Борис Алексеев
Испанская одиссея

СОЛНЦЕ МОЁ

Фантастическая рапсодия о любви

1.1991 ГОД,
ДВЕНАДЦАТОЕ АПРЕЛЯ

Испания. Приморский городок Сан- Педро. Оздоровительный бассейн «Талассия» на окраине города. Йодистый запах подогретой морской воды.

Я иду по гулкому коридору, разделяющему голубой оазис бассейна и многочисленные кабинеты спа процедур. Моё тело, разомлевшее от долгого тридцатишестиградусного купания, торопится покинуть влажные пределы «Талассии» и остудить кожу «прохладным» двадцатишестиградусным морским бризом.

Неожиданно из бокового прохода прямо передо мной вышаркивает огромный сутулый старик. Покачиваясь на худых жилистых ногах, старик направляется к выходу. Его походка напоминает колыхание шлюпки в волнах на короткой береговой привязи.

Ускоряю шаг, пытаюсь протиснуться между ним и стеной коридора. Хм, не получается. Сила, похожая на взаимодействие однополярных зарядов, не пропускает меня. Что за ерунда? Вновь ускоряю шаг. И вновь хребет старика реально отталкивает назад.

«Ах, так?» – демонстративно перестаю куда-либо торопиться.

Если честно, мне и спешить-то некуда. Вторую неделю не случилось найти хоть какую-то работу, а отсутствие работы, как известно, затягивает человека в топь хронического безделья. Говорю ответственно: чел, озлобленный затянувшейся хроникой, способен на очень нестандартные поступки. К примеру, он пускается в частный сыск. Зачем? Неважно. Так он реализует свою внутреннюю пустоту. Сыскарь, как комар, дырявит взглядом объект и «пьёт» его непонятку. А потом сцеживает выпитое в пустые пазухи. Ха, отлично сказано! Именно сыск вытащит меня из трясины будней. Да здравствует Мюнхгаузен – решено!

Я пристраиваюсь метрах в пяти за спиной старика и в буквальном смысле копирую его шаги. Это непросто. Старик, как длинноногий страус, парит вразвалочку над кафельными половицами, и я, при всех моих стараниях, то и дело сбиваю шаг и перехожу на рысь. Однако чем я не Шерлок?

«Хей, Огюст! – попыхивая трубкой, говорит дружище Холмс. Он так же, как и я, едва поспевает за стариком.– Тебе двадцать лет! Помни: жизнь – щедрая расточительная игра. Твоя игра. И ты обязан играть на победу независимо от окончательного результата!»

* * *

Стоп!

Перечитываю собственную запись: «озлобленный хроническим бездельем»… Хорош, нечего сказать! Окончил лучшее вachillerato¹ в Сан-Педро. Сам сеньор Пабло тискал меня в объятьях и шептал в ухо: «Иди, сынок, пусть дорога укажет тебе путь к счастью!» Какая дорога? Всюду, где я ни пытался устроиться на работу, холёные менеджеры лапали мои документы и отвечали, лыбясь, как раздавленные помидоры: «Сеньор Огюст, очень сожалеем, но ваше досье нас не убеждает. Поза- ботьтесь обзавестись протекцией».

Протекцией! Где я возьму им эту протекцию? Мой отец – великий умница, но он простой рыбак и не вхож в денежные кабинеты. А протекция сеньора Пабло им нужна как на базаре тухлая рыба – вечно, мол, этот школьный нянька пристраивает своих бездельников в тёплые местечки. У-у-у, сволочи раздавленные…

Мне скоро надоедает препираться с собственной памятью, и я перевожу взгляд на объект сыска, вернее, на его совершенно лысый затылок. «Ха, старикан-то непростой,– примечаю его необычайно развитые теменные бугры. Помню, на уроках психометрии модница Эльза утюжила нас цитатами из какой-то тёмной книжонки: дескать, развитые теменные кости указывают на наличие в экстрасенсорике человека паранормальных способностей. Чушь собачья, но я запомнил. Может, потому, что отец частенько говорил мне: «Везде, где б ты ни был, наблюдай человека, так познаешь самого себя».

Ну вот, пока я «разглядывал» бородавку на шее Эльзы (вечно припрятанную под крохотный шарфик-арафатку), старик набрал крейсерскую скорость и ме- тров на десять ушёл вперёд. «Э-э-э, дырявая субмарина, так дело не пойдёт! – ворчу я на старика и также при- бавляю в скорости.– И вообще, сеньор Огюст, запомни: ты сегодня сыскарь, а потому не валяй дурака – Fais ce que dois, advienne, que pourra!²»

2. СЫСК НАЧИНАЕТСЯ

Как гребцы на двухместном каноэ, мы синхронно движемся по извилистому каньону коридора и через пару минут ока- зываемся в просторном вестибюле. Старик тормозит возле стойки ресепшена, что-то говорит консьержке, та улыбается и подаёт конверт. Мой «визави» долго рассматривает депешу, видно, собирается с мыслями, затем размашистым движением вскрывает печатку и погружается в чтение.

По мере того как его глаза перебегают с одной строки на другую, корпус старика медленно разворачивается в мою сторону. Наконец он прекращает читать, поднимает глаза и фокусирует взгляд прямо на мне. Я едва успеваю увернуться от выпущенных в меня двух колких смоляных стрел и сменить на лице выражение охотника на гримасу беззаботного гуляки.

В вестибюле много народу и довольно шумно. По рассеянному состоянию старика я понимаю, что стрелы, выпущенные в мою сторону, предназначались вовсе не мне, а кому-то другому, о ком, видимо, сказано в депеше. Дальнейшие события показали, что я оши- бался,– стрелы предназначались мне. Однако сейчас его видимое «безразличие» лишь добавляет моим действиям уверенности, вернее, наглости в исполнении задуманного шпионства. Почти не таясь, я наблюдаю, как старик тщательно мнёт бумагу и затем резким движением бросает комок в урну, будто освобождает- ся от тягостной нужды. С минуту стоит неподвижно. Убедившись, что комок исчез в урне окончательно, он расправляет сутулые плечи, выпячивает подбородок и, выпустив в мою сторону ещё одну стрелу «с прищуром», решительно направляется к выходу.

Я иду за ним. Эпизод со стрелами, едва не проткнувшими меня пару минут назад, беззаботно рассыпается в памяти. Так волна при ударе о волнорез крошится на миллионы незначащих брызг и перестаёт существовать. А ведь только что она, как всякая большая форма, обладала уникальным внутренним содержанием…

* * *

Наше «двухместное каноэ» пересекает бурлящую гавань вестибюля, проходит «пороги» вращающихся проходных дверей и оказывается на ступенчатой отмели огромного уличного океана. Я крадусь метрах в шести от старика. Он же всё время прибавляет шаг, будто сбрасывает с сутулых плеч мне под ноги мгновения своей прожитой жизни.

Не скрою, меня буквально распирает от молодецкого задора и интриги происходящего. Ведь я погружаюсь в чужую тайну! «Эх, был бы я писателем! – подумалось тогда.– Вот она, книга! Судьба сама подносит перо – пиши!»

3. СТАРИК

Рискуя привлечь недоуменные взгляды уличных прохожих, я вышагиваю за спиной старика и всё более любуюсь деталями его забавного экстерьера.

Передо мной необыкновенный «исторический» артефакт! Длинные шорты болтаются на худых жилистых ногах, как открепившиеся паруса двухмачтовой бригантины. Обут старикан в поношенные кроссовки поверх плотных шерстяных носков. Сутулое, обнажённое до пояса тело исковеркано бесчисленным количеством лилово-коричневых пятен и мозолистых бугорков. Спина напоминает старый морской бакен с налипшими чешуйками устриц, рачков и сухих перевязей морской травы.

Поминутно я спрашиваю себя: «Зачем ты идёшь за ним?». И продолжаю идти, не ожидая ответа…

* * *

Старик выходит за территорию бассейна и направляется к бухте. На одном из круговых перекрёстков он неожиданно останавливается и оглядывается назад. Я синхронно разворачиваю голову и тоже оглядываюсь. Возле самой дороги, на балконе старинного особняка, мне видится молоденькая девушка. Она держит в руках красный невероятно длинный шарф. Девушка подбрасывает шарф вверх и, управляя им, как воздушным змеем, перебегает с одного края балкона на другой. При этом шарф послушно следует за ней. Наконец она останавливается, обвязывает шарфом тоненькую шею и на моих глазах превращается в огненный кокон!

Припоминаю строки из учебника начальной мореходки: «Красный свет маяка обозначает левую от безопасного сектора область для приближающихся судов». Знать бы тогда, сколько слёз и человеческого горя произведёт в моей судьбе этот красный ориентир житейского фарватера!..

Очарованный танцем милой сеньориты, я так и стою, обернувшись назад и совершенно позабыв о старике. Через какое-то время сквозь шум машин и дальние крики чаек мой слух улавливает шарканье его удаляющихся шагов. Звук стёртых подошв почему-то напоминает мне неприятное поскрипывание песка на зубах. Я распрямляюсь и вижу покатую спину старика далеко впереди, почти у самой бухты. Несоответствие расстояния и моих слуховых впечатлений озадачивает меня. Я снова оборачиваюсь назад.

Ни старинного особняка, ни девушки на балконе нет и в помине. За моей спиной галдит обыкновенная курортная толкучка, и чёрные размалёванные негры липнут к посетителям, как сладкая вата.

4. ЯХТА

С того дня прошло шестьдесят лет, но я отлично помню ужас, охвативший меня от внезапной перемены декораций. Однако самым удивительным оказалось не это. Увлечённый игрой в преследование, я не стал ломать голову над чудовищной метаморфозой бытия, свидетелем которой только что оказался, но беспечно (о, молодость!) вновь поспешил за стариком.

Мы подошли к пирсу. Мой «провожатый» махнул кому- то рукой. Через пару минут напротив нас причалила старенькая двухмачтовая яхта. Судя по облупившейся покраске и канатным скруткам, время службы этой старой посудины давно подошло к концу. Я не большой знаток бригантин, но даже мне показалось, что в послужном списке причалившей яхты значится не одна сотня бедовых океанических лет. Её допотопное убранство напомнило мне картинки про пиратов, которые я любил в детстве рассматривать, сидя у отца на коленях.

Вдоль всего корпуса яхты трепетало странное облачное уплотнение. Оно полностью скрывало судно от посторонних глаз, и в то же время для тех, кто находился на самой яхте (в этом свойстве «облачка» я вскоре убедился сам), окрестная видимость никак не менялась, будто не было никакой завесы. Но сейчас я видел одновременно и яхту, и облачко.

* * *

Пусть читателя не удивляет внезапно появившаяся фраза «шестьдесят лет назад». Какие шестьдесят, когда герою, со слов Шерлока Холмса, не более двадцати? Однако следует принять во внимание вот какое обстоятельство. События, о которых повествует начало романа, произошли, судя по названию первой главки, двенадцатого апреля 1991 года. То есть сегодня. В то же время я вглядываюсь в календарь, висящий напротив, и вижу, что в столбиках цифр нынешний день значится… вторым февраля 1971 года. Как так? Я человек верующий и готов засвидетельствовать перед читателем крестное знамение в том, что обе даты верны и относятся именно ко мне как к автору книги! Скажу более, через три с половиной месяца моему главному герою, коренному испанцу с французским именем Огюст (что значит Август, Августин, Августа) предстоит родиться, и ему же, не далее как через три с половиной месяца или раньше того, предстоит… закончить свою земную жизнь! Так в романе складываются его биографические обстоятельства – главный герой не может пережить свой собственный день рождения!

Читатель усмехнётся: «Не много ли загадок для столь небольшой книги?». Что тут скажешь? Он прав. Поэтому давайте просто читать дальше.

…Старик обогнул парапет и по откинутому трапу перешёл на палубу.

– Ты идёшь? – обратился ко мне матрос, скручивая канат с оголовка пирса.

Я ловко перепрыгнул через ограждение и ступил на дощатый трап вслед за стариком, не замечая того, что происходящее начинает всё более диктовать мне (Холмсу!) условия игры.

* * *

Увлечённые делом или идеей, мы часто не видим изменений в окружающем нас пространстве. Например, плавая у берега, мы не сразу замечаем, что течение уже подхватило нас и несёт в открытое море. Увы, мы привыкли видеть во всём только себя. Привыкли наделять окружающий нас мир личными качествами и ожиданиями. Нам так проще. Но в этом-то и кроется ошибка и тысячи тысяч разбитых человеческих ожиданий. Как бы мы ни насыщали мир своим присутствием, он всегда останется независимым от нас, со своею собственной свободой воли. Принять этот очевидный факт человеку мешают его личная гордыня и тайное чувство страха перед тем, что изобразил русский художник Казимир Малевич в своей странной картине «Чёрный квадрат». Ведь говорят же мудрецы: «Мы живём на этом свете не благодаря окружающей среде, а вопреки ей».

Сегодня второе февраля 1971 года, через три с половиной месяца мне исполнится (вернее, исполнилось бы) восемьдесят лет. И то, о чём я только что написал, разве может уместиться в двадцатилетние мозги? Конечно, нет!

А раз нет – на нет и суда нет. Иди, Огюст, будущее ждёт тебя!

* * *

…Присев на кормовую поперечину, я подумал: они меня или вежливо попросят сойти на берег, или ткнут шваброй в спину и погонят восвояси парой солёных морских прибауток. Однако время шло, матросы совершали последние приготовления к отплытию, и никто не обращал на меня никакого внимания. «Ладно, покатаемся!» – решил я, продолжая находиться в полубредовом возбуждении от своей шпионской затеи.

Тем временем судно аккуратно отчалило от пирса, подхватило парусами порывистый береговой ветер и уверенно легло на курс. Лёгкие покачивания корпуса яхты пришлись мне по вкусу. Я осмелел и принялся разгуливать по палубе, наблюдая за действиями команды и статного седого капитана. Все участники плавания деловито выполняли обыкновенную морскую работу, и то, что на меня никто не обращал внимания, я объяснил себе элементарной флотской дисциплиной. Мне давно не случалось бывать на корабле, и теперь я с упоением вглядывался в исчезающий берег и вдыхал полной грудью сырой моросящий бриз. Трезвящие струи ветра быстро охладили мою «беспутную» эйфорию, а невнимание команды породило тоскливое чувство одиночества. Я вновь присел на кормовое возвышение и, чтобы хоть как-то занять себя, принялся разглядывать мускулистые тела матросов.

Их нарочитое ко мне безразличие заставило-таки задуматься над собственным положением. Я ощутил неясный страх. Он, как комок бумаги, брошенный стариком в корзину, полную прочего мусора, надавливал мой мозг и путал мысли. Сменив ролевую установку «сыщик» наположение беспомощного статиста, я впервые в жизни ощутил тревогу за собственные действия. Как странно может обернуться безделье души!..

* * *

– Куда направляется наша яхта? – спросил я матроса, занятого креплением каната на оголовок кнехта.

Матрос равнодушно взглянул на меня стеклянными, будто невидящими глазами, собрал к переносице густые чёрные брови и, ничего не ответив, продолжил наматывать канат.

– Любезный, скажите: куда направляется наша яхта? – обратился я к другому матросу. Тот ловко орудовал шваброй и разгонял по палубе пенистый следок перекатившейся через борт волны.

Матрос выпрямился, упёрся грудью в древко швабры и крикнул товарищу:

– Васса, ты чё пузырь дуешь? («О чём спрашиваешь?» – догадался я.)

– Топи, Филя! («Отстань!») Крысиная ты голова… Васса хотел ещё что-то прибавить, но в этот миг первая серьёзная волна сшиблась с носовой частью яхты и задрала палубу. Я упал, ударился головой об угол металлического ящика и потерял сознание.

Волна, разодранная в клочья, метнулась вверх и «просы́палась» на палубу крупными водяными комьями. Один пришёлся аккурат мне в голову. От удара я пришёл в себя и, несмотря на боль в голове и тошноту, вызванную сотрясением, скомандовал: «Держись, парень!». Мне захотелось увидеть, куда упали матросы, ведь устоять при такой качке невозможно. Я оглянулся.

К моему удивлению, оба моряка спокойно продолжа- ли свои занятия, не обращая ни на волну, ни на меня никакого внимания.

Что происходит? А вдруг яхта пойдёт ко дну, кто будет меня спасать, если я для них не существую? И вообще, как это я не существую?! От этой мысли мне стало холодно, грустно и ещё более одиноко.

* * *

Тем временем погода улучшилась. Яхта, как барышня, засидевшаяся за рукоделием, резво бежала в открытое море. Она весело подбрасывала буруны встречных волн и приплёскивала ими палубу. Свежая, умытая красавица яхта посверкивала в лучах заходящего солнца начищенным судовым металликом. Несмотря на прожитые годы, она молодилась перед каждой встречной волной, подобно даме нежного бальзаковского возраста. Берег, напротив, плющился и превращался (вместе с биографией двадцатилетнего бездельника) в узкую, едва различимую полоску суши между огромным неподвижным небом и морем, таящим предзнаменования грозных будущих событий.

Тёплый морской бриз просушил мою одежду. Я вернулся на корму и расположился на полюбившейся мне кормовой поперечине. Тихая отрешённая задумчивость овладела моим сознанием. Я опустил голову на грудь и вскоре уснул, обласканный попутным ветром и мерными покачиваниями моего нового пристанища.

5. СНОВИДЕНИЕ

И приснился мне сон. Плывёт наша яхта по морю всё быстрей, быстрей. Встречный ветер срывает с мачт паруса. Матросы карабкаются поправить парусиновые полотнища, но штормовой ветер гнёт мачты, сбрасывает братишек вниз, задирает их просоленные тельняшки.

Вдруг видится мне: вовсе не матросы это, а какие-то причудливые морские существа. Присосались хоботками к древкам мачт и ползут вверх друг за другом. Некоторые, самые бесстрашные, доползают до грот- брам-рея, не удержав высоты, шлёпаются на палубу и расползаются по корабельным щелям – только их и видели. Я вглядываюсь в беспомощных каракатиц и уже готов посмеяться над их чудачествами, как вдруг слышу за спиной нарастающий гул водяного переката.

Оборачиваюсь и вижу: море сворачивается в одну огромную воронку. Ещё миг, и адская центрифуга увлекает нашу бригантину в океаническое жерло, ломает мачты и уносит красавицу яхту, будто щепку, в бездонную пропасть. Корпус яхты рассыпается на фрагменты. Я стою, обхватив ладонями покосившееся металлическое ограждение и вжав спину в покатую вертикаль капитанской рубки. Вдруг кто-то надо мной кричит:

«Прыгай!». Я знаю, что через несколько секунд меня раздавит адский водоворот. Голос понуждает очнуться от безвольного оцепенения. Пугливое предвкушение ужаса сменяется беспричинной весёлостью. В гибельном восторге я прыгаю. Тотчас некая сила выхватывает меня из водной круговерти и несёт в сторону. Постепенно движение замедляется, я погружаюсь в глубоководную фиолетовую впадину и неспешно касаюсь дна. Некоторое время лежу бездыханно. Отчётливо вижу, как сотни существ с любопытством тычутся в мои закрытые веки. Прихожу в себя, открываю глаза, оглядываюсь. Прямо передо мной огромный трон. Трон уродлив, хотя отдельные его фрагменты – седалище, спинка-вертикаль, подлокотники, выполненные в форме дельфинов, застывших в надводном прыжке,– весьма забавны. Они собраны из коралловых рифов розоватых и пепельных оттенков. На троне, свесив по сторонам щупальца, хоботки и мясистые кожные наслоения, распласталось морское чудище. Горошины его глаз цвета шанхайского изумруда напомнили мне отрешённый взгляд старика в холле бассейна у стойки ресепшена.

– Здесь останешься. Навсегда! – гаркнуло чудище ржавым, как затопленный «Титаник», голосом.

Я вздрогнул. Тот, кто произнёс надо мной

«Прыгай!», имел ту же ржавь в голосе, что и эта тварь, сидящая на коралловом троне.

– Женить его! – послышалось со всех сторон.– Не то сбежит, ей-ей, сбежит!

Чудище отхаркнуло мутную пузырящуюся массу и буркнуло:

– Согласен. Подать невесту!

Пузырчатое месиво по закону Архимеда (гляди- ка, помню!) устремилось вверх и растаяло в верхних водах, как в небе. А на дне всё пришло в движение. Не прошло минуты, как усато-полосатая нечисть вывела из тины молоденькую русалочку. Худенькая, плечики дрожат, глазки испуганные. Хвост длиннющий, как утренняя тень.

Наперво подвели девицу к чудищу. Поставили на камешек и давай наряжать. Каких только жемчугов на деву не навесили, какими узорчатыми плавниками не прикрыли милую наготу – краса, да и толь- ко! Чудище довольно. Но тут подтянулся к трону плешивый донный краб. Привстал на карминовых клешнях и говорит:

– Нельзя её. Моя она! Нахмурилось чудище.

– Почему твоя?

– Я первый на неё глаз выкатил! – пищит краб.– Нельзя, чтоб ему заместо меня досталось…

Поднялось тогда чудище в рост (рост немалый – глубины не хватает!) да как гаркнет:

– Моряк не тонет, моряк возвращается. Женить на человеке!

На том и порешили. Проводили нас каракатицы, всплакнули, напутствуя: «Сколько проживёте – всё ваше…». Зажили мы с русалкой душа в душу. Вместе над чудищем посмеиваемся, вместе о родине дальней плачем – чем не собеседники.

– Откуда ты, милая? – наперво спросил я её.

– Из Картахены, господин,– ответила дева.

– Соседушка, значит!

Стал я расспрашивать дальше. Как зовут, как в море оказалась. Выяснил: зовут Катрин (странное скандинавское имя). В море утопла по любви – дело обычное. Был жених, рыбачок из Сан-Педро. Был, да сплыл. Не вернулся парень с путины. А как узнала о том дева, написала отцу с матерью прощальную записочку и искать жениха подалась. Да только велико оказалось море. Не встретила Катрин своего суженого. Проще иголку в стоге сена сыскать, чем любимого середь морских глубин обнаружить. Осталась дева в водной глуши одинокой и неприкаянной, одно слово – русалка.

Приютила бедную девушку добрая каракатица, окружила заботой. Стала русалочка понемногу оттаивать да веселеть. А тут, как на грех, объявился этот краб-стригун. И давай свататься. Только кто ж за такого уродца замуж пойдёт? А он, меднолобый, твердит без устали: «Всё равно моей будешь!». Каракатица ему: ступай, стригун, подобру-поздорову, не пойдёт любава за тебя, окаянного. И я того не допущу, не гляди, что старая! Краб клешнями лязгает (пугает, значит), пятится, но прочь не уходит. Отсидится за кораллом и опять за своё.

– Ах, Огюст, Огюст! Не окажись ты в затоплении, извёл бы меня вконец поганый краб! – нашёптывала дева, глядя мне в глаза.– Открою тебе тайну: моего суженого тоже Огюстом звали. Уж не ты ли он?..

Время под водой – вещь неопределённая. Ни дня, ни ночи. За тинными шепотками и любовными переглядами можно и вовсе забыть о времени. Помню, отец любил повторять русскую поговорку:

«Счастливые часов не наблюдают!». Только счастье наше недолгим оказалось.

Случилось мне как-то беседовать с чудищем о вреде морского разбоя. Я ему говорю:

– Не дело творишь, хозяин. Человек про тебя песни складывает, силушку твою славит, а ты его топишь – нехорошо!

– Что ж ты меня упрекаешь? – усмехнулось чудище.– Слышал я, в ваших лесах волки живут. Вот истинные разбойники! А чем наша донная братия перед тобой виновата оказалась? Ты пойми, нельзя человеку властвовать над морем. Сам Господь во Второй день творения отделил воду от неба и только в Третий – от воды сушу. Понимаешь? Бог создал воду из неба! Поэтому вода, над которой я поставлен хозяином, выше всякого человеческого разумения. Не дано тебе встать надо мной, я здесь – наместник Бога! И пожалеть тебя могу, и наказать – как поведёшь себя.

Что тут скажешь? Не знаю, в каком Вachillerato «училось» морское чудище, но закон Божий оно освоило неплохо. На том и завершилась наша беседа. Вернулся я домой – нет моей девоньки. Каракатицы поговаривают, мол, краб утащил. А те, кто пошустрее, дельфины да рыбья мелочь, иное толкуют: объявился Огюст, суженый её, с ним и уплыла…

6. ДЕРЖИ РУМПЕЛЬ, ПАРЕНЬ!

К вечеру погода стала меняться. Колкий бриз разбудил меня. Я открыл глаза, и тотчас огненный зигзаг молнии распорол небо сверху донизу. Послышался раскат грома.

Меня посетило знакомое с детства чувство незащищённости перед силой природы. Оно заставило замереть и вжаться в лавку. Видимо, это было смешно, ведь я походил на таракана, застигнутого врасплох включённой на кухне лампочкой. Затем всё стихло.

Детство… Помню, отец частенько брал меня с собой в море. Он уже не рыбачил, но любил выходить в море с друзьями и, тряхнув стариной, затралить тунца или косячок дорадо. «Человеку без моря нельзя,– говорил отец,– пока берег не увидишь со стороны, себя не понять». А тут непогода. Волна вперехлёст, того и гляди, баркас перевернётся – что тогда? Я путаюсь от страха у отца под ногами, поглядываю на рыбарей. А они стоят, смотрят друг на дружку да посмеиваются. Выпьют по чарке и по местам. «Навались! – кричит старшой.– К повороту оверштаг приготовиться!..»

Мой испуг прервал хриплый человеческий голос.

– Эй, челнок,– крикнул огромный матрос с рыжей копной вьющихся до плеч волос,– тебя кличет хозяин.

Матрос возвышался над кормовой поперечиной, будто снившееся минуту назад морское чудище. Его огромные плечи загораживали собой полнеба. В контражуре лунного света матрос казался если не чудищем, то реальным гомеровским циклопом. Более всего меня задели его слова про какого-то хозяина.

«Хозяин? Какой ещё хозяин?» – ворчнул я, приподнимая голову. При этом почувствовал, как приободрилось моё сознание – наконец обо мне вспомнили!

Качаясь из стороны в сторону, цепляясь за канаты и выступы судового оборудования, я побрёл к капитанской рубке. Не без труда добрался до металлической двери. Она была распахнута настежь и отчаянно болталась, сообразно общей качке. Обхватив руками овальную притолоку, я несколько раз для приличия постучал кулаком по сводчатому проёму и, не ожидая ответа (за грохотом волн всё равно никто бы ничего не услышал), переступил порог крохотного, уставленного приборами помещения.

Старик в повелительном тоне беседовал с капитаном о предстоящих морских передвижениях. Оба стояли ко мне спиной. Через минуту кэп обернулся и кивком головы приветствовал меня. Старик, не оглядываясь, проворчал:

– Кого там носит?

Неожиданно для самого себя я ответил:

– Хозяин, ты звал меня.

В ответ старик ухмыльнулся и прошамкал съеденной нижней челюстью:

– Ну-ну.

Шестое чувство подсказало мне, что этим «ну- ну» я только что зачислен в судовую команду.

– Эй, парень, рулить умеешь? – рассмеялся кэп.– Нет? Ну и лады, держи румпель прямо на волну и не сс…

Меня подмывало съёрничать и высказать витиеватую благодарность кэпу «за оказанную честь», но он уже отвернулся и продолжил разговор со стариком, который, видно по всему, был хозяином яхты.

* * *

Часа через полтора вкруг капитанской рубки собралась в полном составе команда. Кроме старика, кэпа и рыжего матроса ещё пять на вид отпетых морских волков в рваных просоленных тельняшках замыкали довольно пёстрое корабельное сообщество.

– Как зовут? – спросил меня кэп, стоя за спиной хозяина, развалившегося на единственном судовом стуле, привинченном к крепёжным вертикалям рубки.

– Огюст,– ответил я.

– Ага, тёзка, значит,– прошепелявил старик, и все в рубке уставились на меня,– ты шёл за мной – зачем?

– Просто,– ответил я, не зная, что следует к этому прибавить.

– Просто? – он усмехнулся.– Просто ничего не бывает. Я вёл тебя, мальчик.

Рыжий матрос поднёс старику кальян. Тот сделал затяжку, закрыл глаза и, казалось, отключился от происходящего.

– Это мои товарищи,– продолжил он через пару минут, указывая рукой на собравшихся вокруг матросов,– они свидетели моей долгой жизни.

Старик откашлялся.

– По глазам вижу, тебе не терпится узнать: какова твоя роль в этом странном спектакле на водах? – старик ещё раз и как-то особенно печально усмехнулся.– Потерпи, дружок, скоро всё узнаешь. А теперь спать. Вахтенные – Филипп и Васса.

Из рубки я выходил последним. Переступая металлический порожек, почувствовал спиной взгляд старика и невольно задержал шаг, затем услышал его голос:

– Постой, Огюст!

Я с готовностью обернулся.

– Подойди, мой мальчик,– тихо, одними глазами сказал старик.

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было черноты – только глубина, и только жёлтые старческие белки поблёскивали в сиреневой тине глазниц, как две перламутровые жемчужины.

Вдруг я увидел (или мне почудилось), что старик… будто раздваивается, отслаивается от самого себя! Вспомнился ролик про то, как змея сбрасывает кожу. Его крутили нам на уроке зоологии. «Какая хрень!» – думал я тогда, с отвращением наблюдая за актом обновления. Теперь же я видел эту зоологическую метаморфозу применительно к человеку. Бред!

От старика отделилась оболочка (пространственный скриншот!). Оболочка была прозрачна и походила на рисунок, выполненный объёмным графопостроителем. «Скриншот» застыл в полуметре от старика и, несмотря на то что старик продолжал двигаться, остался неподвижным. Это был точный слепок старческой фигуры. Так и хочется сказать – прожитой стариком жизни. Я невольно зажмурился и остановился.

– Что встал? – тон старика обрёл волевые нотки.– «Быть или не быть?» – так, кажется?

Я открыл глаза. Скриншот исчез. «Да и был ли…» – подумал я.

Вдруг глубокий грудной кашель завладел дыханием старика и принялся немилосердно сотрясать дряхлое тело. Минут пять старик прокашливал горло и отхаркивал мокроту.

Наконец судовладелец пришёл в себя. Мелькнувшая в момент недомогания чернота во взгляде вновь сменилась на ровный карий brown.

– Ну так что? – старик исподлобья взглянул на меня.– Как поступим, тёзка?

Я в растерянности пожал плечами. Это почему-то разозлило старика. Опираясь на поручи, он привстал со стула и грозно сверкнул глазами. Внезапно проявившаяся сила его характера произвела в моём сознании эмоциональный шок. Мысли смешались в липкий ком страха и разочарования.

– Вот и закончилось ваше сыскное мероприятие, сеньор Шерлок…– я ухмыльнулся сквозь зубы, рассчитывая, что старик меня не услышит.

– Какой такой Шерлок? – вдруг отозвался он.– Впрочем, неважно. Возьми это.

Старик протянул руку. В центре огромной, иссечённой морщинами ладони покачивался на мозолистых бугорках крохотный ларец с белой перламутровой кнопкой.

– Храни его. Пока он с тобой – с тобою удача.

Как только ларец оказался у меня в руке, время замерло, вернее, приобрело резиновые свойства. Оно не шло вперёд, а просто растягивалось, не совершая никакого действия. Эту странную метаморфозу я по- чувствовал по замедлившемуся биению собственного сердца. От внезапного недостатка кислорода меня стало подташнивать, я испытывал лёгкое головокружение, но всё же медлил с уходом, надеясь как-то прояснить смысл происходящего. Однако старик сам положил конец нашему разговору. Он расправил брови и миролюбиво пробурчал:

– Тоже мне Шерлок.

Но тут же отрывисто выкрикнул, сверкнув глазами:

– Вон отсюда, щенок! Баста!

* * *

Я побрёл на корму и со знанием дела расположился на жёсткой кормовой поперечине. Положив под голову канатную скрутку, я лежал на спине и смотрел на звёзды. Непогода стихла. Небо прояснилось. Серебристые горошины посверкивали на бархате небосклона, как песчаная отмель в лунную ночь. Звёзды казались настолько рядом, что пару раз я невольно протянул к ним руку.

Сон поелику сморил меня. Несмотря на тягостный разговор со стариком, на этот раз я уснул спокойно и легко, доверив свою судьбу новым биографическим обстоятельствам.

7. ПРОБУЖДЕНИЕ

Разбудил меня яркий солнечный луч, брызнувший в расщелину растянутых в небе парусин. Я открыл глаза и первое, что увидел дюймах в двадцати над собой, была улыбающаяся физиономия капитана.

– Господин Огюст,– кэп склонился надо мной, подобно знаку вопроса, изъеденному морскими течениями,– как почивали?

– Спасибо, хорошо,– ответил я, немало удивлённый его вниманием.

– Завтрак готов! – гаркнул один из матросов, подбегая ко мне с подносом, полным разнообразной морской всячины. У подноса были загнуты края, чтобы при качке горшочки с кушаньями не падали «за борт».

– Спасибо…– ещё раз ответил я, стараясь скрыть удивление весьма странным вниманием к моей персоне.

Пока я завтракал, матрос мерно раскачивался надо мной в такт наклонам яхты, однако при любом положении тела он держал поднос строго горизонтально. Окончив завтрак и отпустив матроса, я огляделся.

Первое, что мне показалось странным,– это отсутствие старика. Я несколько раз внимательно обшарил глазами палубу, но хозяина яхты действительно нигде не было… Вокруг меня деловито совершалась обыкновенная морская работа.

Я подошёл к капитану.

– А где старик?

– Какой старик, господин Огюст? – ответил кэп вопросом на вопрос.

Я хотел продолжить дознание, но вдруг запнулся. В голове мелькнула мысль о том, что роль старика в «этом спектакле на водах», судя по изменившемуся отношению команды, каким-то непонятным образом перешла ко мне. Его же самого нет и быть не может, потому что теперь есть… я.

Мой взгляд больше не искал старика за судовыми выступами и нагромождениями неизвестного мне допотопного морского оборудования. Я внимательно всматривался в лица матросов. И каждый из них, когда наши глаза встречались, склонял голову в знак послушания моей ещё не высказанной воле.

Цепляясь обеими руками за перила ограждения, я, как мог бодро, перешёл в капитанскую рубку и присел в углу на тот самый стул, на котором ещё вчера восседал старик. В голове отчаянно пульсировала кровь. Необходимо было сосредоточиться и обдумать моё новое положение и тактику общения с командой.

«Переубеждать их нет никакого смысла. Единственное, что могло бы изменить отношение команды ко мне,– это присутствие старика, но его нет!» Я вспомнил, как старый Огюст смотрел на меня, когда вместе с матросами я покидал капитанскую рубку, исполняя его же приказ о немедленном отбое. Мне тогда показалось, что он глазами умолял меня остаться, словно говорил: «Стой же, я ещё не нагляделся на тебя! Побудь рядом…». Но я вышел, и старик не остановил меня.

Подошёл капитан и в изысканно вежливой форме доложил:

– Господин Огюст, фарватер, предложенный вами вчера, слишком сложен даже для такого маневренного судна, как наше. Мы правим на шлейф, где мелководные каменистые пороги могут повредить корпус и создать нам определённые трудности. Прикажете не менять курс?

«Зачем он это сделал? – подумал я, понимая, что решение о порожистом фарватере было принято стариком сознательно.– Этой ночью закончилось его время. Он передал мне право на продолжение собственной жизни и, не откладывая на потом, видимо, решил проверить в деле мою житейскую хватку? Ну хитрец!»

Оказавшись перед реальным житейским препятствием, я почувствовал азарт преодоления.

– Нет, кэп, мы меняем курс на обратный. Возвращаемся в порт! – объявил я как можно более твёрдым голосом.

Предупредив командирским тоном лишние вопросы и, не дай бог, возражения, я указал кэпу на штурвал, рыжему верзиле – на румпель и хотел выйти из капитанской рубки, но ещё один матрос, кажется, Филипп, неожиданно вырос в двери капитанской рубки. Он держал перекинутую через локоть идеально выглаженную одежду.

– Господин Огюст, вчера вы просили подготовить вам новую одежду,– кэп склонил голову в вежливой улыбке,– она готова.

С этими словами он принял от матроса и переложил на свою согнутую руку милый старомодный костюмчик с большими узорчатыми пуговицами и жёстким накрахмаленным воротничком.

– Пройдёмте в вашу каюту, я помогу вам переодеться.

Честно говоря, я не видел необходимости в каком- либо переодевании, но, с другой стороны, по правилам игры, невольным участником которой я стал, у меня не было другого выхода.

Начинался прилив. Движение воды увеличило без того предельную скорость хода, и через три с половиной часа перед нами забрезжил тонкий горизонтальный силуэт берега. Ещё через час мы вошли в гавань Сан-Педро и причалили к пирсу набережной.

Как только швартовый канат был наброшен на оголовок кнехта, я поспешил на берег.

8. КАТРИН

Представьте изумление, которое я испытал, когда яхта приблизилась к берегу и готова была войти в портовую гавань Сан-Педро. Вместо привычной многоэтажной гостиничной застройки, напоминающей игольчатую спину огромного дикобраза, передо мной предстал низкорослый уездный городишко со стелющейся вдоль берега двухэтажной вереницей симпатичных домишек вековой давности. Каждый из них являл собой архитектурный раритет, явно не подлежащий сносу.

Яхта вошла в гавань и направилась к ближайшему свободному пирсу. Команда стала готовиться к швартовке. Изредка матросы поглядывали в сторону берега и понимающе улыбались, приветствуя друг друга жестами об окончании плавания, понятными только им одним.

«Странно! – удивился я.– Они что, не видят, куда мы причаливаем? Это же не Сан-Педро!»

Я искренне возмутился, намереваясь отдать приказ к отплытию, но тут услышал за спиной добродушный голос капитана:

– Господин Огюст, согласитесь, милее нашего Сан-Педро нет города на свете, не так ли?

– Капитан, вы сказали: «Сан-Педро»? Но это не Сан-Педро, капитан! – рыкнул я, хмурясь от мысли, что кэп меня разыгрывает.

– Вы шутник, сеньор Огюст! Я узнаю Сан-Педро даже с закрытыми глазами.

– Как?

– Сердце подскажет. Сердце порой – лучший советчик, чем глаза и тем более уши! – улыбнулся кэп, всматриваясь в берег.

Я ничего не ответил, но подумал про себя: «Лад- но, главное – не торопить события».

* * *

Яхта благополучно устроилась у свободного причала, и по перекинутому трапу я поспешил на берег. Оказавшись на набережной, я с каждым шагом убеждался всё более в том, что по воле старика и собственного любопытства влип в очень странную историю.

Вместо суматошного курортно-туристического Сан-Педро моих родных 90-х годов передо мной, как в сферическом кинозале, предстал тихий портовый городок давно минувшего времени. Чопорные двухэтажные особнячки, мелкие киоски и журнальные тумбы, экипажи и фасоны платьев горожан походили на бытовые зарисовки первого десятилетия двадцатого века. Высокие жёсткие воротники, широкие шляпы и причёски в стиле девушек Гибсона, худые спортивные силуэты и однобортные костюмы мужчин – всё это давным-давно вышло из моды и многократно забыто ею.

Реконструкция быта столетней давности была выполнена столь убедительно, что вызвала во мне волнение и даже внутренний трепет. Как ни пытался я осознать явное несоответствие моих житейских представлений и окружающих обстоятельств, ни одна из версий ума не показалась мне убедительной.

«Наверное,– подумал я, пытаясь зацепиться хоть за какое-то объяснение,– во время моего плавания в городе что-то изменилось и на набережной прямо сейчас снимается исторический фильм». Я стал глазами искать съёмочную группу, но ни рельсовых вышек, ни толпы зевак, ни прочих атрибутов киношной суматохи нигде не было видно. А тем временем одна за другой передо мной разыгрывались мизансцены давно забытой жизни. И их действие не прерывалось ни на минуту…

* * *

Мои тягостные наблюдения прервал хрупкий, похожий на «перезвон» полевых колокольчиков девичий голосок:

– Хей, Огюст!

Я обернулся. Молоденькая девушка в лёгком развевающемся платье, похожем на перо, гонимое ветром, бежала ко мне. Через пару мгновений она увила мою шею тоненькими соломенными ручками и погрузила нежные бархатные ланиты в небритую с прошлого дня щетину.

– Огюст, Огюст,– шептала юная пери,– ты вернулся, я так счастлива!

Ситуация!.. Юная богиня заключает вас в объятья, густые шелковые волосы обнимают ваше лицо, щекочут и ласкают шею, а вы… вы даже не знаете, как зовут вашу прелестную незнакомку!

– Пойдём скорей! – Девушка чмокнула меня в ухо и потянула за руку в сторону первой линии домов.– Мои падрики,– она засмеялась,– с утра уехали в Торревьеху, я в доме одна и так по тебе соскучилась!

– Я… я сейчас,– ответил я, оборачиваясь в сторону причала,– распоряжусь…

Я подумал о своих судовладельческих обязанностях и тотчас увидел, как от ближайшей каменной пристройки отделились и шагают в нашу сторону три колоритных морских волка – кэп и два особенно полюбившихся мне матроса, Филипп и Васса. Они остановились в нескольких метрах от нас. Затем кэп сделал ещё полшага вперёд, взял под козырёк и отрапортовал:

– Господин Огюст! Не извольте беспокоиться. Радуйтесь жизни и помните: мы всегда у вас под рукой, что бы ни случилось.

– Д-друзья!..– от волнения я стушевался.

Внезапные слёзы благодарности брызнули из глаз. Кэп также шмыгнул носом. А рыжий громила Васса, «позабыв» все правила флотской субординации, подошёл и дружески обнял меня за плечи. Щерясь в улыбке, как расколотый на две половинки арбуз, он гаркнул, перекрикивая нарастающий шум моря:

– Хозяин, благослови выпить за твоё здоровье с десяток кастильских либр³ добрейшего «Аликанте Буше»!..

– Вот-вот! – отозвался Филипп.– Наше южное вино, оно как море. Известное дело, моряк не тонет – он возвращается!

Сказав это, Филипп закатился на пару с Вассой шершавым штормовым хохотом.

– Эй вы, жареные селёдки, малый назад! – добродушно крякнул кэп, усмиряя развеселившихся матросов.– Господин Огюст,– добавил он, отдавая честь с лёгким наклоном головы,– не смеем вас задерживать! Вслед за капитаном матросы неуклюже раскланялись (по всему было заметно, что кастильские либры уже потекли в их ссохшиеся на ветру глотки), и колоритная троица зашагала по направлению к наиболее оживлённой части портовой площади, туда, где над толпой гуляк значилась вывеска «Таверна “Белый Сандро”».

«Сандро? – подумал я.– Странное имя, какое-то нездешнее».

9. ДОМ КАТРИН

Я смотрел, как они уходили, и задавался вопросом: «Это мои новые друзья?..». Как много странного ворвалось в мою жизнь за последние сутки: старик, яхта, кэп, эта девушка… Воспоминание о девушке-русалке заставило меня вздрогнуть. Я обернулся и обнаружил, что моя спутница пребывает в состоянии крайнего возбуждения. Всем своим видом, напоминающим трепетание голодного галчонка, она умоляла меня поторопиться.

«Хорошенькая»,– подумал я. Вновь привиделись кормовая поперечина, недавний сон и хрупкая русалка Катрин. Нет, этого не может быть! Прелестная незнакомка точь-в-точь походила на мою подводную подружку. Те же тонкие руки-хворостинки, то же золото волос…

«Разве что нет хвоста»,– ухмыльнулся я, совершенно сбитый с толку.

– Огюст, что с тобой? – удивилась девушка. Сбитый с толку, я не знал, что сказать. Не дождавшись ответа, она схватила меня за руку и повела вглубь прибрежного квартала.

* * *

По дороге девушка без умолку рассказывала новости Сан-Педро, случившиеся в моё (?) отсутствие. А я глядел на приметы незнакомого мне времени и не мог налюбоваться их причудливым разнообразием. Сменить век стандартизации на век неповторимых индивидуальных особенностей – это было поистине круто! Мой пугливый ум, как сёрфер, оказавшийся под гребнем гигантской волны, спешно пытался сориентироваться, куда ему следует плыть дальше.

Мы подошли к старинному особняку. Фасад дома был украшен затейливой колоннадой. Над центральным портиком на уровне второго этажа располагался просторный балкон, увитый многолетней виноградной лозой. Точно такую архитектурную деталь я видел по выходу из «Талассии», когда вслед за стариком задержался на круговом перекрёстке. Скаты крыши и пологие фронтоны дома посверкивали красной, недавно положенной медью. Во всём чувствовались умная мужская рука и женское внимание к мелочам.

– Пойдём же! – девушка открыла ключом высокую парадную дверь и буквально втолкнула меня в прихожую. Сбросив в передней обувь, мы поднялись на второй этаж, прошли несколько метров по коридору с высоким потолком и, распахнув узорчатые створы парадной двери, оказались в большой светлой зале.

По множеству декоративных элементов, умело разбросанных в пространстве залы, несложно было догадаться, что передо мной центральное помещение в доме. Потолок радовал глаз фрагментами лепнины и крупными архитектурными кессонами. Три огромных окна наполняли воздушное пространство залы россыпью золотистого света. Солнечные лучи дробились в узорах тюлевых занавесок и при малейшем колыхании ветра заводили на стенах залы искромётный танец. При этом казалось, что причудливый рисунок стен, выполненный в технике венецианской штукатурки, нарушает свою изобразительную статику и тоже включается в танцевальный круговорот.

Я невольно улыбнулся, разглядывая дивный солнечный аквариум, в котором человек должен был, по замыслу архитектора, ощущать себя весёлой рыбкой, потерявшей связь с земной гравитацией.

* * *

В центре залы торжественно стоял большой дубовый стол, нарочито витиеватой формы. «Не иначе как Гауди проектировал эту странную столешницу!» – подумал я, припоминая свои впечатления от экскурсии по Барселоне.

Я считаю себя истинным испанцем, но разделить национальный восторг по поводу архитектора Гауди и исковерканных им фасадов барселонских улиц не могу. Простите, тошнит!

К слову сказать, я оказался прав в своём предположении насчёт столешницы. История о том, как этот стол попал в дом моей очаровательной пери, оказалась весьма затейливой и почти неправдоподобной. Будет время, расскажу как-нибудь на досуге.

* * *

– Ну что ты стоишь? Идём! – поморщилась девушка. Мы обогнули угловую китайскую ширму, покрытую изображениями аистов и болотной растительности, и оказались в уютном, обставленном мягкой мебелью уголке.

Тут я заметил небольшой лист бумаги кремового цвета, подколотый к ширме на поперечную шёлковую вязь. Лист был исписан крупным неровным почерком. Я разобрал только первую строку: «Катрин, любимая…».

Катрин!.. Не надо объяснять, какое потрясение произвела эта надпись в моей душе. Вновь перед глазами пронеслись фрагменты моего забавного сновидения: чудище, трон, каракатицы, карабкающиеся по грот-брам-реям памяти, и… и нежная русалка Катрин, весёлая в печали и печальная в радости.

– Это что?..– спросил я, указывая на листок. Зачем спросил?

– А-а-а, это…– девушка вздохнула.– Только, пожалуйста, не ревнуй! Это Рикардо, мой двоюродный брат. Влюбился в меня, как мальчик! Я ему говорю:

«Рикардо, я же тебе сестра, ты не должен меня любить как женщину»,– а он за своё: «Браки заключаются на небесах. Кто там знает, что ты моя сестра?» Я ему говорю: «Бог всё про нас знает, и Дева Мария тоже!» А он: «Ну и пусть знают. Я всё равно тебя люблю и хочу на тебе жениться!» Тогда я рассказала отцу про проказы Рикардо…

– И что отец? – спросил я, думая совершенно о другом.

– Отец любил Рикардо и сказал: «Он смелый!».

– И что же дальше?

– Дальше? Да ничего. Рикардо не вернулся из плавания. Говорят, слишком много выловили дорадо и перегрузили яхту. Из их звена не вернулся никто. А на следующий день мне сказали, что видели твой вельбот у Розовых островов целым и невредимым. Я так за тебя обрадовалась, что совершенно не могла скорбеть по Рикардо, когда его память отпевали в церкви. Отец тогда на меня страшно разозлился: «Твой брат не вернулся, а ты даже слезы не прольёшь!».

Девушка опустила голову и добавила:

– Не обижайся. Я тебя так долго ждала, я ни в чём перед тобой не виновата! Ты мне веришь?

– Конечно, верю, Катрин,– ответил я, улыбнувшись. Смущение, которое я испытал там, на набережной, вдруг куда-то исчезло. Внезапный прилив горячей нежности к настоящей, невыдуманной Катрин затопил моё сердце и стремительно помчался по кровотокам.

«Сон в руку!» – ликовал я, наслаждаясь событием, указавшим имя моей «возлюбленной».

Катрин присела на диван.

– Иди ко мне…

Я медлил. При всём моём весьма непуританском прошлом так стремительно продолжить роль «возлюбленного Огюста» не получалось. Разглядывая Катрин, я первый раз в жизни испытывал наслаждение от простого созерцания красоты, ещё не тронутое земной огненной страстью. Желая продлить это трепетное состояние, я опустился на колени и прижал к лицу протянутые ко мне ладошки.

– Катрин, милая, я очень по тебе соскучился. Ты помнишь, как нам было хорошо там, на дне? Помнишь, как мы тайком потешались над чудищем и гнали с порога этого зануду стригуна? А когда ты пропала, я долго искал тебя. И не находил. Как я мог знать, что найду тебя здесь, в родном Сан-Педро? Счастье моё, мы снова вместе!..

– Пресвятая Дева Мария, что ты говоришь, Огюст? Какой стригун?! Ах, я глупая девчонка! Теперь понимаю: ты устал, ты очень устал, а я…

Её тревожный голос заставил меня очнуться.

«Господь сладчайший! Что я несу?!» – кровь ударила мне в голову.

– Ты права, Катрин, я так устал,– шепнул я, стараясь перевести разговор на другое,– позволь мне немного передохнуть с дороги.

– Конечно! – девушка облегчённо выдохнула, улыбнулась и весело спорхнула с дивана. Ни тени смущения или огорчения я не увидел на её лице, вновь искрящемся любовью и трогательной заботой обо мне.

– Отец разрешил, чтобы ты какое-то время пожил у нас. Он хочет с тобой поближе познакомиться и надеется подружиться. Идём же!

Катрин проводила меня на первый этаж, в крохотную, любовно убранную комнату.

Усадив в мягкое велюровое кресло, она без лишних слов поцеловала меня в плечо и вышла, прикрыв за собою дверь.

10. ОТКРОВЕНИЕ

Я остался один. «Господи, да что же это в самом деле?» В моей голове закружился, как клубок вертлявых вьюнов, ворох самых разнообразных чувств. С одной стороны, я горько сожалел о потере родного дома, где меня ждут отец и сестра. Как-то они сейчас там?

Мысль о покинутых близких людях прожгла сердце, подобно огненной стреле раскаяния. Ещё одно новое чувство я ощутил, припомнив отчий дом,—чувство собственного недостоинства. Двадцать лет оно таилось в моём подсознании и пряталось за мальчишеской заносчивостью и неразумием. И вдруг вырвалось наружу! Неужели для этого надо было «сменить» эпоху?

Выжженный, вернее, омытый чувством раскаяния, я впервые увидел себя изнутри. Увидел и удивился. В небольшом кабинетном зеркале, оказавшемся к случаю передо мной, отражался вовсе не самовлюблённый двадцатилетний чел, но чувствительный и смущённый событиями последнего дня великовозрастный подранок.

Верно говорят: большое видится на расстоянии. И теперь на расстоянии почти вековой давности я ощутил всю меру любви и привязанности к отцу, несмотря на его «вечное» недовольство результатами моих житейских опытов. Дальше – больше! Я подумал о сестре. В моей душе отыскалось огромное количество сугубо платонической любви к этой младше меня на два года парадоксальной и чувствительной личности. Ах, Тони, давно мы с тобой не сидели, как бывало, напротив и не таращили глаза, переглядывая друг друга! Моя милая сестрёнка, твой брат оказался полным идиотом. Ты даже представить не можешь, куда его угораздило провалиться!

И вообще то, что произошло со мной, невозможно представить здравым рассудком – в историческом подземелье вместе с ожившими мертвецами исполнять игры живой плоти!..

Я громоздил в уме всё новые и новые «комплименты» своему незавидному положению, печалился о произошедшем и одновременно… любовался проснувшимся во мне красноречием. Действительно там, наверху, в славном испанском будущем, я безуспешно пытался реализовать хоть что-то из очевидных талантов, которыми наделили меня Бог и природа. Я неплохо владею пером и мог бы писать вполне приличные тексты, хотя ни разу даже не пробовал – о чём писать? О воинствующем дарвинизме просвещённой Европы? Да пошла она в жопу со своими развращёнными респектами! Несмотря на молодость, я понял главное: надо или быть Сервантесом, чтобы суметь из навозной жижи выписать романтическое приключение, или использовать эту жижу вместо чернил, чтобы текст приобрёл соответствующий запашок. Увы! Делать первое я не умею, второе – не хочу.

Я мог бы стать неплохим референтом или бизнесвокером, но устроиться в приличную компанию на мало-мальски приличную должность трудней, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко,– я даже знаю Библию и могу цитировать Бога!

* * *

Однако долго лить слёзы в двадцать лет невозможно. И вообще, не так уж много я потерял с переменой среды обитания. Будет неправдой сказать, что прежде я был востребован и счастлив.

Я рано остался без матери. Отцовское воспитание походило, скорее, на десятилетний курс самостоятельности без права на ошибку. С любимой девушкой отношения, несмотря на взаимную любовь, так и не сложились. Она не смогла принять моё хроническое безденежье, а я – её высокомерную заносчивость по пустякам и внутренний настрой на всеядный разорительный шопинг. «Тут, пожалуй, такого нет»,– подумал я. Вернувшись к воспоминаниям дня, я с удивлением обнаружил, что отсутствие техники на улицах, за исключением двух-трёх забавных автомобилей с ревущими, как львиный прайд, двигателями и выхлопными трубами, извергающими громады чёрного дыма, меня нисколько не напрягало. Наоборот, я с трогательным удовольствием наблюдал многочисленные экипажи и огромные, несоразмерные моему привычному представлению велосипеды. Пока мы с Катрин шли от набережной к дому, меня так и подмывало остановить какую-нибудь пролётку, развалиться на её кожаном сиденье и, поглядывая свысока на осанистое дефиле гуляющих горожан, раскурить, например, сигару!

Мой минутный восторг и ненасытное стремление молодости играть в преуспевающую жизнь очень скоро уступили место рассудительности и вниманию к мелочам. Сотни артефактов давно минувшего прошлого наполнили моё сознание странным ощущением дальнего с ними родства. Я с удивлением вглядывался в причудливые изгибы форм кабинетной мебели и не чувствовал к ним культурного отторжения. Я походил на упавшее дерево, разглядывающее свои вывороченные из земли корни. «Так вот где начинаются многие мои предпочтения!» – размышлял я, улыбаясь увиденному. В памяти всплыли обрывки исторических сведений про далёкий 1898 год, отмеченный бесславным поражением моей милой Испании от пучеглазой и толстозадой Америки. В тот год мы потеряли почти все свои колонии, даже Кубу. Представляю, как эта трагедия отразилась в умах нынешних моих современников. Рухнула вековая империя!

«Ого, уже сопереживаю!» – я погружался в сладкую дремоту и в то же время размышлял легко и свободно, украшая мысль весьма несвойственными моей речи словами, обнаруженными в дальних тайниках памяти.

* * *

Сквозь окно, не задёрнутое шторами, комнату наполнял густой поток солнечного света. Но бодрствовать уже не было сил. Ум, уставший от потрясений, не желал более разбираться в смыслах. Единственное, на что я был способен, пока не сомкнулись глаза,– это тупо разглядывать предметы комнатного интерьера.

На полках и этажерках были расставлены изящные по форме, но совершенно непригодные по содержанию вещицы. Какие-то малахитовые ларчики, всевозможные подставки, от простых до совершенно экзотических, морские камни, гравированные портретами и архитектурными мотивами. Вещественные бла-бла-бла плотно стояли, прижавшись друг к другу.

Я даже улыбнулся от мысли, что всё это мелочное великолепие можно было бы сложить в одну коробку и вынести в чулан, а на освободившееся место поставить гораздо более нужные вещи, например, нормальный аудишник или грюндиговский видак.

Несмотря на кажущуюся непрактичность, обстановка комнаты внушала интеллектуальное уважение. К примеру, мне, привыкшему к утилитарному минимализму, изогнутые формы мебели, выполненной в стиле «модерн», приглянулись как образцы чужой, но очень славной эстетики. Я скользил ладонью по венским параболам кресельных подлокотников и припоминал слова барселонского гида о том, что в стиле «модерн» форма важнее содержания. Впрочем, когда хочется спать, ни то, ни другое неважно. Сладкая дрёма оплела мои веки. Я перебрался из кресла на кабинетный диванчик и тотчас уснул на неопределённое время.

* * *

Сейчас, по прошествии стольких лет, я воспринимаю тезис модернистской философии о приоритете формы над содержанием как сознательную неправду, запущенную для отсечения человеческого ума от понимания происходящих в мире событий.

Действительно, пренебрегая содержанием, мы становимся безразличны вообще к каким-либо смыслам. Сколько раз мировые правители пьянили собственный народ витиеватой заботой о нём, сродни лицедейству. Чтобы потом тех, кто не вёлся на дворцовую интригу, безжалостно раздавить или выставить на потеху, хуля и обливая грязью.

С памятного дня, проведённого в доме Катрин, прошло много времени. Должен признаться, я пользуюсь любым подходящим случаем, чтобы ещё раз мысленно прикоснуться к витиеватым формам той далёкой кабинетной мебели. Моя виртуальная ладонь вновь скользит по изгибам подлокотников, как по фарватеру судьбы, проложенному через прожитые десятилетия. Изгиб уводит меня от торопливого невнимания к собственной жизни, характерного для конца двадцатого века, к тихому и внимательному его началу.

11. ХУАН АНТОНИО
ГОМЕС ГОНСАЛЕС
ДЕ САН-ПЕДРО…

Я проспал, вернее, пролежал в забытьи ровно сутки и проснулся только на следующее утро. Меня разбудило осторожное постукивание в дверь. Нехотя я приоткрыл глаза и сквозь мутную по- волоку сна взглянул в окно.

Солнечные лучи беспрепятственно хозяйничали в кабинете. Казалось, оконной преграды вообще не существует.

– Кто там? – спросил я, выдавливая звук из пересохшего горла.

– Сеньор Огюст, вас ждут к завтраку,– ответил низкий женский голос, видимо служанки.

Я выждал небольшую паузу и ответил, украсив речь вежливым словом благодарности:

– Благодарю, сеньора, сейчас иду!

Вдруг сгусток крови, как вылетевший из пращи камень, ударил мне в голову. Происходящее – не сон! Не сон?.. Да, не сон, так сложились обстоятельства. Какие обстоятельства?!

В сознании ещё трепетала надежда на некое недоразумение. Что, если я в бреду, обмороке или в больнице? Где угодно – всё равно. Но наяву такого быть не может! Не мо-жет…

Я ущипнул себя и, почувствовав боль, озлобился.

«Какого ляда… Стоп,– во мне вновь встрепенулся молодцеватый Шерлок,– время, в которое я странным образом переместился, давно кануло в Лету. Но ведь исторический взгляд на время – не единственный. Я понятия не имею о релятивистской механике Эйнштейна, но, говорят, там случается и не такое!»

И снова трепет и восторг эксперимента охватили меня. «Ага, мне предстоит примерить на себя то, что ещё не доставалось ни одному человеку,– два времени!» Я сосредоточился и с лёгкостью припомнил события из прошлой жизни.

– Работает! – воскликнул я и, прижав ладонь к губам (не хватало, чтобы меня сейчас кто-то услышал!), продолжил шёпотом: – Значит, во мне действительно сошлись две жизни. С житейской точки зрения, они исключают друг друга, с биографической – обе имеют равные на меня права. Что ж, поживём вскладчину!..

Повторный стук прервал мои мысли и заставил поторопиться. Я оделся, тщательно оглядел себя в зеркало и вышел из комнаты.

* * *

Пожилая служанка ждала у двери. Моё появление она приветствовала лёгким приседанием, затем выпрямилась и, не говоря ни слова, торжественно поплыла вверх по парадной лестнице. Я улыбнулся и последовал за ней. Женщина ввела меня в уже знакомую залу. Описанию этого архитектурного великолепия я посвятил несколько восторженных строк ранее. В центре залы за столом «а ля Гауди» сидели три человека: мужчина лет пятидесяти, красивая статная женщина неопределённого (бальзаковского) возраста и моя несравненная Катрин.

Мужчина, в котором нетрудно было распознать отца семейства и главу дома, встал и вышел мне на- встречу.

– Папа, это Огюст, я прошу вас с ним познакомиться,– опустив голову, проговорила Катрин, привстав со своего места.

– Хуан Антонио Гомес Гонсалес де Сан-Педро,– торжественно произнёс глава семьи, протягивая мне руку.

– Огюст Родригес Гарсиа,– ответил я, пожимая его руку.

– Моя жена, Мария де Монсеррат Риарио Мартинес де Сан-Хосе,– выговаривая имя жены, дон Хуан отвесил супруге церемониальный поклон,– моя дочь, э-э-э… впрочем, мою дочь вы, насколько я понимаю, уже знаете. Прошу за стол, сеньор Родригес,– хозяин улыбнулся и указал на единственный свободный стул. Не успел я присесть, как слуга в потёртой малиновой ливрее поставил на стол четвёртый прибор и принялся украшать его всевозможными яствами.

– Сеньор Родригес, моя дочь сказала, что, пока вы были в плавании, ужасный пожар уничтожил ваше родовое гнездо в Картахене и вам предстоит отстраиваться заново. Примите мои самые искренние сожаления.

Я склонил голову, лихорадочно соображая, как мне следует реагировать на это печальное известие.

– В связи со случившимся позвольте мне, сеньор Родригес,– продолжил дон Гомес,– предложить вам услуги нашего дома, пока вы не исправите положение погорельца.

Отмалчиваться дальше не представлялось возможным.

– Досточтимый дон Гомес, примите мою искреннюю благодарность,– коротко ответил я, припомнив наказ отца: «Меньше слов – меньше печали».

* * *

По окончании приветственного ритуала дон Гомес, а за ним и все остальные приступили к завтраку. Впервые в жизни я чинно принимал пищу. Это что-то! В нашем светлом будущем мы совершенно не заботимся об изобразительной стороне дела. Польза целиком и полностью определяется количеством и качеством съеденного. Во время трапезы за спиной практически каждого едока изнывает от безделья какая-нибудь техника. Электроника не знает этикета и ежеминутно просит аудиенции, нарушая установленные ритуалы правильной и счастливой жизни.

Теперь же, постигая науку неторопливого застольного разговора, я отвечал на вопросы родите- лей Катрин и по ходу разговора вживался в чужую, незнакомую мне реальность. Одновременно я резал на кусочки дымящуюся на тарелке мякоть кордеро, сдобренную не менее чем десятью приправами и соусами, которые предлагали слуги и лично сам хозяин. Я глотал отрезанные кусочки, не пережёвывая. Жевать и одновременно толково отвечать на вопросы у меня просто не получалось.

– Сеньор Родригес,– обратился ко мне дон Гомес,– пусть дамы простят меня за несвойственную их интересам тему, но мне непременно хочется знать одну деталь. Скажите, вы играете в шахматы?

Он перевёл на меня взгляд, полный нетерпеливого ожидания. При этом тело дона Гомеса неестественно подалось вперёд и застыло едва ли не в падающем положении. Я испугался, что хозяин действительно может потерять равновесие (центр тяжести его грузного тела явно выступал за площадь опоры), и мне ничего не оставалось, как поспешно сказать: «Да». Отвечая дону Гомесу, я наблюдал краем глаза, как донна Риарио приложила палец к губам и что-то тихо сказала Катрин. Затем она подняла к глазам лорнет и внимательно посмотрела в сторону мужа.

О причине столь странной реакции донны Риарио я узнал чуть позже. Оказывается, шахматы для дона Гомеса были не азартной игрой с целью победить соперника, но скорее средоточием некоей надмирной философии. Именно в шахматах дон Гомес находил мистическое отражение всего, что так или иначе происходило в испанской действительности.

Поэтому всякий играющий с ним в эту древнюю игру становился для добрейшего дона Гомеса желанным духовным собеседником. Однако для остроты дискуссии играли, как правило, на деньги. Поэтому проиграть пару (а то и не пару) реалов за разговорами о внешней и внутренней сути вещей дон Гомес не считал для себя зазорным.

Должен признаться, я весьма неплохо играл в шахматы. Моё умение было следствием скорее природных причин, чем осмысленных занятий шахматной практикой. Я легко запоминал расстановку фигур, мог восстановить позицию с любого шага. Сами же ходы производились мною больше по наитию, чем в результате анализа тех или иных продолжений.

– Огюст, ты мой первый кент, который может стать гроссмейстером годам к пятнадцати,– говорил старый Санчо, добряк и шахматный дока, обучивший меня основным правилам этой древней игры. Он любил словечко «кент», и я не обижался, когда Санчо называл меня не по имени.

12. ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ

–Да,– ответил я, опасаясь, как вы помните, чтобы дон Гомес не рухнул ниц,– немного играю в шахматы, сир.

– О, Огюст! – вспыхнул дон Гомес.– Вы употребили слово «сир», потому что слишком любезны ко мне. Даже в своей семье я не монарх, но скорее добросовестный исполнитель воли моей несравненной Дульсинеи – донны Риарио! Мари, ну что ты молчишь? Подтверди мои слова! Казалось, Дон Гомес был в наилучшем расположении духа. Ему не сиделось на месте. Хаотичные движения, которые он совершал в подтверждение каждого сказанного им слова, выглядели забавно и походили на метания светлячка вокруг горящей в ночи лампочки.

– Вот и замечательно! Не правда ли? Пойду принесу фигуры. Почему бы нам не сыграть партейку прямо сейчас?

Как только дон Гомес скрылся за небольшой дверцей, ведущей в его личную потайную каморку, донна Риарио подошла ко мне и торопливо, с волнением в голосе заговорила:

– Милый Огюст, как бы хорошо вы ни играли в эти ужасные шахматы, умоляю вас: будьте снисходительны к моему мужу. Он не умеет проигрывать. Каждый проигрыш побуждает его задуматься о конце света. И тогда он превращается в совершеннейшего тирана. Он требует от нас с Катрин беспрерывных молитв и каких-то немыслимых жертвоприношений. Я ему говорю: в христианстве нет жертвоприношений, Христос – жертва и всё такое. Но нет! Ничего не хочет слышать дон Гомес.

Она виновато улыбнулась.

– Но стоит ему выиграть, как у нас в доме наступает рай. Я читаю ему свои стихи, Катрин поёт нам и танцует фламенко. Мы с дочерью совершенно счастливы! Иногда я беру на себя смелость и прячу эти дурацкие шахматы в самый дальний угол, от греха подальше. Иначе беда! Но он их находит, и всё повторяется сначала. Как-то муж пришёл домой в обнимку с приятелем доном Хуаном и давай искать шахматы. А я же знаю, что Хуан его обыграет. Уж как я просила: «Хуан, голубчик, сыграй вполсилы. Ну что тебе стоит проиграть Гомесу? Ты же крёстный Катрин! Пожалей свою крёстную дочь, не наводи на неё, голубку, отцовского мракобесия». И что бы вы, милый Огюст, думали? Этот лицемер Хуан кивает головой, соглашается, обещает проиграть во что бы то ни стало, а потом берёт и выигрывает. Я ему: «Ты же обещал!» А он: «О, Мари, сам не знаю, как это получилось. Только подумал: надо бы поддать ладью, гляжу, а Гомесу уже и ходить некуда. Прости ради бога!»

В это время дверь каморки распахнулась, и на пороге показался сияющий дон Гомес. В руках у него была шахматная доска, а в глазах – восторг и сладостное предвкушение игры.

– Я, пожалуй, пойду,– донна Риарио встала со своего места.– Катрин, проводи меня. Я должна тебе кое-что показать.

Сеньора бросила на меня умоляющий взгляд и в сопровождении дочери покинула залу. Мы остались с доном Гомесом вдвоём.

– Ну-с, милый дружочек, давайте расставим наши преимущества!

Дон Гомес водрузил на стол большую красивую шахматную доску и рядом положил два батистовых мешочка с фигурами.

– Вы расставляете белых храбрецов, а я – соответственно чёрных,– сказал он и принялся развязывать свой мешочек.– Расставим и потом кинем жребий.

Я взял свободный мешочек и принялся вытряхивать из него шахматные фигуры. Но нет, это были не шахматные фигуры, а сказочные нэцке невероятной красоты. Пешки изображали бравых вояк времён италийской войны 1504 года. Фигуры слонов походили именно на слонов, а не на башенки, привычные обиходным шахматным наборам конца ХХ столетия. А ладьи! Ладьи представляли собой дивные пиратские вельботы, ведомые одноглазыми Флинтами и их дружками-головорезами.

Мои пальцы буквально задрожали от волнения, когда я взял в руки первую выпавшую из мешочка фигуру. Этой фигурой оказался ферзь. Представьте себе Александра Македонского в военных регалиях средневекового императора. Фигуры были вырезаны из дерева особой, неизвестной мне породы, отдельные места инкрустированы смальтой мельчайшего подбора или расписаны изящной цветной вязью.

– Ну что вы так долго? – услышал я нетерпеливый голос дона Гомеса.– Расставляйте, пожалуйста, быстрее!

– Да-да,– я отложил рассмотрение нагрудных лент короля до будущих баталий и принялся выкладывать передовую линию из видавших виды средневековых аркебузиров с походными ранцами за спиной и тяжеловесными аркебузами. Все детали воинской экипировки были выполнены так тщательно, что, потемнев от времени, они производили впечатление настоящего оружия, а сами аркебузиры воспринимались как живые воины-лилипуты, застывшие в ожидании кровопролитного боя.

Наконец оба войска выстроились друг перед другом, и настал черёд жребия.

– Послушайте, дон Родригес,– обратился ко мне отец семейства,– как вы думаете, не заключена ли в шахматах главная дилемма нашего бытия: противостояние добра и зла? Ведь если принять, что белые – это добро, а чёрные – зло, перед нами разворачивается их нешуточное сражение, причём цель этого сражения – завладеть нашими с вами душами. Ну в самом деле! Вы, например, играете белыми и утверждаете добро везде, где появляются ваши фигуры. Я же, напротив, принимаю на себя – временно, конечно! – роль зла и пытаюсь вам противостоять. Если выиграете вы, значит, я проиграю. По-своему это хорошо – в мире утверждается добро. Но поверженное зло ведь никуда не делось, оно тут же рядом в мешочке и при первой возможности вновь бросается в бой. Как в картах проигравший, ослеплённый неудачей и мечтающий о реванше, готов пойти на любую мерзость ради того, чтобы доказать противнику свою силу.

На мгновение мне показалось, что дон Гомес забыл о своём желании сыграть со мной в шахматы – настолько расстановка фигур увлекла его сознание и побудила к витиеватым размышлениям о смысле жизни.

– Помните, у русских жил лет сто назад некий поэт Пушкин? Хотя нет, вряд ли вы что-то знаете об этом. Так вот, есть у него забавный рассказик про то, как некий Германн узнал карточный секрет и стал выигрывать крупные суммы денег. Но рок выше удачи. Он заставляет Германна совершить ошибку и обнуляет все приобретённые им достоинства…

– И что же? – полюбопытствовал я.

– А ничего. Германн заканчивает свою жизнь в больнице для умалишённых. Согласитесь, печальная история.– Я почувствовал, как дон Гомес постепенно приходит в волнение.– Вот к чему ведёт проигрыш чёрных! Зло, даже побеждённое добром, может нанести ответный удар. Разрубленная на части змея по-прежнему опасна и готова угостить вас ядом. Умирающий зверь из последних сил грызёт вложенную в пасть палку. А уж куда приводит нас ситуация, в которой над добром торжествует зло и белые терпят поражение, общеизвестно. Впрочем,– он хитро улыбнулся,– это у русских так. Чудны́е эти русские, одно слово.

Честно говоря, я был несколько смущён столь пространной прелюдией дона Гомеса. «Опять я слышу это имя – Пушкин,– подумал я,– отец про него говорил не раз. Что за человек?..»

– Дон Гомес, может, нам вообще не стоит играть? Зачем создавать заведомый цугцванг добрым намерениям? Мои слова привели дона Гомеса в состояние полной растерянности.

– Как не играть? – едва слышно прошелестел он губами.– Мы же всё расставили…

– У меня есть предложение! – бодро воскликнул я, пытаясь разрядить неловкость минуты.– Хотите, я покажу вам какую-нибудь интересную шахматную задачку, и мы вместе поищем на неё ответ?

– Это как?

У дона Гомеса в глазах засветились искорки любопытства. Недолго думая, я убрал с доски лишние фигуры и из оставшихся составил позицию, воспроизводящую поединок Капабланки и Маршалла на недавнем турнире в Сан-Себастьяне. Помнится, сыграли они тогда вничью.

Изобразив вид третейского шахматного судьи, я произнёс речь, придав голосу как можно более официальный тон:

– Сеньор Хуан Антонио Гомес Гонсалес де Сан- Педро, вы согласны играть за Капабланку?

– О, да! – рассмеялся он, стряхнув с себя, как ловчие сети, все свои неуютные рассуждения.

Что тут сказать? Часа полтора мы разбирали эту непростую позицию, вместе отыскивая наилучшие, на наш взгляд, продолжения игры как за Капабланку, так и за его противника Маршалла. Несколько раз наш общий ум явно заходил в тупик, и тогда мне приходилось вспоминать реальные ходы гроссмейстеров и подталкивать таким образом игру к её благополучному окончанию.

Где-то в самой середине партии я услышал за спиной шуршание дамских платьев и ощутил лёгкий сквознячок со стороны входной двери. Наверняка это была Катрин. Вряд ли донна Риарио подсматривала за нами с порожка. Однако дверь вскоре щёлкнула, и сквознячок прекратился. При этом дон Гомес, увлечённый реконструкцией великого шахматного противостояния, не почувствовал никаких освежающих движений воздуха.

Наконец мы согласились на ничью и торжествен- но пожали друг другу руки. Как раз в этот момент «совершенно неожиданно» в залу вошли донна Риарио и Катрин. Сеньора искоса взглянула на мужа и, заметив его расплывшуюся в улыбке физиономию, также улыбнулась и спросила:

– Хосе, ты выиграл у нашего гостя, как я понимаю? – и иронично добавила: – Это негостеприимно!

Дон Гомес всплеснул руками, торопливо подошёл к супруге и обнял её за плечи.

– О, mi amor, игра в шахматы – это великолепный способ постичь мудрость мира и достоинства своего шахматного собеседника!

При этом он обернулся ко мне и призывно махнул рукой, как бы в подтверждение сказанных слов.

– Я рада,– ответила донна Риарио,– если ваш гость, сир, не в обиде на вас.

Она взглянула в мою сторону и лёгким наклоном головы дала понять, что исполнена ко мне искренней благодарности.

– Мама, ты не против, если Огюст проводит меня на набережную? – спросила Катрин, довольная не меньше матери мирным окончанием шахматной баталии.

– Ступай, детка,– ответила донна Риарио, помогая мужу собрать шахматы.

13. ВИВАТ, ИСКУССТВО,
ИЛИ НЕРЕАЛИЗОВАННЫЕ
ДОСТОИНСТВА

Мы шли вдоль вереницы швартовочных пирсов и молчали. После общения с родителями Катрин я понял, что на каждом шагу новой жизни мне предстоят весьма непростые ролевые игры с окружающей действительностью.

Размышляя об этом, я не заметил, как мы поравнялись с местом нашей недавней встречи.

– Любимый, вот наше место,– тихо сказала она.

Вдруг ко мне подступила злость. Я вспомнил отца, представил его состояние и действия, которые он предпринимает сейчас в связи с потерей сына (хотя какой смысл имеет слово «сейчас», если между нами разница в сто лет!). Но хуже-то всего мне. Отец, сестра Тони, влюблённая по уши Катрин, её родители – все остались, по крайней мере, на своём месте, и только я – слышите? – только я оказался в положении рыбы, выброшенной из морской пучины на берег. Огромная неразбериха вкралась в мою жизнь внезапно и безжалостно!

Я выронил руку моей спутницы и спросил:

– Катрин, скажи, имя Огюст и есть имя твоего возлюбленного?

Девушка остановилась и испуганно посмотрела на меня. Мне почудилось, что в её глазах, едва прикрытых вуалью испуга, проносится время и в нём мелькают мириады житейских артефактов.

– Не спрашивай меня так! – Она схватила мою опущенную руку и до боли вжала свои острые ногти в ладонь.– Ты – мой любимый, ты – Огюст. Понимаешь?.. Ты!

Катрин неестественно вжала голову в острые худые плечики и застыла, подобно компьютерному скриншоту. Мне даже показалось, что «на изображении» не она, а… маленькая крашеная в золото старушка. Но тотчас голос сердца отрезвил мой злобный перформанс:

«Господи, что я делаю! Разве так можно?..» Я подхватил опущенную руку Катрин, прижал к лицу и в волнении забормотал:

– Прости, прости, милая! Какой же я дурак… Не зная, чем ещё загладить внезапную жестокость, я достал из кармана прощальный подарок старика – ларец – и сказал:

– Любимая, возьми это. Это – счастье.

Катрин взглянула на мою протянутую ладонь. Вдруг она взмахнула руками, будто крыльями, и в мгновение превратилась из «сморщенной старушонки» в богиню.

– Ты сохранил его!.. Огюст, ты сохранил мой подарок. Огюст!..

Она не могла стоять. Я подхватил Катрин на руки и прижал её хрупкое тельце к груди. Вот оно что…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вachillerato (исп.) – последние два выпускных класса испанской средней школы, аттестат зрелости.

Вернуться

2

Fais ce que dois, advienne, que pourra (лат. лучезарный Марк Аврелий): «Делай что должно, и будь что будет».

Вернуться

3

Либра – 1 кастильская либра равна 460 г.

Вернуться