Мы перестелили брезент, и я решил прогуляться в Вудбридж, чтобы хоть чем-то себя занять.

Движения на дороге почти не было. Только несколько машин и пара телег – одна из них везла свеклу, другая – ботву. Наверху сидел мальчик. Груз под ним раскачивался, и он вцепился в телегу, чтобы не упасть.

Мне потребовалось около часа, чтобы добраться до города. Там я направился к причалу и сел на скамейку рядом с мельницей. Я решил, что понаблюдаю за рекой и успокоюсь. Но тщетно. В итоге мне захотелось прыгнуть в воду.

Потом я пошел по Хай-стрит, пытаясь отвлечься, разглядывая витрины магазинов: ряды обуви, текстиль, кучи безделушек за экранами из оранжевого целлофана. Библиотека уже закрылась, туда было не зайти. Я думал заглянуть в магазин, но тоже не хотелось, и я пошел дальше бесцельно бродить по улицам. Прошел мимо отеля «Булл» и церкви Святой Марии, затем свернул направо.

Я добрался до окраины города и пошел обратно, но на этот раз по другой дороге. Я не обращал особого внимания, куда иду, мысли мои все еще были сбивчивы и путаны.

Через некоторое время я все же заставил себя обратить внимание на то, что происходило вокруг. Я шел мимо террас низких кирпичных домов с выходом прямо на улицу. Все дома были испещрены белыми пыльными пятнами. Видимо, в кирпичи положили слишком много извести. В конце террасы стояла часовня, тоже из кирпича, но более насыщенного и румяного, чем дома.

Часовня стояла в стороне от дороги. Полоса асфальта вела через ряды надгробий к двойным дверям. Одна из этих дверей была открыта. Внутри горел свет.

Особенно не раздумывая – да что там, вообще не раздумывая, – я свернул по дорожке и вошел. Оказавшись внутри, я увидел, что народу в часовне больше, чем я думал. Несколько человек обернулись, чтобы посмотреть, кто это так поздно пришел, и это все, что их интересовало. Большинство смотрело на небольшую сцену в дальнем конце помещения.

На дальней стене висело изображение Спасителя. С одной стороны от него большими золотыми буквами было написано: «Дарите свет», с другой: «Дарите любовь».

Напротив «Дарите свет» была матовая белая лампочка, установленная на вершине столбика. На сцене стояла женщина. Седые волосы подстрижены под каре, одета в длинное пудрово-голубое платье. Я нашел место в последних рядах, у стены. Рядом со мной была маленькая полочка, на которой стояли графин с водой и два стакана. Только когда сел, я понял, что, по крайней мере, один человек, а возможно и больше, плачет. Тихо всхлипывает про себя. Надо было уходить, конечно.

Но мне не хотелось выставлять себя на всеобщее обозрение, поэтому я остался сидеть. Женщина в голубом стояла совершенно неподвижно. Перед ней – небольшой пюпитр. Одну руку, согнутую в локте, она вытянула вперед. Тыльная сторона ладони повернута к ней, как будто она смотрит на часы. На запястье висело что-то похожее на ожерелье или цепочку. Она пристально изучала украшение.

– Рональд, – сказала она через некоторое время. – Кто-нибудь знает Рональда?

Наступила тишина, но тишина, полная надежды, как будто все ждали, что кто-то ее заполнит. Молчание нарушил лай собаки. Должно быть, кто-то из прихожан привел пса с собой. Затем мужчина, сидевший через два ряда от меня, поднял руку.

– Моего отца звали Дональд, – сказал он.

– Я же не сказала «Дональд», – сурово ответила женщина. – Я сказала «Рональд».

Мужчина опустил руку.

– Рональд? – повторила она, оглядываясь по сторонам.

Но руку никто не поднимал. Женщина, казалось, ничуть не переживала.

– Я попробую еще раз, – сказала она и погрузилась в размышления о цепочке.

Прошло еще несколько минут.

– Эрик, – сказала она наконец.

Поднялось несколько рук.

– Эрик – прекрасный мальчик, – сказала женщина. – Ему около девятнадцати или двадцати лет.

Руки оставались поднятыми, белые пальцы тянулись наверх.

– Откуда ты, Эрик? – спросила женщина, наклонив голову на одну сторону. Ответ не заставил себя ждать. Эрик сказал, что он из Баклшема.

Тут раздались стоны. Все руки, кроме двух, опустились.

– Эрик скончался во Франции, – сказала женщина, – но у него остался отец. И мать тоже? Нет, не мать. Простите. Она уже с ним. Как зовут твоего отца, Эрик?

Снова ее голова опустилась на одну сторону. Эрик сказал, что его отца зовут Даг. Я услышал вздох. Одна из двух рук опустилась. Другая оставалась поднятой еще несколько мгновений. Затем и эта рука опустилась. Она принадлежала мужчине, который сидел один недалеко от входа. Хотя в церкви было ничуть не холодно – на самом деле было довольно тесно, – он был одет в пальто.

– Это вы, дорогой, не так ли? – сказала женщина в голубом.

Мужчина кивнул. Затем он что-то сказал, но я не расслышал. Женщина спустилась со сцены по ступенькам и обратилась прямо к нему:

– С Эриком все в порядке. Они оба в порядке. Эрик и мама. Эрик говорит, что очень любит вас и что вы не должны о них беспокоиться.

– Я надеюсь, что скоро смогу присоединиться к ним, – сказал мужчина серьезно.

– Вы отправитесь к ним, когда будете готовы, дорогой, – сказала женщина. – Не раньше. Меньше всего они хотят, чтобы кто-то ушел раньше времени. Понимаете?

Мужчина снова кивнул:

– Вы можете еще что-нибудь мне рассказать?

– Дайте подумать… Эрик такой красивый мальчик. Я вижу, что у него ваши глаза. И такое честное лицо. Но у него шрам на одной из рук. На всю руку. Это с войны?

– Нет. Он еще ребенком был – упал на разбитое стекло.

– Да, я так и подумала: не похоже на свежую рану. Знаете, что мне говорит ваш Эрик? Он говорит: «Я бы хотел, чтобы он больше смеялся». Ведь раньше вы часто смеялись, так?

Мужчина ничего не ответил.

– Попробуйте делать так, как говорит Эрик, дорогой. Смейтесь больше. Ведь там не все так мрачно и плохо, знаете ли. А теперь давайте посмотрим, кто еще пытается выйти на связь.

Следующим был Бернард, вскоре за ним последовала Эйлин.

– Я чувствую много жидкости, – сказала женщина, сжимая живот. – Она болела? Что-то с животом?

Так продолжалось: охи и ахи, поднимающиеся и опускающиеся руки, время от времени лаяла собака.

– Кто возьмет Брайана? Высокий джентльмен. Что-то у него в петлице. Думаю, гвоздика. Они не приходят, если их никто не ждет, вы же знаете.

Женская рука послушно поднялась.

– Вы, дорогая? Я спросила Брайана, есть ли у него сообщение, и он ответил, что нет. Он просто хотел поздороваться.

– Да, – сказала женщина, – он никогда не был особенно разговорчивым.

Тут я понял, что делать мне здесь нечего и что вмешиваюсь в чужое горе. Я встал, намереваясь выскользнуть через все еще открытую дверь. Сделал всего пару шагов, когда понял, что что-то произошло. Наверное, все дело в том, как тихо стало. Я поднял голову. Женщина в голубом снова спускалась со сцены. Теперь она целенаправленно шла по проходу. Походка у нее была какая-то перекатывающаяся. Я смотрел, как она приближается, не зная, что делать. Она подошла и коснулась моего плеча.

– Вы знали Эмили? – спросила она.

– Нет, – сказал я с облегчением. – Кажется, нет.

– Подруга вашей матери? Возможно, бабушки? Женщина лет пятидесяти? Легкая на подъем и с хорошим чувством юмора?

Из вежливости я сделал вид, что пытаюсь припомнить подобную знакомую. Однако пора было заканчивать с этим спектаклем:

– Боюсь, что вынужден разочаровать вас.

– Ясно.

Она постучала кончиками пальцев по щеке, будто бы разозлившись на саму себя.

– Я вижу зеленые поля. Да… зеленые поля, которые вы покинули ради более важной работы. Так?

Все повернулись ко мне. Люди крутились на своих стульях, их лица были полны любопытства.

– Ну, возможно, – сказал я.

– И песок. Песок и зеленые поля. Скажите, кто-то мешает вам в ваших делах?

Я ничего не ответил.

– Да, – сказала она. – Так я и думала.

Она снова прикоснулась ко мне. На этот раз ее веки дрогнули, как будто ее глаза закатились назад. Затем она вновь заговорила, полностью уверенная в своих словах:

– Вот вам мое послание: вы должны постоять за себя. Поняли?

Я снова кивнул.

– Хорошо. Не позволяйте никому вам мешать. Иногда нужно просто идти вперед несмотря ни на что.

Она развернулась и пошла обратно к пюпитру. После этого слово взял мужчина. Он сказал, что хочет от имени всех нас поблагодарить мисс Флоренс Томпсон за замечательный пример работы медиума. Он уверен, что всем это принесло огромное утешение. По толпе побежал согласный шепоток.

Когда в зале снова стало тихо, мужчина попросил нас встать и открыть гимн под номером 308 в сборнике гимнов. С одной стороны сцены раздались звуки органа. Над низким занавесом виднелась копна светлых волос, предположительно принадлежащая органистке, которая раскачивалась из стороны в сторону. Сначала она исполнила один куплет, чтобы познакомить нас с мелодией. А затем мы все вступили:

Веди, добрый свет, средь окутывающего мрака,
Веди меня вперед, ночь темна, и я далеко от дома,
Веди меня вперед…

Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы вернуться в особняк Саттон-Ху. Гораздо меньше, чем чтобы дойти до Вудбриджа, – это точно. Когда я свернул на подъездную дорожку, часы показывали чуть больше половины восьмого. Не считая нескольких облачков, небо все еще было ясным. Если повезет, то, по моим расчетам, светло будет еще часа полтора. Машина миссис Претти стояла у задней двери. Должно быть, она вернулась, пока меня не было.

На месте раскопок все было так, как мы оставили. Это радовало. Я зажег трубку и спустился по лестнице. Добравшись до дна, я убрал лестницу с края траншеи и положил ее на землю. Не знаю точно почему. Вроде бы никто больше прийти не должен был. Тем не менее мне хотелось остаться одному.

Я убрал брезент: квадрат нежелтого песка виделся все так же отчетливо. Я опустился на колени и принялся за дело. Ждать пришлось недолго. В двух футах от того места, где я нашел монету, я наткнулся на зеленоватую полосу. Как будто остатки куска меди. Затем появилась еще одна зеленая полоса. Более тусклая, чем первая – даже после того, как я прошелся по ней щеткой. Но примерно такой же ширины и длины, как и предыдущая. Бронзовые обручи. Вот что я нашел. Бронзовые обручи от бочки.

Свет начинал угасать. Я посмотрел на часы – девять часов. Я прикинул, сколько времени понадобится, чтобы сходить в дом и принести фонарик, и решил, что никуда не пойду.

Пот стекал по лицу и капал на землю. Не могу сказать, сколько прошло времени, когда я наткнулся на кусок дерева. Сначала решил, что это, должно быть, бочка. Или ее остатки. Однако деревяшка оказалась больше и более плоской, чем я ожидал. Но если это не бочка, то что же? Была, конечно, и другая вероятность – часть обвалившейся крыши погребальной камеры.

Я продолжал счищать землю. А затем остановился – всего на мгновение, и, как только опустил щетку, я его увидел. В левом верхнем углу куска дерева виднелось небольшое отверстие – едва ли больше той монеты, которую я нашел в тот день. Пока я смотрел на эту дырку, размышляя, что делать дальше, почувствовал, что рядом кто-то есть.

Сначала я попытался не обращать внимания. Какая разница, кто это. А потом раздался шепот:

– Мистер Браун.

Я поднял голову. Роберт, в тапочках и халате, сидел на одной из насыпей.

– Ты как здесь?

– Я увидел огонек вашей трубки. Что вы нашли?

– Ничего.

– Можно я подойду посмотреть?

– Нет, нельзя.

– Пожалуйста, мистер Браун!

– Не сейчас, – сказал я, гораздо громче, чем хотел. – Разве не видишь, я занят? Иди в кровать и не мешай.

Понимаю, что говорил грубо, но мне слишком хотелось вернуться к работе, и времени заглаживать вину не было, так что я попросту вновь принялся за дело. Когда я снова поднял голову, Роберта не было.

Свет быстро исчезал, последние проблески угасали. Может, если бы времени было больше, я бы и не сделал то, что сделал. Не знаю. А может, это все отговорки. Но сказать себе «нет» точно не мог. Да я ведь даже почти не осознавал, что делаю. Засунул палец в отверстие, и тут у меня возникло странное ощущение, будто палец попал из одной стихии в другую. Через несколько минут – хотя понятия не имею, сколько я так просидел, – палец я вынул. Подходя к дому, я почувствовал, как пот холодит кожу. Над крышей дома луна была такой бледной, что казалась почти белой. Я позвонил в звонок. В дверях появился Грейтли, свет отражался от стен.

– Ты знаешь, который час, Бейзил?

– Не важно, мне нужно ее увидеть.

Задумавшись, он помолчал. Затем посмотрел на меня:

– Извини, Бейзил. Придется подождать до утра.


На следующее утро случилось то, чего не случалось уже несколько недель – я проспал. Когда проснулся, было уже шесть часов, а когда оказался на месте раскопок, была уже почти половина седьмого. Следующие два часа я провел, работая вокруг деревяшки. Дело шло медленно: дерево продолжало расслаиваться.

В четверть девятого я позвонил в звонок, полагая, что миссис Претти уже встала. Дверь снова открыл Грейтли. Он опять сказал, что к миссис Претти нельзя. Я спросил, как она себя чувствует. Он ответил, что нормально. Насколько ему известно. Я не понимал, что происходит. Ерунда какая-то. Но делать нечего. Во всяком случае, мне в голову ничего не приходило. Поэтому я пошел обратно и продолжил работу. В одиннадцать часов возле траншеи появился Грейтли. Насчет того, что я продолжал заниматься раскопками, он ничего не сказал, но объявил, что миссис Претти готова меня принять, и мы молча пошли в дом.

Мы уже стояли в коридоре, когда он тихо сказал:

– Твои руки, Бейзил.

– А что мои руки?

– Не мешало бы помыть.

В чулане я помыл руки, после чего Грейтли провел меня в прихожую. Дверь в гостиную была закрыта. Оттуда шли голоса. Как только Грейтли постучал, голоса стихли. Первым я увидел Чарльза Филлипса – мужчину в галстуке-бабочке. Он стоял у камина, опершись локтем о полку. Я оглянулся. Мэйнард и Рид-Моир стояли за диваном. Хотя Рид-Моир стоял совершенно неподвижно, что-то в том, как он держался, явно говорило, что внутри он корчится от неудовольствия.

Посреди комнаты стояла миссис Претти.

– Большое спасибо, что пришли, мистер Браун, – сказала она. – Вы, конечно, знаете мистера Рида-Моира и мистера Мэйнарда. А с Чарльзом Филлипсом вы встречались?

– В некотором роде, – сказал я.

– Теперь, когда мы все собрались, может, сядем?

Хотя по гостиной прошел согласный шепот, никто не пошевелился.

– Не желаете ли присесть, мистер Браун? – спросила миссис Претти.

– Мне и так хорошо, большое спасибо.

Несколько секунд все молчали. Затем миссис Претти сказала:

– Я пригласила вас сюда, чтобы обсудить довольно деликатный вопрос, мистер Браун.

Тут я уже решил выложить все начистоту – мне показалось, что по-другому никак. Поэтому я тут же выпалил:

– Я знаю, что мистер Филлипс велел мне прекратить раскопки. И знаю, что не должен был вчера вечером возвращаться и продолжать…

Но не успел я сказать что-нибудь еще, как миссис Претти подняла руку, останавливая меня.

– Я не собираюсь упрекать вас за ваш энтузиазм, мистер Браун. Совсем наоборот. На самом деле хочу с самого начала заявить, что мы все здесь очень высокого мнения о том, как вы проводите раскопки.

Рид-Моир кивнул. Чарльз Филлипс, как я заметил, тоже. И тут я начал переживать.

– Тем не менее, – продолжала миссис Претти, – мы все должны принять во внимание, что наши раскопки принимают гораздо бо́льший размах, чем мы себе изначально представляли.

Миссис Претти сделала паузу, видимо, чтобы перевести дух. Тут вступил Филлипс.

– Не стоит принимать это близко к сердцу, Браун, – сказал он.

– Что именно, мистер Филлипс?

– То, о чем я собираюсь сказать. Прежде всего я хотел бы поддержать мнение миссис Претти о ваших способностях. Вы проделали великолепную работу. Вы настоящий эксперт по саффолкской почве, и вам нет равных. Честно говоря, даже не знаю, кто бы мог справиться лучше. Однако, как уже отметила миссис Претти, это очень важные раскопки, одни из самых важных в стране. И мы не можем доверить их случайной группе из – при всем уважении – небольшого провинциального музея. Поэтому, с полного согласия миссис Претти и, конечно же, с согласия мистера Рида-Моира и мистера Мэйнарда, я беру раскопки под свой надзор. Буду работать с несколькими людьми из Британского музея. Все они лучшие специалисты в своих областях. Мы также будем тесно сотрудничать с Министерством строительства.

Смысл его слов дошел до меня не сразу.

– Вы меня убираете? – спросил я.

– Я бы не хотел так говорить, Браун. Надеюсь, вы захотите продолжить работу. Хотя и на более второстепенной роли.

Я посмотрел на Рида-Моира, а он на меня. У торговца рыбой на столе я и то видел более живые глаза. Затем я перевел взгляд на миссис Претти. Она уставилась в пол.

– Когда именно вы приступаете к работе, мистер Филлипс? – спросил я.

– Немедленно. С сегодняшнего дня.

В голове моей кружил какой-то вихрь. Он подхватывал мысли, а затем отбрасывал их куда-то далеко.

– Понятно, – сказал я. – В таком случае я хотел бы вас заверить, что сделаю все возможное, чтобы помочь. Как угодно, как сочтете нужным.

Филлипс повернулся к остальным:

– Видите? Я же говорил вам, никаких трудностей не возникнет. Тем не менее я благодарен вам за ваше понимание, Браун. Очень благодарен.

– Это всё? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Кажется, да, если только…

Он взглянул на миссис Претти, но та никак не отреагировала.

– Нет, мы все сказали.

Грейтли ждал за дверью, чтобы проводить меня. Когда мы проходили мимо кухни, выбежал Роберт. Он остановился, увидев меня. Я направился к нему, хотел погладить по голове, только и всего. Но стоило мне двинуться в его сторону, как он вздрогнул и убежал обратно.

## Пегги Пигготт. Июль 1939 года

После завтрака Стюарт отправился на утреннюю прогулку, а я сидела в гостиной и читала газету. Несколько других постояльцев тоже были тут, полулежали в своих потрепанных креслах и смотрели на меня затуманенными, любопытствующими глазами. Они почти не шевелились. Даже когда вошла горничная с пылесосом. Мне захотелось поднять их на ноги, и женщин и мужчин, закружить их, растрясти. Однако эта мысль тут же сменилась чувством вины. Какая у меня беспокойная натура и как поспешно я бросаюсь судить людей.

Однако некоторых суждений не избежать. Вот, например, случай с отелем. Когда Стюарт был ребенком, он приезжал сюда на каникулы с родителями и с тех пор мечтал снова здесь побывать. Но место это уже совсем не то, что раньше. Очевидно это стало в первый же вечер, когда мы сидели в столовой и при свете мерцающей люстры пытались разобрать замазанное жиром меню.

– Боюсь, дорогая, это местечко сильно обветшало, – сказал он. – Но ты ведь не против здесь остаться?

– Конечно, нет.

Вскоре после этого, пытаясь прогнать тишину, женщина начала играть на арфе. Она сидела в углу, перебирая струны толстыми некрасивыми пальцами. Мы оба заказали свинину. Мясо было настолько жестким, что мне пришлось буквально пилить его ножом. Пока мы ели, мы поймали взгляд друг друга и начали смеяться. Мы оба прикрыли лица салфетками, пока приступ смеха не прошел. Потом я подняла голову и увидела, что в зал вошел мальчик. Он был одет в коричневую форму и размахивал серебряным блюдом.

– Пигготт, – позвал он.

По остальным гостям прошел шорох неодобрения. Единственный шум, который они готовы были терпеть, – обеденный гонг.

– Пигготт! – снова позвал мальчик.

Самое смешное, что я не узнала свою фамилию. По крайней мере, не сразу. Мальчик уже собирался выйти, когда я взяла его за руку и сказала:

– Это я.

– Миссис Пигготт? – спросил он, будто тоже не мог поверить.

– Да.

Он протянул блюдо, заляпанное пальцами. На нем лежал коричневый конверт.

– Для вас телеграмма.

На конверте значилось «Госпожа С. Пигготт». Я взяла его в руки, гадая, кто умер или пострадал от ужасного несчастного случая. Все знают, телеграмма – это всегда плохие новости. Тем временем остальные гости смотрели на меня из глубины своих кресел. Все явно подозревали, что я не та, за кого себя выдаю, но все равно хотели, чтобы я вскрыла конверт.

Я сидела и ждала возвращения Стюарта, пытаясь сосредоточиться на газете. Меня хватило на пару минут, а затем я вскочила на ноги и выбежала из комнаты, чем, понятное дело, вновь вызвала гул неодобрения.

Снаружи шел дождь. Я стояла под тентом и пыталась разглядеть Стюарта. В обе стороны тянулись ряды маленьких домиков, выкрашенных в кремовые оттенки, с коваными балконами, обращенными к морю. За ними возвышались бордовые скалы. Пара человек шли вдоль домов, опустив головы и сгорбив плечи.

Стюарта, однако, среди них не было. Я смотрела то в одну сторону, то в другую, чувствуя, как внутри меня поднимается внезапный страх. Наконец, я его увидела – его макинтош промок, а волосы прилипли к макушке. Он поднял голову, лишь оказавшись в нескольких ярдах от меня:

– Дорогая! Ты почему на улице?

Я ничего не сказала, просто протянула телеграмму. Он не стал открывать конверт, пока не снял плащ, который затем отряхнул от воды и повесил в холле. Читая, он выпятил вперед нижнюю губу. Вода стекала по лицу и собиралась у подбородка. Затем он начал смеяться.

– Что такое?

Он передал телеграмму мне.

> «Крупная находка в Саффолке ТЧК Захоронение ладьи даже больше чем Осеберг ТЧК Приезжай немедленно ТЧК Привози жену ТЧК Филлипс ТЧК»

– Думаю, мне лучше перезвонить ему, – сказал Стюарт.

– Что ты ему скажешь?

– Что мы никуда не поедем, конечно. Типичный Филлипс. Отдает приказы и ждет, что все тут же бросят свои дела.

Страх, видимо, слишком сильно мной овладел, и сейчас я была так рада, что всё в порядке, что не хотела, чтобы этот момент проходил.

– Ты уверен, что не хочешь поехать? – спросила я.

– Дорогая… У нас медовый месяц. Даже думать не стоит. Ты же не считаешь всерьез, что нам надо ехать?

– Нет-нет, но если ты хочешь…

– Конечно, нет. Кроме того, дело не в том, чего хочу я… Интересно, что Филлипс написал и о тебе. Странно. Видимо, прочитал твою статью о боснийских озерных деревнях. Я посылал ему, а статья эта, конечно, очень хорошая. Как думаешь, эта ладья действительно больше той в Осеберге? Та была больше семидесяти футов, насколько я помню… Господи, о чем я только думаю? Дорогая, давай ты подождешь меня в гостиной, а я пойду на почту и отправлю ему ответ.

Стюарт собирался уйти, когда я остановила его, положив свою руку ему на руку.

– А что, если эта находка и впрямь такая невероятная, как говорит Филлипс?

– Но даже если так…

– Кто знает, может, это наша последняя возможность поучаствовать в раскопках, и в ближайшие годы ничего подобного не произойдет. Будем потом в старости локти кусать.

– Нет, дорогая, нет. Это будет нечестно по отношению к тебе. Кроме того, погода скоро наладится. Жалко только, что отель такой запущенный.

Мои пальцы все еще лежали на его руке, ногти были обрезаны в виде маленьких непривлекательных гребешков. Посмотрев на них, я сказала:

– Почему бы тебе не позвонить Филлипсу и не сказать, что мы приедем?

Стюарт ответил не сразу. Слова дались ему с трудом:

– Ты точно уверена? Точно-точно? Ты ведь никогда Филлипса не видела. Он немного отталкивающий. И здесь будут неприятности. Я ведь забронировал нам номер на целую неделю.

– С этим я разберусь, – сказала я.

– Ты уверена? Мне бы не хотелось, чтобы поездка и Филлипс тебя разочаровали.

Я встала на цыпочки и поцеловала его.

– Не переживай.

Когда я сказала, что мы уезжаем, женщина за стойкой регистрации скорее расстроилась, чем разозлилась.

– Но у вас же номер для новобрачных, – повторяла она.

В конце концов, она разрешила нам заплатить за три ночи, которые мы провели в гостинице (на холодную свинину, испорченную обивку или дверцу шкафа, которая внезапно распахнулась посреди ночи, я жаловаться не стала). Стюарт оплатил счет. Тот же мальчик, который приносил телеграмму, отнес наши чемоданы к машине и помог их пристегнуть. Хотя машина стояла под дождем, двигатель сразу же завелся. Очевидно, следуя инструкции, мальчик остался снаружи и дружелюбно помахал нам на прощание рукой.

В конце набережной дорога свернула внутрь городка и пошла наверх. Через окно я видела подковообразную бухту с террасами кремовых домиков и бордовыми скалами, которые, казалось, толкали их к морю. Дорога петляла между складками холмов, а я все никак не могла избавиться от чувства облегчения. Казалось, мы выбираемся из ямы.


В ту ночь мы остановились в Лондоне у сестры Стюарта и ее мужа. Они живут совсем рядом с гостиницей на Гоуэр-стрит, где я снимала комнату, когда работала над дипломом. На следующее утро, в девять часов, мы уже были в пути. Впервые за несколько дней выглянуло солнце. К счастью, дорога была почти свободна, и мы быстро добрались до Колчестера.

На другом конце города мы остановились в поле, чтобы перекусить бутербродами, которые для нас собрала сестра Стюарта. Там уже было припарковано несколько других машин. Люди сидели на обочине, ели и пили. Мужчины в рубашках, несколько женщин, я заметила, спустили чулки до щиколоток. Дети играли, бросая камни в корыто для скота. Каждый раз, когда один из камней попадал в кормушку, раздавался громкий гул. Время от времени кто-то из взрослых оборачивался и говорил им перестать, но они не слушали.

Мы сидели в машине с открытыми дверями и окнами.

– Ты ведь никогда не бывала в Саффолке, дорогая? – спросил Стюарт.

– Ты так говоришь, будто это другая страна, – сказала я с набитым ртом.

– Там живут забавные люди, знаешь ли. Довольно примитивные, но очень гордые. Считают себя отдельным народом.

– В каком смысле?

– В том, как они относятся к жизни. Несговорчивые, не любят власть. Им нравится думать, что они всё понимают в этой жизни, а все остальные мягкотелые и глупые.

Через час мы пересекли границу Эссекса и Саффолка. После слов Стюарта я представляла, что нас встретят дикари в звериных шкурах. Но ничего подобного, разве что рельеф становился все более плоским.

Поля простирались вдаль, нарушали их лишь линии деревьев. Мы будто оказались в прерии. Все вокруг было таким большим, открытым и незащищенным. Между ячменем и рожью земля по цвету напоминала холст. Машину продувал ветер, теплый, но без всякого аромата. Даже скот казался неуверенным в себе, потерянным среди этой пустоты. У всех немногочисленных домов, которые мы видели, было грубо сколоченное деревянное крыльцо и окна, в которые едва ли пролезла бы голова. На обочине стояло слишком много брошенных сельскохозяйственных машин, заросших купырем.

Песчаные насыпи лежали поперек дороги и хрустели под колесами. Время от времени я выхватывала взглядом кусочки моря, хотя из-за плоского рельефа понять, где кончается суша и начинается вода, было почти невозможно. Воду выдавал только тусклый металлический блеск.

Мы приехали в Вудбридж в пять часов вечера. Стюарт договорился встретиться с Чарльзом Филлипсом в отеле «Булл». Отель оказался тусклым трактиром в верхней части города с табличкой на фасаде, сообщающей, что здесь неоднократно останавливался король Пьемонта и Сардинии Виктор Эммануил, но не дающей никаких объяснений, что же его сюда привело.

Девушка провела Стюарта и меня в комнату, которую для нас забронировал Филлипс. Из бара пахло пивом. Кисловатый, необычный запах. В нашей комнате стояли две односпальные кровати, окна выходили на площадь, а в конце коридора находилась общая ванная комната. Стюарт сел на одну из кроватей и сказал, что тут определенно лучше, чем в Сидмуте. Я стояла у окна, когда он подошел и обнял меня за плечи.

– Какая ты молодец, дорогая, – сказал он.

– Почему это я молодец?

– Не знаю, это я еще не решил.

– Нельзя просто так сказать «молодец», без причины, – заявила я.

– Можно. Я говорю все, что захочу. Хотя, строго говоря, это я заслуживаю похвалы.

– За что именно?

– За то, что уговорил тебя на мне жениться, конечно.

Я повернулась и положила руки ему на грудь.

– Не знала, что меня надо было прямо-таки уговаривать. К тому же впечатлительные девушки всегда влюбляются в своих преподавателей. Одна из опасностей профессии.

– Для меня – вовсе не опасность, а большая удача. А теперь, – сказал он, – пойдем вниз, посмотрим, здесь ли Филлипс?

Когда мы спустились, Филлипса еще не было. Он появился через несколько минут. И хотя мы обсуждали его, пока ехали в Саффолк, подготовиться к встрече с таким человеком, наверное, невозможно. Он оказался гораздо крупнее, чем я думала. И весь свой вес он нес если не с гордостью, то со значительным чувством собственного достоинства.

Когда Стюарт меня представил, взгляд Филлипса без всякого стеснения пробежал по мне вверх-вниз. И не один раз, а несколько. Прежде чем сесть, он подозрительно оглядел других клиентов, а затем сказал:

– Думаю, это место сойдет.

Усевшись, он подозвал бармена.

– Мне – пинту вашего лучшего пива, – сказал Филлипс. – Уверен, вы составите мне компанию, Стюарт. А что будете вы, моя дорогая? – спросил он.

– Полпинты лучшего пива, пожалуйста.

Он снова посмотрел на меня, как бы проверяя, правильно ли он меня расслышал.

– И полпинты лучшего пива, – повторил он.

Когда принесли пиво, Филлипс одним глотком осушил половину бокала.

– Итак, к делу.

По его словам, длина ладьи на данный момент составляет более восьмидесяти футов и есть вероятность, что к тому времени, когда раскопают оба конца, она приблизится к сотне.

– Что касается возраста, то, по моим прикидкам, вероятно, от 600 до 800 лет. Не думаю, что мы сможем определить возраст более точно, пока не увидим погребальную камеру. Пока что раскопки шли не очень гладко. От музея Ипсвича там работал местный житель по фамилии Браун. Боюсь, самоучка, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он чуть было не сунулся прямо в камеру, но я, к счастью, вмешался до того, как он нанес серьезный ущерб. Надеюсь, к нам присоединится Фрэнк Граймс из «Орднанс Серви». Возможно, и Кроуфорд, если ему удастся отпроситься. Еще из Рима пытается вырваться Джон Уорд-Перкинс. Но пока мы будем только втроем. Еще надо сказать, что владелица земли, миссис Претти, довольно сложная дама, с весьма жесткими представлениями о том, что и как надо делать. Министерство строительства даже успело поднять какой-то шум. У них была безумная идея сделать над всем участком крышу. Но я проявил проворство, и дальше особых трудностей быть не должно.

– Как обстоят дела с Ипсвичем? – спросил Стюарт.

Филлипс рассмеялся:

– Они не очень довольны.

– Еще бы, – сказал Стюарт, который тоже начал смеяться, – Я думал, у Рида-Моира случится припадок, когда я сказал, что беру все на себя. Да и к тому же он все еще переживал из-за рецензий на свою новую книгу.

– А о чем она? – спросил Стюарт.

– Кремень! – воскликнул Филлипс. – Поразительно скучно, судя по всему. Знаешь, думаю, он так и не простил мне те аэрофотоснимки.

– Расскажи Пегги, что произошло.

– А можно? Очень забавный случай.

Филлипс выжидающе посмотрел на меня.

– Расскажите, пожалуйста, – сказала я.

– Ну хорошо. Рид-Моир был ужасно взволнован тем, что, как он утверждал, было свидетельством затонувшей деревни у берегов близ Уолберсвика. Он показал мне фотографии и спросил, что я думаю о его необычной находке, явно ожидая, что я восхищусь его гениальностью. А я посмотрел и сказал: «Мой дорогой, вы никогда не видели устричную отмель?»

Тут Филлипс и Стюарт снова начали смеяться еще громче, чем раньше. Когда смех утих, Филлипс поднял свой бокал и предложил выпить еще.

– А как насчет событий в мире в целом? – спросил Стюарт. – Как думаешь, нас это как-то затронет?

Филлипс посмотрел на него безучастно:

– В мире в целом?

– Немцы…

– Немцы? – удивленно произнес Филлипс. – Не припомню, чтобы в Германии когда-нибудь обнаруживали захоронения кораблей.

– Нет, нет. Я имел в виду возможность – даже вероятность – войны.

– А, – сказал Филлипс. – Ты об этом. Что ж, без сомнений, работать придется в темпе. Британский музей уже упаковывает самые хрупкие экспонаты и отправляет их в туннель под Олдвичем. Думаю, на раскопки у нас максимум недели три.

Только сейчас я поняла, как успешно я использовала волнение, вызванное нашей свадьбой, чтобы отвлечься от войны, неизбежно надвигавшейся на нашу страну. И, видимо, раз на меня внезапно снизошла эта мысль, волнение мое стало ослабевать.

Вскоре Стюарт попросил его извинить и вышел из-за стола.

– Это все пиво, – объяснил он и, как бы извиняясь, поморщился.

Оставшись наедине с Чарльзом Филлипсом, я стала придумывать, что бы еще сказать. Было нелегко, тем более что он вовсе и не пытался завязать разговор. Вместо этого он сидел и чистил очки носовым платком. От этого мне стало еще больше не по себе, слова не находились. После продолжительного молчания я немного отчаялась.

– Вы тоже остановились в «Булле», мистер Филлипс? – спросила я.

– К сожалению, да, – ответил он. – Я рассчитывал остановиться в особняке Саттон-Ху. Было бы гораздо удобнее. Но, похоже, мы с миссис Претти друг друга не поняли. Я про даму, которую упоминал ранее.

Я снова напряглась, подыскивая новую тему для разговора.

– Я хотела сказать, насколько для меня важно, что вы специально попросили приехать сюда именно меня.

Филлипс поднял глаза, но ничего не ответил.

– Я знаю, что Стюарт посылал вам мою статью о боснийских озерных деревнях, – продолжила я. – Так здорово, что вы ее прочитали.

Он задержал на мне взгляд, а потом сказал:

– Очень любопытная.

– Для меня это очень много значит. Я надеюсь, что смогу оправдать ваше доверие.

– Не сомневаюсь, что сможете.

– Просто я не так уж много работала в полевых условиях.

Он нетерпеливо покачал головой.

– Я бы не хотела, чтобы вы думали, что у меня больше опыта, чем на самом деле.

– У вас есть все необходимые качества, – сказал он. – Вот что важно.

– Да? Видимо, я медленно соображаю, но что вы имеете в виду, мистер Филлипс?

– Все очень просто. Посмотрите на меня. Что вы видите?

– Мужчину, – неуверенно сказала я.

– Да, конечно, мужчину. Определенного размера. У нас в семье у всех широкая кость. У Стюарта кости поменьше, хотя и он, наверное, весит порядка двенадцати стоунов. Вы же, в силу своего пола, намного меньше и легче. А ладья в очень хрупком состоянии. Можно сказать, что ее вообще в сущности нет – за исключением заклепок. Все остальное – просто твердый песок. Если нагрузка будет слишком высокой, она рассыплется. Поэтому логично, если я стану руководить работами снаружи траншеи, а вы, собственно, займетесь раскопками. Ну как, – спросил он, – поняли?

– То есть вы пригласили меня сюда только из-за моего роста, мистер Филлипс?

За очками его глаза были совсем маленькими и яркими.

– Именно так, – сказал он.


На следующее утро мы отправились на раскопки. Это всего в паре миль от Вудбриджа, на другой стороне устья реки. Дорога проходила через туннель из буковых деревьев. Солнечный свет мерцал между листьями, рисуя узоры на гравии. Сам особняк представлял собой большое белое здание в эдвардианском стиле, которое располагалось на обрыве над рекой. На его территории была площадка для сквоша и гаражи.

И хотя я пыталась заранее все себе представить, все равно меня поразило то, что я увидела. В размахе и масштабах корабля было что-то величественное, превосходящее все ожидания. А еще было что-то очень трогательное в его упорной борьбе за выживание, в том, как он сопротивлялся, неумолимо превращаясь из дерева в песок. Гигантский призрак, лежащий перед нами. Я посмотрела на Стюарта: он был так же поражен.

Три человека выстроились по одной стороне траншеи, очевидно, ожидая нашего прихода. Филлипс их представил: мистер Спунер и мистер Джейкобс, а это мистер Браун, который проделал бо́льшую часть работы.

Мистер Браун – человек невысокий, с лицом, напоминающим морду хорька. На нем был старомодный твидовый пиджак и твидовая кепка в тон. Все пожали друг другу руки, и мы со Стюартом начали делить центр корабля на отдельные участки. Затем положили планировочную раму и отметили эти участки с помощью бечевки. Тем временем мужчины начали сдвигать отвалы – Филлипс решил, что они находятся слишком близко к ладье и лучше бы их перенести подальше.

Работа у нас со Стюартом спорилась, и, разметив квадраты, мы начали разгребать южную сторону захоронения. Тем же утром посмотреть, как у нас идут дела, пришли миссис Претти и ее сын Роберт. Филлипс представил нас и им.

Миссис Претти показалась мне довольно старой, чтобы быть матерью такого маленького сына. Роберт застенчиво отвернулся, когда его представляли, а потом, как только Филлипс закончил, убежал в сторону отвалов.

После обеда Стюарт начал составлять карту участка – по всем правилам, а я продолжила работать. В семь часов мы закончили и поехали обратно в «Булл». Я была вся в земле, поэтому отправилась в ванную.

Из крана лилась горячая вода, и ванная наполнялась паром. Стоя на пробковом коврике, я проверила воду ногой. Она оказалась горячее, чем я думала, – настолько горячая, что пальцы на ногах инстинктивно сжались, – но в целом терпимо. Сначала я опустила в воду одну ногу, затем другую. Ванна была удивительно большой, в ней без труда поместились бы два человека.

Опустившись, я почувствовала, как по моему телу, от икр до бедер, проходит граница между горячим и холодным. Кровь моя начала нагреваться. Я полностью погрузилась, и, когда вода начала смыкаться над моей грудью, задышала чуть сильнее. От моего дыхания пар расступался, и я чувствовала жар. Он давил на мои глазные яблоки, опускался вниз по горлу.

Окутанная паром и блестящая от мыла, я раскинула руки и позволила им свободно болтаться в воде. Мысли мои начали светлеть и плыть. Я вспомнила квартиру на Грейт-Ормонд-стрит, куда въехала в начале второго года обучения в университете. Кроме георгианских окон и камина из черного мрамора, в ней не было ничего особенного. Трубы гудели, когда я включала воду, а со стен слезали обои, напоминая платаны, сбрасывающие кору.

Вся мебель – кресла, сосновый стол, комод из красного дерева – пребывали в творческом беспорядке, а по ночам под половицами бегали мыши.

И все же это было первое место, где я почувствовал себя по-настоящему дома, где могла быть самой собой. В магазине подержанных вещей на Тобальдс-роуд я купила старый граммофон с медной трубой и коробку с иглами. Еще за пять шиллингов мне продали ящик пластинок. Некоторые из них оказались безнадежно исцарапанными, на других не было наклеек. Однако несколько пластинок были в отличном состоянии. На одной из них был Концерт для скрипки № 1 Макса Бруха.

Раньше я его не слышала, но стоило его включить, как меня охватило какое-то экстатическое чувство узнавания. Музыка, казалось, проникала глубоко внутрь, трогала и преображала. Я начала танцевать по квартире, хотя на мне было только нижнее белье. Понятия не имела, что делаю, импровизировала как могла, поднимая ноги и запрокидывая голову. Я ловила взгляд своего отражения в длинном зеркале, когда проносилась мимо. Тело больше не казалось громоздким и неуклюжим. Наоборот – оно стало ловким и грациозным.

# Примечания

1

Браун (Brown) – в пер. с англ. – коричневый.