Бадри Шарвадзе
Дочери Лота и бездарный подмастерье. Часть 2

Часть вторая

Глава 1

I

Звук захлопнувшейся входной двери, оповестивший о выходе Аколазии из дома, донесся до проспавшего все утро Подмастерья сквозь сон. Он не разбудил его, ибо тяга ко сну еще довольно долго держала его сознание отключенным от притаившихся на время мыслей. Проснувшись, прежде чем пошевелиться и открыть глаза, он перво-наперво попытался определить сколько времени прошло с момента ухода Аколазии. “Прошло не бо лее часа. Если сейчас примерно одиннадцать, она вышла около десяти. Не вытерпела до полудня. Сейчас она долж на уже подъезжать к аэропорту”, подумал он. “Если самолет опо здает не более чем на час, к четырем они должны быть дома”, за ботясь, как всегда о строгом соблюдении рабочего графика, успокоил себя Подмастерье.

Несмотря на позднее время, он не спешил вставать. Он даже придумал уловку, чтобы подольше понежиться в постели. Она состояла в том, что он обязывался не вставать, не решив, какую тему предложит Аколазии в очередном курсе. Хотя некоторые его соображения устоялись задолго не только до утра, но и до встречи с Аколазией, задача казалась очень привлекательной и без того, что возможность ее решения возводила ленивые потягивания и переворачивания в постели до необходимых для нее условий.

С самого начала было ясно, что о выходе за пределы древнего мира не могло быть и речи. Но в самом древнем мире следовало сделать выбор, неслучайность которого должна была быть обоснована на совесть. Это было тем важнее, что Подмастерье заранее знал, в пользу кого этот выбор будет сделан, а еще более важным было то, что он не обманывался на счет того, почему этот выбор был таким, а не иным.

Да, он должен был отдать предпочтение древним евреям перед древними египтянами и древними римлянами и знал, что авторитет Ветхого завета влияет на него и теми своими сторонами, которые не были освоены сознательно, да и вряд ли были освоены вообще. Простой отказ от древнеегипетской и древнеримской культур он пресек в себе с самого начала.

И хотя он не мог полностью избавиться от признаков игры в своем намерении мотивировать отказ от них, он по меньшей мере мог утешить себя тем, что отнесется к игре со всей серьезностью и не допустит заметных отклонений от ее правил. Он не упустил случая похвалить себя за то, что не уцепился за вполне благовидное решение не слишком задерживаться на обоснованности выбора, наметив курсы, основанные на древнеегипетском и древнеримском духовном опыте вслед за древнееврейским.

К непосредственным проявлениям честности было приписано возражение, что даже если откладываемым на будущее курсам суждено осуществиться, смещающее их во времени предпочтение нужно было оправдать.

Застраховав себя от расставания с постелью по меньшей мере на час и устроившись поудобнее, Подмастерье, не открывая глаз, предался усиленным размышлениям.

II

Самым естественным путем обоснования выбора представлялось выявление достоинств одного опыта над другим, но поскольку до прохождения курса полностью говорить о достоинствах было неуместно, причем как в отношении выбранного курса, так и в отношении отвергнутых, Подмастерье вынужден был ограничиться указанием на недостаточность достоинств отвергаемых культур в интересующем его аспекте. Благо, взаимоотношения мужчины и женщины никогда не находились на периферии сколько-нибудь выдающихся культур.

То, что от древнеегипетской культуры сохранилось сравнительно мало текстов, относительная незначительность которых не представляла большой тайны, облегчало проникновение в эту культуру через толкование сохранившихся памятников несловесного рода. Ведь мыслительная способность народа и его отдельных представителей могла проявиться в изобразительном искусстве, причем в более непосредственном и не столь подвластном искажениям толкователей виде.

Подмастерье представил себе картину одного древнеегипетского художника, – которого трудно было не величать мыслителем, – изобразившего землю в облике лежащего на спине обнаженного мужчины с эрегированным детородным органом, а небо – в облике изогнувшейся обнаженной женщины, склонившейся

над ним и, быть может, изгибом тела отражающей тогдашнее представление о небосводе.

В чем же проявлялась работа мысли художника, на первый взгляд запечатлевшего лишь одну из возможных поз любовного сношения? То, что истиной отношения между мужчиной и женщиной в ее наивысшем и благороднейшем смысле в обыденном представлении является порождение и поддержание жизни, скорее затемняет сущность отношений между ними, чем проясняет ее.

Древнеегипетский художник дерзнул посягнуть на привычное и достоверное представление о том, что мужчина олицетворяет оплодотворяющее начало, а женщина – оплодотворяемое, перетолковать которое, казалось бы невозможно, и перевернул его вверх дном. Вряд ли забыв о естественных функциях мужчины и женщины, а значит, памятуя о том, символами чего они могут служить, художник хотел, видимо, отразить и нечто такое, что не могло быть сведено к первой приходящей в голову мысли об их отношениях, но что, однако же, могло быть выражено наилучшим образом именно ими.

Быть может, ему важно было подчеркнуть, что для возникновения жизни необходимо поражаться; тогда, порождение естественнее всего перенести на поражающую составляющую, каковой, все по тому же обыденнейшему представлению, является женщина. Мужчине же отводится роль терпящего поражение, пассивного начала. Художник в своей картине подчеркивает значение предфазы отношений, которая, в силу, быть может, более земных, более плотских, представлений теряется в общераспространенных. А между тем эта начальная фаза для своего осуществления нуждается и в духовном опосредовании, правда, это последнее в большинстве случаев имеет подчиненное значение.

III

И вот, нужно было придраться к прекрасному ходу мысли древнего египтянина, чтобы завоевать право углубления в него в неопределенном будущем. С самого же начала Подмастерье отбросил мысль о том, что художник в своей картине противостоял господствовавшему в его эпоху взгляду или даже взбунтовался против него.

Если бы это было так, то его нельзя было бы с полным правом считать выразителем своей эпохи, ибо бунтари всегда неправы, как был твердо убежден Подмастерье. Если же в Древнем Египте господствовал обыденный взгляд на отношения между мужчиной и женщиной, то во весь рост вставал вопрос о качестве его культуры, который никак не мог быть решен положительно.

Оставалось считать, что в тех слоях населения Древнего Египта, которые и создавали духовную жизнь, исповедовался нестандартный с точки зрения нашей эпохи взгляд на удельный вес и значение женщины. Но с какой точки зрения следовало судить и оценивать этот языческий взгляд? Конечно, мужественнее было бы сразиться с ним с точки зрения иного, но также языческого мира, древнегреческого.

Подмастерье сожалел, что не мог справиться с Древним Египтом не выходя за его пределы. Но было ли возможно вообще поступить иначе, когда дело осложнялось его очарованием? Попытка бросить тень на возвышенность древнеегипетского духа и принизить его соображением, что увязывание с женщиной оплодотворяющего начала является шагом в правильном направлении, лишь в конце которого можно было бы дойти до подлинного понимания наилучшего образа ее самоутверждения через проституцию, была сразу же расценена как проявление малодушия, но чем больше он думал, тем яснее ему становилось, что благодаря этому соображению он набрел на правильный путь, по которому следовало идти дальше.

Итак, один за другим всплыли вопросы: какой внутренний смысл имело оплодотворение женщиной мужчины? Какой символический смысл могло иметь плодоношение мужчины, ведь земля не могла не считаться плодоносящей? Чего не хватало этим образам с точки зрения более развитого понятийного мышления древних греков, которые связывали мужское начало с предельным, а женское – с беспредельным, причем понимали предельность как завершенность, совершенство, неподвижность.

Постепенно Подмастерье начал склоняться к мысли, что переоценивал демократизм древних египтян в отношении к женщине и выдавал желаемое за действительное. На самом деле предоставление женскому образу большего пространства на древнеегипетской картине, его подвижность и беспредельность в некотором смысле отвечали представлению о большей служебной функции женщины и связанной со службой свободе быть используемой.

Об этом недвусмысленно свидетельствовало то, что женский образ охватывал, обтекал, перекрывал мужской. Плодоносность женского начала следовало понимать как постоянную готовность к возможному и многообразному обслуживанию и предоставлению себя мужчине. Плодоносность мужчины лишь подчеркивала его независимое от женщины положение, на самом деле безмерно преувеличенное.

Вся сцена, представляющая одно из положений полового сношения, оказывалась пародирующей долю женщины, ибо, будучи подвижной, она несла с собой все несовершенство, связанное с подвижностью.

Что же получалось? Вместо на первый взгляд честно вычитываемого возвеличения женщины рефлексия доводила до скрытого за ним ее пренебрежения и даже осмеяния. О судьбах проституции в древнем Египте можно было далее не спрашивать.

Участь Древнего Египта была решена; Подмастерье мстил единственным доступным ему способом. Уже подкрадываясь к Древнему Риму, он на секунду снова должен был отвлечься на Древний Египет. Напрашивалось предложение о прохождении нового круга в пользу начального положительного истолкования картины, но после трудов, стоивших немалых жертв, Подмастерье посчитал себя вправе не углубляться далее в данный вопрос.

IV

Спорность положения, согласно которому древнеримская культура должна была характеризоваться по культурной ценности, зародившейся в ней, когда ее пик был уже пройден, с самого начала противостоявшей ей и волей-неволей стремившейся ее подорвать, была легко разрешена соображением, что отрицающее начало, то есть христианство в данном случае, сильно зависело от отрицаемого, языческого древнеримского мира. То, что именно в христианстве древнеримские достоинства отразились лучше всего, было для Подмастерья действенным рабочим положением, и поэтому тратить время на его уразумение не приходилось.

Но что же подстерегало замысел Подмастерья? Если бы он убедил себя в недостаточности христианства для понимания подлинных трудностей проституции, то тем самым у него получилось бы восхваление древних римлян за кардинальное духовное противостояние христианства и древнеримского язычества, и неотложной задачей стало бы устранение этой неувязки. Но как?

Развенчать оба мировоззрения казалось сверхзадачей, отступление перед которой без боя не очень-то воспламеняло душу. Но и без оглядки бросаться на нее, чтобы сломать себе шею, было не очень-то разумно. Останавливаться на полдороге было невозможно из-за вошедшей в свои права инерции и, оставаясь под тонким покрывалом с закрытыми глазами, он решил было рассчитаться и с Древним Римом и с его порождением, ставшим его могильщиком.

Выбор материала произошел внезапно. Им стал известный новозаветный эпизод с Христом и прелюбодейкой, приведенной к нему на суд. Принимаясь за изучение новозаветных книг, Подмастерье каждый раз признавался себе в неудовлетворительном понимании им изучаемого, и чем проще казалась с каждым прочтением ткань повествования, тем сложнее становилось постигать ее разумом.

Подмастерье вспомнил, что долго бился над подзаголовком этого эпизода, который по воле редакторов имеющегося у него издания, указывал на “прощение грешницы”. С одной стороны, было ясно, что в этом подзаголовке выраже но одно из возможных пониманий происшедшего, но ни с толкованием действия Иисуса как прощения, ни тем более с классификацией приведенной к нему женщины как грешницы он не мог согласиться.

Он полагал, что в действии Иисуса важным было не столько прощение грешницы, сколько осуждение тех, кто привел ее к нему и кого новозаветный писатель называл “кни жниками и фарисеями”, неоправданно сваливая в одну кучу. Травля книжников, несмотря на их существующие и несуществующие грехи, и отдаленность от подлинной начитанности и образованности не могла нравиться Подмастерью, и он не мог стать на сторону необразованных и чистых сердцем, даже если бы все книжники поголовно темнили в душе.

Ненависть к книжникам имела, по мнению Подмастерья, вполне прозаическую подоплеку и призвана была, правда далеко не адекватным способом, компенсировать необразованность тех, кто преображался благодаря од ной лишь вере. “Грешница” же, вернее отношение к ней, служит для уяснения различия в понимании, существующего между Иисусом и людьми. В более подходящем заголовке эпизода следовало бы отразить отношение, или результат отношения, между Иисусом и его искусителями, либо отдельно, либо вместе с отношением к женщине.

Подмастерье помнил слова Иисуса, сказанные женщине: “Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши”. А из них можно было понять, что приравнивание отказа от осуж дения к прощению – не более, чем интерпретация, вряд ли выражающая подлинное положение вещей.

Конечно, можно было бы полагать, что слова Иисуса имеют для женщины значение предупреждения, чтобы она впредь не грешила, но более достоверным Подмастерью казалось такое истолкование его слов, согласно которому ударение падало не столько на то, чтобы она не грешила, сколько на то, чтобы она не грешила постольку, поскольку людское мракобесие не всегда будет считаться с совестью при замышлении расправы с ней, не говоря уже о том, что взять ее под защиту будет некому и ее беззащитность обернется для нее ничем не возместимым унижением.

V

Уверенность лиц, разыгрывающих новозаветный эпизод, была малоубедительной. Действительность, создаваемая порочностью людей, далеко не представлялась такой, против которой во что бы то ни стало следовало бороться. Груз утомленности лежал на образах людей. Если Иисус и остальные действующие лица были поставлены перед фактом прелюбодеяния женщины, то в их отношении к требующему искоренения явлению трудно было усмотреть стремление – а значит и способность – исправить что-что, довести свое понимание до осуществления.

Потребность в слове в большинстве случаев появляется там, где действие исчерпало себя, сошло на нет, и пытаться управлять деянием, воздействовать на него словом с надеждой на успех можно лишь с очень малой вероятностью.

Как книжники и фарисеи, приведшие женщину к Иисусу для того, чтобы уличить его и обвинить, т.е. сталкивающиеся со злом, заранее определяя свои намерения, и пытающиеся поставить само существование зла на службу своим интересам, – что указывает на перенесение центра тяжести на сознание, – так и Иисус, обличивший их совесть и советующий женщине больше не прелюбодействовать – а реальная распутница, убедившаяся в греховности тех, кто ее обвинял, даже пройдя через нравственную встряску, еще с меньшей опаской и оглядкой занималась бы своим (впрочем, правильнее было бы говорить – общим) делом, – ограничиваются пониманием, и Подмастерье считал себя вправе остаться неудовлетворенным, так как там, где довольствуются разумом, имеющим своим содержанием отражение действительных отношений, без выхода на эту действительность, там, как ему казалось, просто злоупотребляют одним, пусть наиболее важным и бросающимся в глаза, из естественных человеческих навыков.

Можно ли было серьезно полагать, что людям недоставало понимания, разума, пусть в признаваемых самыми неразумными действиях? Подмастерье так не считал. Блага от понимания, несмотря на их очевидную ценность, не следовало переоценивать, а рассмотрение и оценка всего под углом зрения разумения должны были быть сочтены подслеповатым преувеличением. Суть многих подлинных достижений духа человеческого также мало была обязана разуму и зачастую обрекала на муки отрицания многое из предпринятого разумом, хотя и уменьшала безграничные трудности при воплощении даже самой мизерной доли замыслов.

Древние греки не мирились с действительностью и в отместку за то, что она угнетала их, создавали свою собственную, духовную действительность, в своей поражаемости превзошедшую естественную, физическую действительность. Христианство же, несмотря на всю свою устремленность на иную, отличную действительность, в конечном счете примиряло с этим, подлунным миром. Да, и этого было немало, но в направлении, принятом христианством, не хватало большего для подлинно человеческого понимания проституции. Примирение с этим, нашим миром, убивающим своей нескончаемой единственностью, как оно ни располагало к себе, по своим результатам заставляло обратиться к нему спиной.

Конечно, можно было говорить о некотором усложнении сознания в христианстве из-за появления в нем многозначительного идеала в виде преимущественно нравственного сознания. Но оно свидетельствует, скорее, об осознании слабости, неспособности человека тверже опереться на свой жизненный опыт, чем на сколько-нибудь ощутимое усовершенствование обладания добродетелью, достигнутого древнегреческим язычеством.

Беспощадность, навязываемая человеку в любом сколько-нибудь жизненно важном действии, по мнению Подмастерья, мыслилась в христианстве от человека к миру как нечто не главное, и, вполне в духе такого представления, противостояние этой беспощадности, ее удовлетворение, не предполагалось в реальном мире.

VI

Но все же, как следовало поступить Иисусу, чтобы его действие было оценено еще выше? Возможно ли это было вообще? Да, от ответственности он не ушел, но и брать всю ответственность на себя не намеревался. Справедливости ради нужно было заметить, что в эпоху выродившейся проституции Иисус решал другие, глобальные проблемы и посвятить себя всецело ей не представлялось никакой возможности.

Позицию Иисуса, скорее всего, можно было охарактеризовать как исповедание умеренного невмешательства, далеко отстоящую от позиции воинствующего оправдания, требующей напряжения всех умственных и физических сил на протяжении всей жизни. В конце концов поставленный вопрос о возможном ином поступке Иисуса был признан неправомерным и превышающим своим охватом подразумеваемых трудностей способности того, кто задал его.

Подмастерье почувствовал, что, пожалуй, наступило время расстаться с постелью, ибо уже ничем нельзя оправдать свое сибаритство, грозящее перейти все границы.

Было начало первого. Пожалуй, так поздно он не вставал на протяжении всех последних лет. Но энергично принявшись за утрен ний туалет, он предполагал “размочить” план занятий до двух часов дня хотя бы одним часиком. Так он и поступил, и гнетущее впечатление от утреннего бездельничанья было несколько смягчено. Днем он совершил часовую прогулку, по понятным причинам урезав количество посещаемых им обычно мест, и возвращался в надежде увидеть у себя дома обеих сестер. Но дома их не оказалось.

Занятия были продолжены. Минут через двадцать знакомое позвякивание в замочной скважине так обрадовало его, что он от волнения замер, а несколько секунд спустя сорвался с места. Лколазия уже прикрыла входную дверь, и в передней было довольно темно. Рядом с ней, с сумками в руках и, видимо, терпеливо дожидаясь, куда ей укажут идти, стояла Детерима.

– Входите, пожалуйста! – сказал Мохтерион, не глядя на нее и приоткрывая вторую половину двери, ведущей в залу.

Детерима чуть посторонилась, но медлила входить.

– Чего ж ты смотришь? Заходи! -пригласила Аколазия.

Гвальдрин опередил всех и находился, видимо, уже в своей комнате. Детерима сделала несколько шагов вслед за Аколазией, а когда Подмастерье оказался рядом с ней и наклонился, чтобы взять у нее из рук сумку, остановилась и не без некоторого смущения произнесла:

– Не беспокойтесь. Она не очень тяжелая."

Подмастерье не стал настаивать.

– В прихожей я не поздоровался с вами, потому что не видел вашего лица. А сейчас вроде бы поздновато. Как вы долетели?

– Спасибо, без приключений. Мы с Аколазией уже более двух часов ничего другого не делаем, как только здороваемся с вами, правда, заочно.

– Более двух часов? Но из аэропорта до города не более получаса езды.

– Мы отметили нашу встречу в ресторане аэропорта.

– Вот это оригинально! А дома вы не собираетесь праздновать?

– И дома отпразднуем. Только отдохнем немного!"

Они вошли в комнату. Аколазия хотела было раздеться донага, как делала обычно, но вовремя спохватилась и теперь, почти умоляя взглядом, дожидалась его выхода, чтобы все- таки дать волю устоявшейся привычке.

– Не буду вам мешать, – поспешно проговорил Подмастерье и удалился. Он услышал, как за спиной накинули крючок. Аколазия наконец получила право поступить так, как ей хотелось.

VII

Детерима была во всех отношениях более привлекательной, чем Аколазия. По крайней мере, когда они были рядом, ни один мужчина не предпочел бы ей сестру. Этот бесспорный факт не очень радовал, но по какой-то странной причине он был рад тому, что по прихоти судьбы был близок с Аколазией, и даже если в дальнейшем то, что связывало его с ней, могло бы быть потеснено отношением с Детеримой, то в некотором вполне определенном

смысле не могло бы быть превзойдено.

Подмастерье не смог сдержать удивления по поводу того, как мало его волнует подключение Детеримы к общему делу. Отчасти это объяснялось тем, что он уже думал об этом раньше, но более существенным было то, что он взял на вооружение следующее положение: помешать делу он ей не позволит, ибо его неспособность воспрепятствовать ей повлечет полное разрушение; а что до ее участия в нем, решение этого вопроса полностью предоставлялось ей. Впрочем, лучше было не откладывать с прояснением этого вопроса и, в случае надобности, повлиять на Детериму.

Когда вскоре послышались звуки, свидетельствующие о появлении посетитилей и возвестившие о начале трудового дня, можно было с точностью предсказать, что это Доик или Тортор с завербованными новобранцами. Очень много значащее в данном случае предсказание оправдалось и явило глазам деловито настроенного хозяина Доика с известным ему по вчерашнему посещению Апруном.

Как понял Подмастерье, главная цель визита заключалась во всемерном ублажении Апруна, и, ничего не имея против этого и желая еще кое-что уточнить относительно наличных видов услуг, он ввел гостей в свою комнату, а сам отправился к сестрам. Дверь открыла Детерима. Аколазия, видимо, считала, что передвижение по квартире поможет младшей сестре быстрее освоиться и, наверно, не ошибалась в этом.

Как только Мохтерион вошел в комнату, она, не глядя на него и поправляя перед зеркалом платье, сказала:

– Я сейчас выйду."

По ее голосу Мохтерион догадался, что она не хочет говорить при Детериме, и, несколько разочарованный тем, что могло стоять за ее нежеланием, вернулся в залу.

– Ты с ней еще не говорила? – спросил он вполголоса, как только она прикрыла дверь.

– Нет. Пусть немножко освоится.

– Осваиваться можно только в деле, – недовольно пробурчал Подмастерье. – Доик привел одного клиента. Сам он вряд ли “потянется”, и Детерима немножко от этого потеряет."

Уже направившись к себе, он обернулся и спросил ее, указывая на дверь ее комнаты:

– Она не выйдет оттуда?

– Нет. Я ей разрешила влетать только через окно.

– Уже и спросить нельзя, – махнул рукой Мохтерион и вышел.

VIII

Кругленький, низенький и учтивый Апрун не должен был, по мнению Мохтериона, доставить много хлопот Аколазии. Подмастерье порасспросил Доика о нем для самоуспокоения. Сведения были вполне утешительными. Апрун увлекался легкой музыкой и был даже музыкантом от нее. Кроме того, работал товароведом в небольшом хозяйственном магазине, вполне обеспечивавшем тесные и крепкие связи с окружающим миром, а самое главное, одно время он был одноклассником Доика.

Доик недолго терпел расспросы и, убедившись в том, что если интересующий его вопрос и стоит в повестке дня, то отнюдь не на том месте, на котором ему хотелось бы, посчитал необходимым самому вмешаться, чтобы навести порядок.

– Где обещанное лакомство?

– Ты о чем? – искренне удивился Подмастерье.

– О ком, дорогой, о ком! О сестре Аколазии.

– Разве я тебе говорил о ней?

– Разве?! Разве ты жалуешься на свою память?

– На память – нет. А вот на сестру Аколазии я пока жалуюсь.

– Как, она здесь?

– Да.

– Ну и что же?

– Придется повременить.

– Вот дура, вот дура… Но погоди. А ты для чего здесь, начальничек? Тащи ее сюда, хоть за волосы.

– Не спеши, Доик, не спеши закидывать в пасть незрелую ягодку.

– И это говоришь ты? Постоянно подсовываешь перезрелую падаль.

– Вот не думал, что ты обо мне такого мнения.

– Не о тебе, а о тех, кого ты подкидываешь. Какова она из себя?

– Лучше Аколазии. Никакого сравнения. Но придется подождать.

– Ну что ж, подождем. Спешить мне некуда. Но смотри, сообщи мне, когда созреет.

– Куда ж я денусь, сообщу, и, учитывая твои заслуги, тебе – одному из первых.

– Ну, обнадежил старика.

Через некоторое время улыбающийся Апрун присоединился к ним.

– Быстренько же ты управился с делами! – вставая с дивана, сказал Доик.

– А как же! Кончил дело…

– Гуляю я всегда смело, – перебил Апруна одноклассник.

– Гуляка, как ты решил, навестишь даму? – поинтересовался Апрун.

– Нет, дружок. У меня тут сети расставлены на другого зверька.

– Трогаем вместе?

– Обязательно.

– А как же твоя охота?

– Перебьюсь."

Подмастерье проводил их до подъезда.

IX

Когда Подмастерье посмотрел на книжную полку, ему стало немного грустно от того, что с приездом Детеримы время на чтение у Аколазии, по всей видимости, резко сократится и удовольствию, получаемому от мертвых львов – французских романистов – грозит замена счастьем от общения с живым щенком – Детеримой. Но несмотря на сомнения в том, что потребность в книгах можно будет реанимировать, он, как ни в чем не бывало, открыл дверцу книжного шкафа и как в лучшие времена принялся за уже полюбившееся ему на беду занятие – подыскивание очередного романа для Аколазии.

Потребовалось несколько секунд, чтобы он окончательно предпочел другим книгам “Не скромные сокровища”. Он достал книгу из шкафа и положил ее на условленное для нее место. Не успел он прикрыть дверцу и повернуть ключ, как произошло маленькое чудо, которое не столько избавило его от напрасных сомнений и положило им конец, сколько наказало за неверие.

Вошла Аколазия и, сразу же взяв книгу, сказала:

– А я за ней и шла!

– А где предыдущая? – строго спросил Подмастерье.

– Я ее посоветовала прочесть Детериме. Если уж у тебя и не библиотека, то у нас получится настоящий читальный зал. Ты не возражаешь?

– Нет. Напротив. Может, у нас не единственный на белом свете дом терпимости, но сомневаюсь, чтобы какой-нибудь другой совмещал в себе библиотеку и читальный зал.

– Я тоже так думаю.

Послышался стук.

– Я пойду к себе, – сказала Аколазия.

– Это, наверно, к тебе, – высказал предположение Подмастерье.

– Все равно. Хоть книгу отнесу, – и она исчезла до того, как Подмастерье успел накинуть халат.

Тортор не изменил своему слову и представил свою молодую энергию, помноженную на энергии еще двух субъектов, представляющих темный и потный люд в лице Подекса, своего соседа, служившего заправщиком бензина в таксопарке, и его друга Онира, наверняка жившего в современной квартире, но, судя по взгляду, тосковавшего по пещере. Он работал подсобным рабочим в бригаде, обслуживающей учреждения местной Академии наук.

Все трое расселись на диване. Аколазия была приведена в готовность, и Тортор, не поднимая вопроса о том, чтобы уступить очередь членам своей команды, вошел в залу поступью победителя, входящего в капитулировавший город, не совсем уверенный в милосердии покорившего его героя.

Подмастерье, оставшись с Подексом и Ониром, приготовился к самым тяжелым испытаниям, и, может, поэтому, ему пришлось не так трудно, тем более, что надежда на быстрое появление Тортора постоянно поддерживала его.

– Ты что, дружок, ляльками балуешься? – спросил Подекс тоном, от которого у Мох- териона по телу пробежала дрожь.

Мгновенно было признано нецелесообразным проявить воспитание и обращаться с ним на вы.

– Приходится, как видишь, – стараясь подавить нотки самодовольства в голосе, ответил

он.

– Ловко ж ты устроился. А ты что, живешь здесь один?

– Да.

– И много зарабатываешь?

– На сухари хватает.

– Не прибедняйся. Небось, шашлыки в день по два раза жуешь.

– Я не большой любитель мяса.

– Так я тебе и поверил. Хрустел бы ты сухарями, так за ляльками не гонялся бы.

– А кто тебе сказал, что я за ними гоняюсь?

– Гоняешься, не гоняешься – один черт. Да вот мы-то сюда примчались! Ты, наверно, сотню-другую покрываешь в месяц."

Мохтерион промолчал.

– Ну, сознавайся, – гаденько рассмеялся Подекс.

– Этого я желаю тебе, – сказал Мохтерион, пытаясь, чтобы голос звучал подружелюбнее.

К счастью, Онир не вмешивался в разговор и сидел молча, с тупым равнодушием наблюдая за говорящими. Послышался скрип резко открывшейся двери, и в комнату вошел Тортор.

X

Наступила очередь Подекса.

– Ну, братцы, не скучайте без меня, – возбужденно проговорил он и направился в залу.

Тортор был готов, по всей видимости, превзойти самого себя.

– Завтра я договорился о встрече со своим близким другом. Мы придем чуть попозже, чем сегодня, – перебросив ногу на ногу и откинувшись на спинку дивана, сообщил он.

– Милости просим, – ответил Мохтерион.

Тортор что-то спросил у Онира, и Подмастерье, воспользовавшись моментом, тут же отошел от них к своему столу и попробовал отключиться. К счастью, между ними завязалась беседа, и сделать это не составило большого труда.

Минут через пятнадцать Подмастерье начал волноваться из-за задержки Подекса, хотя и понимал, что от него и от Тортора нельзя требовать одинаковой прыти. Все же явственно прорывающаяся неприязнь к Подексу постоянно подстегивала Мохтериона, заставляя его желать быстрейшего окончания визита, и в результате, из-за его задержки, переходила в волнение.

Подмастерье не расслышал, как Подекс вышел из залы. Он вошел в комнату как бы крадучись.

– Онир, чего ж ты ждешь, заходи! – учтиво обратился он к дружку.

Мохтериона, видимо, под впечатлением вороватой предупредительности

Подекса, инстинктивно потянуло к Аколазии. Он опередил Онира, который почему-то замешкался, и вошел в залу. Аколазии там не было. Он пошел дальше и, миновав узкий и короткий коридор, примыкающий к ее комнате, без предупреждения вошел в небольшую кухню, служащую и ванной и в исключительных случаях туалетом.

– Они заплатили? – спросил он не глядя на нее.

– Тортор оставил деньги только за себя."

Сердце Мохтериона учащенно забилось, но думал он лишь о том, чтобы не дать повода для обиды Подексу и его другу.

– Извините, вы заплатите после? – спросил он Подекса, развалившегося на диване рядом с продолжавшим стоять Ониром.

– Заплатим, заплатим… – небрежно отмахнулся Подекс как бы недопонимая, чего от него еще могут хотеть после навязанной только что нагрузки. – Заходи, заходи же, что ты стал как истукан! – развязно обратился он к Ониру.

– Извините! Погодите минутку. Лучше расплатиться сейчас, – вырвалось у Мохтериона.

Уже сказав это, он понял, что если бы заранее взвесил выгоды и убытки от своей просьбы, до нее самой дело не дошло бы.

– Сейчас?! Пусть будет сейчас, – улыбаясь, проговорил Подекс и начал рыться в карманах. – А сколько нужно за двоих?

– Тортор не говорил вам?"

Тортор тоже заулыбался.

– Я же тебе несколько раз говорил, когда мы пили пиво, – сказал Тортор Подексу.

– Ах, да, я забыл. Онир, поищи-ка у себя деньжат, я, кажется, забыл свои дома.

Но Онир не пошевелился

– Тортор, ты не выручишь?

– Я последние деньги оставил ей.

– Онир, что, и у тебя ни копейки? Ладно, не огорчайся. Заходи же, заходи. Что, зря ты плелся в такую даль? – не меняя интонации сказал Подекс.

– Вы что, ребята, шутите?! Терпите пустые карманы, потерпели бы и без женщин, – вкрадчивым голосом сказал Подмастерье.

– А ты молодым не был? Надел на себя красную тряпку и думаешь, что кроме хапанья денег на свете ничего другого не существует? – перестал наконец улыбаться Подекс. – Да иди же, который раз тебе говорю, – снова бросил он Ониру.

– Никуда он не пойдет, – резко проговорил Подмастерье. – Пора бы вам знать, что лучше не оставлять после себя долги.

– Долги?! Какие долги? Можно подумать, сто тысяч задолжали, – начал входить в роль Подекс.

– Подекс, хватит. Пошли, – сказал Онир.

– Дурак ты! Я тебе про одно, а ты…

– Это действительно было бы лучше, – не сдержался Подмастерье.

Встал и Тортор. Последним к ним присоединился Подекс.

– Мы еще зайдем, – обнадежил хозяина Подекс.

– Вас здесь ждать не будут, – насильно улыбнулся Подмастерье и захлопнул за ними дверь, кипя от злости.

XI

Аколазия была в зале.

– Что случилось? – спросила она.

Подмастерье махнул рукой.

– Как вел себя этот последний? – спросил он.

– Как суслик.

– Подонок. Еще напрашивался на повторное увеселение.

– Не заплатил, да?

– И не подумал. Будем надеяться, что больше не придет.

– Я думаю, не посмеет, – тихо сказала она.

– Подожди минуту, – попросил ее Мохтерион и, зайдя в свою комнату, вскоре вернулся с деньгами.

Он дал почувствовать Аколазии выражением лица, что ее препирательство еще больше огорчит его. Она молча взяла деньги и ушла к себе. Подмастерье окинул взглядом залу, поправил покрывало на широкой тахте и почувствовал, что ему хочется задержаться здесь на секунду. Он подумал, что наказан Подексом за свою вину, которая состояла вся в том, что совсем недавно в этом помещении, ночью, он забыл, что является всего-навсего рядовым клиентом Аколазии.

Но так ли велика была его вина? Насколько неприятно было общаться с Подексом? Если бы его наказание завершилось вместе с уходом последнего, то он искренне счел бы, что она была небольшой и легко переносимой. А если бы не завершилось?

Он начал побаиваться, что непомерно суровое наказание вынудит его выискивать другие свои провинности, и, может, вовсе не в отношениях с Аколазией, но тут он вспомнил, что боится этого давно, боялся до встречи с Аколазией и будет бояться после расставания с ней, независимо от того, когда и при каких обстоятельствах это произойдет.

Мысль была прервана охватившим сознание беспокойством из-за незавершенности сегодняшних занятий. Было ясно, что он допоздна должен быть прикован к работе и не должен позволить себе расслабляться из-за “осчастливившего” его визита Подекса. Он об радовался, что у него нашлось достаточно добрых чувств, чтобы отметить поведение Онира, на фоне друга показавшегося человеком, но увлекаться его восхвалением было бы непростительной слабостью. Он подумал, что выискивание светлого пятна в происшедшем ему понадобилось для взбадривания себя перед занятиями и с удовлетворением заметил, что достиг цели.

Когда он завершил занятия, до полуночи оставалось около двадцати минут. Чувствовал он себя довольно бодро, хотя и понимал, что избыток сил объясняется чрезмерным напряжением, потребовавшимся для выполнения дневной нормы в один присест. Он подумал было зайти к Аколазии, но счел неудобным демонстрировать ее сестре степень близости между ними.

Он вошел в залу, подошел к ее двери и прислушался. Из комнаты доносился разговор. Сестры еще не спали. Он быстро отпрянул от двери, будто кто-то мог его уличить в подслушивании, и начал ходить по диагонали, из одного конца залы в другой.

То, над чем он задумался, имело начало; он же хотел потрудиться над обеспечением продолжения. Это продолжение должно было предстать в виде следующего курса для Аколазии в их одновременно летнем и ночном университете.

XII

Многие подвопросы вставшей перед ним задачи были давно и окончательно решены, в том числе и важнейшие, но были среди них и такие, которые требовали дополнительных размышлений. Самый важный вопрос – о культуре, в рамках достижений которой должен был развертываться новый курс, однозначно был решен в пользу древних евреев с их Ветхим заветом.

Вопрос о выборе материала из океана ветхозаветных разработок тоже был решен задолго до появления в его доме Аколазии. История Лота и его дочерей из книги Бытия с ее неизмеримой глубиной намертво приковала к себе душу Подмастерья. Попытка освоения этой вечно юной и поучительной истории хотя бы с одной стороны должна была составить содержание курса.

После этого возникал вопрос о том, в какой форме проводить занятия. Уже опробованная форма устной лекции, по всей видимости, еще больше должна была подходить изучению истории, не столь богатой событиями, как древнегреческая философия, однако некоторые сомнения не давали Мохтериону возможности быстро прояснить этот вопрос и разделаться с ним.

Главным фактором в зарождении сомнений была Детерима.

Мохтерион высоко оценил то, что Аколазия терпеливо прослушала его курс и, самое главное, внутренне не противилась его течению, хотя, быть может, и не все понимала. Правда, никакого экзамена по проверке усвоенных знаний, ни строгого, ни легкого, Подмастерье ей не устраивал, но чувствовал и верил, что его и ее труды не пропали даром. Второй курс имел то важное значение, что предназначался для человека, прослушавшего первый.

С Детеримой возникало затруднение, не только связанное с ее незнанием уже пройденного материала, но и оставляющее открытым вопрос о ее желании и способности слушать то, о чем собирался говорить Подмастерье. При этом, из-за целенаправленности курса в соответствии с профессиональными интересами учителя и ученицы и из-за неопределенности настоящего положения Детеримы, ее непринадлежности содружеству, следовало вообще поостеречься привлекать ее к нему.

Но разлучать с ней Аколазию на несколько часов в день представлялось Мохтериону невозможным. Конечно, можно было рассчитывать на то, что Аколазия и Детерима воспримут содержание, посильное для каждой из них и обе будут более или менее примерными слушательницами, но даже при абсолютной гарантии этого, некоторые соображения продолжали тревожить Подмастерья и колебать его готовность приступить к курсу.

Во-первых, из чисто педагогических соображений, желательно было изменить форму подачи курса и заменить устное изложение письменным. Во-вторых, Подмастерью хотелось изложить этот курс в письменном виде в силу исключительного отношения древних евреев не к слову изреченному, а к слову изображенному, перенесенному на неорганический материал. Это последнее соображение решило вопрос в пользу подачи материала в письменном виде. Аколазия читала бы, а в случае надобности перечитывала, написанное для нее, а Детериму подобная форма учебы никак не могла бы стеснить и в таком подчеркнуто ненавязчивом виде даже привлекала бы и, следовательно, давала больше.

Теперь, казалось, оставалось разобраться с мелочами: с частотой передачи учебных материалов, назначением времени для обсуждения прочитанного, подыскиванием для Аколазии рабочего экземпляра Библии и последним, заключительным вопросом, касающимся бесперебойной подготовки для нее материала в следующих друг за другом выпусках.

Несколько лет тому назад Подмастерье начал было пересказывать девятнадцатую главу Бытия, но дальше двух стихов продвинуться не смог. Он хорошо помнил злость, охватившую его при собственном бессилии и заставившую отказаться от замысла пространно изложить ветхозаветную историю, в некотором смысле романизировав ее. Что же у него получились?

С самого начала он понял, что чем больше собственных слов и предложений он вставляет в ветхозаветное повествование, тем дальше отходит от его духа, тем больше разжижает и искажает его. Годы не столько научили его кое-чему, сколько приучили более снисходительно относиться к своим недостаткам. На иную, отличную от прежней оценку его нынешних способностей не достало бы.

Но его все же тянуло продолжить начатое, и он наказал себе не отступать. Как же обстояло дело? Он не видел иного выхода, как постижение ветхозаветного текста через прочувствование всей меры его искаженности в своем изложении. Другого подхода к нему он не мог найти и считал его вполне приемлемым.

С другой стороны, терзать себя из-за несовершенства своего понимания, когда в учебных целях необходимо было дать Аколазии хоть какое-то для сравнения с ее собственным, было неуместно. В конце концов, нельзя было лишать ее удовольствия почувствовать превосходство своего проникновения в суть изучаемого перед его вариантом толкования. Разве подлинный учитель мог ожидать для себя большей награды?

XIII

Мохтериону захотелось увидеть Аколазию и поделиться с ней только что принятыми решениями, но чувство неловкости снова удержало его у дверей ее комнаты. Почувствовав утомление и досаду, не отдавая себе отчета в своих действиях, он присел на стол, стоящий в зале. У него сразу же появилось такое чувство, будто его уличили в бессмысленной краже.

Причиной этого чувства было совершенно непереносимое сознание, что эти выдуманные им и навязываемые загнанной к нему судьбой и не способной от них отказываться Аколазии курсы нужны были не столько ей, сколько ему, и, пожалуй, только ему. Получалось, что он, пользуясь беспомощностью слушательницы, удовлетворяет свою прихоть.

Меняя свое положение на столе, рассесться на котором оказалось не так-то просто, он перенес центр тяжести на другую руку и задел массивную пепельницу, которая не замедлила слететь со стола и с треском разбиться на кусочки. Мохтерион замер, как провинившийся школьник. Если бы не последовало никакой реакции из соседней комнаты, он пошел бы за веником, собрал бы осколки и удалился бы к себе со своей неудовлетворенной страстью переговорить с Аколазией.

Прошла минута, а за ней еще три. План дальнейших действий был ясен. Он зажег свет, принес веник и начал собирать осколки. Когда он собирал кучу на совок, скрипнула дверь и в щель просунулась голова Аколазии.

Он посмотрел на нее и, как бы в наказание себе за произведенный разбой лишив себя права произносить членораздельные звуки, махнул ей рукой, давая понять, чтобы она подошла к нему. Она выполнила его просьбу.

На ней был полупрозрачный сарафан, посмотрев на который, он подумал, что изобретение одежды было первым цивилизованным предприятием в историческом прошлом, направленным на умножение преимуществ нецивилизованности, ибо одежда приковывала внимание к таким вещам и будила воображение там, где до ее изобретения мысль и фантазия не нашли бы себе чего-нибудь достойного внимания.

Аколазия стояла рядом с ним.

– Подожди секунду, я хочу поговорить с тобой, – сказал он и вынес совок из залы.

Он замешкался в поисках оберточной бумаги для мусора. Так и не найдя ее, он разложил на полу три газеты и высыпал на них мусор. Затем осторожно завернул и, придав своей продукции подарочный вид, положил сверток на край буфета.

Аколазия сидела на кушетке. Он сел рядом с ней.

– Как Детерима, не бунтует?

– Ты об этом хотел со мной поговорить?

– Да нет. У меня другое дело.

– Тогда я отвечу тебе завтра, если ты не против.

– Нет. Я не против. Но что, так плохи наши дела?

– Нет, но лучше повременить.

– Пусть будет по-твоему. Я хочу с тобой поговорить о наших занятиях. Может, и это отложить? – спросил Подмастерье, но, видимо, с таким жалобным видом, что Аколазии не составило труда представить, в каком состоянии она оставила бы его в случае отказа его выслушать.

– Вот о планах наших занятий я бы слушала хоть до утра, – оживленно сказала Аколазия."

У Мохтериона не было времени определять меру искренности ее слов, и, совершенно

обескураженный выпавшим ему счастьем, он лихорадочно начал делиться с ней тем, что составляло суть его заветнейших помыслов.

XIV

– Аколазия, я много думал над тем, какой курс предложить тебе и в какой форме. Мне казалось очевидным, что мы должны несколько изменить тему, несмотря на то, что наши интересы остаются прежними. Из населяющих землю народов, к счастью, в любое время всегда находится один, который содержит в себе все, чего другие народы либо вовсе не имеют, либо стремятся иметь, либо, если и достигли кое-чего, проигрывают ему в уровне достижения.

То тысячелетие, из которого мы пытаемся черпать вдохновение, осталось не только за древними греками, с ценностями которых мы уже познакомились, но и за древними евреями, к достижениям которых мы должны нащу пать путь. Прилагательное “древние” обязательно для точности, чтобы отличить их от их, может, и не вовсе никудышних, но, не в обиду им будь сказано, не дотягивающих до своих далеких предков, потомков. Тексты, к которым мы обратимся, древние евреи создали раньше текстов древнегреческих философов, и это глубоко символично.

Теперь, когда мы собираемся идти вперед, нам необходимо возвратиться к древним евреям. Я прошу тебя запомнить этот мыслительный ход, который при надлежащем старании всегда будет служить тебе выходом и в то время, когда тебя не будет рядом со мной. Назад, назад к древним евреям, если хочешь идти вперед! Ничего лучшего человечество не могло себе предложить, как оно ни пыталось и ни пытается до сих пор.

Не надо тщиться и хотя бы в мыслях допускать, что мы сможем обойтись без древних евреев и без древних греков. В таком случае мы поставили бы себя более чем в глупое положение. Мечта каждого учителя по призванию состоит не столько в том, чтобы научить ученика тому, чему он учит, сколько в том, чтобы посредством того, чему он учит, ученик смог бы понимать и развивать самостоятельно все, к чему у него есть склонность.

Это избитая истина, но избитые истины существуют, конечно, не для того, чтобы избегать их. Я добавил бы, что только таким путем можно как бы изнутри почувствовать уровень учителя и превзойти его, ибо любой учитель, находящий время заниматься с учеником, одалживает это время у своей неспособности заниматься собой. И в этом я тоже не исключение, хотя, согласись, преподаванию я уделяю не все свое время и постоянных учеников у меня нет.

Мы были стеснены тем, что классной комнатой нам служила спальня; правда, если бы местное народное образование было на должной высоте, в каждой школе следовало бы иметь хотя бы по одной спальне. Вот ведь умники! Залы для физических упражнений закладываются вместе с фундаментом, а навыки по продлению жизни на земле детям предоставлено усваивать на улице.

Эти залы придумали все те же древние греки, но кто теперь помнит, с какой целью! Я никогда не понимал, как могла природа наделять человека чем-то таким, что тратится впустую, и сплошь да рядом избытки энергии людей не предоставляются, а противопоставляются друг другу. Да рассудят всех подобных Боги, нам же сейчас не до них!

Мы стеснены и тем, что в наших краях в это время года каникулы, то есть не самая лучшая пора для проведения занятий, но наше рвение, уверен, будет вознаграждено. По крайней мере, можно ведь надеяться на это! А главное, нам не дано полагаться на определенное время, так как над нами постоянно висит опасность, что каждый день может оказаться последним для наших занятий.

Исходя из всего сказанного мы и должны действовать соответствующим образом. Если из всех сокровищ древних греков мы занимались более или менее последовательно одной областью приложения их достойных удивления усилий, то применительно к еврейским древностям мы, к сожалению, должны ограничить себя еще более, ибо для нас, как и для других честных тружеников нашей страны, борьба за качество должна преобладать над другими мотивами, а посему мы заострим наше внимание на небольшой истории из Ветхого завета, которую условно можно назвать историей Лота.

Прежде, чем коснуться некоторых особенностей этого курса, я хочу кратко объяснить тебе сходство и различие древнегреческого и древнееврейского духовных опытов. Основной вопрос, который стоит перед всяким истолкователем их своеобразия, заключается в том, чт о собственно обеспечило их всемирно-историческое значение, почему они навсегда остались наставниками и воспитателями всего человечества.

Это не легкий вопрос, и упущения и упрощения при попытке ответить на него неизбежны, но биться над ним стоит. Начну с того, что мать-природа, в которой приходилось и приходится существовать человечеству, в целом была и остается одной и той же с ее закономерностями и постоянно манящими к себе трудностями, а то и попросту опасностями. С увеличением и усовершенствованием средств, в том числе знаний, людей жизнь стала не только более беззащитной, но намного более ненадежной и опасной.

Ненадежности и опасностей хватало, конечно, и в эпоху древних евреев и древних греков. Окружающую их естественную среду вместе с живущими вокруг них народами, с которыми им часто приходилось выяснять отношения и воевать, я буду называть действительностью, или реальностью. Так вот, эта действительность в самых своих существенных проявлениях, или, другими словами, по своей природе, вынуждала и вынуждает приспосабливаться к ней всех, кто обретается в ней и намерен выжить.

Это азбучная истина. Эта действительность только и способна на то, чтобы поражать людей, не считаясь с их слабостями и пристрастиями. Она дергает их, она вопрошает их, она насилует их и испытывает их на способность противодействовать ей.

На что могут быть способны те, которые постоянно терпят поражение? Конечно, они привыкают к поражениям, но среди тех, кто ухитряется чему-то научиться сверх того, появляются такие, одни из которых силятся поражать сами себя, другие – других, одни – одним способом, другие – другим. И древние евреи и древние греки относятся к тем народам, которые научились наносить поражение. В этом их сходство.

Но природа свойственных им разновидностей поражения различна. Отличаются они прежде всего по тому, где они создавали свои действительности со способностями поражать в противовес внешней действительности поражения. Местоположения этих созданных ими очагов поражения обусловили и все отличие в том, как они были созданы.

Древние греки всю свою энергию направили на творческое противостояние внешней, естественной действительности создав в ней же, в видимых, слышимых, понимаемых творениях, искусственную действительность поражения, которую лучше назвать действительностью искусства поражения, которая в разнообразнейших формах человеческой деятельности, от архитектуры, скульптуры, художественных ремесел, наук, поэзии, законов государственного управления и политики до ораторского искусства и философии, достигла такого совершенства, что обрекла все последующие поколения людей на неизбежное поражение.

Древние греки имели право гордо ступать по земле и получать удары от внешней действительности, ибо эта последняя получила от них сокрушительный удар, уступив их искусственной действительности в совершенстве и не зная в себе того, что было, собственно, достоянием ее некоторых учеников, а именно – возвышенного и прекрасного.

Эту проблему поражения поражением же успешно решили еще древние евреи, но местом создания их искусственной действительности была душа, сознание. Древнееврейское мироощущение, наиболее ярко выраженное в книгах пророков Исаии и Иеремии, ударило по соплеменникам, по их умам и сердцам, с беспощадностью, намного превзошедшей жестокость и безжалостность внешней действительности.

Пусть всего у нескольких представителей древнееврейского народа, но бесспорно лучших и наиболее преданных ему, в тот период, когда по воле судьбы он терпел чудовищные лишения и потрясения, в тот период, когда имена врагов, истребляющих и унижающих его были хорошо известны и, казалось бы, нельзя было даже вообразить иного хода мысли, кроме мысли о мщении и о нанесении врагам поражения в той же действительности, в которой они потерпели поражение, созревает мысль о том, чтобы доискаться главной причины поражения и бедствий своего народа, и эта причина быстро обнаруживается. В бедствиях своих виноваты сами евреи, и нет у них врага более коварного и опасного, чем они сами с их пониманием, не соответствующим действительности.

Но самобичевание, провозглашенное пророками, не превратилось бы во внутреннюю действительность поражения, если бы последующие поколения древних евреев, может, опять через лучших своих представителей, не признали бы вневременную ценность деятельности пророков и не закрепили бы их ви/дение событий как обязательную частицу в сознании каждого еврея. А это уже была победа, победа ценой искусственного поражения, нанесенного самим себе, несравненно более действенного и глубокого, чем способна была нанести внешняя действительность.

Таким образом, для древних евреев удары судьбы и разнообразные поражения в действительности превратились в более или менее легко переносимые капризы внешней действительности, и ее силе они могли противопоставить силу того поражения, которое стало неотъемлемой частью их души и которое имело иное происхождение.

XVI

Я не хочу оставить без внимания еще один вопрос. Почему древние греки сошли со сцены истории и вместе с ними исчезла их творческая энергия, а потомки древних евреев проявили уникальную жизнестойкость и творческую активность? Надо не робеть перед грубой приблизительностью ответа, а помнить его и стараться дополнить, исправить, приблизить к более совершенному виду. Ты, может, и переутомилась, но потерпи еще немножко. Я думаю, что столь различные последствия были заложены в особенностях их духовного опыта, о котором я только что говорил.

Начнем с того, что исходным, осознаваемым и тревожным состоянием обоих народов было состояние поражаемости во внешней действительности. Еще до утверждения каждого из них в своем выборе противостояния этой поражаемости они не могли не пробовать различные пути выхода из положения, некоторые из которых не могли не оставить своего отпечатка на дальнейшем основном направлении, переплетаясь с ним.

Мне кажется, что одной из основных причин своих трудностей древние греки вначале считали то, что я назвал бы случайностью места, или пространства, в котором они обретались. Сообразно с этим их усилия были направлены против этой случайности, на ее доведение до полной незначительности. Соответствующей ей причиной древние евреи могли признавать случайность времени, в которое они жили, и вполне естественно было бы бороться с этой случайностью.

Все вместе взятые подобласти искусственной действительности, созданной древними греками, как нельзя лучше справились с задачей сведения на нет случайности пространства; все они были разбросаны в нем и непосредственно растворялись в нем. Но вся их энергия ушла вовне. Вряд ли они не сознавали, во что им станет расправа с первоначально не-своим местом, не-своим пространством, но битва была уже в разгаре, и по ее первым результатам было ясно, что отступать придется не им. Таким образом, расправа со случайностью пространства дорого обошлась им, но то, что осталось в побежденном ими пространстве не могло не быть для них лучшим памятником. Их опыт навсегда остался в памяти человечества и составляет его незыблемое прошлое, которого надо крепче держаться и от которого, как от отправной точки, следует двигаться в путь.

Что касается исхода древнееврейского противостояния случайности времени, он был предопределен сосредоточением всей их духовной энергии внутри себя. Пространство потеряло для них всю свою устрашающую силу; как и в случае с древними греками, их дорогостоящая победа над пространством принесла им владычество над временем. Но этому владычеству были принесены в жертву сами древние греки, как физические существа, хотя оно и продолжается по сей день.

Преодоление же случайности времени древними евреями посредством полного отрешения от пространства и создания вечного очага поражения в себе способствовало их физической стойкости и обеспечило им место в будущем человечества. Древнееврейское сокрытие времени в себе и независимость от пространства – это вечное будущее человечества. Древнегреческое сжатие пространства в творческом духе и возвышение над временем – вечное прошлое человечества.

Наиболее цивилизованные народы обогащают сокровищницу либо прошлого человечества, либо его будущего. Что же касается большинства, то оно живет лишь настоящим, которое требует минимальных жертв и довольствуется предельно высоким потреблением. Думаю, вопрос о совмещении древнееврейского и древнегреческого опытов, несмотря на свою ребяческую естественность, бессмысленен. Или, лучше сказать, ответ на него превосходит наши возможности."

Мохтерион умолк.

– Ты очень устала? – спросил он Аколазию.

– Вроде нет, но это последнее, то, что ты говорил о причинах различия земных судеб древних евреев и древних греков, о преодолении ими случайности пространства и времени, я почти ничего не поняла в нем.

– Извини. Этого следовало ожидать. Сегодня мы слишком засиделись. Я хочу попросить тебя зайти на полчасика ко мне перед уходом из дома. Зайдешь?

– Обязательно.

– Тогда можно расходиться, – немного придя в себя от недавнего перенапряжения, удовлетворенно сказал Мохтерион. – Ты меня просто выручила. Спасибо, – добавил он и, не дожидаясь ответа, ушел к себе.

Глава 2

I

Сколько-нибудь приблизительное соблюдение режима отошло, казалось бы, в далекое прошлое. Подмастерье встал около десяти часов и тотчас начал готовиться к встрече с Аколазией. Экземпляр Библии для нее был найден. Заодно, на всякий случай, он переложил на видное место очередной ро май, “Сад пыток”, который почему-то был засунут в самый отдаленный угол на полке.

Он не мог не задержаться взглядом на его дореволюционном роскошном переплете вишневого цвета с выведенными на нем золотыми буквами фамилией автора, названием и инициалами владельца, не совпадающими, конечно, с его собственными инициалами. Строго говоря, претензий к чтению Аколазии не было, и, хотя следовало еще присмотреться к Детериме, можно было рискнуть и доверить ей дорогую книгу.

Он обрадовался мысли, что, взяв книгу в руки, любуясь ею и привыкая к необходимости ее передачи в чужие руки, он облегчил себе временное расставание с ней, которое последует через день-другой. С ее отдачей совершился бы и еще один знаменательный для Мохтериона факт, имеющий значение только для него: были бы сняты все ограничения с пользования его книгами Аколазией, ибо все книги, которые он давал ей раньше, у него были если не в лучших, то в более дорогих издаииях, а иачииая с “Сада пыток” открывался ряд кииг, бывших у него в одном экземпляре.

На рабочий стол легла рукопись начала истории Лота, которую следовало просмотреть до передачи ее Аколазии. Одну из многочисленных закладок, оставленных в рабочем экземпляре Библии, он нашел между страницами, на которых умещалась почти вся девятнадцатая глава Бытия. Нарушение временного распорядка в работе компенсировалось началом занятий с незапланированного чтения, которое представлялось несравненно меньшим злом. Были отложены и пронумерованы листы для продолжения пересказа, который должен был состояться в учебных целях. Позавтракав и приведя себя в порядок, Подмастерье впился в свою рукопись, сохранившуюся, несмотря на карандашную запись, довольно хорошо.

Он снова напомнил себе о необходимости снисходительного отношения к незрелым попыткам многолетней давности, и, в одно мгновение пробежав первый абзац рукописи и поморщившись от искусственности и неприкрытой надуманности втиснутого им в стихи Ветхого завета текста, засел за него.

Второе прочтение только убедило его в правильности первого впечатления. После третьего прочтения он понял, что ничего нового прибавить к своему заключению уже не сможет.

Но чтение не продвигалось вперед. Вскоре ему стало ясно, что он испытывает нечто вроде страха. Природа этого страха открылась ему не сразу. Но слишком долго затягивать с неопределенностью не позволяло время. Условленная беседа с Аколазией, которая могла зайти в любую минуту, подгоняла его. Он понял, что боится продолжать рукопись, что продолжение будет не лучше, а даже хуже начала не только из-за спешки, но и из-за почти полного отсутствия увлеченности данной темой в настоящее время.

Тем не менее вопрос о прекращении начинания не только не рассматривался, но и не ставился. Не в его правилах было отказываться от завершения начатого дела, каким бы проигрышным и бесславным оно ни оказалось по ходу развертывания и по своим последствиям. Подмастерье несколько успокоился и снова занялся рукописью, но ему пришлось еще раз вынужденно прервать работу.

Аколазия постучалась и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату.

– Доброе утро, писака, – приветливо поздоровалась она.

– Доброе утро, правда, утро-то мы проспали. Как провела первую ночь в нашем доме Детерима?

– Жалоб никаких. Правда, она очень удивилась, когда я заявилась среди ночи.      Ну, а убеждать ее      в том, что мы во время моей отлучки не занимались любовью, я не стала.

– И правильно сделала. Потому что мы занимались самой настоящей любовью, какая только может существовать на свете.

– Такую любовь я бы не перенесла в больших дозах, и с кем-нибудь еще кроме тебя.

– И на том спасибо. А как идет ее подготовка к взятию на себя ноши земной?

– Не все сразу.

– В чем загвоздка?

– Их немало. Видишь ли, она, к примеру, никогда не отдавалась за деньги, не зная имени того, с кем любится.

– Ну и отлично! У нее есть шанс пойти другим путем и сравнить на досуге недостатки и достоинства обоих.

– То, чем я занимаюсь здесь, не прижилось у нас.

– Как это? Насколько я знаю, твой родной город втрое больше этого.

– У нас не принято платить.

– Вот это новость! Что у вас, мужиков не хватает? А может, они все занимаются напряженным умственным трудом, скажем, философией? И последняя мировая война нас одинаково задела, как я понимаю, да и она уже давно вроде бы завершилась. В чем же дело?

– У нас все девки подряд гуляют, кто за улыбку, кто за плитку шоколада, кто за полбутылки горилки, а кто просто за парочку оплеух или пинок под зад.

– Нет, пожалуйста, не говори мне таких страшных вещей! Я не хочу знать, что происходит на окраинах цивилизации. – Мохтерион привстал. – Какой же я дурак, что не ценил местных вечных девственниц. Если бы не их сверхцивилизованно-фанатичная тяга к сохранению девственности, мы погибли бы с голоду. Я чувствую в себе жгучую потребность выпить за их здоровье. Разве ты не согласна с тем, что если кто и может по достоинству оценить подвиг сохраняющих свое сокровище девственниц, так это именно проститутки?

– И проституты тоже.

– Принимаю поправку. Правда, у меня лишь порошковое молоко, искусственный мед да позавчерашняя сдобная булка, но ритуальная часть здравицы в честь наших святых будет проведена на высоте, – и Подмастерье отпил из приготовленного с утра стакана с молоком, в котором засахаренный мед еще не успел как следует раствориться.

Аколазия переждала, пока Подмастерье не закончил свой второй завтрак, и спросила:

– Ты вчера звал, наверно, не для этого.

– Верно. Совершенно верно, для другого. Я кое-что приготовил для тебя. – он подошел к тумбочке. – Это Библия. На моем столе рукопись, которую я занесу тебе через полчаса. Устная форма обучения отменяется. В новом курсе ты будешь читать небольшие тексты, обдумывать их, и мы будем обсуждать их, если возникнет в этом необходимость. Основная цель нового курса – научиться читать при соблюдении святости наших профессиональных интересов. Я не шучу. По прошествии длительного времени после того, как человек научится читать, и по прошествии достаточно долгого времени, когда он начинает думать, что уже понимает все из того, что ему дано понимать, перед некоторыми встает или может встать задача вновь научиться читать на основе достигнутого понимания. Я очень хочу, чтобы ты была в числе этих людей.

Но что же может толкнуть на такое предприятие, с виду столь непривлекательное? Боюсь, удовлетворительного ответа на этот вопрос нет, как и на многие из тех вопросов, которые мы уже ставили. Конечно, вечно учиться читать – значит вечно учиться понимать. Вечно учиться – значит постоянно чувствовать даль горизонта, к которому надеешься наконец приблизиться окончательно.

Одна человеческая жизнь слишком коротка для того, чтобы возникло искреннее желание понимать и чтобы успеть удовлетворить его. Более того, жизнь всего человечества несоизмеримо коротка для удовлетворения этого желания. Было бы, разумеется, несправедливо, чтобы все люди и все народы в одинаковой мере терзались им. Но лучше быть в несущем бремя меньшинстве, чем наслаждаться радостями непонимания при безоблачной прозрачности сознания.

А теперь в двух словах я скажу о теме нашего курса. Многое из того, что мне хотелось бы поведать сейчас же, но на что нет времени, я успею наверстать в будущем, если на то будет воля Божья.

III

Весь курс будет состоять из двух-трех страниц уже упомянутой истории Лота. В первозданном виде она будет у тебя всегда под рукой, в Библии. То, что я буду давать тебе, является одним из вариантов прочтения. Курс будет успешен только в том случае, если в его конце у тебя возникнет вариант собственного прочтения, который лучше вырабатывать в процессе чтения основного, ветхозаветного текста и побочного, моего. Надеюсь, я говорю о понятных вещах.

Но, собственно, откуда и как должно возникнуть твое прочтение? Краткий, очень несовершенный, но в первом приближении совершенно верный ответ на половинку вопроса будет таким: из твоей жизни. На вторую половинку мы будем стараться ответить в процессе учебы. Пока я могу сказать лишь то, что любой текст, любые явления, узнаваемые из него, могут усваиваться лишь в соответствии с их сопоставимостью и соразмерностью твоему жизненному опыту.

Если произойдет чудо, а оно происходит крайне редко, хотя от этого не становится менее привлекательным и желанным, и к его достижению я тебя подталкиваю, то твой жизненный опыт изменит текст, а текст изменит твой жизненный опыт. Изменение основных мотивов текста может подчас увести в сторону от общераспространенного его понимания в целом или наиболее заметного слоя в нем, но оправданием этого изменения может послужить степень изменения твоего жизненного опыта от соприкосновения с текстом.

Понимание, которое должно последовать за очередным обучением чтению, является не чем иным, как процессом взаимопревращения читателя и текста. Как только это взаимопревращение прекращается, прекращается и понимание. Человек готов к новому витку, чтобы нести бремя, казалось бы, слишком хорошо известного процесса – научения чтению. Только профессиональные, в смысле качества работы и деятельности, мыслители могут позволить себе не знать, что скрывается под процессом чтения, соприкосновения текста и читателя, для всех остальных в этом процессе никаких загадок нет.

Я не хочу забегать вперед, но замечу, что текст – это не только писаный текст. Текст – это все, что воспринимается нами: от полной луны до немытого члена клиента. Мир со всеми людьми в нем – текст, лишь с другими знаками. И читатели – это не только те, кто глазами пробегает напечатанные строчки. Я думаю, ты без лишних объяснений понимаешь, с какой проблемой мы собираемся сцепиться. Только не смей мне заикаться, что ты не все понимаешь! И это после курса древнегреческой философии! Не осрами меня, смотри!

Мы ничего не проиграем от того, что нечто похожее на то, о чем повествует история Лота, будем считать имевшим место в действительности. Она была кем-то записана, и для нас же будет лучше считать этого человека, несмотря на безыскусность рассказа, исключительным человеком. Будем считать так предварительно, ибо, если мы ничего особенного не найдем в его рассказе, выйдет, что мы оглупляли себя таким отношением к нему. Наше же первоначальное отношение вполне может подпасть под влияние тех, кто ценил и хранил поведанное им за ее исключительность.

После древних греков ты должна была хорошо усвоить, что собственно учение начинается с осозиаиия зиачимости вопроса “почему”, обращеииого ко всему тому, что изла гается, а значит, и ко всему происходящему. Способность задавать этот вопрос выведет на правильную дорогу, а способность дать достоверный и в меру обоснованный ответ завершит ее прохождение.

Это не совсем обычная до выбранной нами для изучения главы история может быть дополнена несколькими событиями, изложенными до нее, о которых я тебе расскажу, чтобы сберечь твое время, насколько вообще имеет смысл говорить о сбережении времени путем убережения от чтения Ветхого завета.

Лот был племянником и спутником Авраама, личность которого нас в данном случае не интересует. Их взаимоотношений касаются два события, о которых я упомяну лишь бегло. До определенного времени Лот жил со своим дядей, но позже по предложению последнего отделился от него. Спустя некоторое время Лот стал жертвой насилия и был изгнан из своего дома. Вместе со всеми своими домочадцами и всем имуществом он был взят в плен, но затем освобожден Авраамом, который и возвратил ему все его добро.

Лот жил в городах Содоме и Гоморре, которые Бог замыслил уничтожить, как Он возвестил об этом Аврааму, потому, что грех населяющих эти города был велик. И вот мы подошли к той главе почти из тысячи глав Ветхого завета, которая должна стать основным учебным текстом в нашем втором университетском курсе.

Подмастерье взял приготовленный для Аколазии экземпляр Библии, раскрыл на нужном месте и повелительно сказал ей:

– Прочти, пожалуйста. Это займет не более пяти минут."

Сидевшая на диване Аколазия принялась читать. Чтобы не мешать ей, Подмастерье вышел в галерею и стал смотреть на улицу через узкую щель, образовавшуюся между краями занавески и оконной рамой.

IV

– Ну как? – спросил Подмастерье Аколазию после того, как она кончила читать, о чем возвестил скрип дивана. Слышно было, что она встала и положила книгу на верхнюю крышку пианино.

Он хотел, чтобы Аколазия высказалась, не столько, чтобы удовлетворить его интерес, сколько чтобы запомнить свое первое впечатление, которое можно было бы принять за точку отсчета и сравнить в будущем с пониманием, если бы оно изменилось, или, лучше сказать, возникло.

– История как история, только грубоватая немножко, – ответила Аколазия.

– Ты, наверно, считаешь, что грубоватость не столько недостаток, сколько свойство той действительности, которая описывается?

– Я не улавливаю различия…

– Просто я хотел сказать, что она такая, какая есть, и, может, только такой и должна быть, и тогда… Впрочем, ты права, мы можем считать ее грубой, но согласись, что если мы будем настаивать на нашем мнении, то потеряем только мы, а не она. Извини, я сам запутался…

Я хочу сказать, что наше предварительное мнение, каким бы оно ни было, не должно помешать нам осмыслить прочитанное без выхолащивающего содержание предубеждения. Ведь важно не поскорее узнать, оценить и избавиться, а всячески поощрять недоумение и пытаться найти как можно больше углов зрения, под которыми можно понимать по-разному. Собственно, под пониманием ничего другого и не подразумевается.

Эта история рассказана посторонним человеком, но ясно, что он, скажем так, сумел, или по крайней мере, пытался выразить суть происшедшего, а она состоит не в простом перечислении событий, имевших место, а и в объяснении, которое не очевидно и не бесспорно. Можно, скажем, попытаться рассказать эту же историю от лица каждого из ее участников, то есть от лица Лота, затем его дочерей и затем, после защиты себя каждым из участников, скажем, от обвинения в грубости, сравнить видение постороннего наблюдателя, сохранившего нам ее, с нашим, которое мы выработаем, пытаясь понять каждого из участников.

В общем, примазавшись к древнегреческой мудрости, мы должны воспринимать древнееврейский опыт как путеводитель, благодаря которому мы в конце концов должны лишить себя удовольствия заблуждаться впредь. Ничего лучшего, как я уже говорил тебе, человечество не может себе предложить, правда, и это положение нужно принимать на веру лишь до поры до времени, а мы, как-никак, в том пространстве, которое заполняем нашими телами, являемся представителями человечества. Извини, я хочу спросить тебя вот о чем. Можешь ли ты хоть чуточку взбодриться или получить удовольствие от мысли, что ты станешь образованнее?

– Можно начистоту?

– Только не убивай сразу!

– Не обижайся, но я не чувствую никакой нужды в образовании. Так я думала до того, как попала сюда. Мне легче говорить о том времени и тогдашних мыслях. Когда мне нужно было решать, учиться по-настоящему или нет, я поняла, что мне придется учиться вперемежку с пеленанием ребенка, и, кто меня может осудить, если я сочла то, что мне предстояло бы урывать от своего малыша, пустой тратой времени. Я была одна, я готова была быть одной, и мне не надо было делать над собой усилие, чтобы решить. В моем положении у меня не было выбора.

– Да, это нелегкий разговор. Лучше отложить его на потом. Но ты сказала, что думала так до того, как мы начали совместную борьбу. А как сейчас?

– Определенно я понимаю сейчас то, что существуют люди, для которых образование значит больше, чем для других. Я думаю, они безвредны, если полностью увлечены им.

– Спасибо за откровенность, хотя утешительного в твоих словах для меня мало. Но как же тебя заинтересовать?

– Не надо меня заинтересовывать. Я в хорошей форме и готова ко второму курсу.

– Если не успею к твоему уходу, то вечером тетрадь будет на холодильнике, не забудь прихватить ее с собой.

– Можешь быть уверен, что я примусь за нее сегодня же, – сказала Аколазия и вышла из комнаты с Библией в руках.

V

В очередной раз Подмастерье склонился над своей рукописью с твердым намерением наконец-то одолеть лежащие перед ним страницы.

==================================================

начало книги подмвстерья

==================================================

[Бытие, 19]

[1] “И пришли те два Ангела, которые были ниспосланы на землю Богом, чтобы удостовериться в том, что люди по-прежнему оставались людьми, и даже это давалось им с немалым трудом, в Содом вечером, когда наступила пора отдыха для потрудившихся днем и пора для приложения избытка жизненных сил для праздных и здоровых, которых, к людскому ли только посрамлению, в городе проживало не меньше гнущих спину, а то и больше них, и вступили в город, где Лот, один из жителей сей местности, сидел у ворют Содома.

С полной забот и тревожных мыслей душой, отец семейства, может уже не способный ничем выправить положение с матерью его дочерей, его женой, но и при отсутствии всякой возможности помочь дочерям, чувствующий свою обязанность до последнего дыхания напрягать все свои силы для их благополучия, Лот поддерживал себя слабой надеждой, что он еще не уподобился своим согражданам, и несхожесть между ними зиждется не только на обеспеченном природой естественном различии, благодаря которому даже пылинки и те отличаются друг от друга.

Трения с женой давно уже пережили то время, когда выяснение отношений происходило на повышенных тонах и доводило в общем-то терпящих друг друга супругов до изнеможения, причиняло обоим немалую боль, причем мужу большую, ибо он не был отходчив и дольше сопротивлялся попыткам примирения.

Хотя ссоры вспыхивали и в последнее время, но они не доходили до прежних шумных скандалов, чему причиной было не столько наступившее с годами осознание обоими супругами своей беспомощности и бессилия что-либо изменить в характерах другого, сколько все более и более очевидные последствия ссор, все глубже и пагубнее отражавшихся на повзрослевших дочерях, которые, казалось бы, давно уже должны были привыкнуть к ним, но, к огорчению родителей, копили в душе те про тиворечия, которые раздирали семью, и если не взращивали их в родительском доме, приняв сторону одного из родителей, то неизбежно осложнили бы ими свою собственную будущую семейную жизнь.

Со стороны казалось, что старшая дочь сочувствует матери, а младшая – отцу. Но нельзя было быть уверенным в том, что старшая не поддерживает мать с коварным умыслом, чтобы та с ее подпитываемым со стороны сопротивлением в конце концов по терпела полное поражение и что младшая, проявляя сочувствие к отцу, тем самым расслабляет его и делает непоследовательным, ибо он пытается сообразовать свои поступки с переживаниями дочери.

Но и отец не поддерживал младшую дочь, и не только потому, что любил обеих, или, по крайней мере, не допускал, что может предпочесть одну другой. Он хотел честно нести свою долю вины в семейных раздорах, тем более что обязан был быть более терпеливым, так как суть его разногласий с женой заключалась в требовании жены – к которому она пришла после многолетних просьб – по мере возможности приспосабливаться к нравам людей, среди которых они жили, и не идти наперекор принятым обычаям, прежде всего из-за того, что несоблюдение их наносило вред им самим и этому требованию нельзя было отказать и в здравомыслии и разумности.

Но вопреки здравому смыслу Лот, испытавший на себе всю изнанку людской природы и позволявший себе невысоко ценить притворное взаимное расположение, не хотел ни с кем и ни с чем считаться, ставя тем самым в тяжелое положение и себя и своих близких. Он понимал, что его жена имеет внутреннее право противиться непонятному ей упорству мужа, вносящему излишнее напряжение в и без того полную трудностей жизнь.

Его устремление к чему-то иному, лучшему, не покидающее его с первых дней их совместной жизни, скорее отравляло, чем скрашивало ее отношение к мужу. Эта нацеленность отца семейства на то, чем он не обладает в данную минуту и что никак не связано с посюсторонним, омрачала тенью их повседневную жизнь и, с одной стороны, преувеличивала разрыв между желаемым и имеющимся, выставляя подавляющую устремленные ввысь помыслы будничность жизни в еще худшем свете, а с другой – сводила почти на нет редкие светлые мгновения.

VI

Лот боялся за своих дочерей. Он уже свыкся с мыслью, что не смог их воспитать так, как ему того хотелось, и опасался, что еще худших неприятностей следует ожидать в будущем. Это неприятное чувство, нередко полностью завладевавшее им, заставляло его на короткое время удаляться из дома, что в последнее время стало не только заманчивым, но и настоятельно необходимым. Вне родных стен легче было предаваться мечтам и пытаться убедить себя в том, что надежда на улучшение положения имеет под собой хоть малое, но ощутимое основание.

Все более склоняясь к возможности добрых перемен извне, Лот не обманывался относительно того, что неверие в собственные силы уже возведено им в непоколебимую уверенность, и степень увлечения им идеей ожидаемого спасения, лишь отражает глубину его бессилия. Впрочем, уступки жене делались, и немалые. Его самого немного удивляло, что он не воспротивился выбору женихов для дочерей, исходившему от нее.

Долго он не мог признаться себе в том, что его непротивление было вызвано боязнью взять на себя ответственность в определении будущего дочерей. И стоило ли горевать и сетовать на недальновидность, а подчас и неразумность жены, ведь именно благодаря этим своим качествам она способствовала прорастанию таких побегов, без которых прекратилось бы само их существование.

А легко ли ей было терпеть мужа? Если бы она обладала большим разумом, угрызения совести свели бы его в могилу задолго до того, как он стал дедом.

У городских ворот, где обычно собирались горожане, Лот чувствовал себя в толпе более уютно, чем в каком-нибудь укромном местечке.

Оставаясь наедине с собой, он поддерживал себя мыслью, что не похож на них, и мирился как со своей участью, так и с нелегкими раздумьями относительно того, что в общем зле, заедавшем их город, была и его доля. Но будучи с людьми и пересиливая свою неприязнь к ним, он тешил себя тем, что, в сущности, мало чем отличается от них, и все беды, которые осознавались им вместе с ними, увеличивая достоверность его догадок, переносились, тем не менее, более легко, чем можно было ожидать при самых смелых надеждах.

Лот не был единственным из горожан, кто увидел двух ангелов, и, когда стало ясно, что пришельцы направляются именно к нему, встал, чтобы встретить их, и поклонился лицем до земли. Он не был человеком ни приветливым, ни, тем более, гостеприимным, но длительное пребывание в однообразно мрачном настроении и несокрушимая верность своим привычкам делали возможными с его стороны поступки, совершенно неожиданные, противоречащие его натуре, хотя являлись, вернее всего, исключениями, подтверждающими правило. Тем не менее, нельзя было сказать, что угрюмость присуща ему органически или что нежелание принимать гостей является неотъемлемой частью его души.

В тот миг, когда Ангелы приблизились к нему настолько, чтобы хорошо разглядеть их, он почувствовал, что их жизненный опыт, их души, присутствующие в их взглядах, в чем-то главном сродни его опыту, его душе, его сокровеннейшим помыслам, и, полностью покорившись этому впе чатлению, он мгновенно преобразился и хо тел во что бы то ни стало поступить так, чтобы в будущем ему не в чем было упрекнуть себя.

VII

Поклонившись, Лот выпрямился [2] и сказал:

– Рад вас приветствовать в нашем городе, государи мои! Многие из здешних жителей, несомненно более знатные и более достойные, чем я, по закону предков были бы рады оказать вам гостеприимство. Вы, наверно, устали с дороги: зайдите в дом раба вашего. Я и мои домочадцы, моя жена и мои дочери, посчитаем за великую честь принять вас в своем доме. Побудьте с нами, и но чуйте, и умойте ноги ваши, отдохните, и встаньте поутру, и, если вам надо неотложно отправляться, пойдете в путь свой. В радушии и доброжелательности недостатка вы не ощутите, а что касается остального, будет, как Бог этого пожелает и прошу вас не гневаться на готовых от всей души и чистого сердца услужить вам. Будьте милостивы, пожалуйте в дом мой, который да будет и вашим домом."

Путники были тронуты приглашением горожанина, но, не желая стеснять его, равно как и огорчать отказом, вели себя сдержанно, хотя взаимное уважение, зародившееся между ними и Лотом, от этого не пострадало.

Находившиеся поблизости горожане обступили беседующих и с жадным любопытством наблюдали за пришельцами, стараясь не упустить ни одного их слова или движения. Благородство путников бросалось в глаза, и одних уже начала душить зависть из-за того, что они выбрали в собеседники Ло та, других отуманила похоть, ибо ничего более доступного и сладкого, чем удовлетворение своей похоти, они в жизни не ведали и ведать не хотели, а третьих охватил страх, но не от понимания недостойности и греховности желаемого, но из-за нахождения рядом с теми, кто был сильнее их и не допустил бы, чтобы они дотронулись до добычи первыми.

Чтобы почувствовать нагнетание обстановки, не требовалось слов. Лишь когда беспокойство по поводу их неприличного поведения достигло высшей точки, Лот позволил себе взглянуть на пришельцев повнимательнее, на что, наверно, не решился бы без нажима со стороны, будь даже Ангелы у него дома. Своим впечатлениям и ощущениям, возникшим во время беседы с ними, он доверял больше, чем свету своих очей. Эти чувства, к тому же, вполне удовлетворили его при оценке собеседников, но следовало посмотреть на них и глазами сограждан, чтобы не ошибиться в оценке опасности, исходящей от них.

Взволнованный Лот повторил свое приглашение, но они сказали: нет, мы не станем беспокоить вашу семью и переночуем на улице. Мы благодарны тебе за доброту, и если твои сограждане такие же, как и ты, да пошлет Бог благодать на души их и дома их, а тебя, видно, не так легко будет одарить благодеяниями, ибо что еще можно добавить доброму человеку, сохраняющему и поддерживающему в себе доброту свою?

Ангелы в облике людей, видя обеспокоенность Лота и хорошо понимая ее причины, намеренно упомянули его сограждан так, чтобы он понял, что они вполне осознают с кем имеют дело, и успокоился. Но Лот не мог знать об их подлинной силе и о цели их посещения.

Они смотрели на него умиротворенно, и ничего не предвещало грядущих бедствий. [3] Он же тщетно пытался сдержать свое усиливающееся волнение и сильно упрашивал их; и они пошли к нему, и пришли в дом его, провожаемые недобрыми взглядами содомлян.

===============================================

конец главы

===============================================

VIII

Подмастерье вырвал из тетради перелистанные страницы с исправленным кое-где текстом, вложил их в сдернутую для этой цели обложку тетради и понес первую рукописную “лекцию” в залу, на условленное мес то. Сестры еще не выходили из дома, и можно было надеяться, что Аколазия не забудет исполнить его поручения. Вернувшись в свою комнату, он перечел предложение, на котором он прервался, и несколько следующих. Убедив себя в том, что вторая порция для чтения будет подготовлена к сроку, он сложил все материалы в ящик письменного стола и после небольшого перерыва решил наверстать упущенное в занятиях с утра.

Вскоре послышались шаги в зале, оповестившие о том, что сестры собрались на прогулку. Мохтерион не вытерпел и вышел из комнаты. Войдя в залу, он заметил, что тетради на холодильнике уже не было, и так как он застал в зале Детериму с Гвальдрином, мучающий его вопрос был благополучно разрешен. Не успел он поздороваться с Детеримой, как к ним присоединилась Аколазия, и вся компания направилась к выходу.

– Будьте осторожны, – напутствовал их хозяин, прикрывая за ними дверь. – “И не опаздывайте с возвращением!” – проговорил он уже для себя, надеясь, что напоминать об этом Аколазии совершенно излишне.

Примерно через час после их ухода собрался и Подмастерье, который уже привык к сокращению своих дневных хождений. На этот раз у него было дополнительное основание мириться со ставшими почти ежедневными жертвами: он еще никогда не чувствовал такую ответственность за работу и сообразно с ней – никогда не был так занят, что наполняло его

жизнь смыслом, особенно сейчас, пос ле открытия второго “спецкурса” для Аколазии.

Он вернулся домой раньше сестер и сразу принялся за занятия. Некоторое время ему мешали сосредоточиться сомнения относительно переданного Аколазии фрагмента. Он снова и снова возвращался к вопросу о качестве собственного довеска к ветхозаветному тексту. Больше всего его беспокоил вопрос об убедительной мотивации намеченных им конфликтных отношений между Лотом, с одной стороны, и согражданами, женихами, которые вот-вот должны были стать его зятьями, женой и даже дочерьми, с другой. Любая сторона в каждой обособленной мысленно паре отношений между названными членами соотношения должна была рассматриваться всесторонне и без навязывания ей преимущественно одного, господствующего в повествовании взгляда.

Этот господствующий взгляд сводил, конечно, всех соотносящихся с Лотом людей к обремененным человеческими недостатками, большими или меньшими. Но было ясно, что как крайнее облагораживание Лота, так и крайнее очернение всех остальных с самого начала обрекало бы все начинание на несносность нравоучительной болтовни. Разумеется, первому фрагменту еще нельзя было предъявить веских обвинений, но нелишне было отметить для себя уже появившиеся в нем нежелательные тенденции, чтобы избежать их впоследствии. Да, Лот был безукоризненно положительным вначале, а содомляне – сплошь отрицательными, но так ли было на самом деле?

Разве глава семейства, который не сумел обеспечить и поддержать мир в своем доме, действительно так уж привлекателен и безукоризнен? Да и могли ли содомляне, весь грех которых состоял в том, что они были самими собой, бездумно приниматься за прирожденных злодеев? Если люди находятся под влиянием некоторых из своих естественных наклонностей и живут в рамках таких же возможностей, так ли уж они виноваты в том, что их поступки кажутся со стороны неприглядными? Можно ли отождествлять естественные животные склонности людей с ними самими, с их оценкой как неких нравственных существ, которые должны ограничивать себя в своих проявлениях?

Подмастерью не все было ясно, но он принимал такое положение вещей как должное. Полная ясность была бы едва ли не более тягостной, чем полная неопределенность. Тем более что его ожидала работа по освоению еще многих и многих фраз основного текста.

Вместе с тем, образы жены Лота и его дочерей были, как казалось Подмастерью, “же ла- тельно-неопределенными”, и тем легче бы ло придавать им по ходу действия подлинно человеческие черты. В целом Подмастерье обнадеживал себя тем, что некоторые уже обнаруженные им недостатки, вместе с теми, которые могли быть вскрыты в будущем, лишь стимулируют дальнейшую работу при надлежащем отношении к делу, и у него оставалась благоприятная возможность попытаться использовать их для достижения общей цели.

IX

Первые посетители пришли, когда Аколазии еще не было дома. Ими оказались Онир, не дотянувший до Аколазии днем раньше из-за безденежья, и его друг, обликом своим удостоверявший многомерную близость с ним, назвавшийся Кротэном.

Онир сразу же промямлил что-то вроде извинения и достал из кармана несколько купюр среднего достоинства, перекрывающих стоимость визита.

– Ее еще нет. Придется вам подождать. Вообще, деньги я беру после, но, чтобы вы не беспокоились, возьму сразу, как только она придет."

Онир и Кротэн сели на кушетку в зале и смиренно приготовились ждать.

Подмастерье не смог сразу подавить чувство брезгливости, возникшее по отношению к ним. Несмотря на изрядный опыт общения с людьми не своего круга и длительную психологическую подготовку к необходимости иметь с ними дело, он не мог привыкнуть к ним, и почти всякий раз ему приходилось припоминать шаг за шагом все обстоятельства, вынуждавшие к общению с ними. А ведь весь его образ жизни складывался как реакция на долго зревшее нежелание иметь какие-либо отношения с людьми, которые отличались не в худшую сторону от таких, как Онир и Кротэн, не говоря уже об их общем друге Подексе.

Миновали те времена, когда он мог искренне похвалить себя за свою способность услуживать и улыбаться всем, кто не страдал импотенцией или вознамерился проверить потенцию и кто самыми различными способами попадал в его дом. А ведь Онир и Кротэн были, может, всего лишь непригляднее других, но не более чуждыми ему, чем подавляющее большинство остальных.

Ясно было, что “освобождение от предрассудков”, паро лем которого было наличие небольшой суммы в кармане всякого существа определенного пола, давалось очень дорогой ценой, а, глядя на Онира и Кротэна, Подмастерью казалось, что эта цена еще повышается. Редко одолевающие его, как теперь, тягостные сомнения переходили в злость, и тогда уже нечего было надеяться на сколько-нибудь удовлетворительное и разумное их разрешение.

Конечно, Кротэн не был повинен в существовании автомеханических мастерских, куда, может быть, привела его развившаяся с детства любовь к молоткам и всяким жестянкам. Еще меньше был он повинен в том, что детали машин и горячо любимые им инструменты не составляли всей его жизни, и в том, что они неспособны были удовлетворить то, что иногда его беспокоило с тупым постоянством. А кому пришло бы в голову винить его в факте его появления на свет?

Но, с другой стороны, обладая подобным набором данных и встречая человека с другим, не слишком отличающимся от него набором, он создавал то, что из сплошных невинностей возникали сплошные виновности и порой, всего пространства мира не хватало для того, чтобы избежать тягостных столкновений с ними. И вспышки злобы, и бесстрастные длинные цепочки умствований завершались одинаково и тривиально: призывами терпеть, стиснуть покрепче зубы и улыбаться всем в знак признания собственной доли в общей вине.

X

Подмастерье оставил клиентов в зале и перешел в свою комнату. Прошло не меньше получаса, пока послышалось знакомое лязганье ключа в замочной скважине. Он быстро поспешил к двери, ибо не хотел, чтобы ожидающие в зале гости увидали Детериму.

– Детерима, пожалуйста, зайдите через другую дверь. Она рядом, надо лишь пройти несколько шагов вдоль стенки. Аколазия вам откроет, – сказал он ей, заслонив собой вход и сделав полшага к каменной ступени крыльца.

Гвальдрин побежал в комнату, опередив мать. Аколазия поздоровалась с гостями и, не дожидаясь ответной реакции, вошла к себе. Следом за ней зашел Мохтерион, который вызвался сам открыть дверь Детериме, чтобы сократить время ожидания клиентов на несколько секунд.

– Почему вы запоздали? – спросил Мохтерион тоном, свидетельствующим о его беспокойстве в связи со своевременным обслуживанием ожидающих.

Аколазии не нужно было делать дополнительных усилий, чтобы угадать первопричины недовольства сослуживца.

– И не спрашивай! Еле вытащила Детериму из универмага. Из-за нее мы там и пообедали.

– А я думал, вы застряли в историческом музее.

– Что нам там делать!

– Да ведь он по дороге к универмагу!

– Тем хуже для музея, – отрезала Аколазия, почти готовая к выходу.

– Все равно, хвалю, – подобрел Подмастерье, вдруг смекнув, что посещение Детеримой универмага скорее поможет ей дозреть до ожидающего ее дела, чем обход всех музеев города и даже всех исторических памятников страны. Тем самым он вынужден был      признать

превосходство над собой Аколазии в проницательности и усердии на благо их общего дела.

– Детерима, присмотри за Гвальдрином, а ты не смей баловаться, – напомнила о себе сыну Аколазия и вышла в залу, куда еще до нее вошел Подмастерье.

Онир не стал ломать себе голову над вряд ли ведомой ему уступчивостью и не подумал сдвинуться с места, когда Мохтерион обратился к обоим и попросил одного из них перейти на время в его комнату. Кротэн также не сдвинулся с места, и, когда Ониру стало ясно, что другу требуется помощь, он хлопнул его по плечу и смеясь сказал:

– Кротэн, не зевай, хозяин ждет."

Кротэн, явно раздосадованный перспективой дальнейшего ожидания, тем не менее проявил самообладание и смирился.

– Куда? – спросил он Мохтериона, неохотно вставая с насиженного места.

Мохтерион вышел вместе с ним, надеясь, что суточное испытание, выпавшее Ониру, не позволит ему слишком долго затягивать с прелюдией; пожалуй, подобное счастье улыбалось ему не много раз за всю его жизнь.

Во время второго ожидания Кротэн вел себя безукоризненно; он не произнес ни одного слова, что позволило Мохтериону без помех копаться в книгах. Это давало надежду на то, что и в обнаженном виде Кротэн поддержит свою репутацию, завоеванную в прикрытом одеждами виде.

По прошествии некоторого времени стало ясно, что Онир особенно не торопится с выходом, но к его чести следовало сказать, что до оценки его визита как умышленной задержки дело не дошло. Примерно через полчаса затянувшееся ожидание Кротэна подошло к концу.

Оставшийся на время в комнате Подмастерья Онир показал себя не хуже друга, что позволило Подмастерью не только похвалить его в душе и не только не потерять время за столом, но и творчески воспламениться, придя к твердому заключению, что молчаливость – украшение не только женщин, как думали древние греки, которые, конечно же, не были застрахованы от мелких оплошностей, но и мужчин.

Через четверть часа Кротэн был готов в обратный путь вместе со своим поводырем, и в награду за оперативность Подмастерье при прощании одарил его ласковым словом, предложив заходить в любой день, но в определенное время. Онир не среагировал на несправедливость хозяина и если что и подумал, то видимо, то, что такое же право закреплено за ним само собой разумеющимся образом.

XI

Мохтерион зашел в залу в надежде застать там Аколазию и поговорить с ней об успехах, достигнутых в деле приручения Детеримы, но она успела все прибрать и уйти к себе. Он решил не беспокоить ее и вернулся к себе.

Часы, отведенные для приема посетителей, уже прошли, когда только что закончивший занятия Подмастерье услышал стук в дверь. Тортор, не пропустивший со своего первого прихода ни одного дня, и на этот раз предстал перед утомленным дневными трудами хозяином дома. Он и в этот раз оказал дому двойную услугу, явившись с еще одним знакомым, впервые переступившим его порог.

– Морус, заходи! – уже как в родной дом пригласил спутника Тортор, и Подмастерью стало ясно, что он слегка подвыпил.

– Проходите, проходите, – сказал Мохтерион, вводя их в свою комнату, с некоторым недовольством из-за несоблюдения посетителями часов приема.

– Не удивляйся, Мохтерион, но сегодня я вне игры, – присев на диван, сказал Тортор.

– Морус, один из ближайших моих друзей, хотел бы познакомиться с тобой.

– Очень рад, – сухо ответил Подмастерье, инстинктивно настроившись на худшее.

Морус достал из сумки завернутый в газету довольно большой предмет, оказавшийся трехлитровой банкой с прозрачной жидкостью.

– Может, отметим наше знакомство, – предложил Морус, который оказался трезвым. – Чистый медицинский спирт, высшее качество, – добавил он, и пояснил соответствующей фигурой с прямым углом из пальцев.

– Разве Тортор не говорил вам, что я не пью?

– Как?! Вообще?

– Вообще!

– Тортор, может, нам вдвоем заполнить про бел? Как ты насчет “мирной” дозы, а?

– Морус, я предпочел бы водочку из холодильника, а твой спирт, наверно, уже закипел, пока мы поднимались сюда.

– Ну, брат, не смей корчить из себя знатока! Чище и здоровее медицинского спирта нет ни одной жидкости на свете, – огорчился Морус, не найдя      поддержки      у неграмотных мужиков.

– Извините, вы врач? – спросил Мохтерион.

– Я не врач, я больше, чем врач. Без моей помощи они как слепые щенки.

– Ну, ты хватил, – рассмеялся Тортор. – Какой-нибудь винтик приделаешь к инструменту, да, может лампочку поменяешь в операционной,      а туда же – больше, чем врач.

– Знаешь что, дорогой Тортор! Ты только не обижайся, но я      тебе скажу прямо:      ты      ни

черта не смыслишь в моей работе!

– Послушай, мы пришли сюда ругаться или…

– Вот именно! Вот именно! – воскликнул Морус и поставил банку с чудодейственным напитком на пол.

В это время они услышали, что кто-то нажал на ручку, и в комнату заглянула Аколазия.

– Аколазия, шалунишка, где же ты столько времени, мы здесь тебя заждались, – опередил всех Тортор и простер к ней обе руки, как бы приглашая присесть к нему на колени.

Но похоже было, что Аколазия вовсе не собирается садиться. Морус взглянул на нее довольно равнодушно.

– Тортор, не приставай! Не видишь, девушка собралась на свидание! – подшутил он над Тортором.

– Много ты понимаешь! Ее свидания происходят в этих стенах! – козырнул своими познаниями в данном вопросе Тортор.

– Не только! – неожиданно для всех откликнулась Аколазия.

– Присядьте, пожалуйста, к нам хотя бы на несколько минут, – обратился к ней Морус, может, и не играя в вежливость.

Мохтерион мысленно присоединился к его просьбе.

Аколазия села с краю, рядом с Морусом. Он смотрел на нее глазами влюбленного школьника. Внезапно он поднял руку и поднес к ее лицу.

– У вас румяна наложены неравномерно. Вы, очевидно, спешили! Можно я поправлю? – и Морус пальцами навел порядок на щеке Аколазии. – Когда оказываешься рядом с красивой женщиной, только тогда и начинаешь понимать, сколь многим жертвуешь ради вонючих чернозадых! Правда, никто не запрещает любить по-своему всякую тварь Божью."

Мохтериону нечего было сказать, а Тортор, видимо, не собирался вступать в разговор. Как выяснилось, Аколазия вовсе не собиралась замять тему.

– Вы любите мужчин?

– О! Какой милый вопрос. Сколько в нем непосредственности! Люблю ли я мужчин? Я отвечу вам искренне: я люблю мужчин чуть больше, чем женщин.

– В таком случае вам следует обратиться к Мохтериону, а он постарается вам помочь. Мохтерион, можно тебя на минуту? – Аколазия быстро встала и вышла из комнаты.

Подмастерье извинился перед гостями и вышел вслед за ней. Она стояла у входной двери и рукой показала ему, чтобы он прикрыл свою дверь.

– Мохтерион, я тороплюсь, у меня свидание. Не волнуйся. Я вернусь не очень поздно. С Гвальдрином остается Детерима, – вполголоса сказала она.

Подмастерье так растерялся, что потерял дар речи.

– Этот Морус ясновидящий, – наконец пробормотал он.

– Среди гомосексуалистов бесталанных почти нет, – улыбнулась Аколазия.

– Будь осторожна! И избавь меня от сюрпризов."

Но Аколазия уже бежала вниз по улице и вряд ли слышала его последние слова.

XII

Мохтерион захлопнул дверь и вернулся к Тортору и Морусу.

– Она ушла? – спросил Тортор.

– Да. У нее, правда, было назначено свидание, – ответил Мохтерион.

– А я зачем здесь? Вот вертихвостка! Я бы ей показал свидание, – возмутился Тортор.

Быть может, с кем-нибудь другим и в другое время Мохтерион сам был бы рад дать волю своим чувствам, и тогда недовольство какого-то Тортора по сравнению с его гневом показалось бы детской забавой, но обстоятельства не располагали к этому, и по тому, как ему удалось бы защитить Аколазию, он мысленно представил, как бы ей досталось от него без каких-то там Торторов.

– А что ты думал? – развязно начал Подмастерье, посчитав, что излишняя предупредительность будет неправильно понята слушателями. – Ей надо думать о себе и спасать себя от меня. Ты что, думаешь, что гроши, которые ей здесь перепадают, достаются даром? Девки похуже нее и пальцем не пошевелят за ту сумму, которую я вынуждаю брать Аколазию.

Вот ты, побегал по нашим подъемам неполную неделю и то обеднел. А ты думаешь Аколазия за это время разбогатела? Ничуть. Так что тебе, да и мне, радоваться бы, что у девочки охота выбежать на свидание, и молиться, чтобы ей попался кто-нибудь получше нас. Впрочем, она тебя очень ценит и любит больше меня, но пеняй на себя. Сразу надо было говорить, если ты на что-то рассчитывал. А то вначале – так, потом – этак. Моего образования не хватает, чтобы уразуметь перепады твоих настроений."

– Ничего страшного! Никуда она не денется, – смирился Тортор. – Но что делать с Морусом?

– Моруса лучше проводить в другой дом. Я понимаю, что ему нужно, но мы подобных клиентов не принимаем. У меня другой профиль.

– Может, у тебя еще кто-нибудь есть? – приподнимаясь, спросил Тортор.

– Нет. Сейчас все разъехались.

– А сестра Аколазии?

– Она этим делом не занимается и сейчас присматривает за ребенком.

– Вот скукотища!

– Ничего не поделаешь.

– Нет, так нет, – выручил Мохтериона Морус, по всей видимости, собравшийся уходить.

Тортору не оставалось ничего другого, как последоватъ примеру друга.

– До скорого! – бодро произнес Тортор, спрыгивая с каменных ступенек.

– Пока, – поспешил ответить Подмастерье, не в первый раз почувствовав, что радость, доставляемая прощанием с посетителями и их выпроваживанием, перевешивает радость от их прихода.

XIII

В доме осталосъ три человека, как не раз бывало и раньше, но по понятным причинам Мохтерион испытывал какое-то новое чувство, определенно волнующее, хотя и не безоговорочно приятное. Детерима ему не мешала, вернее, еще не успела помешать, но, конечно, ему были небезразличны ее намерения, а приставать из-за нее к Аколазии совсем уж не пристало.

Было еще не поздно, и, хотя судя по новому почину Аколазии можно было предсказать, что следующего удобного случая для беседы с Детеримой придется ждать не очень долго, Подмастерье решил использовать первый же для прояснения некоторых интересующих его подробностей.

Он постучался, но никто не откликнулся. Повторный стук принес тот же результат, и лишь после третьей попытки послышалось: “Открыто”.

Он вошел и увидел Детериму, стоящую посреди комнаты с Гвальдрином на руках. Она учащенно дышала, из чего он заключил, что она кружилась с ребенком по комнате.

– Еще, еще, – просил Гвальдрин.

– Хватит, Гвальдрюшка, я больше не могу, – засмеялась Детерима и опустила Гвальдрина на пол, но он не сдавался, поджимал под себя ноги и просился обратно на руки.

Наконец быстро отвыкший за день, проведенный с Детеримой, от лишений Гвальдрин, обычно предоставляемый самому себе при появлениях “дяди Иона”, был водворен на постель и, не издав ни звука, покорился превратностям судьбы.

– Я вижу, вы тут не скучаете, – по-своему отомстил Гвальдрину Подмастерье, использовав как повод, чтобы заговорить с Детеримой, его попытку воспротивиться законным притязаниям хозяина дома.

– С детьми не соскучишься, – еще не остыв от недавней возни, сказала Детерима.

– Вы любите детей?

– А кто их не любит? Только вот на их капризы и болезни не у всех хватает силенок.

– А у вас хватает? – спросил Подмастерье и понял, что ему не о чем говорить с Детеримой.

– Иногда и я срываюсь. Не без этого.

– Гвальдрин послушный мальчик, Аколазия на него не жалуется.

– Может, ему и хочется разок-другой быть непослушным, да жизнь не позволяет.

– Это вы верно заметили."

Детерима присела на край кровати и закурила.

– Как же я раньше не подумал! Можно перенести из залы кушетку для Гвальдрина, и вам будет удобнее.

– Не надо. Кровати довольно просторные. Да и где же спать Гвальдрину, как не с матерью.

– Вы надолго к нам?

– Не знаю. Я хотела побыть здесь дней десять, но Аколазия упрашивает остаться подольше. Но я не представляю, чем буду здесь заниматься.

– А что предлагает Аколазия?

– Заниматься тем же, чем и она.

– Вы знаете, чем она занимается?

– Да. У нас с сестрой секретов нет."

Только теперь Мохтерион убедился, что его визит к Детериме был преждевременным.

– Но вы, наверно, ее не осуждаете.

– Не осуждаю, но и не одобряю. Хорошо, что она делает это не от нужды.

– А почему же еще?

– Гуляется ей, вот и гуляет. Это ее личное дело.

– Но не всегда же ей везло в жизни, насколько я понимаю.

– Такие невезения, какие выпали ей, случаются со всеми.

– Вы слишком категоричны. Хотя в вашем возрасте иначе, наверно, невозможно. Может, я неправильно выразился? Она вам не предложила, а попросила делать то же самое, что делает сама, как я думаю, не по своей воле.

– Может быть.

– Согласитесь, что это большая разница…

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы ей помогли бы, если бы она попросила?

– Чем? Телом? Я могла бы попробовать помочь ей иначе.

– Извините. Я не должен был затрагивать эту тему. Но, видите ли, она в силу некоторых обстоятельств не может не интересовать меня.

– Не стоит извиняться. Я понимаю вас.

– Вы не согласились бы с тем, что я помогаю Аколазии, а это меня не обрадовало бы.

– Важно, чтобы Аколазия так думала.

– Я не все вам сказал о характере наших отношений.

– Я все знаю.

– Я не об этом. Быть может, Аколазия помогает мне больше, чем я ей. Нам хорошо вместе от того, как мы устроились.

– И долго будет это продолжаться?

– Может закончиться сегодня же.

– В таком случае, вы устроились не очень хорошо.

– Длительность редко когда свидетельствует о доброкачественности.

– Вы философ!

– Всего-навсего хочу им стать, но у меня мало шансов.

– Почему же? Вы еще молоды.

– Видите ли, племя, к которому я принадлежу, занимается философией около полутора тысяч лет, но еще не породило из своей среды ни одного философа.

– Но чем же тогда оно занималось?

– Можно долго и упорно что-то готовить, но так ничего и не приготовить.

– Займитесь другим делом.

– Это невозможно!

– Почему?

– Это трудно объяснить в двух словах. Каждому человеку хочется сломать голову своим способом. Это естественно.

– Естественнее, чем стараться сберечь свою голову?

– Да, естественнее.

– Я не понимаю этого.

– Очень часто человека и не надо понимать. Его надо или принимать или нет.

– Вы опять философствуете.

– Ваши слова означают лишь то, что я философствую плохо.

– Не обижайтесь. Мне с вами интересно разговаривать.

– Я чувствую, что утомил вас. Надеюсь, у нас будет еще возможность поговорить. Вы не против?

– Нет. Почему же?

– Я с вами прощаюсь. Будете дожидаться Аколазию?

– Она обязательно придет."

Подмастерье поспешил в свою комнату и быстро лег, поскольку не хотел быть на ногах к моменту прихода Аколазии. Он не думал о своей беседе с Детеримой. Его мысли были с действующими лицами истории Лота.

Спешка оказалась не напрасной. Аколазия вернулась через несколько минут после того, как он улегся в постель.

Глава 3

I

=============================================

=============================================

Никогда дорога домой не казалась Лоту такой длинной и такой трудной, как в этот раз, когда его сопровождали два Ангела, а ведь он часто возвращался домой из более отдаленных мест и при более тяжелых обстоятельствах. Сограждане, на лицах которых смешалось любопытство, зависть и озлобленность, попадались на каждом шагу. Некоторые праздношатающиеся не ленились обежать по близлежащим улочкам целые ряды домов, чтобы еще раз встретиться с пришельцами и получше разглядеть их, а может, кое-что и подслушать из их разговора.

Но если их беготня и приносила какие-то плоды, то не слова, ибо на протяжении всей дороги домой Лот и его спутники молчали. Лот примечал по дороге особо ненавистных ему людей и склонял голову, или отводил взгляд, чтобы неловкость, которая могла воз никнуть у них и которую надо было скрывать, не озлобила их еще больше.

Еще не дойдя до дома, Лот понял, что за какие-нибудь полчаса весь город будет знать о появлении в городе двух путников и о том, где они нашли приют. Поэтому, имея возможность вести их по малолюдным улочкам, Лот не долго думая отказался от нее и, ухватившись за более чем призрачную надежду насытить любопытство горожан, неторопливым шествием повел своих гостей по главным улицам.

Осознанию того, что его решение может повлечь за собой прямо противоположный желаемому результат, ему нечего было противопоставить, но тем решительнее вел он своих гостей к себе домой, воодушевляясь неведомо откуда взявшимся мужеством. Слишком долго он сторонился своих сограждан, слишком во многом уступал, слишком мучительно терпел, чтобы не позволить себе чуть ли не единственный раз в жизни поступить так, как велела ему совесть, так, чтобы ни один из них не по терпел ни малейшего лишения или стеснения.

Но среди мыслей, занимающих Лота по до роге, были не только тревожные и горестные, но и беспримесно радостные, и эти радостные и услаждающие душу мысли связаны были опять – таки с его спутниками. Правда, на протяжении всей дороги они не обмолвились ни словом, но Лот постоянно чувствовал их благодарность и доверие, и чувство это перерастало в убеждение, что пока он оправдывает их надежды, Бог не оставит его ни в каком испытании, а он не даст им повода изменить свое мнение о нем и пожалеть о своей первоначальной близо – рукости.

II

Дом Лота с виду не очень отличался от соседних домов, и можно было ожидать, что и внутреннее убранство покоев будет примерно таким же. Лот первым зашел в прихожую и, широко раскрыв дверь, пригласил путников следовать за собой:

– Пожалуйте, милостивые государи!"

Оба Ангела поклонились хозяину, и один их них торжественно произнес:

– Анубис и Корбан желают дому сему мира и благополучия! Да облегчит нога наша приход в этот дом всякому доброму и приносящему дары человеку и отвлечет от него всякого злого и норовящего что-либо унести!"

После пожелания и благословения путники вошли в дом. Лот шел на полшага позади них и указывал путь к самой просторной и светлой комнате, где им никто из домо чадцев не смог бы помешать.

Жена Лота, Орнатрина, давно уже перестала встречать мужа по его возвращении в дом, так же как и провожать его при выходе из него. Она пересматривала и перекладывала приданое старшей дочери, Зелфы, свадьба которой была уже не за горами. Появление посторонних людей в доме не могло не удивить ее хотя бы потому, что за все время их жизни в Содоме Лот ни разу не приводил домой кого -нибудь из содомлян, а изредка забегавших посудачить соседок встречал и провожал недовольным бурчанием. Но, может, гости не были жителями Содома?

Выглянув из спальни, она увидела их лишь со спины, входящими в гостиную. Полной уверенности у нее не было, но это не были Кавилл и Ультор, женихи Зелфы и Махлы, которых Лот всегда принимал во внутреннем дворике, а в дом к будущему тестю они могли попасть лишь в качестве полноправных зятьев.

В первую минуту Орнатрину охватил благоговейный страх, и она отступила в свою комнату, но услышав шаги мужа, которые никогда не спутала бы ни с какими другими, она быстро справилась со смятением и, вновь выглянув из комнаты, спросила мужа, который шел с поникшей головой и не смотрел на жену:

– Ты пришел не один?

– Нет. Со мной два странника. Я встретил их у городских ворот. Они не из здешних мест. Им надо приготовить поесть. Где дочери?

– Зелфа во дворе, Махла развлекается с Кидиппой по соседству."

Когда Лот сам принимался за приготовление пищи, а в последнее время это происходило довольно часто, Орнатрина не вмешивалась в его хлопоты, но на сей раз она не выдержала и попыталась изменить установившийся порядок.

– Может, мне помочь тебе?

– Нет. Не надо. Позови Махлу. Зелфу я сам позову. Пусть не выходят сегодня из дома. Им и здесь хватит работы и развле чений.

– Кто они? – как бы невзначай спросила Орнатрина.

– Добрые люди.

– Ты их знал раньше ?"

Лот задумался. Он всегда имел свое представление о добрых людях, сам старался быть таким, но попадающиеся ему в жизни люди, как и он сам, что не вызывало никаких сомнений, не дотягивали до его представления, которое он поддерживал с редким постоянством и которым ни за что на свете не поступился бы ради приближения к реальным характерам. Он считал, что и так делает большую уступку жизни, не теряя надежды встретить таких людей хоть раз, и искал повода сблизиться и услужить каждому, кто, несмотря на жизнь, ко торая была такой, какой и должна была быть, выказывал доброту и благородство, особенно редкие среди жителей того города, где он проживал.

Если бы Орнатрина имела в виду, что он мог знать и узнавать добрых людей по степени их близости к его представлению, то, конечно, он должен был бы ответить, что знал их до сегодняшней встречи, знал всегда в некотором важном смысле. Но она имела в виду другое. Ее интересовало то, встречался ли или общался ли он именно с этими людьми прежде, а этого-то и не было. Поэтому он сперва хотел промолчать, но потом передумал.

Итак, время, которое, казалось, ушло на воспоминание, принесло отрицательный ответ, и Лот сказал:

– Нет. Не знал, – и не теряя времени, он вошел во двор, втайне надеясь, что Зелфа поможет ему приготовить еду."

III

Зелфу он застал в огороде, расположенном позади дома, она собирала поспевшие овощи и зелень. Он окликнул ее. Зелфа увидела отца и подошла к нему.

– Отец, где ты пропадал полдня?

– Так ты сожалела о моем отсутствии! А я-то думал, что ни разу и не вспомнила обо мне.

– Ты знаешь, что говоришь то, во что сам не веришь.

– Ладно. Поймала старика на слове. Полдня еще можно потерпеть. Но что будем делать, если Кавилл, став твоим мужем, месяцами не будет отпускать тебя от себя?

– Я согласилась выйти за него лишь с одним условием.

– С каким, если не секрет?

– Я должна иметь право видеться с родителями, когда захочу, и столько, сколько захочу.

– Хотелось бы в это верить. А что сказал Кавилл?

– Он согласился, потому что у него не было выбора.

– Хитер, хитер же Кавилл. Зелфа, мне нужна твоя помощь.

– В чем дело, отец?

– У нас гости.

– Не от Кавилла ли?

– И даже не от Ультора. Пока светло, я хочу приготовить ужин. Поможешь?

– Зачем ты спрашиваешь? Что им приготовить?

– Замеси тесто и приготовь молоко. Я хочу подать им отваренного в молоке ягненка. Со всем остальным управимся вместе."

Зелфа пошла в дом.

– Не входи в умывальню без стука, – сказал напоследок Лот, выдав свое волнение, и направился в овчарню.

Надо было торопиться. Лот выглянул на улочку, тянущуюся за оградой. Там промелькнули фигуры нескольких сограждан. В такое время улочка обычно была пустынной, но мало ли что могло привести в эти места непоседливых людей. Лот не хотел думать о них. Но, решив запереть входные двери, вспомнил о Махле. Если Орнатрина не откладывая исполнила его просьбу, то она должна была уже быть дома.

Наскоро вытерев руки о шкуру ягненка, он поспешил в дом. Заглянул в кухню, чтобы узнать, насколько продвинулась Зелфа в своих приготовлениях, и успокоился, когда увидел рядом с Зелфой младшую дочь. Его охватила радость, и он с каким-то необъяснимым упоением смотрел на дочерей. “Хорошо, что внешностью они пошли в Орнатрину, а не в меня. У Махлы ее характер, а Зелфа вся в меня”, – подумал он.

– Отец, все готово! Где твой ягненок? Может, хлебы испечь мне?

– Нет. Ты только растопи печь, а я сейчас приду.

– Печь давно уж растоплена, —ответила Зелфа, с некоторой досадой на то, что отец не доверяет ей довести все приготовления до конца.

Лот выбежал и запер входную дверь. Снова он заметил нескольких горожан, на этот раз не идущих по улице, а стоящих неподалеку от его дома, но и на этот раз не позволил себе предаться неприятным мыслям.

Кинув ягненка в котел с кипящим молоком, Зелфа со вкусом, присущим только старательной хозяйке, разложила на тарелки и в кувшинчики остальную еду.

– Спасибо, Зелфа, ты не посрамишь родителей и в доме Кавилла, – сказал довольный увиденным Лот.

– Мне помогала Махла, – заметила Зелфа.

– И за Махлу я не беспокоюсь, – сказал Лот, налепляя уже третий хлеб к стенке печки.

Можно было выносить еду; Лот решил по пробовать травы, приготовленные Зелфой. Лицо Зелфы выразило настороженность. Как-никак, дело касалось ее труда, который должен был выдержать испытание у гостей, о важности которых она могла только догадываться, ибо отец не обмолвился и словом.

Отец продлевал муки ожидания, пробуя одно блюдо за другим. Лицо его оставалось бесстрастным. Наконец он поднес к кончику языка острие ножа с едой из последнего блюда.

Неторопливо проглотив пищу, Лот уже удовлетворенно улыбнулся. Зелфа не решалась последовать примеру отца. Он вытянул руки над стоявшим тут же в углу на стойке тазиком, давая понять дочери, что хочет помыть руки. Махла оказалась рядом с отцом раньше, чем Зелфа успела пошевелиться. Вытерев руки и лицо поло тенцем, поданным Зелфой, Лот обвел ладонями лицо, приблизился к старшей дочери и поцеловал ее в лоб. Потом он поцеловал и Махлу. В этот день все складывалось дома очень хорошо, и у него не было повода быть недовольным женой, дочерьми, или собой, наконец.

Через несколько минут можно было доставать хлебы из печи.

Лот не мог не спешить к ним. Он сделал им с помощью дочерей угощение, и испек прзесные хлебы, которые, горячие и подрумяненные, собирался внести сразу же как только будет накрыт стол. Вначале он взял в руки кувшин со столовым вином и соль. Мало-помалу он заполнил стол яствами, к которым позже добавится ягненок. Гостиная мгновенно наполнилась запахом свежеиспеченного хлеба, смешанным с запахами приправ и отваренных трав.

Анубис, стоявший у окна, и сидевший поодаль Корбан так и не изменили места за все время, пока Лот входил и выходил из комнаты. Они не могли облегчить хлопоты хозяина дома, который все с большим удовольствием, но не теряя достоинства, превращал стол в произведение искусства.

Наконец были вынесены последние блюда. Лот отошел на      шаг от стола и, радушно поклонившись гостям, сказал:

– Прошу к столу. Мои дочери и я с радостью исполнили нашу обязанность хозяев, принимающих дорогих сердцу гостей."

Гости в свою очередь поклонились Лоту в знак благодарности и подсели к столу, после чего Лот, заняв свое место, разлил вино по чашам всех собравшихся.

=============================================

=============================================

IV

Подмастерье перечитал написанное, сложил листы, подравнял их о поверхность стола и вынес в залу. Было еще рано. В прежние дни бывало, что в это время он еще лежал в постели. Получалось, что подготовка ветхозаветных чтений не отнимала, а прибавляла время к его рабочему дню. К сожалению, это приятное побочное действие пока не могло отразиться на качестве переложения истории Лота, но оставалась слабая надежда, что по мере развития сюжета удастся наверстать упущенное вначале, а он, действительно, еще недалеко ушел от начальных предложений.

Он думал, что Аколазия еще спит, но донесшиеся из ее комнаты звуки убедили его в обратном. Он не стал ее беспокоить и вышел из залы.

Прежде чем продолжить занятия, он решил слегка перекусить. В это время послышался стук в дверь. По его особенности трудно было предположить, кто же пожаловал в столь ранний час. Подмастерье открыл дверь. На верхней ступеньке никого не было.

Он поднял голову и на противоположной стороне улицы увидел человека, смотрящего на него и, кажется, улыбающегося. Конечно, по привычке отходить от двери, имевшей смысл только в том случае, если солнце припекало на той стороне, на которой находился вход в дом Подмастерья, и можно было укрыться в тени домов, расположенных на другой стороне, он, не различая черты лица и комплекцию, тем не менее, признал Сухраба.

Сухраб быстро перебежал узкую улочку и вбежал в дом с поднятой в знак приветствия рукой.

– Аколазия дома?

– Дома, подожди в зале."

Подмастерье с куском хлеба в руке, с которым не расстался идя к двери, чтобы встретить пришельца, подошел к комнате Аколазии.

– Мохтерион, ты?

– Да. Приготовься, пожалуйста. Тебя ждут, – и, не дожидаясь ответа, оставил отмерившего добрую сотню километров Сухраба в зале.

Мыслями он устремился к Детериме. Вначале у него появилась какая-то слабость к ней. Ему захотелось похвалить ее за принципиальность и понятливость, но скоро он почувствовал, что безнадежно фальшивит, что Детерима так и осталась для него весьма недогадливой особой, может и принципиальной, но только из-за своей ограниченности и неопытности. И надо было благодарить Бога за то, что у нее нет никаких серьезных намерений в смысле пуска в эксплуатацию своего тела.

Она вполне обходилась всем остальным и могла, не задумываясь и, тем более, не сожалея, предоставлять свое тело процессу естественного цветения, увядания и старения. В конце концов, вечерние и ночные свидания Аколазии, происходившие вне его дома, должны были служить ему испытанием и сами собой создавали напряженность честной борьбы. В этой борьбе он мог проиграть – сам факт их существования не позволял выигрывать, – но разве можно было желать чего-то большего, чем проигрыш в честной борьбе?

Скрипнула дверь, и Подмастерье отметил, что для Сухраба начал свой отсчет час вполне заслуженного им счастья.

V

Занятия за утро продвинулись настолько, что к моменту прощания с Сухрабом, который задержался для него необычайно долго, оставалось просидеть примерно час, чтобы выполнить весь дневной план. Подмастерье старался не задерживаться ни на секунду сверх необходимого вне своей комнаты, чтобы не встретиться с Аколазией, и, по всей видимости, Аколазия со своей стороны тоже не хотела этого.

Услышав, что вся семейка пошла к выходу, собираясь в город, он все же вышел к ним, чтобы не оставить их без напутствия. Аколазия могла пойти на свидание и сегодня вечером, но жизнь продолжалась, как продолжались и их работа и борьба. “Будьте осторожны”, без особого воодушевления, но совершенно ясно осознавая необходимость сказать то, что сказал, произнес Подмастерье и прикрыл за ними дверь.

Чудо свершилось, и до выхода в город, правда чуть запоздалого, Мохтерион разделался со своими рассчитанными на день стараниями за письменным столом. Казалось, навсегда миновали времена, когда дни, в которые завершение трудов праведных затягивалось до вечера, были исключением и воспринимались как непредвиденный срыв, сам обусловливающий свою случайность и неуместность. Теперь же бывшее некогда обычным представлялось исключением, и только Подмастерье знал, какую дорогую цену он платил за летние опыты с Аколазией.

Когда перед выходом он взглянул на холодильник, листков там не было.

Давно уже прогулка по городу не доставляла ему такого удовольствия, как в этот день. Он на себе почувствовал справедливость простой истины, что отдых становится возможным и приобретает смысл только с завершением предшествующей ему работы.

Каждая минута отдыха, после которого его не ждало никакое умственное усилие, казалось, возвращала и восстанавливала больше сил, чем час при условии, что что-то осталось незавершенным, недоделанным, какой бы ни была причина этого. Он подумал о возможности разок вытащить Детериму на прогулку. В конце концов, достопримечательности родного города он знал лучше Лколазии, а этажи всех близлежащих магазинов со дня на день должны были быть освоены.

Он задумался над тем, почему “завоевание” Детеримы не волновало его, во всяком случае, никак не составляло его цели. Ответ скоро был найден. Он боялся, что сближение с Детеримой помешало бы ее раскрепощению или в лучшем случае отодвинуло его на неопределенное время. Да, она могла понравиться ему, и на самом деле нравилась, но на роман с ней его не хватило бы, по крайней мере, пока он был по-настоящему занят Аколазией и пока он не придумает для нее такое занятие, в котором ее тело будет играть лишь роль средства. Он не был сильным мужчиной ни в том смысле, что мог уделять женщинам много времени, ни в том, что мог содержать их, как им того хотелось, с относительным разнообразием, поэтому ум ему не мешал, как не был и лишним, и, несмотря на всю невинность многих своих начинаний, отдававших глупостью, он значил для него очень много, если не все.

Детериме и по природе не полагалось быть сильной; смазливость в корне погубила ее бойцовские качества еще в детстве. У нее было тело, и она вполне могла обойтись без всего остального, но переоценка себя ее не миновала, и поэтому она не могла представлять большого интереса. Соображение, что с возрастом и даже очень скоро она образумится, мало утешало Мохтериона, ибо его, да и ее тоже головы бились о “сейчас”, которое они не могли заполнить ни душой, ни плотью. “Сейчас” обходило их, на смешливо бросая в будущее, в котором их еще не было и которого, скорее всего, и не будет для них обоих.

Его настроение не омрачили некоторые, связанные с Детеримой затруднения, и, возвращаясь домой, он настраивался на праздничное обслуживание кого-либо из тех, кто с добрыми намерениями посягнет на его готовность.

VI

Еще издали он заметил незнакомую машину у своего подъезда. Когда он подошел ближе, то увидел и другую, стоявшую напротив. Завидев его, один из людей, сидевших в машине, вышел из нее и поднялся по ступенькам, ведущим к дому. Это оказался Менестор.

– Где ты пропадаешь? Небольшое удовольствие, прямо тебе скажу, жариться на солнце, – скороговоркой сообщил он, пока Подмастерье искал ключ.

Когда они зашли в дом, Мохтерион спросил:

– Я вижу, ты не один. Сколько вас?

– Внизу еще одна машина. Нас семеро. Весь цвет инженерии.

– Подожди минуту, – сказал Мохтерион и взглянул на дверь в комнату Аколазии.

Она была открыта настежь; Аколазия еще не вернулась.

– Придется подождать, – сказал Мохтерион Менестору. – Если хотите, зайдите ко мне.

– Картишки у тебя есть?

– Найдутся.

– Ладно. Пойду позову ребят."

Двоих из команды, подобранной Менестором, звать не понадобилось, они уже стояли у подъезда и, видно, только и ждали, когда откроется дверь.

Галерея и рабочая комната Подмастерья заполнились строителями, может, и не настоящими, но хотя бы номинальными; один из них, оглядевшись, и, видимо, ухитрившись заглянуть в залу, с профессиональной уверенностью сказал:

– Фронт работ тут таков, что без дела никто из нас не остался бы.

Менестор сделал сообщение, мало опечалившее его друзей:

– Венефик уехал по делам и будет через полчаса.

– Может вообще не приезжать. Мы и за него как-нибудь отработаем, – сказал один из посетителей.

– Молест, вечно ты лезешь выполнять чужие дела, а свои передоверяешь соседям.

– Номей, дорогой, когда-нибудь у тебя были из-за меня убытки?

– Хватит. Помогите мне подвинуть стол на середину комнаты и усаживайтесь, если хотите поиграть, – вмешался Менестор.

– На что играем, Менестор?

– На очередь к… Да что там! На право подергаться первым, Фрин.

– Идет, – ответил тот, которого назвали Фрином. – Но как разобраться, если нас шестеро? У нас Венафр специалист по головоломкам."

Венафр уже имел наготове ответ:

– Я думаю, быстрее всего будет, если мы образуем две тройки и сыграем в дурака. Победители и побежденные также играют между собой втроем, и те, кто первыми завершат игру, будут первым и четвертым номером, вторые – вторым и пятым, а оставшиеся в дураках во втором коне – третьим и шестым. Идет?

– Нам понадобятся две колоды,– сказал один, открыв кожаный футляр с картами и проведя пальцем по его внутренней стороне.

– Я принесу вторую, – сказал Мохтерион.

– Как видишь, Вакк, проблем нет, заявил Менестор. – Ты, я и Венафр составим первую тройку…

– И окажетесь вторыми, – отрезал Молест.

К двум стульям, стоявшим в галерее, пришлось добавить еще два из залы. Остальные расселись на тахте, к которой придвинули освобожденный и наспех вытертый стол.

Когда Мохтерион принес вторую колоду, карты были уже розданы, и инженеры уже бросили свои аналитические способности на достижение победы. Несмотря на открытые окна, комната и галерея быстро наполнились табачным дымом, и Подмастерье счел необходимым добавить еще пару самодельных пепельниц к двум, уже стоявшим на столе.

VII

Из-за галдежа, стоявшего в галерее, Подмастерье не расслышал прихода Аколазии, хотя несколько раз ему вроде слышался стук, и он выглядывал на улицу.

Когда он хотел выглянуть в очередной раз, то заметил, что дверь в комнату Аколазии прикрыта. Он поспешил туда. Дверь не была заперта на засов.

Не обращая внимания на Детериму, он повелительно сказал Аколазии:

– Приготовься побыстрее. Тебя ждет большая работа.

– Я поняла это, увидев две тачки у подъезда.

– На недогадливость ты не можешь пожаловаться, но я хочу тебе сообщить, что подъедет еще одна. Всех приволок Менестор.

– Откуда?

– С карьера.

– У них что, зарплата была      сегодня?

– Не думаю. Инженеры – народ не бедный. Сейчас самый сезон      строительства. Может, подбросили стройматериалы на парочку дач, но из этих денег нам вряд ли что-нибудь перепадет. Мы же берем копейки.

– А почему?

– Вопрос понял. С двенадцатого сентября удваиваем ставки.

– А почему с двенадцатого? Это же еще не скоро.

– С двенадцатого начнется новый рабочий месяц. Аколазия,      не увлекайся. Я не против увлечений, но они отвлекают, – попытался пошутить Подмастерье.

Он поспешил к строителям с радостной вестью. Азарта игры, судя по шуму, производимому игроками, и дыму, ничуть не поубавилось. Подмастерье не мог нарадоваться в виду такого изобилия живого материала нужной пробы. “Вот здорово!”, подумал он, “прямо с карьера, и высший состав, дипломированные специалисты!” Правда, ему тут же пришлось поубавить свой пыл.

В стране, где он жил, инженеров было столько, что они превосходили числом рабочих, но с учетом того весьма существенного обстоятельства, что чуть ли не единственной их отличительной чертой от рабочих была методически развитая и закрепленная неспособность работать, можно было диву даваться, как же все-таки ухитрялись что-то строить в этих широтах.

Войдя в комнату, Подмастерье решил подождать с объявлением, чтобы не отвлекать участников от игры, и принялся расхаживать взад и вперед в ожидании первого результата. По изданному реву он догадался, что победа одержана. Победила тройка Молеста.

Не дожидаясь пока утихнет шум, Мохтерион громко объявил:

– Победителя уже ждут. Не теряйте время и разыгрывайте следующую пульку.

– Я играть не буду, – заявил Молест. – Пусть Номей и Фрин выясняют отношения между собой.

– Мы так не договаривались, – сказал один из названных.

– Без меня вам бы ни за что не выиграть, – смело пошел в наступление Молест.

– Оставь его, Фрин, разве ты не знаешь, с кем имеешь дело, – махнул рукой Номей. Фрин повторил жест товарища.

Молест спросил Подмастерья:

– Мне куда?

– Прямо и налево, – пояснил Подмастерье,      не выходя      из комнаты.

Он подумал, что Молест моложе других, и судьба на      его стороне, готовая избавить его от тех мук, которые строителям постарше были уже, по всей вероятности, неведомы.

VIII

– Я уступаю свою очередь вам, – сказал Менестор. – Не будем тратить время на эту дурацкую игру. Снимите с колоды по карте. Чья будет выше, тот пойдет раньше. Поиграем во что-нибудь для души. Я за “Джокер”.

– Входить четвертым или пятым, какая разница,      – сказал Вакк. – “Джокер” так “Джокер”. Ты как считаешь, Венафр?

– Я не хочу играть. Можно, я съем сливу? – спросил он у Мохтериона, видимо давно уже приметивший тарелку с фруктами на стойке буфета. – У меня что-то во рту пересохло."

В знак согласия Мохтерион отодвинул тарелку от других предметов, снятых со стола, и поставил ее в стороне. Венафр взял сразу две сливы, протер рукой одну и откусил.

– Не дают, подлецы, фруктам дозреть, – недовольно проворчал он, кладя вторую косточку на тарелку.

Тем временем Номей последовал совету Менестора и присоединился к нему и Вакку для игры в “Джокер”. Фрин перешел в комнату, поближе к основному месту действия. Он остановился у пианино.

– Вы играете? – спросил его Мохтерион.

– Да, немножко."

Подмастерье придвинул к нему стул. Фрин открыл инструмент, взял несколько аккордов, обнаружив неполное семилетнее музыкальное образование, и запел довольно приятным голосом на мотив известного романса куплет скорее всего собственного сочинения.

“Под-ни-му я нож-ки ми-лой,

По-це- лу-ем, а не си-лой,

Пог-ру-же-ни-ем в звез-ду

Об-лег-чу сво-ю судь-бу.

Эх, раз, еще раз,

Еще мно-го, мно-го раз!

Эх, раз, еще раз,

Еще мно-го, мно-го раз!”

Продолжения куплета не последовало. Фрин перешел на демонстрацию своей фортепианной техники, доставившей и ему и слушателям гораздо меньшее удовольствие. С галереи посыпались заказы, и культурная вылазка технической интеллигенции стала на глазах наполняться внутренним содержанием, дробящимся на части и сливающимся в одно целое во всех трех отсеках.

В одну из редких пауз Подмастерье услышал шум, явно не походивший на аккомпанемент к импровизированному концерту. Конечно, кто-то давно уже пытался достучаться до разошедшейся компании.

– Вам кого? – спросил Подмастерье незнакомца, представшего перед ним.

– Я с Менестором. Он не говорил?

– Да, да. Извините. Проходите, пожалуйста."

Венефик замкнул семерку.

– Что ты так рано? – спросил его Фрин.

– Сегодня у меня ничего уже не получится, – ответил Венефик.

– Ну так присоединяйся к нам. Седьмым будешь.

– Какой номер на “линии”?

– Первый.

– Кто?

– Молест.

– Так я и знал. Давно уже он там готовит раствор?

– Минут двадцать.

– Ребята, если мы не примемся за дело по резвее, то проторчим здесь до утра. Пора уже постучать ему.

– Да ну его. Не хочу с ним связываться. Хочешь стучать – стучи, только он назло может еще час оттуда не выйти.

– Где он?

– В комнате рядом, – сказал Фрин и указал на залу.

Венефик тут же вышел из комнаты и постучал ключом, видимо, от машины в дверь. Стук повторился, и через несколько секунд Венефик вернулся в комнату.

– Ну что? – спросил Вакк.

– Следующий – готовсь! – тоном победителя произнес Венефик.

IX

Действительно, Молест вошел в комнату почти вслед за Венефиком. Фрин перестал бренчать и вышел из комнаты.

– Ну, какова красотка? – спросил Вакк Молеста.

Молест поморщился и, не скрывая гордости от обладания доставшейся ему информацией, ответил:

– На вид совсем дитя, а лоханка, брат, такая, какую и у сорокапятилетних старух не сыщешь.

Подмастерье подумал, что ответ предназначался не столько Вакку, сколько ему и не ошибся. Молест оказался, ко всему прочему, и стратегом. Он обратился прямо к Мохтериону, изменив тон на покровительственный и дружеский одновременно.

– Молодой человек! Вы думаете низкой ценой задобрить клиентов? Мой вам совет: это не выход. Надо неустанно бороться за качество товара. Дело не в цене, а именно в качестве. Вы не обижайтесь, но она и того не стоит, что вы берете. Могу даже поспорить, что вы палец о палец не ударили, чтобы поискать что-то получше, а действуете по правилу, точнее вовсе без правила – что залетит, то и залетит. Так вы долго не просуществуете."

У Мохтериона не было желания вступать в дебаты, тем более что “ряд” был только что открыт, и надо было еще благополучно довести его до конца.

– Вы правы, но на большее мы не претендуем. Я исповедую правило, согласно которому потребитель всегда прав, как бы он ни ошибался, – виновато оправдывался Подмастерье.

– Хорошее правило, – подтвердил Молест, – но все же лучше заниматься делом по- настоящему, если уж заниматься вообще.

– Золотые слова!"

Молест заглянул в галерею и окинул взглядом победителя собрание.

– Ребята, увидимся на объекте, – видимо попрощался он.

– Молест, куда ты спешишь. Пойдем вместе, – не глядя на Молеста, сказал один из них.

– Нет, ребята. Сегодня у меня свидание. Я еще не так захирел, чтобы довольствоваться этой рыбешкой.

– Знаю я твоих рыб! С ними лучше в воду, чем в постель, – иронически заметил Менестор, и, как стало ясно, протест назревал не только в душе хозяина дома.

– Не тебе подавать голос. Я подкидывал таких русалочек, что тебе и не снилось.

– Это ты лучше своим чернорабочим расскажи, – не собирался отступать Менестор.

– Может, ты еще скажешь, что у тебя в жизни было больше женщин, чем у меня? – взъелся Молест.

– Послушай, Молест, – не отрывая глаз от карт, спокойно сказал Менестор. – Что ты зря горячишься? Ты хоть раз устраивал нам выезд к твоим счастливицам? А сам,      небось, ни      разу не отказался от предложенных вылазок. Что тебя, в лоб поцеловать перед уходом?      Если идешь – иди, нам еще тут надо надергаться.

– Нашел чем попрекать. Ты кроме таких дешевок      ничего и не достоин.

– Молест, ты неисправим, – рассмеялся Вакк.

– Да провалиться вам всем в ее яму! – так и не приняв шутливого тона, сказал разгневанный Молест и захлопнул за собой дверь.

– Головокружение от успеха! – спокойно заключил Вакк.

– Тошнота от поражения, – уточнил Менестор.

X

Фрин обошелся четвертью часа. Быть может, на него благотворно подействовало “правило” Венефика “выстукивать” задержи вающихся.

– Следующий – минут через пять. Просьба нашей красотки.

– Вакк, уступи, пожалуйста, мне очередь, – попросил Венефик.

– С удовольствием. За мешок цемента с доставкой на дом, – мгновенно отреагировал Вакк.

– Ты, что, сам не можешь сбросить с объекта? – удивился Венефик.

– Ты не дослушал, Венефик. У тебя тачка, а у меня ее нет.

– Вот времена наступили! Ладно, погрузишь в багажник цемент с твоего объекта.

– Как ты любишь торговаться, Венефик! Проще ведь поберечь покрышки и не ездить на мой объект.

– Проще, ты прав. Приходи и бери цемент сам. Вместе с доставкой очень уж жирно будет.

– Что я, полцентнера в сеточку закину?

– Как! Разве у твоей тещи нет базарной сумки-каталки?

– Ладно! Помоги подбросить до дома. Пусть будет с моего объекта.

– Ты еще и дуешься! Какой же ты инженер, если до сих пор на один гробик на колесах не наскреб?

– Наскребу, наскребу с Божьей помощью, – смягчился Вакк.

– Слава Богу, разобрались, – сказал Венефик и вышел из комнаты.

– Фрин, ну, какова наша Эсмеральда? – пристал Вакк.

– Пальчики оближешь, если слюнки потекут, – ответил Фрин."

Мохтерион почувствовал желание по-своему продолжить разговор между ними и, хотя предчувствовал, что ничего путного из этого не получится, смотрел на них невидящими глазами и слушал неслышащими ушами.

– “Как это понимать? – поинтересовался Вакк.

– Вакк, милый, запомни: если тебе чего-то хочется, то этого должно хватить на то, чтобы ты получил именно то, что хо чешь.

– Так в жизни не бывает, – отмахнулся Вакк.

– Именно так оно и бывает, – возразил Фрин. – Меньше смотри на других и еще меньше прислушивайся к ним. Человек не может захотеть чего-то такого, что он не может сполна получить, даже если он на деле ничего не получает.

– Фрин! Что ты несешь? В жизни бывает прямо наоборот – хочешь потому, что не имеешь, и часто получаешь меньше, чем хочешь, или вовсе не то, на что рассчитывал.

– Заладил одно и то же! В жизни не бывает, в жизни все наоборот! А голова у тебя для чего? А то,      что      ты вообще можешь      хотеть,      а      значит,      кое-что      и различать,      не      достаточно само

по себе?

– Ничего не понимаю !

– Конечно! Куда тебе! Слишком большая честь – иметь способность хотеть. Человеку этого должно хватать.

– Это ты заладил, а не я. Ведь человек хочет лишь тогда, когда ему чего-то не хватает.

– Правильно, Вакк! Как ты думаешь, может ли человеку хватать чего-либо вообще, сколько бы он ни имел?

– Наверно, нет.

– Значит, если или когда ему чего-то недостает, это естественно, и по-другому и быть не должно. Весь фокус в том, что когда человеку чего-то недостает, это не его недостаток, или по меньшей мере, не только недостаток. Это признак его жизнеспособности. Понятно?

– Да, вроде.

– Хотение – реакция на недостаточность и в некоторой мере ее определение.

– Как это ?

– Очень просто. По тому, что ты хочешь, можно определить то, чего тебе недостает.

– Ну и что же?

– Хотение как нечто положительное в себе также является признаком жизни.

– Но чего оно стоит без удовлетворения?

– Во всяком случае, оно одно стоит больше, чем вместе с удовлетворением.

– Но тогда зачем же вообще хотеть ?

– Браво, Вакк! Не хотеть – выше наших сил, но хотеть и довольствоваться лишь хотением, как это ни трудно, возможно. И тогда ты ближе подойдешь к пониманию того, что ты не можешь хотеть чего-либо такого, достижение чего выше твоих сил”.

– Ну, брат, ты меня обнадежил, а то после Молеста, думаю, не только у меня, желания поразмяться с красоткой поубавилось, – поблагодарил Вакк Фрина, пытающегося вникнуть, как складывается игра, и быть может, услышавшего слова, обращенные к нему.

XI

По прошествии нескольких минут оказалось, что Венефик имел полное право быть строгим к другим; он уместился в рекордно короткое время.

Вакк был наготове.

– Ребята, до завтра! – сказал Венефик и собрался выходить. Вместе с ним из комнаты вышел Вакк.

– Смотри, не тяни с услугой, – предупредил он Венефика.

– Не напоминай, а то я останусь и вытрясу тебя вовремя от Аколазии, так кажется зовут девочку, – рассмеялся Венефик.

– Иди, иди своей дорогой! – выпроводил его Вакк и, захлопнув за ним дверь, вернулся в комнату.

– Ребята, смотрите, чтобы никто не стучал! – пригрозил он.

– Вакк, не теряй времени и не засни там, – ответил, видимо, за всех Менестор.

Вакк удовлетворился сказанным и исчез. Мохтериона не было пока повода быть недовольным. Строители, по его представлениям, не должны были быть медлительными в любви, ибо всеми гранями медлительности они могли наслаждаться у себя на работе. И Молест, и Венефик, и Менестор по его воспоминаниям подтверждали это наблюдение. А вот с Вакком дело шло к тому, чтобы как-то причислить его к исключениям, подтверждающим правило.

Об Аколазии Подмастерье не думал. Перед возможным вечерним свиданием ей не помешало бы изрядно потрудиться, чтобы повысить притягательность отдыха. Мысли об отдыхе Аколазии повлекли за собой мысли о его собственном отдыхе, и Подмастерье, сделав усилие, обнаружил, что направление клиентов к Аколазии, их выжидание и выпроваживание сделалось, видимо, уже давно, наиболее приятным для него видом отдыха.

Но наслаждение отдыхом во время ожидающегося затяжного любовного порыва Вакка было вскоре омрачено открытием, что Вакк имеет наименее привлекательную, или, говоря более точно, наиболее отталкивающую внешность из всех претендентов. А этот факт прямо указывал на малодушие героя-распорядителя торжества. В более смягченном варианте самокритики неизбежность мести признавалась, и, таким образом, сохранялась, но приспособиться к ней опосредствованным образом, через инородные силы, оказалось невозможным.

Неужели у него настолько иссякла фантазия и он настолько дорожит происходящим? Нет, кое-что из начатого было для него не просто дорого, но жизненно необходимо. Изложение истории Лота, к примеру. Ему сразу становились не по себе при мысли, что без Аколазии эта история не стала бы его историей. Тут он сам себя загнал в ловушку, и с этим ничего нельзя было поделать.

Хорошо еще, что Аколазия его не интересовала как женщина. Но Детерима? Детерима в их деле не участвовала, она напрашивалась на то, чтобы занять ее функционально. Какова же была перспектива? Уложить ее в постель было, может, и трудно, но возможно. Но накатать для нее историю Лота было бы легко и невозможно одновременно. История не состоялась бы или же выродилась бы в другую.

Единственная загвоздка с Детеримой, состоящая в ее поневоле иждивенческом положении, могла быть устранена сравнительно безболезненно в силу кратковременности ее нахождения у него в гостях. Аколазия не могла бы сковать свободу действий сестры при изменении отношения к ней, а на полный разрыв с Мохтерионом она не пошла бы.

Может, Аколазию следовало пожалеть? крип двери, донесшийся до Подмастерья и оповестивший о наступлении очереди следующего строителя, вынудил вынести категорическое заключение: Аколазию жалеть не за что.

XII

Вакк действительно не превысил предполагаемого промежутка времени, установленного для среднежеланного клиента. Он приблизился к играющим и включился в коллектив, вытирая руки носовым платком.

– Кого мне заменить? – спросил он.

– Номей, ты безнадежно отстал от нас, – весело сказал Менестор. – Иди, утешься любовью.

– Я вам еще показал бы, – не сдался Номей, но лишь на словах, ибо в следующее мгновение он встал и передал свои карты Вакку.

– Она еще дышит? – спросил он Вакка.

– Скажу тебе по секрету, только не выдавай меня: мне то и дело приходилось ее сдерживать, такая она прыткая! Ей надо юнцов подкидывать, – присовокупил Вакк.

– Посмотрим, – поостерегся делать преждевременное заключение Номей и вышел.

Признание Вакка не огорчило Мохтериона. В конце концов, он не мог не оценить пособности Аколазии, на которых держалось их общее дело. Отделяя душу от тела, она тем самым способствовала ему, ибо расход тела, как было очевидно, намного уменьшался, когда душа устремлялась в другое место.

И тут, конечно, тщетно было бы жаловаться, что ее душа ищет убежища вне дома, вне его хозяина. Видимо, Аколазия благодарила Бога за предоставленную ей возможность быстро пополнить свой кошелек и как-то возместить траты, связанные с приездом сестры.

Игра завершилась до того, как освободился Номей. Он не скрывал торжества победителя.

– Кто это выдумал, что кому не везет в картах, везет в любви, или наоборот, черт знает! Я могу сказать лишь одно: кому везет в одном, тому везет и в другом, и в третьем, а кому не везет, так не везет ни в чем, – произнес что-то вроде заключительной торжественной речи Менестор.

– Менестор, – обратился к нему Подмастерье. – Учти, что всем твоим партнерам созерцание Аколазии мешало, а тебе помогло.

– Да я их облапошу и без Аколазии точно так же, как я их наказал только что. Венафр, готовься к выходу. Ты заслужил это как потерпевший поражение.

– Но где же Номей? Или, может, ты советуешь мне пристроиться к ним третьим? – заметил Венафр, который как стало ясно из его слов, не возражал против великодушного поступка победителя.

Видимо, никто кроме Менестора не расслышал поскрипывания двери, и, прислушавшись более внимательно Подмастерье услышал шум падающей струи воды из узкой пристройки к галерее. Через минуту Номей вошел в комнату.

– Что скажешь, Номей? – спросил его Вакк.

– А то, что все вы притворщики и подлецы!"

Подмастерье насторожился.

– Чем же мы тебя обидели? – снова смягчился Вакк.

– Вы меня не обидели, да вот гордость свою позолотили и покрасовались.

– Я никак не пойму: ты получил свое или нет? – вступил в разговор Фрин.

– Получить-то получил, Фрин, да жаль, что свою старушку за волосы не приволок, чтобы насмотрелась, что и как баба должна делать в постели!

– Но это же легко исправить! Приведи ее завтра, – предложил Менестор.

– Это невозможно!

– На эрекцию жалуешься? – поинтересовался Вакк.

– Нет, моя половина больна.

– Больна? Чем? Никогда от тебя этого не слышал, – удивился Менестор.

– Как чем! Порядочностью!

– Ну, друг! Эта болезнь наше основное национальне достояние, – отчеканил Менестор. – Венафр, что же ты зеваешь, беги скорей к Аколазии. Ей-Богу, она разыгралась и находится в боевой готовности.

– Номей, успокойся. Не ты один на этом свете ложился спать с бревном, – поддержал друга Фрин.

– А что, ты предпочел бы иметь такую женушку, как Аколазия? – лукаво спросил Фрина Менестор.

– Нет, не предпочел бы. Поэтому я сегодня здесь, а завтра буду в другом месте, и всегда – с женой, – ответил Фрин.

– Номей, как видишь, у тебя нет никаких оснований жаловаться на судьбу, – заключил Вакк.

– Вы всегда можете навестить нас. Мы будем вам рады, – решил внести свою лепту в благородное дело взаимопомощи Подмастерье. – Вот, Менестор на свою жену не жалуется, но сюда прибыл не в первый, и даже не в третий раз. Доверьтесь его опыту.

– Менестор у нас бычок, – заметил Вакк.

– От этого нам только лучше, – парировал Подмастерье и тут же понял, что переборщил не только с лестью, но и с глупостью.

– Венафр вошел? – спросил Менестор.

– Да, – ответил Номей.

– Значит, подошла и моя очередь, – с притворным равнодушием произнес он.

XIII

Прошло чуть более часа с момента появления строителей, и Подмастерье мог уже подвести первые предварительные итоги их благотворного нашествия. Он начал думать, как бы отблагодарить Менестора за его поистине самоотверженное служение своему и общему с молодыми предпринимателями делу.

Наиболее целесообразным было сочтено остаться благодарным ему в душе, без какого-нибудь шумного внешнего проявления благодарности. Осознание благодарности без сообщения о ней Менестору казалось наиболее подходящим вариантом, несмотря на полное его равнодушие к ценностям такого рода.

– Ребята, вы можете меня не ждать, – обратился Менестор к Вакку, Фрину и Номею. – Я могу задержаться.

– Вот хитрец! – заметил Вакк.

– Какой ценой, какой ценой, дорогой Вакк! – спокойно сказал Менестор. – На Аколазии, наверно, живого места не осталось!

– Я бы еще перекинулся в картишки с кем-нибудь, – возразил Фрин. – Нас, как я понимаю, отсюда не гонят.

– Я иду домой, – сказал Номей.

– А ты, Вакк? – спросил Фрин.

– Я не прочь поиграть.

– Менестор, решай, будешь с нами      играть или нет? – допытывался Фрин.

– Нет. Я устал сидеть, – сказал Менестор. Побеждать имеет смысл лишь раз в день.

– Почему это? – поинтересовался собравшийся уходить Номей.

– Потому, что победы приедаются и уже не ощущаются как победы.

– Но тогда и      терпеть поражение нельзя более раза в день, – заметил Подмастерье. – Правда, по твоей логике, Менестор, каждое очередное поражение      уже не будет переживаться так болезненно, как первое, и, может, вообще станет неотличимым от победы.

– Ты прав, Мохтерион.

– Я не очень хорошо понял, что он сказал, – обратился Номей к Менестору, имея в виду Подмастерья.

– Самая большая опасность, вернее, неудача человека не в том, что судьба обделяет его победами, а в том, что она осчастливливает его неспособностью к поражению, – внес еще большую путаницу Мохтерион.

– Несчастен тот, кто ни разу не побеждал в жизни, – не скупился на урезывание излишков половой энергии в пользу мыслительной Менестор. – Чего стоит жизнь такого человека?

– Быть может, ты прав. Но не менее несчастен тот, кто никогда не терпел в жизни поражения, или же так полагает, что не терпел, – отстаивал свой взгляд Мохтерион. – Я не представляю, чего могут стоить его победы."

Номей сам открыл дверь, и Подмастерье поспешил проводить его. Фрин и Вакк погрузились в игру.

– Я не желаю себе поражений, – сказал Менестор вернувшемуся Мохтериону.

– Я присоединяюсь к твоему желанию. Но мы останемся друзьями и в том случае, если я себе не пожелаю побед, – сказал Мохтерион.

– Ты говоришь неискренне, – заметил Менестор.

– Не думаю.

– Тогда желаю тебе успехов, – улыбнулся Менестор, и, подойдя к двери, стал прислушиваться, не подает ли признаков жизни Венафр. – Вот, мерзавец. Еле загнали, а выгнать некому.

– Можно постучать, – по инерции предложил Подмастерье.

– Пусть набалуется досыта, – все еще излучал доброту Менестор. – Сказать – ничего не скажет, но дуться будет до второго пришествия. И Менестору, и Мохтериону ждать было легко, но, как справедливо полагал этот последний, по разным причинам, мало что изменяющим в качестве их долготерпимости."

XIV

От Венафра уже никто не ожидал задержки, и его выход вовремя был воспринят как должное.

– Венафр, ты остаешься? – спросил его Менестор.

– Нет. Я пойду. Увидимся завтра.

– Ну как, ты доволен?

– Лучше было бы, если бы ты всю нашу группу разделил на две-три подгруппы, а то получилось так, что все время с ней я чувствовал себя членом коллектива, и, хотя сначала был даже рад, что наконец почувствовал это благо, потом оно мне просто мешало. Я так и не смог избавиться от ощущения, что с ней был не я, а коллектив в лице одного своего представителя.

– Эх, Венафр. Тебе просто захотелось похныкать после совокупления. Что ж, ничего неестественного в этом нет. Печаль к лицу грехопадению.

– Пусть будет так, но это дело явно не по мне. Впрочем, с тем большей охотой желаю тебе удачи!

– Спасибо, Венафр. Твое пожелание я учту."

Подмастерье проводил Венафра, который действительно имел вид утомленного и расстроенного человека. Фрин и Вакк играли, и ничто не свидетельствовало, что их игра близится к концу.

– Ребята! – обратился к ним Менестор. – Закругляйтесь! Здесь пока еще не игорный дом.

– Что ты к нам пристал? – беззлобно ответил Вакк. – Почему ты не спешишь к своей любимице ?

– Пусть отдохнет немного. Заслужила ж она после шестерки каменотесов маленький перерыв, – ответил Менестор.

– Менестор, не беспокойся. К твоему выходу нас здесь уже не будет. Я думаю, мы не очень шумим и не мешаем нашему хозяину, – высказался и Фрин.

– Вас никуда водить нельзя, – рассмеялся Менестор и вышел из комнаты.

Подмастерье подошел к играющим.

– Мы скоро, – сказал Фрин, стараясь не отвлекаться от игры.

Мохтериону стало неловко от того, что его приближение было истолковано как желание поторопить их, что соответствовало истине, и он поспешил перейти в комнату. Пока Фрин и Вакк находились рядом, в ритме ожидания очередного клиента не произошло никаких изменений, но, когда они встали и собрались уходить, Подмастерье мгновенно ощутил одолевающую его усталость, и самым страстным его желанием стало желание скорейшего завершения столь удачного во всех других отношениях марафона.

После уходя Фрина и Вакка Подмастерье стал приводить галерею в прежний вид, и благотворное занятие легким физическим трудом выручило его и на этот раз. Когда Менестор освободился, Подмастерье, мысленно высчитав, примерно какое время провел он с Аколазией, поспешно извинился, и опять-таки мысленно, перед ним. Менестор был в этот день неуязвим. Сперва, глядя на него, Подмастерье подумал, что у Менестора прибавилось энергии после сеанса с Аколазией, но, почувствовав неестественность такого заключения, и невольно сравнив его с собой, понял, что энергичность Менестора обусловлена утомлением.

– Как Аколазия? Поддерживает репутацию? – спросил он.

– Еще семь раз семерых подкинет, – ответил неунывающий Менестор и потянулся к защелке двери. – До скорого!

– Заходи, Менестор, заходи! Я тебе всегда рад, – попрощался с ним Мохтерион.

Он вошел в залу не сразу. Ему не хотелось встречаться с Аколазией. Медленнее, чем обычно, стеля себе постель, он надеялся, что за это время она успеет не только прибрать залу, но и подготовиться к свиданию и даже уйти. Прислушиваясь к звукам из залы, он представлял себе движения Аколазии, и когда они прекратились, догадался, что зала готова для очередного приема.

Он подождал еще несколько минут, но шагов Аколазии из залы к выходу не последовало. В конце концов, она могла решить воспользоваться своим входом; благо, Детерима могла закрыть за ней дверь. Такое решение было бы вполне разумным. И главное, она имела право поступить так.

Он вошел в залу, подошел к столу, где лежали для него деньги, пересчитал их и, убедившись, что сумма соответствует ожидаемой, поспешил к себе. Без задержки он улегся в постель, намного позже того времени, когда ложился, бывая в режиме, но на столько же раньше по сравнению со временем, когда он занимался с Аколазией древнегреческой философией.

Глава 4

I

================================================

================================================

“Лот поднял чашу с вином и обратился к гостям:

– Почтенные господа! Я благодарю Бога, что с Его помощью имею честь услужить вам! Видно, мои грехи и провинности, – если даже они превышают добрые дела, совершенные мной в жизни, – все же соразмерны с ними, ибо мне дарована счастливая возможность почтить вас в стенах моего дома. Судьба не послала мне сыновей, и, хотя, признаюсь, иногда я сожалел о том, что рядом со мной нет сына, плоти от плоти моей, который прибавил бы мне сил в повседневной борьбе и позволил бы стариться без забот и умереть без тягостных мыслей, не обременяя своей смертью близких, я никогда не роптал на нее за это.

Сегодня же у меня есть повод благословить ее, ибо труд моих дочерей позволил мне почувствовать себя полноценным человеком, насколько это возможно, и приветствовать вас. Помощь моих невесток имела бы иной привкус. Я верю, что обращаюсь к благородным людям, и, всей душой радуясь этому общению, могу лишь пожелать вам долгих лет жизни, наполненных здоровьем и миром, на благо вашим близким и всем тем, кому посчастливилось или посчастливится в будущем соприкоснуться с вами.

Лот поднес чашу к губам и неторопливо осушил ее.

Слушая его, Анубис и Корбан несколько раз переглядывались, и чуть заметно улыбались. Быть может, гостеприимный хозяин обезоруживал их своей искренней и невинной радостью и невольно увеличивал бремя, которое непостижимым для большинства образом каждый честный и беспощадный к себе человек накладывал на себя даже при самом поверхностном и мимолетном общении с другим человеком, а тем более с человеком, похожим на него.

Анубис первым поднял свою чашу для ответного слова.

– Дорогой Лот! Не в первый раз мне выпадает благодарить тебя за сегодняшний вечер. Правда, с самого начала наша благодарность была смешана с чувством неловкости за твое несколько неумеренно доброжелательное отношение к нам. Признаюсь, твоя доверчивость не раз заставляла меня сомневаться в своих возможностях, хотя, скажу без ложной скромности, умею различать добро и зло, особенно, когда мне приходится делать зло во имя добра. Желаю тебе, чтобы ты ревностно относился к труду и исполнению своих обязанностей и тем тверже и увереннее стоял на земле. Благодарю тебя и всю твою семью за теплоту и радение о том, чтобы мы ни в чем не испытывали недостатка. Да будут благословенны дом твой, семья твоя и все потомки твои!"

Анубис пригубил чашу и, сделав глоток, поставил ее на стол. Он не стал дожидаться уговоров Лота и поспешил добавить, опередив Корбана с его благодарственным словом:

– У вас изумительное вино. Но я пью очень мало, вернее, совсем не пью, хотя ради сегодняшнего ужина решил сделать исключение. Думаю, Корбан не станет брать с меня пример.

– Ты прав, Анубис, но лишь отчасти. Я хочу повторить то, что ты сказал, – глядя на хозяина, взял слово Корбан, державший свою чашу с момента завершения ответного слова Анубис а. – Добрый человек, правда, твое расположение к нам несколько ограничило нашу свободу, но я переживаю такое состояние, когда подобное лишение не может не радовать и даже не воодушевлять, ибо ничто не может удовлетворить дух человеческий так, как сознательный отказ от чего-то очень дорогого и прекрасного ради еще более прекрасного, предлагаемого другим человеком.

Дорогой наш хозяин, своей безыскусной добротой и хлопотами ты играючи достиг этого. Это впечатление переживет нашу встречу, как пережило оно, быть может, не очень многих, кто имел редкое счастье соприкоснуться с ним в прошлом. Ты счастливый человек, ибо наделен способностью при самом кратковременном общении с людьми проявить всю свою человечность.

Таких людей Бог да не оставит без своей защиты. Благодарю тебя за доброту, проявленную к нам, – и Корбан поставил пустую чашу на стол.

Лот долил вина в чашу Анубиса, налил Корбану и себе и бросил довольный взгляд на гостей: они ели, не скрывая своего восхищения искусством его дочерей.

II

– То, что в каждой семье желают сына, это понятно, – начал было Корбан, когда сидящие за столом слегка насытились. – Но почему, будучи отцом, ты не сказал, что редко в какой семье отец не привязан больше к дочери или дочерям, чем к сыну? Правда, справедливости ради надо добавить, что матери больше благоволят к сыновьям, но, думаю, это еще больше способствует усилению отцовских чувств.

– Корбан! Я с тобой не согласен, – сказал Анубис. – Может, порождающая с помощью Бога невообразимое многообразие форм природа позволяет себе создавать свои существа не только различными, но и незаменимыми? Сын в семье способен представлять себя сам, дочь – точно так же – себя. Отношение родителей к ним обусловлено многими побочными обстоятельствами и не может быть обобщено без риска исказить настоящее положение вещей.

– Анубис, дорогой! Ты призываешь нас к строгому знанию, но, согласись, что именно после того, как нами, людьми, не без труда и длительных упражнений были осознаны все его преимущества над нашими обыденными мнениями, эти последние, если они и стали изредка заменяться превосходящим их знанием, то ничуть не стали от этого менее необходимыми и желанными.

Может, я приведу не очень удачное сравнение, но все же хочу сказать, что точно так же, как изобретение и внедрение в жизнь весов и других измерительных приборов свидетельствовали не только, да и не столько о развитии человеческих возможностей, сколько об усложнении человеческих отношений из-за оскудения и нехватки всего необходимого, что людям требовалось для жизни, примерно так же тяга к точным знаниям и их приобретению шла не от хорошей жизни и в некоторой существенной степени сохранила напряженное и пагубное положение, созданное тем, что люди не желали полностью и без оглядки отдаваться земным заботам и увиливали от них.

Извини, я несколько отвлекся. Конечно, мнению не заменить знание, но и знанию нет дела до многого из того, что существенно для мнения. Они не должны друг другу мешать. И по меньшей мере, лишь знающий может по достоинству оценить ту услугу, которую ему оказывает мнящий, с которым он рад был бы не иметь ничего общего. Ты с этим согласен?

– Ну, Корбан, ты меня прямо озадачил! После твоей речи мне кажется, что мнил я, а ты щеголял знанием. Но из-за чего же мы спорим?

– Я говорил об особой привязанности родителей к детям противоположного пола. Я думаю, в этом вопросе есть нечто такое, что недоступно знанию и точной проверке, что не удовлетворяет требованиям знания и не является им, но ничего не теряет от этого.

– Но можно ли это выразить вообще ?

– Можно, конечно, но оно не более, чем мнение.

– Тогда, пожалуйста, поделись с нами твоим мнением.

– Думаю, оно не только мое, и скрывать мне нечего. Можно рассмотреть как отношение матери к сыну, так и отношение отца к дочери. Я хочу, чтобы наш добрый хозяин был моим судьей, ибо его опыт стоит, в данном случае, больше моего мнения.

Надо заметить, что дочь в жизни мужчины является в ряду близких ему женщин не первой, не второй и иногда даже не третьей. Я имею в виду, что каждый человек имеет мать, жену, иногда сестру, и может случиться так, что он станет и отцом до чери. Как я не отстаивал свободную форму высказывания мнений перед тобой, Анубис, признаюсь, теперь я ловлю себя на том, что частично подпал под твое влияние.

По крайней мере, я хочу рассмотреть по отдельности случаи, когда мужчина имеет жену, и когда он имеет и жену и сестру наряду с матерью и дочерью. Естественный ход явлений позволяет безошибочно указать на то, опыт какого отношения является первым, какой следует за ним и, наконец, с каким опытом приступает отец семейства к воспитанию дочери. Я имею в виду, что этот последний соединяет в некоторой степени первые два опыта.

Есть большой смысл в том, что в опыт общения с наиболее близкими человеку женщинами, матерью и дочерью, не привносится половая близость. Само по себе ее отсутствие является лишением, недостатком, но с попытками преодолеть это лишение, этот недостаток в иной, можно сказать, духовной, области начинается, в сущности, становление человека как человека.

– Возможно ли такое преодоление вообще? – спросил Лот, внимательно слушающий Корбана.

– Лишь в переносном смысле, – спокойно ответил Корбан, как будто ожидавший подобного вопроса. – Если бы человеку было дано полностью преодолевать или возмещать в других областях то, что ему по природе не дано, и приходилось терять в какой-нибудь одной из них, то он перестал бы быть человеком. Но человек не только существо, которого подстерегают потери и которому предоставляются возможности хоть чем-то противостоять им, он существо, которое способно носить в себе эту неистребимую недостаточность и мириться с ней. Ну, а то, что смирять себя часто намного тяжелее, чем бунтовать, и требует большего мужества, это, думаю, ясно само собой.

– Из ваших слов мне стало ясно, что жена, как женщина, ставшая близкой, по своему назначению с самого же начала поставлена в неравное положение с матерью и дочерью, – воспользовался возникшей паузой Лот. – Если природа и разум ставят жесткие границы в общении с матерью и дочерью, то в такой же мере они как бы пытаются возместить это снятием всяких границ в общении с женой. Так ли я понял?

– Досточтимый Лот! Я могу согласиться с тобой, хотя я не это имел в виду, – ответил Корбан.

– Я хочу отметить, – вступил в разговор Анубис, – что неприкосновенность матери и дочери чаще более способствует неземному сближению с ними, а близость с женой оборачивается ничем не восполнимой отчужденностью.

– Я не очень хорошо понял тебя, Анубис.

– Постараюсь высказаться яснее, Корбан, а значит, и короче. Неприкосновенность матери и дочери вынуждает человека постоянно стремиться к сближению с ними любыми иными способами, доступность для прикосновения жены убивает стремление добиваться сближения с ней иными средствами, а за этим следует и полное охлаждение к ней.

– Если я вас правильно понял, жена должна оставаться неприкосновенной в переносном смысле, чтобы имело смысл стремиться к сближению с ней в таком виде, который отличается от предписываемой природой формы. Только в этом случае она будет оставаться близкой, – сказал Лот.

– Лот, не знаю как Анубису, но мне ты помог яснее понять сущность его мысли. Близкими могут быть только те женщины, полная близость с которыми недостижима, но которая обрекает на постоянное стремление к ней.

– Корбан, у тебя неплохо получилось, – улыбнулся Анубис.

– Всего лишь потому, что мы отвлеклись от темы, и я хочу побыстрее к ней возвратиться.

III

В это время послышался негромкий стук. Лот догадался, что за дверью стоит Зелфа с ягненком и просит разрешения войти.

– Зелфа, тебе помочь? – громко спросил он.

– Да, пожалуйста, – послышался голос старшей дочери.

Лот встал, подошел к двери и открыл ее. Зелфа держала в руках большое блюдо, от которого поднимался пар. По ее бледному и встревоженному лицу он догадался, что она хочет ему что-то сказать. Надо было дать ей понять, что он готов ее выслушать. Он приблизился к ней, взял из рук блюдо и посмотрел на нее в упор.

Она шепотом проговорила:

– Отец, за оградой собираются люди. Их становится все больше и больше.

– Знаю. Не волнуйся. Закрой все двери. Мы жили так, что нам нечего бояться, – шепотом же ответил он. – А значит, нам и некого бояться. Прикрой, пожалуйста, и эту дверь, – добавил он.

Лот подошел к столу. Корбан сдвинул несколько тарелок, лежащих на столе, чтобы освободить место для блюда.

– Чудеса продолжаются, – воскликнул Анубис, отведав нового блюда. – Корбан, думаю, ты сделаешь паузу, чтобы вкусить этого чуда."

Застолье продолжалось при общем молчании, но среди сотрапезников царил дух раскованности и ненавязчивого дружелюбия. Лот приподнял чашу с вином и нарушил молчание.

– Думаю, я не очень погрешу против нашего общего настроения, если предложу тост за женщин. Интересоваться женщинами, спорить и думать о них естественно и полезно, если не всем, то, по крайней мере, мужчинам. Женщина-мать, женщина-сестра, жешцина-жена, женщина-дочь – это четыре образа единого женского начала, которое столь жестко дробится в жизни, что не хотелось бы терять его в целостности, хотя бы в мыслях. Итак, я предлагаю благословить женщин и поблагодарить их за многотерпение, на которое обрекают их всевозможные сношения с мужчинами!"

Лот поднес чашу к губам и осушил ее.

– Наш хозяин не только в высшей степени гостеприимный человек, но и в не меньшей степени возвышенный почитатель женщин, хотя, признаюсь, часто я слышал славословия женщинам за торжественными столами, но, по моему разумению, они относились не к матери, не к жене и не к дочери, или же, по меньшей мере, не столько к ним. Конечно, я б не посмел никого упрекнуть в невнимании к тем образам женщин, о которых мы говорили и собираемся продолжить разговор, если уже не продолжаем его.

Но вот что сейчас, после слов Лота, мне становится более понятным, чем раньше, или, вернее, вот на что я обращаю внимание больше, чем прежде. Здравиць в честь матерей и дочерей всегда подпадают под более общие – в честь родителей и детей, и получается, что они лишь подразумеваются в них. Что касается жен, за них пьют очень редко, и если я и припоминаю несколько случаев, то все сказанное о них не было свободно от неуместной в нашем случае и неприменимой к нему иронии. Поэтому я охотно поддерживаю Лота и пью за то, что он предложил.

Анубис остался верен себе – он сделал гло ток и поставил чашу обратно на стол.

– И мне понравился тост Лота, – дождавшись своей очереди, начал Корбан. – Кому-то может показаться кощунственным соединение в одном лице четырех различных хотя бы по времени появления и по удельному весу образов матери, сестры, жены и дочери, но так ли далек Лот от истины? Разве каждая мать это прежде всего не дочь своего родителя и не супруга своего мужа? Разве любая сестра не может быть матерью, женой и дочерью?

Да, как ни грустно повторять банальную истину, но все же придется: разве без отца своего мать появилась бы на свет, а без мужа своего стала бы матерью? Да, прежде чем стать матерью, женщина воспитывается как дочь и приручается как жена. Вот с неизбежностью и получается, что чем громче мы превозносим мать, тем яснее становятся ее заслуги как сестры, дочери и жены.

То, что жен мы приискиваем себе из примерных дочерей, об этом, думаю, можно не распространяться. Не знаю, как вы отнесетесь к моему мнению, но мне кажется, что мужчина больше всего жаждет иметь такую жену, которая передала бы свои человеческие качества дочери.

– Это тоже очевидно, – перебил Корбана Анубис.

– Может быть. Я хочу сказать, что мужчина, желая подобрать себе жену, ищет что-то несуществующее, что через приобщение к нему должно стать существующим. Поэтому, на женщину, которая могла бы стать его женой, он смотрит глазами сперва отца, как на дочь, потом сына, как на мать, далее брата, как на сестру и уже в конце глазами мужчины, как на женщину.

Короче, он видит в ней дочь, превращающуюся в мать, затем в сестру, которая уже после этого оправдает его надежды как жена. Можно видеть сестру, дочь и мать в жене и иначе, но никак нельзя вовсе не видеть их в ней.

Что же касается дочери, то после всего сказанного не связывать ее образ с образами матери, сестры и жены было бы и противоразумно и невозможно. Так что, думаю, у меня есть свои особые основания присоединиться к тосту нашего Лота, что я незамедлительно и сделаю.

Лот разлил вино из кувшина в чаши в той же последовательности, что и прежде. Чем больше времени проводили они за столом и чем больше нарастала опасность, что им помешают, тем больше жаждал он продлить хотя бы на немного беседу с Ангелами.

IV

– Анубис, думаю, я честно отдал дань лакомству и не потревожил вас своей нетерпеливостью во время прекрасного тоста нашего Лота. Теперь, надеюсь, мне позволено будет возвратиться к моему вопросу о большей тяге отцов к дочерям, – начал Корбан еще до того, как Лот наполнил его чашу.

– Честно говоря, мне показалось, что ты уже высказался по этому поводу, – заметил Анубис, – но если ты так не считаешь, то я с удовольствием послушаю тебя, причем с тем большим удовольствием, чем более неприемлемой для меня окажется твоя точка зрения.

– С чего бы это? – улыбаясь, спросил Корбан.

– Только в таком случае перепроверяется моя точка зрения и появляется надежда на то, что я смогу убедиться в своей правоте.

– За это я не ручаюсь, и уверен, что и ты не взыщешь с меня строго. В одном ты прав, держа речь, я не мог не предполагать то, о чем уже начал говорить прежде и о чем мне еще предстоит кое-что сказать. Итак, о дочери прежде всего можно сказать, что в ней одной могут быть сосредоточены прошлое, настоящее и будущее ее отца. Прошлое – поскольку оно создано общением с матерью и сестрой, настоящее – поскольку оно живет в общении с женой, и будущее – поскольку оно за дочерью, хотя бы только во временном отношении.

– Извини, Корбан, что перебиваю, но по этому признаку дочь оказывается ничуть не в лучшем положении, чем сын, который в не меньшей, если не в большей степени несет в себе три измерения времени, обусловленные опытами общения отца со своим отцом, со своим братом и отношения к себе и к своему сыну, – возразил Анубис.

– Ты прав, Анубис. Если ограничиться только тем, что я сказал, так и получится. Но это только начало. Да, и удивительно было бы, если бы начало не включало в себя нечто общее между сестрой и братом, как детьми одних и тех же родителей. Твое замечание хорошо и тем, что вовремя напомнило мне о неизбежности постоянного, шаг за шагом, сравнения положений и отношений к дочери и сыну. Но пора и продолжить.

Дочь, в некоторой мере, должна иметь черты собственной матери и матери своего отца. Имеет ли смысл      вопрос о том, какие их черты      сплавляются в ней и как это может происходить, поскольку воспитание, или же, другими словами, не только ее телесное образование, подвержено целенаправленному влиянию на нее отца?

Так как этот вопрос мне представляется чрезвычайно сложным, я с самого начала хо чу высказать заключение в общих чертах, а потом уже, если Бог даст, постараюсь обосновать его. Итак, в дочери отец хочет видеть прежде всего, можно сказать, сплав и органическое соединение черт матери и жены. Я намеренно не говорю “лучших черт”, потому, что это может привести к недоразумениям. Лишь прояснив это, можно приблизиться к пониманию слабости отца к дочери.

V

Образ матери, – продолжал Корбан, – является первым и по ряду и по значению женским образом для будущего отца. Я думаю, закрепление в его сознании всех других женских образов – от бабушек, нянек, подружек детских игр до сестер и первых возлюбленных – не столько теснит ее образ, сколько составляет фон для него, фон для более глубокого проникновения.

Но мать – не только его мать, она и жена отца, связь которого с ней, включающая, естественно, не только половую связь, замкнута в себе настолько, что несет в себе для будущего отца многие жизненно важные тайны, среди которых тайна его рождения лишь одна из множества.

Как бы ни был сын проникнут стремлением найти все благородные черты матери в будущей жене и их положительным утверждением в ней, совмещение отрицания с положительным содержанием неизбежно.

Естественное сношение между мужем и женой наносит первый серьезный удар тайне, уже занявшей к тому времени свое место в сознании мужа. Этот удар необходим, но, конечно, недостаточен для ее разгадки.

– Почему связь между мужем и женой не может совмещать положительный образ матери и такой же образ жены? – спросил Анубис и добавил: – Ко времени полового созревания образ матери давно уже должен был бы определиться, и пробуждающиеся в человеке новые силы подвигают его к формированию другого образа, отличающегося, но не противополагающегося образу матери. Короче говоря, почему образ жены является отрицанием образа матери?

– В отношениях с женой отрицается невозможность половой связи. В этом и только в этом

смысле образ жены отрицателен по отношению к образу матери.

– Но, дорогой Корбан! Как ты ни стараешься представить половую связь или ее отсутствие лишь одним из определяющих факторов в возникновении образов близких человеку женщин, она предстает у тебя единственно определяющей.

– Ты прав! Не так легко избавиться от общераспространенного предрассудка, что познавать – значит в первую очередь вступать в половую связь.

– Предрассудок ли это ?! – скорее для себя, чем в виде вопроса, произнес Лот.

– И я часто вынужден под гнетом обстоятельств признать, что мысль – раба чувств. И не остается ничего иного, как присовокупить к этому, что так и должно быть, – как бы ответил на слова Лота Анубис.

– Нет, друзья. Так вы меня совсем собьете с пути. Мне уже приходится делать усилия, чтобы восстановить нить рассуждения, – полушутя попытался было усмирить разошедшихся слушателей Корбан.

– Знаю я тебя, Корбан! Лучше не прикидывайся простаком. И без этого я слушаю тебя с предельным вниманием и эти передышки необходимы мне именно для того, чтобы не потерять нить твоей мысли, развертываемой поступательно, – выпалил Анубис.

– Если так, то нам придется согласиться с тем, – продолжал Корбан, – что приобретение чего-го нового в опыте отношений с женой происходит не без соответствующей потери в образе матери. Частичное раскрытие тайны – это потеря, и довольно существенная, если на ней держался образ. С рождением дочери эта тайна почти полностью раскрывается, но исчезающему значению “почти” вновь препятствует запрет на связь с дочерью, и ее непознаваемость и недосягаемость открывают новую главу в опыте человека, который вынужден найти место и им.

– Я думаю, – заговорил Лот, – вы могли бы опереться в своих характеристиках матери, жены и дочери и на то, что человек не выбирает себе мать. Жену, можно сказать, выбирает, а в отношении дочери, если вообще есть смысл говорить о степени выбора, свобода выбора совмещается с неустранимой безучастностью к нему. Дочерей мы не выбираем, мы их имеем. – Такой взгляд мне ближе.

– Дорогой Лот, а как быть в том случае, когда в дочерях начинают проявляться черты, которые противоположны тем чертам ее матери, по противоположности которых чертам ее бабушки мать привлекла отца к себе, т.е. когда дочь отрицает выбор отца? – спросил Анубис.

– Извините, мне не удалось проследить за вашей мыслью, – сказал Лот.

– Уж извинять надо меня за неуклюжую форму вопроса, – поспешил выправить положение Анубис. – Думаю, ты не будешь отрицать, что различие в отношениях с матерью и женой зиждется не только на отсутствии половой связи с одной и наличии ее с другой, но и на противоположности их некоторых душевных свойств. Будущий отец может желать, чтобы свойства жены отличались от свойств матери даже в слу чае полного преклонения перед ними обеими, и не только потому, что его отношения с женой имеют характер, отличный от его отношения к матери, но и, скажем, потому, что человеку свойственно избегать повторений там, и всякий раз, где и когда это возможно.

Но, конечно, может быть и так, что сыну не по душе наиболее бросающиеся в глаза черты матери и тогда реакцией на его видение будет выбор жены с противоположными чертами. Допустим, что так и происходит в предполагаемом случае. Тогда дочь, чувствуя искусственность добродетели, распространяющейся от матери на нее, может восстать против нее, т.е. поступить так, как уже поступил ее отец по отношению к своей матери, но реализовать свой протест не на ком-то другом, а на себе – тем, что она будет стремиться не походить на мать, жену своего отца.

Не получится ли в таком случае, что дочь, непосредственно используя отцовский опыт, обретет черты, прямо противоположные его намерениям? Короче говоря, как быть в том случае, когда дочь становится похожей на мать отца теми чертами, которые были неприемлемы для отца и действительно подверглись отрицанию при выборе жены ?"

Корбан испытующе взглянул на Лота. Чувствовалось, что ему хотелось ответить Анубису, но это следовало сделать после Лота. Лот понял в чем дело.

– Я думаю, как ни важен и интересен этот вопрос, как выражение действитель ных видоизменений обсуждаемого отношения, отклонений от него удобнее будет коснуться после того, как Корбан даст положительный ответ на поставленный вначале вопрос. После этого нам легче будет определить свои позиции и обозреть другие интересующие нас случаи.

– Я хотел ответить Анубису, но мне остается поблагодарить Лота. Спасибо, Лот. Но и Анубиса я благодарю за напоминание о том, с какой сложной темой мы столкнулись. Думаю, перед очередными рас суждениями неплохо было бы немного подкрепиться."

Пожелание Корбана было сочтено уместным, и сотрапезники молча принялись за еду. Излишне было бы добавлять, что каждый напряженно обдумывал сказанное и готовился отстаивать свое мнение.

==============================================

==============================================

VI

Собирая исписанные с утра листки, просматриваемые им по мере написания каждой очередной главы, Подмастерье знал, что превысил положенную норму занятий. Еще раньше он смирился с тем, что ни на что другое в этот день у него не будет времени и сил, и даже с тем, что такие дни повторятся не раз до окончания истории Лота. Неудовлетворенность написанным воспринималась им как должное, и он не терзал себя этим.

Гораздо больше его занимала мысль о том, что отвлеченные рассуждения Лота и его гостей окажутся слишком трудными для понимания, и Аколазия может не усвоить их. Становясь на ее место, можно было отметить, что подобное внезапное усложнение повествования не было подготовлено, и не соответствовало духу эпохи, в которую происходили описываемые события.

Последнее мнение Подмастерье сразу отбросил, ибо его осенила и сразила мысль, что скорее та эпоха, в которую он жил, не дотягивала по сложности и полноте до той, которой приходилось касаться в вымысле. Что касается внезапности и скачкообразности усложнения ткани повествования, он быстро утешил себя и по первому, и по второму пункту, прибегнув к грубой аналогии с внезапным романом Аколазии на стороне, который, судя по тому, что за первую половину дня никто из клиентов не появился, действительно начинал усложнять ее жизнь, и, если бы это продолжалось, очень скоро напомнил бы о себе с малоприятной стороны и дома.

И напоследок, с него довольно было того, что он постоянно перегибал палку в упрощении древнегреческой философии. Пора было Аколазии привыкать к усложнению мифов!

Он вспомнил, что дверью подъезда уже хлопнули, и, значит, с переносом очередной порции истории в залу можно было не спешить. Прибрав стол, положив Библию на свое место в нижнем отделении письменного стола, с закрывающейся на ключ дверцей, проверив себя, запомнил ли излишек времени занятий, который всегда засчитывался в занятия на следующий день, он вышел из комнаты с листками в руках и положил их в условленное место.

Возвратившись к себе, он стал одеваться для обычной дневной прогулки. Внимательно рассматривая летние брюки, вид которых оставлял желать лучшего, поскольку они более десяти лет прикрывали положенные части тела, Подмастерье услышал из залы хорошо знакомый скрип открывающейся двери. “Они дома? Но я хорошо помню, как хлопнула дверь!”, подумал он.

Поспешно одевшись, он вновь оказался на только что покинутом мес те в зале, и, заметив, что листки исчезли, громко окликнул:

– Аколазия, ты дома?

Дверь открылась, и выглянула Детерима.

– Аколазия с Гвальдрином уже ушли, – ответила она.

– Я думал, что и вы пошли с ними. Я слышал, как ушла Аколазия.

– Мне захотелось побыть сегодня дома. А назавтра я намечаю первый самостоятельный выход в город.

– А рукопись…

– Мы читали вчера вслух.

– И как, нравится?

– Рано судить, мы же еще только в начале.

– Вы нашли очень удачную форму сказать, что история в моем исполнении вам не нравится.

– Я этого не говорила.

– Это не столь важно. Вы по-прежнему хотите оставаться в роли зрительницы?

– А что вы мне предлагаете?

– Постепенно преобразовываться в участницу. Начинать хотя бы с малых ролей, а потом публика сама потребует вас на главные.

– Мы уже говорили об этом. Я не разделяю пристрастия Аколазии. И не только не уча ствую в ее игре, но, можно сказать, даже не наблюдаю за ней.

– Вот это характер! Значит, у вас свои, более интересные игры.

– С детства терпеть не могла играть. С какой стати мне увлекаться ими сейчас?

– Детерима, не лукавьте. Каждый человек ведет свою игру; иначе не бывает.

– Я не верю, что понятие игры распространяется на всех без исключения и на все, что происходит в жизни.

– Сдаюсь, но хочу вам сказать, что для игры достаточно чувствовать и действовать, даже соображать необязательно.

– Вот это да! Получается, что я играю, не соображая!

– Я этого не говорил, и не думал. Хотя, что греха таить, если бы мне пришлось охарактеризовать ваше отношение к нашему делу, извиняюсь, к нашей игре, в театральных терминах, лучше я бы не выразился.

– Это почти комплимент!

– Почти.

– А какую роль играете вы?

– Небольшую, но необходимую. Я что-то вроде рабочего сцены.

– И только? Но это не роль!

– По совместительству я еще расклеиваю афиши, заведую кассой, иногда составляю репертуар, исполняю функцию билетерши. Не достаточно ли для одного человека?

– Нет, даже если бы вы были дирижером оркестра.

– Да! Вы прибрали инициативу к рукам и теперь наступаете по всему фронту."

Детерима улыбнулась.

– Так что не вам упрекать меня в равнодушии к игре. Не быть артисткой и не иметь роли – вполне естественно…

– А быть, или называться, артистом и сидеть без роли – это, это … – Подмастерье запнулся. – Так что же это такое по-вашему?

– Это тунеядство, – отрезала Детерима.

– Я тунеядец? А знаете ли вы, что за последние годы я не помню ни одного дня, когда бы не вкалывал, да что там за последние годы – за всю свою сознательную жизнь. Разве что болел и не было сил подняться с постели.

– Это другие игры. Я имела в виду ваше “общее дело” – игру с Аколазией."

Подмастерье задумался. Уже несколько минут он готовился спросить Детериму о чем-то таком, что вылетело у него из головы. Напряжение внимания принесло свои плоды.

– Вы говорили это Аколазии?

– Да. И не раз. Еще до того, как прилетела сюда.

– А она что?

– Спросите лучше у нее.

– И все же?

– Она вас жалеет.

– Жалеет?! За что?

– Мы думаем, что вы сумасшедший.

– Как, полностью?

– Нет, частично, – улыбнулась Детерима.

– И на том спасибо. Вы представляете, какое сердце надо иметь, чтобы вынести все то, что вы мне только что наговорили?

– Не преувеличивайте. То, что я сказала, вам известно лучше меня, и, во всяком случае, более давно.

– Детерима, вы великолепны. Думаю, пора подвести итоги. Итак, я – немного сумасшедствующий тунеядец.

– Это вас огорчает?

– Если я скажу, что доставляет удовольствие, разве вы поверите?

– Почему же нет! Я доверчивая по натуре.

“Но хотя бы добрый?” хотел спросить он, но передумал, ибо сумасшедшие тунеядцы добрыми быть не могут.

– Спасибо! Вы меня … вы меня …

– Развлекла?

– Нет… да!

– Вы не опаздываете с выходом?

– Да, конечно. Я бегу, – и Подмастерье, действительно, поспешил к выходу.

VII

“Наконец-то я понял, чего могу хотеть от нее! Ничего не скажешь, помогла мне, и даже очень. И поблагодарил я ее не напрасно”, думал про себя Подмастерье, не делая попыток прийти в себя после разговора с Детеримой. “Вот теперь и впрямь передо мной стоит задача познать ее, познать в ветхозаветном смысле! Но мое намерение познать ее ничем не отличается от мщения. Но, черт возьми, что общего между познанием и мщением?

Значение “мстить” кажется более ясным, чем значение “познавать”. Что значит “мстить”? Это значит воздавать должное. А что значит “познавать”? Это значит получать должное. Воздавание может в некотором существенном смысле совпадать с получением, и именно в этом смысле познание совпадает с мщением”, разрешил он как попало свои сомнения.

“Ну, конечно. Совсем просто; поиметь – вот что объединяет два различных действия: познать и отомстить. Познать – значит заполучить и иметь то, что приобретается в процессе познания; отомстить – значит приобрести и получить успокоение, также приобретаемое в процессе познания, к которому приобщается мстящее лицо”.

И вот мысли Мохтериона перенесли его к тому воображаемому времени, когда справедливость восторжествует и Детерима будет проучена за свою дерзость. Первые представления о ее познанном, доступном для обследования обнаженном теле принесли радость, которая, однако, вскоре испарилась, не успев смягчить сердце. Приобщение к этому акту и Аколазии представлялось столь же неизбежным, сколь и необходимым, но мщение в виде познания в ее случае было невозможно.

Требовалось найти другой выход, который не замедлил представиться по аналогии с расправой над Детеримой. Вместо обычной формы платы за квартиру, принятой для Аколазии, он потребует наличные, как было обговорено в самом начале. С ее заработками, с ее кругом знакомств и ее поклонником, из-за которого она покидала дом по вечерам, она не очень пострадает от готовящейся перемены. Только продумав подробности подобного обращения с Аколазией, Подмастерье почувствовал, что ожесточение сердца не омрачает его радость и он сможет сосредоточиться на своих обычных занятиях.

VIII

Подмастерье возвратился домой вполне умиротворенным, но еще не дозревшим до самоиронии по случаю неожиданно обнаруженной в себе непомерной обидчивости. Может, его подспудно сдерживало владевшее им желание сберечь силы для главного дела жизни, скрывавшегося раньше под всевозможными занятиями, а теперь, правда временно, состоящего в разжевывании истории Лота девице легкого поведения, в силу разных обстоятельств не получившей высшего, как оно называлось в тех местах, образования.

Войдя в дом, он не справился об Аколазии, и, переодевшись и освежившись, стал ожидать клиентов. Его потянуло было к столу, к занятиям, но он быстро обуздал свое желание, ибо на этот день план был перевыполнен и перенапряжение привело бы, как он это хорошо знал и не раз испытывал, к потере работоспособности на следующий день, а может, и на следующие дни.

Расхаживая по своей комнате, он поймал себя на мысли, что приход клиентов его не очень-то и волнует. Не то чтобы он был утомлен небольшими победами, связанными с их появлением и обслуживанием, скорее их ожидание и появление окончательно сформировались в механический придаток к его переживаниям, его распорядку дня, и, как он ни осознавал их необходимость для нормального функционирования всего остального, их обременительность была не менее очевидной.

Грустить по этому поводу ему долго не пришлось, ибо его быстро охватила богобоязнь, заставившая откреститься от незрелых мыслей, вызванных пресыщением затянувшейся сытостью. К счастью, стук в дверь последовал за его покаянием в грехах, и еще до появления клиента не мог не быть расценен как вознаграждение от ничего не упускающего в своем всеведении высшего существа.

После того, как перед Подмастерьем предстал Фаразел, редко захаживающий, но принимаемый и обхаживаемый с неизменным радушием, он понял, что вознаграждение было подлинным. Фаразела, как и добрую половину своих прихожан, Подмастерье знал через тех девиц, которые пользовались его квартирой для свиданий.

Еще с былых времен Фаразел запомнился ему своим выделяющим его из большинства постоянством, пристрастием к “моногамии”. Его нельзя бы ло соблазнить никакой приманкой, пока он находился, как в прямом, так и в переносном смысле, в связи с какой-нибудь пташкой, и всеми силами старался довести ее до состояния и оперения благородной птицы.

Тем не менее изредка, может, раз в год, он позволял себе исключение из правил (совпадающее, как легко можно было догадаться, с отъездом жены и детей на отдых) и справлялся о ком-то, с кем не прочь был познакомиться, и если подвернувшаяся особа удовлетворяла ведомые только Фаразелу, но, впрочем, минимальные, капризы, Подмастерье мог быть спокоен, что обе стороны не останутся в накладе.

Фаразелу было около пятидесяти, и Мохтериону по всем параметрам полагалось обращаться к нему на “вы”. Фаразел пришел один, и все клонилось к тому, что это был тот самый единственный раз, когда он изменял своим принципам и его почин следовало поддержать всеми силами.

Он сидел за столом в зале и расспрашивал Мохтериона о его житейских делах. При первом же удобном случае Мохтерион предложил ему взглянуть на Аколазию. Фаразел ради приличия немного помедлил с выказыванием своей готовности познакомиться с ней, но далее повел себя так, что Мохтерион не мог не почувствовать, что тот дорожит и его и своим временем.

Все связанные с Аколазией сомнения и муки последних дней исчезли, по меньшей мере с лица Мохтериона, когда он постучался к ней и тут же убедился в том, что дверь закрыта, и ее появление перед ним он счел делом решенным. Так и произошло. Аколазия приоткрыла дверь, и получила команду на выход.

У Мохтериона было такое чувство, будто он впервые выводит Аколазию к клиенту, и от него требуется вся его учтивость и внимание, чтобы поддержать ее и направить на путь истинный. Скупые жесты и округлые движения Аколазии мгновенно показали Мохтериону, что он со своими благими намерениями тут лишний, и уже охваченный недобрым предчувствием из-за совсем недавно казавшегося столь приятным чувства, он вышел из залы с быстро возрастающей уверенностью, что если встреча с Фаразелом и не будет для нее последней, то такая последняя встреча не за горами и ждать ее надо в ближайшее время.

IX

Наслаждение отдыхом, вызванное приходом такого человека, как Фаразел, продолжалось не очень долго; минут через пятнадцать после него пожаловал Фенер, который явно был взволнован и рад встречей со школьным товарищем.

– Мохтерион, выручай!

– В чем дело, Фенер?

– У меня дома гости, близкие родственники из деревни. Понимаешь, в каком я положении? Едой их не удивишь. Города им хватило ненадолго…

– Еще бы! Наш город трудно отличить от деревни.

– Короче, терпели они два дня, а со вчерашнего начали вопить      –      хотим женщину, сведи нас к женщине, что ты за горожанин, если не можешь повести нас в      порядочный дом.

– И что же? Им, значит, в деревне чего-то не хватает?

– Да! Все, говорят, у нас есть в деревне, даже мороженое привозят      из районного центра, а вот женщин, ну, таких… сам понимаешь, нет! Да что о деревне говорить! И здесь с ними туговато. Питаться и одеваться еще кое-как можно, а вот найти женщину…

– Где они?

– Кто?

– Твои родственники.

– Тут, рядом. Я их попросил подождать.

– Цену ты знаешь?

– О чем речь! Они заплатят сполна.

– Ну так вперед и… если, конечно, они спустились с не очень высоких гор.

– Какие там горы? У нас в деревне лишь холмики да бугорки.

– Деньги вперед!

– Вперед, так вперед. Но я хочу спросить тебя вот о чем. Когда я их вел сюда, они просили меня устроить групповое развлечение. Можно исполнить их просьбу?

– Можно. За подглядывание и за любовь втроем у нас      наценка не предусмотрена, а о запретах и речи нет. Правда, их пытливость может затянуть время…