# Однажды ночью в августе

Виктория Хислоп

Спустя пятнадцать лет после того, как увидел свет роман «Остров», Виктория Хислоп возвращается к его героям и воскрешает время, ставшее для нас давним прошлым. В конце 1950-х было создано лекарство от проказы, и на греческом острове Спиналонга у берегов Крита закрылась колония прокаженных. Победа над страшной болезнью означала конец разлуки, которая еще недавно казалась вечной; исцеленные люди наконец смогли обнять своих родных. Это произошло 25 августа 1957 года. Но в разгар праздника внезапно прозвучали выстрелы… Новое горе обрушилось на критян и изменило судьбы многих людей. У кого-то была отнята свобода, кому-то она была дарована вместе с правом трудного выбора: ненавидеть или простить.
Впервые на русском!

> Моей любимой маме Мэри Хэмсон, которой также был посвящен «Остров»

> 28 мая 1927 года – 17 марта 2020 года

Victoria Hislop

ONE AUGUST NIGHT


Copyright © 2020 by Victoria Hislop

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved


© И. Е. Лебедева, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

> Хислоп мастерски изображает теплоту Греции и ее народа… Прекрасно написанная история, которая очарует читателя.

> Daily Express

> Эта превосходно рассказанная история подобна искусно сотканному гобелену, в котором важна каждая нить, – и так, нить за нитью, возникает картина, открывающая нам взаимосвязь между прошлым и будущим…

> Sunday Express

> Ярко, трогательно и увлекательно.

> Observer

> Эта книга пленяет.

> The Times

> Это прекрасное чтение, хотя роман и повествует о трудных временах. Захватывающий роман с достоверным историческим фоном и прекрасным сюжетом.

> Glamour (UK)

> Взгляд на историю в романах Виктории Хислоп – проникновенный и полный сострадания, что присуще и самому автору.

> Scotsman

## Глава 1

Для многих женщин беременность означает хорошее самочувствие и радостное ожидание, но для Анны Вандулакис[1] эта пора превратилась в череду страданий и приступов тошноты. По настоянию врачей первые три месяца Анна провела в постели, поскольку иного способа сохранить ребенка не было. Эти нескончаемые недели лишили молодую женщину жизненной силы – фарфоровая кожа утратила гладкость, а длинные локоны не только перестали блестеть, но и выпадали горстями.

Как только акушерка подтвердила, что угроза выкидыша миновала, муж Анны Андреас пригласил всех работников поместья выпить лучшего вина прошлого урожая. Более сотни человек собрались перед домом на холмах Элунды, чтобы поднять бокал за будущего ребенка. Появление долгожданного наследника предвкушали все, ведь дальнейшее богатство и процветание обширного поместья, принадлежавшего семье Вандулакис, зависело в том числе и от продолжения рода. Поэтому многие были озабочены тем, чтобы Андреас Вандулакис и его жена Анна поскорее произвели на свет наследника.

Анна к гостям не вышла. Сквозь кисейные занавески в спальне она наблюдала за тем, как двоюродный брат мужа Манолис прибыл на праздник первым, а ушел последним. Женщина ни на мгновение не отрывала от мужчины глаз и была уверена, что и он постоянно поглядывал в ее сторону. Но даже это не помогло развеять самый большой страх Анны: быть забытой.

Исключая этот эпизод на празднике в честь будущего наследника, Анна за время беременности ни разу не встречалась с Манолисом. Тот, кому она хотела нравиться, не должен видеть ее такой невзрачной! И она злилась на своего еще не родившегося ребенка за то, что он требует от нее таких жертв.

Последние недели перед родами женщина вновь оказалась прикована к постели. Ребенок лежал в утробе неправильно, спиной к позвоночнику матери, и сами роды были болезненными и травматичными. Тощенький младенец уже не казался таким желанным, поскольку кричал почти без остановки и днем и ночью. Измученная Анна в конце концов заявила, что отказывается кормить грудью и им следует поискать кормилицу.

Рождение дочери не уменьшило ненависти Анны к себе. Чуть ли не за одну ночь статная, пышная женщина превратилась в мешок с костями. Ей было невыносимо видеть себя в зеркале, а ведь раньше она часами могла любоваться своим отражением. Разительная метаморфоза! В нынешней Анне мало кто узнал бы Анну прежнюю, сияющую красотой. Андреаса встревожила подобная перемена в супруге, и он спросил у своей матери: нормально ли это – после родов впадать в острую депрессию? Элефтерии пришлось признать: с невесткой что-то не так. Недавно матерями стали сестры Андреаса, и обе сразу же с упоением погрузились в новые заботы. Элефтерия полагала, что и Анну захватит радость материнства. Пожилую женщину страшно удивило, что невестка отказалась пригласить своего отца взглянуть на новорожденную. Хотя в их доме он не был желанным гостем, Элефтерия находила странным, что Гиоргосу Петракису даже не дали возможности увидеть внучку. Ведь в конце концов, рассуждала женщина, он заслужил немного счастья, учитывая, что младшая дочь Гиоргоса Мария оставалась в лепрозории на Спиналонге – острове, где несколько лет назад скончалась его жена, мать обеих сестер. Однако решение было за Анной, и Элефтерия не собиралась вмешиваться.

Однажды, дней через десять после рождения малышки, Андреас пришел домой немного позже обычного. Он наклонился, чтобы поцеловать жену в щеку, но та привычно отвернулась от мужа.

– Я ходил к священнику, – пояснил Андреас, – договориться насчет крещения.

Анна не стала возражать. Поскольку супруга отказывалась выходить из дому, Андреас был вынужден заниматься вопросами организации торжества самостоятельно. В семье Вандулакис было принято крестить детей в течение нескольких недель после рождения. Даже небольшое отступление от этих сроков нарушало традицию.

– Я также подумал насчет того, кто должен стать крестным отцом нашей малышки, – сказал он без лишних церемоний, – и считаю, что нам следует пригласить Манолиса. Он наш родственник, и мне кажется, он будет лучшим защитником для нашей дочери.

Конечно, кого еще, кроме Манолиса, могли они выбрать на рольноноса[2], ведь ни у Анны, ни у Андреаса не было близких друзей. Однако женщина в глубине души радовалась, что не сама предложила его кандидатуру.

– Прекрасная идея, – отозвалась Анна. – Спросишь у него завтра?

И Андреас впервые за много месяцев увидел на лице своей жены улыбку.

Той ночью Анна впервые за долгое время заставила себя посмотреться в зеркало – и в ужасе отпрянула. Ее кожа была сухой и болезненно-желтоватой, под глазами залегли лиловые тени. Волосы, которыми она когда-то так гордилась, стали тонкими и безжизненными. А куда подевалась роскошная фигура?! Анна испытала настоящий шок от увиденного, но теперь, когда у нее появился стимул, решила вернуть себе восторженные взгляды окружающих, доставлявшие ей ни с чем не сравнимое удовольствие, – взгляды, которые поднимали ее на пьедестал внимания и восхищения. Крещение станет для нее отличным поводом наконец-то выйти в свет, а также впервые за много месяцев увидеться с Манолисом.

Эти мысли так взбудоражили Анну, что она немедленно взялась за себя: начала лучше питаться, больше гулять на свежем воздухе, пользоваться кремами для лица и втирать оливковое масло в волосы, чтобы они снова стали блестящими и шелковистыми. Кроме того, Анна пригласила к себе в дом портного: сшить новое платье к предстоящему торжеству.

Как только Анна опять начала крутиться перед зеркалом, вместо того чтобы отворачиваться от него, женское тщеславие сполна вернулось к ней. Хотя она все еще оставалась сравнительно худой, ее грудь обрела округлость и прекрасно контрастировала с более тонкой, чем прежде, талией.

Анна с головой погрузилась в практические приготовления к крещению: она продумывала угощение, различные наряды для малышки, подарки для гостей, подбирала цветы и музыку. Крестины должны были стать грандиозным событием. На службу в церковь Элунды пригласили огромное количество гостей, а на торжества после крестин – и того больше.

Конец сентября Анна встретила во всеоружии. Она была воодушевлена и взволнована. Новое платье из малинового шелка подчеркивало ее фигуру и льстило вновь обретенным формам.

Чета Вандулакис вместе с малышкой прибыла в церковь, уже полную гостей. В первых рядах сидели остальные Вандулакисы. Глава семьи Александрос держался прямо и с достоинством. Элефтерия, его жена, элегантная и сдержанная, не выказывала никаких эмоций даже сегодня, в этот особенный для ее внучки день. Ольга, старшая из двух сестер Андреаса, вместе со своим мужем Лефтерисом пыталась успокоить своих четверых непослушных отпрысков. Ирини, младшая сестра Андреаса, с двухлетней дочкой на коленях, нервно оглядывалась в поисках мужа – в конце концов тот появился, когда прошла добрая половина службы.

Среди гостей также были многочисленные юристы, работавшие на Вандулакисов, банкиры, управлявшие деньгами этой состоятельной семьи, а также мэры и члены городского совета Элунды, Айос-Николаоса и Неаполи. Все они выглядели весьма официально: мужчины пришли в костюмах, а женщины – в сшитых на заказ платьях. Кроме того, на крестинах присутствовали работники поместья, управляющие, поставщики сельхозтехники, скота и прочего. Все они стояли позади почетных гостей, и обе группы людей разделяла почти видимая постороннему взгляду граница – настолько они различались. У первых одежда была сшита из тонкой ткани высокого качества, вторые же явились в костюмах более простого кроя, из грубоватой материи.

Лишь один член семьи Вандулакис оживленно беседовал как с женами банкиров, так и с работниками поместья. Это был крестный отец новорожденной.

Как только Анна вошла в церковь, все взгляды устремились на нее.

–Панагия му, Матерь Божия, – прикрыв рот рукой, прошептала Ольга на ухо сестре, – что это на ней надето?

– Поверить не могу! – Ирини была потрясена нарядом невестки не меньше сестры.

– Ярко-красный на крестинах? Не слишком ли вульгарно? – возмущалась Ольга.

– Согласна, это перебор, – кивнула Ирини. – Впрочем, вполне в духе Анны…

Малиновый очень шел молодой женщине. Она выглядела в новом платье потрясающе и знала это. Столь яркий и насыщенный цвет создавал вызывающий контраст с ее бледной кожей и волосами оттенка темного шоколада, а вишневая помада, которая подходила далеко не многим женщинам, была смелым акцентом, завершающим образ.

И хотя все взгляды были устремлены на Анну, она не замечала никого, кроме Манолиса. Они давно не виделись, и долгожданная встреча привела обоих в возбуждение. Манолис не мог оторвать восторженного взгляда от своей невестки.

– Анна, думаю, обычай требует… – прервал этот безмолвный диалог Андреас, протягивая своей супруге небольшой белый сверток.

Она, не обращая на мужа ровным счетом никакого внимания, смотрела куда-то вдаль.

– Анна? – позвал Андреас и раздраженно повторил: – Анна!

Ноги ее так тряслись, что она едва могла стоять. Вздрогнув, молодая женщина повернулась к мужу и взяла у него дочь. К ним приблизился Манолис – вскоре ему предстояло стать самой важной после родителей фигурой в жизни этой малышки. Он наклонился, чтобы поцеловать свою будущую крестницу в щеку.

Анна судорожно втянула ноздрями воздух, вдыхая его запах. Мыло? Полевые травы? Любимый Манолисом сорт табака? Если бы ее руки были свободны, она бы непременно запустила пальцы в его волосы. Однако на сей момент хватало и легкого прикосновения его рукава к ее обнаженному локтю.

Краем глаза Анна заметила, как Манолис пожирает ее взглядом, не в силах сдержать восхищение.

– Думаю, пора, – нетерпеливо сказал Андреас. – Нас ждут.

Священник, в богато украшенной золотом ризе и высокой митре с искусной вышивкой, ждал у купели. Внушительная борода доходила ему почти до пояса. В руках священник держал золотой посох. Два диакона в более скромном облачении стояли по обе стороны от него и терялись на фоне величественной высокой фигуры настоятеля.

Трое главных участников церемонии двинулись по проходу. Анна в своем ярко-малиновом платье походила на цветущую розу, по сторонам от нее шествовали двое статных, аристократического вида мужчин в темных костюмах. И прежде отличавшиеся невероятным сходством, сегодня Андреас и Манолис казались зеркальным отражением друг друга.

Закутанный в белое кружево ребенок мирно посапывал на руках у Анны, пребывая в счастливом неведении относительно предстоящего испытания. Однако оно не замедлило начаться: малышку распеленали, обмазали освященным маслом, затем трижды окунули в купель, срезали с головы несколько прядок… После этого девочку вновь запеленали и, держа ее на руках, трижды совершили обход вокруг купели в мерцающем свете свечей. Голоса певчих, странные запахи, незнакомые лица и чужие руки были пугающими для малышки, что уж говорить о самом обряде крещения.

София не переставая плакала всю первую часть церемонии, поэтому гости смогли расслышать разве что отдельные фразы из литургии. Девочка замолчала лишь в тот момент, когда Манолис надел на нее красивый золотой крестик – первый подарок крестного отца своей подопечной.

Анна не смогла сдержать улыбку. «Возможно, София тоже любит красивые украшения, – подумала она. – Совсем как я сама». Женщина надеялась, что Манолис заметил в ее ушах серьги – он подарил их ей на именины.

По традиции оставшуюся часть церемонии младенец проводит на руках у крестного отца. София больше не плакала, лежала смирно и не сводила глаз со своегононоса, пока священник перебрасывал через плечо Манолиса белоснежную ленту, завязав ее узлом, чтобы создать символический круг, соединяющий мужчину и младенца.

Обряд крещения занял не более полутора часов, после чего огромная толпа гостей вышла через большую двустворчатую дверь церкви на яркий солнечный свет. Всем хотелось поскорее покинуть душный храм и поздравить молодых родителей. Многие видели Софию впервые, и особенно не терпелось рассмотреть малышку поближе женской половине собравшихся. Они сгрудились вокруг Манолиса, который с гордостью держал ребенка на руках, не спуская с него восторженного взгляда.

– Карие глаза ей точно достались от отца, – утверждали некоторые из гостей.

– А волосы – от матери, – подхватывали другие.

– Да, кудри точь-в-точь как у Анны, – соглашались третьи.

– Она просто прелесть!

– Красотка, не то слово!

– Идеальный ребенок!

– Тьфу-тьфу-тьфу! – отвечал на это Манолис, поскольку считалось, что любой комплимент мог привлечь внимание дьявола, которого нужно было отвадить именно таким ответом.

Стоя в сторонке и уговаривая своего отца пойти с ними и выпить за здоровье внучки, Анна исподволь наблюдала за Манолисом. Гиоргос отказывался от приглашения, поскольку всегда неловко чувствовал себя в присутствии Вандулакисов. И дело было не только в разном социальном положении обеих семей. Несколько лет назад супруга Гиоргоса Элени скончалась от проказы на острове Спиналонга. Петракисы никогда не упоминали об этом при Вандулакисах. Однако, когда ту же болезнь обнаружили у Марии, младшей сестры Анны, и девушка была вынуждена поселиться на Спиналонге, правда выплыла наружу. И хотя ради собственного достоинства и чести Вандулакисам пришлось пойти на уступки в отношении Анны, оставив молодую женщину в семье, свое презрение к ее отцу они скрывать не собирались и старались держаться от Гиоргоса как можно дальше.

Как только Гиоргос согласился ненадолго присоединиться к празднику, Анна просияла и тут же отошла прочь, готовая ехать домой.

Однако перед отъездом молодых родителей фотограф попросил их попозировать вместе с крестным на ступенях церкви для торжественного снимка на память. Анна, держа малышку на руках, встала между Андреасом и Манолисом. После фотосессии Андреас отвез Анну с Софией обратно в их имение, расположенное на высоких холмах Элунды. Из просторного и светлого дома, возведенного среди оливковых рощ, открывался вид на земельные владения семьи Вандулакис, насчитывавшие несколько тысяч акров. И то была лишь небольшая часть их богатства.

С момента переезда к мужу Анна внесла значительные изменения не только в обстановку комнат, но и во внешний вид дома. Так, перед ним появилась терраса, на которой сегодня стояли стройные ряды столов, украшенных цветами и ломившихся от угощения. В центре каждого стола красовались бутылки с вином и крепким напитком раки. Под соседними деревьями команда поваров жарила на вертеле молодого козленка.

Вскоре начали прибывать первые гости. Они, никого не стесняясь, тут же принялись щедро наливать себе вина и накладывать на тарелки готовые закуски. Большинство присутствующих связывали с Вандулакисами деловые отношения, и складывалось впечатление, что они заслужили такое богатое угощение.

Вернувшись из церкви, Анна передала ребенка няне. София мирно спала, и будить малышку не было никакой необходимости – оставшаяся часть дня не требовала ее присутствия.

Гиоргос прибыл на праздник в числе последних и нервно оглядывал толпу в поисках хотя бы одного знакомого лица. Тут-то его и заметили брат и сестра Ангелопулосы – Фотини была лучшей подругой младшей дочери Гиоргоса, Антонис работал в поместье Вандулакисов.

Лицо старика просветлело при виде молодых людей, идущих ему навстречу. Гиоргос частенько встречал Фотини, поскольку та работала в одной из таверн их родной Плаки, а вот Антониса он видел впервые за долгое время.

– Как поживаете? – искренне поинтересовался Гиоргос. – Вы оба так хороши, даже лучше прежнего!

– Да уж, – скептически ответила Фотини, ткнув брата в бок, – кое-кто даже слишком хорош, и добром это не кончится.

Антонис, без сомнения, был самым красивым мужчиной среди собравшихся. Его миндалевидные карие глаза восхищали всех без исключения еще с той поры, когда он мальчишкой бегал по деревне.

– И все никак не угомонится! – поддразнила брата сестра. – Это вполне могли быть крестины твоего первенца, но, похоже, девушки тебя совсем не интересуют.

– Фотини, ты же знаешь, что это не так, – добродушно возразил Антонис. – Просто я еще не встретил ту самую.

– Хорошая девушка стоит того, чтобы ждать, – понимающе закивал Гиоргос. – Недаром говорят: женился на скорую руку да на долгую муку.

Затем мужчины принялись обсуждать работу Антониса в поместье. Работа эта была не из легких, однако молодой человек хорошо справлялся с нею. Во время немецкой оккупации он храбро сражался в рядах Сопротивления и вернулся домой крепким и выносливым мужчиной. К физическому труду Антонису было не привыкать, и такая работа превратила его в настоящего красавца.

Вскоре к беседующим присоединился Манолис. За последние несколько лет они с Антонисом крепко сдружились и теперь стали неразлейвода. Поначалу Антонис относился к двоюродному брату хозяина с осторожностью, но в конце концов молодые люди обнаружили, что у них много общего, в том числе – страсть к музыке. Они часто играли вместе: Антонис – на деревянной флейтетиаболи, а Манолис – на лире.

Гиоргос поздравил новоиспеченногононоса. Как и многим гостям церемонии, Гиоргосу казалось странным столь поразительное сходство двоюродных братьев. Оба были одинакового роста, под два метра, и сильно выделялись на фоне довольно низкорослых жителей Крита. У обоих высокие скулы, густые темные волосы. Возможно, нижняя челюсть у Андреаса была слегка тяжелее, но не эта особенность позволяла окружающим легко различать братьев. Шалопай и весельчак, Манолис постоянно хохотал и улыбался, и вокруг глаз у него легли глубокие морщинки. Андреас же был довольно суров и угрюм, и будто под тяжестью невеселых мыслей его плечи слегка сутулились.

Вскоре начались танцы, и сперва музыканты заигралисиганос, плавный и легкий танец, участвовать в котором могли как мужчины, так и женщины. На террасе дома Вандулакисов было достаточно места для того, чтобы сотня человек встала в круг. Как только первый круг составился, внутри его тут же образовался второй круг, а затем еще один и еще, пока не получилось четыре концентрических круга.

В оркестре играли десять музыкантов: двое – на лире, трое – на лютнелауто, еще двое – на гитаре и по одному – на скрипке, барабане и мандолине. Нежные и ритмичные звуки зачаровывали. Сиганосявляется медленным вступлением к другому греческому танцу, пентозалису, сложную схему которого знали на Крите даже дети. Едва заслышав знакомую мелодию, они переставали беситься и вставали в круг ко взрослым, уверенно повторяя все движения, будто выучили их еще в утробе матери.

Как только большинство гостей увлеклись танцем, Гиоргос воспользовался моментом, чтобы уйти. Он вежливо попрощался с Вандулакисами и незамеченным покинул праздник.

В какой-то момент по просьбе Антониса Манолис отправился к своему грузовику за лирой. Вернувшись к гостям, он сел, взял в левую руку изящный инструмент, а в правую – смычок. Лира казалась такой маленькой в больших руках Манолиса, однако звук ее был громким и глубоким, и искусную мелодию не могло заглушить даже бренчаниелауто. Темп музыки все убыстрялся, но Манолис не делал пауз, продолжая играть на своем трехструнном инструменте целый час или даже больше.

Лире Манолиса вторили остальные инструменты оркестра. Казалось, у музыкантов открылось второе дыхание. Музыка плыла над толпой гостей, словно искала убежища в окружающих холмах. Взгляд Манолиса был устремлен куда-то вдаль. Хотя он сидел в самом конце ряда, именно к нему было приковано внимание слушателей и именно его мелодия задавала тон оркестру.

Около десяти часов перед гостями выступил известный певец. Это выступление стало важнейшим событием вечера и привнесло в праздник то, что называют греческим словомкефи, –дух неистовой радости.

А под конец вечера Манолис станцевал перед всемизейбекико. От искусных пируэтов танцора невозможно было оторвать глаз. И хотя зейбекико,по сути, выражает душевную боль, Манолис, скорее, просто хвастался перед зрителями своим умением красиво двигаться.

Андреас же большую часть вечера провел в разговорах с родными и близкими, благодаря их за то, что пришли, и за то, какие подарки они приготовили для его дочери. Время от времени он искал глазами жену и замечал, что та улыбается. Впервые за год без малого Андреас видел Анну счастливой и расслабленной. «Наконец-то, – мелькнуло у него в голове, – она становится прежней».

Как только зазвучала новая мелодия, Анна присоединилась к танцующим, и Андреас потерял ее из виду. Иногда в толпе мелькало ее малиновое платье. Наконец, подчиняясь танцевальному ритму, женщина оказалась почти напротив своего супруга, и он смог разглядеть ее лицо. На нем по-прежнему сияла улыбка, а сама Анна, казалось, была полностью захвачена танцем.

* * *

Чтобы прийти в себя после столь роскошного празднества, илигленди, гостям потребовалось несколько дней. Приближалась осень, и работы в поместье становилось с каждым днем все больше, однако люди никак не могли настроиться на рабочий лад.

– Хозяин сам виноват, – пожаловался как-то Антонис своему лучшему другу. – Раки на крестинах было больше, чем воды.

– Уверен, это не помешало нам выпить все до последней капли, – засмеялся в ответ Манолис. – Однако сбор урожая вряд ли получится отложить.

Спустя несколько недель после крестин Софии начался сбор винограда. Виноград перебродит – и получится вино, источник нескончаемого веселья на всем острове.

Разговор происходил в одном изкафенио[3] Плаки. Под конец рабочего дня Манолис заглянул сюда, чтобы повесить свою лиру на стену за стойкой бара, где она хранилась. Бывало, по многочисленным просьбам своих друзей Манолис снимал инструмент с крючка и начинал играть. «Лира – моя единственная любовь», – часто шутил он.

Танцуя с Манолисом на празднике в честь крещения дочери, Анна ощутила жгучее желание снова быть с ним. Его стройная фигура, энергия, с которой он танцевал и играл на лире, пробудили в ней страсть. Молодая женщина стала мечтать о том, чтобы вновь оказаться с Манолисом наедине, и через пару дней ее желание осуществилось.

Это произошло, когда няня Софии вышла с девочкой на прогулку, оставив Анну в доме одну. Несколько дней после крестин малышка вела себя беспокойно, и покачивание коляски успокаивало и убаюкивало ее.

Анна еще никогда не отдавалась Манолису с таким пылом. День был жарким, и окна во всем доме были распахнуты настежь, поэтому Манолису пришлось зажать Анне рот рукой, чтобы заглушить ее стоны. В их занятиях любовью всегда присутствовала толика насилия. От избытка чувств молодая женщина впилась зубами в пальцы возлюбленного.

– Анна! – вырвалось у него.

Она в последний раз резко охнула, не сумев сдержаться, и Манолис застонал от удовольствия.

Некоторое время они оба лежали неподвижно, не в силах пошевелиться. Смятые простыни под ними были мокрыми от пота. Манолис принялся наматывать на свой палец один из темных локонов Анны. Женщина повернула к мужчине голову.

– Я не могу жить без тебя, – прошептала она едва слышно.

– И не нужно,агапе му, любовь моя, – тихо ответил он.

## Глава 2

Весь следующий год Анна и Манолис продолжали встречаться не реже нескольких раз в неделю. Как крестный отец их дочери, Манолис мог бывать у Вандулакисов, когда ему вздумается. София была идеальным предлогом для визитов, хотя большинство из них выпадало на ее ежедневную послеобеденную прогулку. Манолис также был в курсе отъездов Андреаса в Ситию или Ираклион, и это позволяло ему планировать их с Анной встречи более тщательно.

Анна жила сегодняшним днем. Правда, иногда она думала о том, как пройдут два-три дня до следующего свидания с Манолисом, но ее совершенно не волновало, что будет с ними через месяц или через год. Анна знала лишь то, что никогда не чувствовала себя счастливее, чем сейчас.

Как-то раз Анна сидела в своей комнате и листала журнал, тихонько напевая себе под нос. Экономка, кирия[4] Василакис, в это время занималась полировкой мебели. Анна рассматривала в журнале осеннюю коллекцию одежды, потому что сегодня днем к ней должен был приехать портной – снять мерки для новых нарядов. В моде были пышные юбки с завышенной талией, и Анна была уверена, что такой фасон непременно ей пойдет. Планировалось, что портной привезет образцы тканей, и Анна хотела заказать три новых платья одинакового фасона.

Она перегнулась через спинку кресла, чтобы показать экономке одну из фотографий в журнале.

– О, вам такой фасон будет очень к лицу, кирия Анна! – воскликнула экономка, вторя мыслям своей хозяйки. – С каждым днем вы выглядите все лучше и лучше!

То, что щеки Анны вновь сияли здоровым румянцем, а к ее волосам вернулся прежний блеск, действительно замечали многие. Сейчас молодая женщина выглядела даже красивее, чем до беременности.

– Доктора сегодня, конечно, творят чудеса, но если спросите меня, отвечу, что вас кто-то сглазил, – простодушно пояснила экономка.

Анну слегка раздражали доморощенная мудрость и суеверность ее экономки. Кирия Василакис свято верила в способность одного человека околдовать другого – как правило, из ревности, – то есть навести на него порчу. По ее мнению, все люди нуждались в защите отмати – сглаза. Она сама никогда не выходила из дома без назара[5], считая, что этот амулет защитит ее от всех бед и болезней.

Говорить о здоровье экономка могла часами и потому продолжила:

– Современной медицине подвластно многое, хотя далеко не все.

Анна вернулась к своему журналу. Ей претили разговоры о лечебных травах и всевозможных человеческих болячках. Чтобы точно понять, чего она хочет, ей предстояло изучить все эти новомодные плиссе, складки и вырезы, и болтовня экономки мешала молодой женщине сосредоточиться.

– Но вот с чем наши доктора никогда не устанут бороться, – заявила кирия Василакис, – так это с проказой. Все никак не уймутся – ищут и ищут лекарство от этой заразы…

Анна громко вздохнула, выказывая нетерпение. Ей хотелось, чтобы экономка поскорее ушла.

– Поговаривают, будто в этом деле они достигли прогресса! Кто бы мог подумать, а? Люди умирали от проказы тысячи лет, а теперь будто бы нашлось от нее лекарство!

У Анны на мгновение перехватило дыхание. Ее сердце сжалось в груди. Молодая женщина сидела неподвижно, продолжая сжимать повлажневшими ладонями несчастный журнал, пока ее пальцы не начали судорожно комкать страницы.

– Конечно, даже я понимаю, что не все можно вылечить травами. Веками люди пытались победить проказу то змеиным маслом, то экстрактом опунции и еще бог знает чем… Но все было напрасно. Поэтому здорово, что наши прекрасные доктора не сдавались, правда? Все продолжали искать лекарство…

Мебель в комнате уже давно была тщательно натерта пчелиным воском. Кирия Василакис любила, чтобы в доме все блестело как зеркало. В завершение уборки она стряхнула перьевой метелкой пыль со старинных часов, расправила кружевную накидку на комоде и взбила несколько подушек. Анна так и сидела, не в силах пошевелиться.

– Может быть, вам что-нибудь принести, кирия Анна? – участливо спросила экономка. – Если я вам здесь больше не нужна, то, пожалуй, займусь обедом. А коврики вытряхну потом.

Анна покачала головой. Она желала одного: пусть эта женщина, настоящее исчадие ада, наконец заткнется и уйдет. В раздражении бросив журнал на столик, Анна обхватила себя за плечи и попыталась унять дрожь.

Слова экономки никак не шли у нее из головы. Открытие лекарства от проказы было худшим кошмаром Анны. Оно означало возвращение ее сестры Марии со Спиналонги.

Манолис, которого Анна любила всем своим существом, когда-то был помолвлен с Марией, и Анну охватил ужас при мысли о том, что ее роман может скоро закончиться.

Когда прибыли портной со своим помощником – они встали ни свет ни заря, чтобы успеть на автобус из Ираклиона, – им передали, что хозяйке нездоровится и она не в состоянии их принять. Молодая женщина сообщила экономке, что у нее мигрень, и заперлась в своей комнате, задернув шторы на окнах.

Целые сутки Анна провалялась в постели, терзаясь тем, что рассказала ей экономка, однако поздним утром следующего дня вспомнила, что нынче обещал зайти Манолис. Мысль о его приходе заставила Анну встать с кровати.

Она надела нарядное платье, любимое ожерелье и парные к нему серьги, тщательно накрасилась, кончиками пальцев нанесла духи на шею и спустилась по лестнице. В доме стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как тикают часы. Няня с Софией ушли на прогулку, а экономка взяла выходной.

Анна взяла с кухонного стола газету и пробежалась глазами по заголовкам первой полосы. Газета лежала на столе для Андреаса – первым делом по возвращении из поместья он всегда читал свежую прессу. Андреас был человеком привычки. Анна не нашла в газете ничего интересного: бензин снова подорожал; скончался какой-то политик, о котором она никогда прежде не слышала; на каких-то островах к северу от Крита зафиксировали землетрясение.

Анна поставила на стол два стакана и кувшин лимонада, приготовленного кирией Василакис. А затем опустилась на стул и стала ждать. Ей показалось, что прошла целая вечность после того, как часы пробили два. Наконец она услышала, как щелкнул засов на двери.

Раздраженная тем, что Манолис пришел на семь минут позже назначенного времени, Анна не вышла ему навстречу и осталась сидеть за столом. Вместо того чтобы радостно вскочить и побежать навстречу гостю, молодая женщина повернулась спиной к двери.

Для Манолиса такие капризы не были в новинку. Он никогда не придавал им особого значения, потому что обычно умел легко развеять дурное настроение своей любовницы.

–Калимера, агапе му, – весело поздоровался он, но ответа не последовало.

Анна усиленно делала вид, что читает газету, а Манолис тем временем украдкой вытащил цветок из вазы на буфете.

Анна почувствовала, как нежные лепестки цветка щекочут затылок, однако осталась неподвижно сидеть за столом с газетой в руках. Но когда Манолис наклонился вперед, чтобы вставить цветок в вырез платья Анны, и легонько коснулся пальцами ее шеи, женщина сдалась и резко обернулась.

Когда в тот день они с Манолисом занимались любовью, Анна реагировала на каждое его прикосновение особенно остро. Мысли о возвращении сестры заставляли ее вести себя даже более агрессивно, чем обычно. В какой-то момент Анна впилась ногтями в спину Манолиса, расцарапав его кожу чуть ли не до крови.

Некоторое время они лежали неподвижно. Рука Анны мирно покоилась на груди возлюбленного. Но через несколько минут женщину охватила новая волна страха. Не в силах больше держать это в себе, она рассказала Манолису все, что узнала от экономки.

– Думаешь, это ни на что не повлияет? – в который раз спрашивала Анна. Слухи о новом лекарстве от проказы вызвали у нее беспокойство, которое она не могла развеять.

– Что ты имеешь в виду,моро му, малышка моя?

– Ты знаешь, что я имею в виду! Все изменится, если они… если они вернутся.

Манолис наконец понял, что именно тревожило Анну. Все изменится, если вернутся неони, а она. Ее сестра.

Слухи о том, что лекарство от проказы должны вот-вот найти, ходили уже давно. Однако сейчас начали поговаривать уже о том, что вскоре даже самые искалеченные болезнью смогут вернуться к обычной жизни. Но мысли Анны наверняка были заняты лишь одним человеком из сотен прокаженных. Манолис тоже иногда вспоминал о Марии, но никогда не задумывался о том, как ее возвращение с острова может повлиять на его жизнь. Он был уверен, что все отношения между ним и сестрой Анны закончились, когда она уехала на Спиналонгу, хотя официально их помолвка и не была расторгнута.

Манолис резко притянул Анну к себе и страстно поцеловал в губы. Он почувствовал, как тут же все ее тело расслабилось.

– Пообещай мне, что больше не станешь волноваться, – мягко сказал он. – Между нами все останется как прежде. Крестный отец твоей малышки никуда не денется.

– Отец… моей малышки?.. – откликнулась Анна.

– Как знать? – прервал ее Манолис. – В одном я уверен твердо: она моя маленькая крестница, а я ее духовный отец. И только это по-настоящему важно.

Хотя они и пытались быть осторожными во время секса, оба знали, что отцом ребенка мог быть как Андреас, так и Манолис. Ребенок походил на обоих мужчин, что было вполне естественно, ведь и Манолис с Андреасом были похожи как две капли воды. Манолис время от времени размышлял над этим вопросом, но предпочитал на нем сильно не зацикливаться. Анна же, со своей стороны, лелеяла мысль, что отцом ребенка был ее любовник.

Манолис заверил Анну, что, даже если Мария когда-нибудь вернется, их отношения вряд ли возобновятся. Было совершенно немыслимо, чтобы он женился на бывшей прокаженной.

Он снова притянул к себе Анну, и они занялись любовью еще более неистово, чем в первый раз. И только громкий, настойчивый плач Софии, которую няня, вернувшись с прогулки, доставала из коляски, заставил любовников прерваться.

Мужчина тут же вскочил с кровати и поспешно оделся. Некоторое время он постоял у двери, прислушиваясь, а затем, оглянувшись через плечо, улыбнулся своей любовнице, чье нагое безупречное тело простерлось в смятых простынях на кровати.

Анна томно поднесла руку к губам и послала своему возлюбленному воздушный поцелуй.

После этого Манолис повернулся, поднял свои пыльные ботинки с пола и вскоре покинул дом Вандулакисов, спустившись по черной лестнице.

Анна еще немного понежилась в кровати, затем встала, умылась и надела свежее белье. Все знали, что Анна Вандулакис любила днем ненадолго вздремнуть, поэтому слугам не велено было беспокоить хозяйку. Анна расправила простыни на кровати и, взбивая подушки, заметила на одной из них крошечное пятнышко крови Манолиса. Анна сняла наволочку с подушки, бросила ее в корзину для белья и достала из ящика новую.

* * *

Шли месяцы. Анна была требовательной, страстной и пылкой – перед такой триадой Манолис не мог устоять. Ее чувства обострял все возрастающий ужас при мысли о том, что вскоре может появиться лекарство от проказы. Как бы ни утешал ее Манолис, Анна очень боялась возвращения Марии с острова. Страх и ярость в ней клокотали все сильнее, делая ее настроение переменчивым, а поступки – не вполне разумными. Во время визитов Манолиса она не переживала о том, закрыты ли ставни ее окон, а после его ухода не слишком торопилась заправить простыни. Как будто в глубине души Анна хотела, чтобы о ее измене все узнали.

Что будет, если – и это по-прежнему было «если», а не «когда» – Мария вернется со Спиналонги? Анна повторяла этот вопрос из раза в раз, и Манолис уже отчаялся убедить ее в том, что на их отношения возвращение ее сестры никак не повлияет. Он никогда не променяет ее на Марию. Сама мысль об этом была смехотворной. Однако опасения лишь множились внутри Анны, как червяки после дождя.

Манолису пришлось смириться с постоянными разговорами на эту тему. Обычно он умел каким-то волшебным образом воздействовать на Анну, но здесь его магия была бессильна.

## Глава 3

Летним вечером Манолис сидел на террасекафениов Плаке, наслаждаясь вторым графинчиком раки и любуясь видом на залив. И хотя отсюда было хорошо видно Спиналонгу, остров не сильно занимал его мысли.

Тут он заметил приближающуюся к берегу лодку Гиоргоса. Она скользила по поверхности моря, оставляя за собой завораживающий узор из ряби, ровный, словно борозда на вспаханном поле.

Манолис видел, как Гиоргос причалил к берегу, привязал лодку и стал подниматься по склону в деревню. Молодой человек часто угощал пожилого Петракиса выпивкой – он любил поболтать со стариком. Гиоргос был человеком сдержанным и молчаливым, но сегодня чувства явно переполняли старого рыбака – он чуть ли не подпрыгивал на ходу.

– Слышал последние новости? – вместо приветствия спросил он.

Манолис сразу понял, о каких именно новостях говорит Гиоргос. Он кивнул и жестом пригласил старика выпить с ним раки. Мужчины подняли стаканы.

Манолису вдруг вспомнился вечер, когда Гиоргос разыскивал его, чтобы сообщить ужасную новость о болезни Марии, и пришел к нему в бар. Как бледен был тогда старик Петракис, как сутулились его плечи и бегали глаза, словно он боялся встретиться взглядом с Манолисом. Думая об этом сейчас, Манолис осознал, что почти ничего в тот момент не чувствовал, кроме жалости к старику. Ему правда было жаль не себя, а Гиоргоса.

Манолису всегда казалось, что когда-то он любил Марию, однако в последние месяцы у него было достаточно времени, чтобы разобраться в своих чувствах. Вне всякого сомнения, девушка сильно отличалась от всех, кого он когда-либо знал, и особенно привлекала его чистота Марии. Точнее, его манила мысль о том, что именно ему предстоит лишить девушку девственности, вот почему, когда Мария исчезла из жизни Манолиса, он был скорее опечален, нежели подавлен. Видно, им просто не судьба быть вместе.

Теперь ему припоминалось, что тогда он даже испытал своего рода облегчение. Он никогда не мог представить себе, как просыпается изо дня в день рядом с одним и тем же человеком. Это стало бы началом чего-то нового и его концом одновременно.

Однако главным в его отношениях с Марией – и в этом ему было трудно признаться даже самому себе – было то, что они доводили ее сестру почти до исступления. Мысль о том, что Анну медленно, но верно пожирает ревность, всегда поднимала Манолису настроение и придавала еще больше страсти их и без того жарким свиданиям.

Очнувшись от своих мыслей, молодой человек понял, что Гиоргос все это время что-то говорил. Они коротко обсудили новости о возможном излечении проказы.

– Будем надеяться, что новое лекарство окажется действенным.

С этими словами старик поднялся из-за стола. Это было так похоже на него – он не любил рассиживаться.

Жара в это время года не спадала даже к вечеру, поэтому Манолис, как обычно, пошел к скалам, разделся и прыгнул в море. Не дав волосам как следует высохнуть, он отправился домой, чувствуя на своей коже тонкий слой морской соли.

Дни становились все жарче. Это особенно остро ощущалось из-за полного штиля. Море и небо сливались в единую зеркальную поверхность, окаймленную неподвижными деревьями.

В конце недели Манолис получил от Андреаса приглашение на званый обед. Все Вандулакисы, включая семьи Ольги и Ирини, собрались, чтобы отметить именины старшей из сестер Андреаса. Мероприятие обещало быть шумным.

В то время как взрослые решили немного выпить перед обедом, трое сыновей Ольги, старшему из которых еще не исполнилось и семи лет, принялись носиться вверх-вниз по лестнице и взад-вперед по коридорам. Старший притворялся турком и гонялся за двумя младшими, размахивая деревянным мечом, который принес с собой. Как только оба противника оказывались «убиты», игра начиналась заново. Единственным, что старший сын Ольги знал об истории своей страны, был тот факт, что после ряда отчаянных сражений она получила освобождение от почти четырехсотлетнего турецкого владычества. И все развлечения братьев в той или иной степени обыгрывали этот сюжет.

Четырехлетние дочери Ольги и Ирини весело играли вместе на коврике. Им разрешалось не только занимать себя игрушками, но и вовлекать в свои игры Софию. Особенно девочкам нравилось заплетать малышке волосы.

Живая куколка была гораздо интереснее обычных кукол, с их фарфоровыми лицами и странными, будто застывшими, глазами. Пока родителям было не до них, сестры чересчур увлеклись игрой, в результате чего София расплакалась, а «большие» девочки стали капризничать. На шум прибежала няня Софии и забрала малышку с собой, решив, что той пора в кроватку. Старших же девочек пришлось отшлепать, что вызвало новую волну слез.

Несмотря на возникшую суматоху, Манолис находил очаровательным то, как Анна вела себя с ним на глазах у остальных членов семьи. Он знал, что она находила ситуацию неловкой, и его это страшно забавляло.

По традиции в честь праздника все были одеты очень торжественно: Александрос и двое его зятьев облачились в костюмы, а женщины – в свои лучшие вечерние наряды. На Манолисе была ослепительно-белая рубашка, а на Анне – изумрудно-зеленое шелковое платье. Молодой человек частенько искал взглядом свою любовницу – ревность была ей чрезвычайно к лицу.

# Примечания

1

Здесь и далее греческие женские фамилии приводятся в написании автора. Также по воле автора сделаны небольшие изменения в написании греческих имен и названий по сравнению с романом «Остров» (см. Послесловие). –Здесь и далее примеч. перев.

2

Нонос– крестный отец.

3

Кафенио –традиционная греческая кофейня, кафе.

4

Кирия– госпожа; кирие– господин.

5

Назар– распространенный амулет от сглаза в виде синей плоской бусины со зрачком.