Наталья Хабибулина
Черная химера

Глава 1.

Подготовка к Ноябрьским праздникам шла полным ходом. На улицах развешивали транспаранты и красные флаги. На фронтонах домов появились огромные портреты главных людей государства. В магазины завозили товары повышенного спроса. Люди в радостном возбуждении сновали по улицам городка в предвкушении праздничных дней.

Шестого ноября выпал первый снег.

В отделении милиции Энска царила радостная суматоха. Машенька по секрету всем рассказывала, что из области должны привезти приказ о награждении и премировании особо отличившихся работников, при этом она глазами показывала на дверь с надписью «Уголовный розыск». Все понятливо кивали.

В буфет завезли праздничные наборы, за которыми сразу же выстроилась очередь; хотя рассчитано было на всех, тем не мене все беззлобно толкались, стараясь встать впереди. Для вечера были приготовлены пирожки, торты и пирожные. Буфетчица Татьяна расставляла на полках шампанское и коньяк, застилала белыми скатертями столы.

Вечером в актовом зале должна была состояться торжественная часть, как уже сказала Маша, с награждением и премированием. После этого ожидались концерт художественной самодеятельности силами отделения и танцы.

В отделе оперативников была пока ещё рабочая обстановка, несмотря на то, что все уже были одеты в праздничные кителя, ходили, сверкая начищенными сапогами. На груди Калошина – медали «За боевые заслуги», «За оборону Москвы» и значок отличника милиции, Доронин же блистал медалью «За отвагу». Костя Воронцов, по молодости лет, не имеющий пока никаких наград, кроме спортивных значков, беспрестанно приглаживал свой непокорный чуб и бегал в канцелярию. Калошин несколько раз проводил его взглядом и, пряча хитрую улыбку, спросил:

– Неужели и мед привезли?

– Какой мед? – не поняв, удивленно вскинул брови Воронцов.

– А такой, – кивнув в сторону канцелярии, вступил в разговор, смеясь, Доронин, – которым там намазали!

Костя на минуту замер, а потом махнул рукой:

– Да ну вас! – и засмеялся.

– А раньше-то, почему же не замечал Машеньку? – добродушно спросил Калошин.

– Да она всё с Тороповым из ГАИ дружила, на меня ноль внимания! – почёсывая в затылке и вновь поправляя чуб, застенчиво ответил Воронцов.

– Ну, теперь-то все в порядке?

– Не знаю, но танцевать со мной согласилась.

– Смотри, Костя, девушки – они такие, хвостиком вильнет, и ищи её! – серьезно предупредил Доронин.

– Хорошо вам рассуждать! У тебя жена – красивая и верная! А Варюша – та вообще не про мою честь, у неё вон какой жених!.. – Костя обреченно махнул рукой: – Не везет мне что-то с девчонками, наверное, не умею я ухаживать!

– А ты бери уроки джентльменства у Дубовика! – снисходительно улыбаясь, в очередной раз посоветовал Доронин.

– Да уж, тот научит! – усмехнулся Калошин.

– А кстати, Геннадий Евсеевич, он-то будет на нашем празднике? – поинтересовался Воронцов, – я хотел с ним кое-что обсудить. По телефону неудобно, а так – не дождешься! Вечно занят! Может быть, хоть сегодня уделит мне минуту?

– Вот насчет этого, Костя, я не в курсе. По-моему, и сегодня он занят…

– И Варя не знает? Он что, праздник будет справлять без неё? – продолжал допытываться Воронцов.

– Замаял ты меня, – Калошин подвинул телефон в сторону парня, – позвони ей и спроси. А вообще, я не понял, чего это ты так расслабился? У нас масса незаконченных дел, отчеты не написаны. Мы с Дорониным упираемся, а ты взялся женихаться, и нас от работы отрываешь! Садись работать! – уже строго приказал майор. – Между прочим, расслабляться не советую, сами знаете, что у нас в праздник обычно бывает!

Воронцов притворно вздохнул и уселся за свой стол:

– Может быть, пронесет?

Некоторое время они работали, молча, слышен был лишь скрип перьев и редкий стук клавиш «Ремингтона».

Заглянул Гулько:

– Что, товарищи опера, мои отчеты ждете? Пожалуйста, все закончил. Даже не верится – тишина!

– Валерий Иванович, сплюнь! – Калошин махнул рукой: – Только сейчас говорил о том, чего можно ожидать! Начальство районное ещё не появилось?

– Вроде кто-то подъехал. Дежурный сказал, что подполковник прибыл, а кто именно – я не понял, да и какая разница, кто будет нас поздравлять – свою часть отведет и отбудет пьянствовать к себе.

В этот момент открылась дверь, и вошел офицер в форме подполковника КГБ с наградными планками на кителе и орденом «Красного Знамени» на правой стороне груди.

Оперативники встали, приветствуя вошедшего. И вдруг – знакомая улыбка и блеск элегантных очков!

– Ба! Подполковник Дубовик! – Калошин стремительно вышел из-за стола: – Не виделись неделю, и такие изменения?! – Кивнул на погоны: – За Вагнера и Штерн?

Тот скромно улыбнулся:

– Да нет, было кое-что другое, а за последние дела вас приказано отблагодарить от имени и вашего, и моего начальства.

– Так это тебе поручили нас поздравлять? – уточнил Калошин.

– Да я сам напросился, и никто не возражал. У меня здесь свой интерес, а начальству приятнее дома праздновать.

– Так это же здорово! Мы с тобой, Андрей Ефимович, будто уже сроднились! – широко улыбнулся Доронин, – даже коньяк научились пить!

– Ну, это наука не сложная! – отмахнулся Дубовик. – Сегодня же и закрепим! Тем более, что поводов предостаточно. – Он отвернул манжет кителя, посмотрев на часы: – По-моему, подходит время торжества.

Дверь приоткрылась, и показалось симпатичное лицо Машеньки:

–Андрей Ефимович, вас Сухарев ищет, уже все пошли в президиум, – при этом она многообещающе стрельнула глазками в сторону Воронцова.

Дубовик перехватил этот взгляд:

– О-о!

– Ага! – Калошин подмигнул. – Так что праздник у нас обещает быть богатым на события. А ты, подполковник, скромняга, – он показал взглядом на грудь Дубовика.

– Ну, у вас не хуже! И смотрю, что ты, Геннадий Евсеевич, у нас Ворошиловский стрелок! – щёлкнул пальцем по значку на груди майора и добавил многозначительно: – Награда, значит, по назначению…

Потом тихо спросил, наклонившись к уху Калошина:

– Варвара, надеюсь, дома?

– А ты что же, не предупредил её о своем приезде? – удивился майор.

Дубовик развел руками:

– Честно сказать, утром ещё не знал, что поеду сюда, генерал приказал быть на торжественном собрании, но когда узнал о моем желании, вызвал к себе и – вот! – показал пальцем на погоны. – Я хотел сделать ей сюрприз, – и, с едва заметным волнением, спросил: – так она что, не дома?

– Вообще-то собиралась с подружками в Дом Культуры на концерт и на танцы. Не волнуйся, там её и найдешь. – Калошин ещё раз посмотрел на китель Дубовика: – А сюрприз тебе вполне удался, – и похлопал его по плечу.

Торжественная часть немного затянулась, Сухарев решил отметить праздник Октября значительным докладом о достижениях их отделения, несколько раз при этом подчеркивая помощь КГБ, кося незаметно взглядом на Дубовика, который снисходительно слушал дифирамбы и в свой адрес. Потом он сам сказал немало хороших слов оперативникам, не забыв и экспертов, отметив особенно Карнаухова за внимательную и кропотливую работу. Многие в отделении даже и не подозревали о том, какие матерые преступники были изобличены группой Калошина, но награждение его именным оружием – пистолетом ТТ – встретили одобрительным гулом. Не обошли начальники вниманием и других офицеров. Аплодисменты долго не смолкали.

Когда, наконец, сцену заняли доморощенные артисты, в основном из Добровольной Народной Дружины, Воронцов подошел к Дубовику и отозвал его в сторону. Там торопливо изложил свою просьбу о рекомендации на учебу в школу КГБ. Дубовик удивился этому, но от души похвалил парня за такое стремление и понял, что его визиты и прямое участие в раскрытии последних дел возымели положительный действие. Пообещал обязательно помочь. А когда Костя, краснея, спросил его дать некоторые советы, как успешно ухаживать за девушками, громко расхохотался и спросил:

– И кто же из твоих старших товарищей направил тебя ко мне? Хотя, я подозреваю, кто это мог быть, – все так же смеясь, сказал он.

– Вы сами все знаете… – Костя хоть и улыбался, но чувствовал неловкость.

– Я тебе скажу только одно: когда ты полюбишь по-настоящему, и полюбят тебя – никакие советы не нужны будут, все само собой получится. А сейчас!.. Если не выходит, значит и не расстраивайся – не твоё! – он по-дружески похлопал Воронцова по плечу и опять улыбнулся: – Ну, мужики, ну, черти!

Доронин позвал их в кабинет к Сухареву.

Там был накрыт праздничный стол. Подполковник объяснил, что хочет отметить это событие в узком кругу со своими «орлами», а заодно и поздравить Дубовика с присвоением очередного звания. Когда уже были произнесены главные тосты, тот подошел попрощаться с Сухаревым, пообещав на днях заехать, чтобы решить один немаловажный вопрос. Уже уходившего Дубовика подполковник придирчиво оглядел с ног до головы и, наклонившись к стоящему рядом Калошину, сказал немного раздраженно:

– И как это у него получается: любой костюм, даже военный носит с таким шиком? Иной раз аж зло берет – некоторые наши офицеры не всегда даже оторванную пуговицу заметят! Да-а, всё-таки у них дисциплина!

Калошин не стал спорить с начальником, хотя ему очень хотелось сказать, что многое зависит от самого человека, но потом решил, что Сухарев может обидеться.

Ближе к ночи дежурный вызвал опергруппу на происшествие: в Маевском переулке была зарезана супружеская чета. Провозились до самого утра, но преступников все же удалось задержать по горячим следам. Ими оказались братья Великановы, уже не однажды отметившиеся в сводках ГОВД. Допрос отложили до вечера, сами же оперативники разошлись по домам, чтобы уже через несколько часов собраться на демонстрацию в честь Седьмого ноября.

Калошин вошел в квартиру, тихо защелкнув задвижку. Подойдя на цыпочках к двери дочери, осторожно приоткрыл её. На тумбочке у кровати девушки сразу увидел небольшую белую коробочку духов и улыбнулся: «Эстет!..», но отцовская ревность тут же погасила улыбку. Он стал вглядываться в лицо дочери: Варя спала, разметав по белой наволочке кудрявые волосы, на её пухлых губах играла безмятежная улыбка. «Все хорошо!» – подумал майор, и радость, смешанная с тихой грустью, заполнила его сердце. Опять подумалось об одиночестве, вспомнилась жена Марина, такая же кудрявая и белолицая; вот такой же, как сейчас увидел дочь, он не раз видел жену спящей, возвращаясь с ночного задания. Но она всегда, будто чувствуя на себе его взгляд, просыпалась и с улыбкой встречала его, кормила завтраком, ни о чем не спрашивала, ждала, когда он сам начнет разговор. Калошин тяжело вздохнул: «Разве можно вот так запросто найти такую жену, которая поймет и пойдет за тобой до конца? И разве кто-то сможет заменить мне Марину?» – прикрыв дверь, пошел на кухню. Спать расхотелось, и он решил заварить себе крепкого чая. Пока возился у плиты, проснулась Варя. Она тихонько вошла и, подойдя сзади к отцу, обхватила его руками:

– С добрым утром, папочка! А я не слышала, когда ты пришел, – она горячо дышала ему в спину.

– Ну, видимо, ты провела бурный вечер, потому так крепко спала, – с ноткой ревности сказал отец.

Варя засмеялась, откинув голову назад. Опять царапнуло: « Как мать…», но Варино настроение он все же поддержал широкой улыбкой.

– Если бы ты видел, что было вчера!.. – смеясь, продолжила дочь.

«Да уж представляю!» – с усмешкой подумал Калошин, слушая Варин рассказ.

– Стоим с девчонками в уголке, болтаем. Вдруг замечаю, как у них вытягиваются лица. Оборачиваюсь – ко мне идет подполковник Дубовик! Все на него оборачиваются! Конечно, военных вчера было немало, но такой – один! – Варя вдруг закружилась по кухне в танце с воображаемым партнером: – Мы танцевали весь вечер! Пили шампанское! И я была пьяная! Представляешь?! Первый раз в жизни!

– Ну, пьяная ты была, скорее, от счастья! – подхватил Калошин дочь и прокрутил её вокруг себя.

– А помнишь мою бывшую учительницу, Прасковью Петровну? Она смотрит на меня сквозь очки и таким скрипучим голосом заявляет: «Калошина! Вы ведете себя не подобающим комсомолке образом! Стыдно, Калошина!» А мы сидим и смеёмся. Андрей Ефимович тихонько говорит: «По-моему, она нам завидует!» Она услыхала, глянула на него презрительно, поджала губы, – Варя показала, как это сделала учительница, – и удалилась!

– Ну, и что же было дальше? – нарочито равнодушно спросил отец, не глядя на дочь, но та поняла вопрос отца и опять рассмеялась.

– Папа, мы расстались у нашей двери! – она звонко чмокнула Калошина в щеку и убежала в комнату.

Глава 2.

Утром восьмого ноября Калошину неожиданно позвонил Хижин и очень просил найти срочно Дубовика, так как сам не может дозвониться до его кабинета: там никто не отвечает.

– Если же вы не сможете найти его, тогда я прошу вас приехать сюда. Это очень важно и срочно! – голос его был взволнован, чувствовалось, что он спешит скорее все сказать. – Я буду ждать вас вечером в ресторане «Кавказ». Спросите Гиви Арчиловича, он вас проводит! – не дожидаясь ответа собеседника, на том конце положили трубку.

Калошин обескуражено смотрел на телефон, но, понимая, что такой человек, как Хижин, просто так не станет «играть в шпионов», решил: искать Дубовика или ехать в К*** самому.

Несколько звонков в область и район результатов не дали: где находится Дубовик, там не ответили, но обещали передать о звонке Калошина. Тот же решил не тратить зря времени и ехать на встречу к Хижину. И пока майор докладывал Сухареву о предстоящей поездке, объявился Дубовик и, выслушав Калошина, предложил ехать в К*** вместе. Тот, не раздумывая, согласился.

Было уже около девяти часов вечера, когда мужчины подъехали к двухэтажному зданию, сбоку к которому был пристроен ресторан с аляповатой вывеской «Кавказ»: усатый джигит в бурке на фоне гор смотрелся бы неплохо, если бы его не окружали цветы и буквы, составляющие название ресторана.

Но внутри все оказалось на высшем уровне: обстановка соответствовала духу кавказцев, запахи, доносившиеся из кухни были просто умопомрачительны. Калошин посмотрел вопросительно на Дубовика, который откровенно втягивал носом аромат жареного мяса, и спросил, не выдержав и сглотнув слюну:

– «Война войной?»…

– Непременно, только найдем нашего доктора, – кивнул на буфетную стойку, за которой стояла полная чернобровая женщина.

Поздоровавшись, мужчины спросили, где можно найти Гиви Арчиловича. Женщина, не задавая лишних вопросов, кивнула, и ушла за занавеску, которая почти тут же распахнулась, и из недр кухни навстречу оперативникам вышел классического вида грузин, даже одежда была под стать его внешности.

Он, раскрыв объятья, вышел из-за стойки:

– Какие гости у меня! Прошу, прошу! – говоря это, Гиви Арчилович внимательным взглядом окинул посетителей ресторана, сидевших за столиками, и, вновь достаточно громко, пригласил мужчин в отдельную кабинку. При этом он не прекращал своих восклицаний, чем привлек внимание присутствующих людей. Повернувшись к стоящему у колонны официанту в грузинском наряде, щелкнул пальцами:

– Коньяк, шашлык, бастурму! Для дорогих гостей! Живо! – чем удивил оперативников ещё больше. Говорил он с сильным грузинским акцентом, с гортанной вибрацией, что ещё более усиливало звук его голоса.

Но стоило им зайти в дальнюю кабинку, как он тут же извинился, сказав, что гостям, действительно, очень рад, а такое шумное его приветствие обусловлено ещё и конспиративной необходимостью. При этих словах Калошин с Дубовиком переглянулись, не понимая, как воспринимать эти слова. Но вдруг на задней стене распахнулась небольшая дверца, и им навстречу шагнул человек. Это был Хижин.

– Да-а-а… – только и смог протянуть Дубовик. У Калошина от удивления вытянулось лицо.

Хижин, предваряя вопросы оперативников, поспешил объяснить:

– Здесь Гиви принимает высокопоставленных гостей, которые в свою очередь не желают, чтобы их видели, поскольку, как правило, приезжают с дамами несколько фривольного поведения, ну, или… – он замялся, – … с чужими женами. Молчать здесь умеют все, потому отбоя нет от таких посетителей. Я правильно сказал? – он повернулся к хозяину.

– Да, все верно. Вы мужчины, потому никого не осудите, я надеюсь? – посмотрев на обоих оперативников, Гиви Арчилович кивнул на стол: – Сейчас вас обслужат! Я ещё зайду. А чтобы вам никто не помешал, мой сын проследит.

Все трое устроились на мягких диванах вокруг квадратного стола. В ожидании ужина перекинулись несколькими ничего не значащими фразами, причем старались говорить негромко, чувствуя какую-то тайную подоплеку этой встречи.

Стол был накрыт с поистине кавказским гостеприимством, и чтобы не обидеть хозяина, а также спокойно перейти к делу, не страдая от вида ароматных блюд, решили все-таки сначала поужинать.

Когда тарелки с остатками сытного ужина были убраны, а на столе появилась бутылка «Цинандали» и фрукты, Хижин, наконец, решился:

– Вы простите меня, но я объясню все, и вы поймете мои опасения.– Он закурил и продолжил: – Недели полторы назад ко мне на консультацию пришел довольно странного вида человек. Сначала я никак не мог понять, что меня в нем удивляет. Но через некоторое время все стало понятно. У него были темные длинные волосы, прическа, как у художника, больше похожа на парик, кстати, очень аккуратный. Но не это удивительно, ведь человек мог быть лысым от болезни, контузии, и просто стесняться этого, и потому носил парик. Но у него были и темные усы! – увидев немой вопрос в глазах своих собеседников, он поспешил объяснить: – Кожа у этого человека светлая, даже немного неестественно светлая, потому у него не могут расти темные усы. Их можно покрасить, но подобрать краску в тон парика крайне сложно, а вот если изготовить усы из тех же волос, что и парик, то тогда все понятно. Значит усы накладные? И потом… Если человек носит свои усы, он их разглаживает, а не трогает, как бы проверяя, на месте ли они. Вы меня понимаете?

– Вы говорите, не отвлекайтесь. Мы вас внимательно слушаем, а если будут вопросы, мы их зададим потом, – жестом успокоил Дубовик Хижина.

– Да-да, хорошо… Этот человек не представился, просто стал говорить о своей жене, которая, якобы, больна, и я должен принять её. Я спросил о симптомах, тут уж он понес полную чушь. Знаете, он называл симптомы, по меньшей мере, трех заболеваний, но это невозможно. Если в терапии, хирургии такое вполне допустимо, то в психиатрии… – он пожал плечами, – у меня создалось впечатление, будто все симптомы просто вычитаны из учебника. У нас бывают такие случаи, когда родственники просто хотят от кого-то избавиться: наследство, неизлечимые болезни, преступления… Вот и тут… Я решил было, что это именно такой случай, потому и устроен маскарад с париком и усами. Но не показал виду, просто попросил привезти женщину ко мне.

Она поразила меня ещё больше: стараясь выглядеть психически больной, применяя разные приемы, напротив, убедила меня в обратном – женщина была совершенно здорова. То, что она не была женой пришедшего ко мне визитера, для меня было тоже совершенно очевидно. Вид она имела какой-то затрапезный, да и взгляд выдавал человека зависимого. И сначала, признаюсь, я хотел отказаться от приема этой женщины, но стоило мне только заикнуться, как мужчина сказал резко: «Она будет лежать в вашей больнице! Для всех – это больной человек, диагноз меня не интересует». Я был вынужден согласиться, тем более, что он, как бы, между прочим, напомнил мне о моих детях. Взгляд его не сулил ничего хорошего. Я испугался, и мне ничего не оставалось, как определить её к нам в клинику. Ей, так же по настойчивому совету мужчины, была выделена отдельная палата. Надо отдать ей должное: вела она себя вполне прилично. Но дня через три случилось кое-что. Моя жена поздно ночью пошла на кухню, чтобы проверить тесто, поставленное для утренних пирогов. Вернувшись, она заявила, что видела новенькую, её, кстати, зовут Юлия, возле дверей моего кабинета. Причем, она была уверена в том, что эта Юлия выходила оттуда, а не просто стояла. Я забеспокоился, сходил проверить, но все было в порядке. Решил, что Юлия могла там быть, но в кабинет не входила. Ключи я ношу всегда с собой, никому их не передаю, так как знаю, чем это чревато. Правда, у нашего нового заведующего есть все те же ключи, но подозревать его я не имею пока оснований. Относительно Юлии я решил, что она могла просто заблудиться ночью, выйдя в туалет, хотя это весьма проблематично, но вечером мы в коридорах оставляем включенными лишь несколько неярких ламп, а она человек новый. Во всяком случае, я такими рассуждениями себя успокаивал. Но вот вчера!.. – Хижин заметно понизил голос: – Ночью к нам постучала санитарка второго корпуса. Она сказала, что при ночном обходе палат второго этажа, услышала внизу какие-то звуки, пошла туда и увидела какую-то пациентку, выходящую из кабинета заведующего. В первый момент женщина решила, что та была вместе с доктором, поэтому она решила не высовываться, но вдруг услышала, что пациентка закрывает двери на ключ. Санитарка испугалась, и побежала к нам. По описанию я понял, что это была Юлия. Я сразу же пошел к ней в палату, но она, конечно же, сделала вид, что спит, но тапочки даже на вид выглядели мокрыми от растаявшего снега. Утром я решил проверить палату этой пациентки – если она закрывала дверь ключами, то они должны быть у неё. Но сделать это было проблематично: Юлия, в отличие от других пациентов, никаких лекарств, кроме витаминов, по «убедительной просьбе» незнакомца, не принимала. Тогда я решился и в еду ей добавил снотворное. Если бы тот мужчина даже и появился в это время, то объяснить сон можно любыми причинами. Но зато это возымело действие, и я нашел связку ключей у неё под матрацем. – Хижин протер платком внезапно вспотевший лоб: – Когда я взял её в руки, испытал шок – это были ключи Кривец!

Дубовик смачно выругался, Калошин же удивленно крякнул и недоверчиво спросил:

– И как же вы это определили?

– Да, я понимаю ваш скепсис, но на связке ключей Любови Архиповны был очень приметный брелок – такой маленький ключик, самодельный, из тонкой крученой проволоки, знаете, такой, какой окружают финифть. Я, правда, не знаток подобных произведений искусства, но похожее видел. Его ей подарил ещё в молодости какой-то парнишка, она об этом сама говорила, даже дорожила им. Вещица и впрямь была изящна! Чувствовалось, что сделали её с любовью. Ну, это уже лирика, а вы же понимаете, что значат ключи пропавшей женщины в чужих руках? – Хижин залпом выпил стоящий перед ним фужер «Цинандали», отдышался. – Кроме того, там же был и план зданий, где отмечены кабинеты, мой и заведующего, и комната, где хранятся истории болезней и все отработанные документы, также у нее были и отдельные схемы этих кабинетов с указанием каждого предмета, стоящего там. Причем, начерчено, довольно, грубовато, непрофессионально, но понять можно все.

Оперативники некоторое время сидели, молча, обдумывая услышанное. Теперь им стали понятны чувства доктора.

– Из всего сказанного вами, можно сделать вывод, что женщина была помещена к вам в клинику с определенной целью, что-то здесь найти, – Дубовик потер подбородок, о чем-то раздумывая. Потом спросил Хижина: – Где она сейчас?

– Ещё спит, во всяком случае, по времени должно быть так. Я персоналу наказал за ней следить. – Хижин обвел рукой ресторанную кабинку: – К этому мне пришлось прибегнуть, потому что за мной, как мне кажется, следят. Я даже звонить из своего кабинета побоялся. Выбрался в город и позвонил из телефона-автомата, и хотя никого в этот момент рядом не заметил, пришлось просить помощи у Гиви, признаюсь, однажды мне довелось уже воспользоваться тайной дверкой, – он заметно покраснел. Кашлянув, продолжил: – И когда я шел к нему от автобусной остановки, мне показалось, что за мной следует какой-то мужчина: я раза два, оглянувшись, видел, как он внезапно останавливался. Хорошо, что второй вход в ресторан есть из квартиры Гиви на первом этаже здания, к которому пристроен ресторан. Уйти мне придется тем же путем. Не сочтите за паранойю, но долю страха я всё же испытал.

– Ну, дела-а!.. – протянул Калошин. – Андрей Ефимович, что делать будем?

– Самое главное сейчас – правильно расставить акценты. В первую очередь, хотелось бы понять, что всё это значит и насколько серьёзно. Мы не должны распыляться, каждый шаг будем продумывать, – Дубовик повернулся к Хижину: – Вам, Борис Иванович, надо пока держать Юлию под самым пристальным контролем, но ни в коем случае не подавайте виду, что вам известно об её ночных вылазках. Пусть она продолжает искать, но будет это делать теперь под нашим контролем. Хочу вас предупредить, что если мы имеем дело с серьёзным преступлением, можно ожидать чего угодно, будьте к этому готовы. Кстати, вы сказали, что не подозреваете вашего заведующего. Почему?

– Он пишет кандидатскую диссертацию, поэтому занимается только теми больными, которые отвечают профилю его научных изысканий. О других даже слышать не хочет: стоит мне обратиться к нему – руками машет, дескать, решайте все сами. Но если вас мои слова не убеждают…

– С вашим заведующим мы побеседуем в любом случае. А вот под каким видом нам лучше всего появиться у вас, мы подумаем. У меня ещё пара вопросов к вам. Могли бы вы узнать этого человека без маскировки? По виду? По голосу?

– Да, я забыл упомянуть, что у него было закрыто толстым шарфом горло, и говорил он полушепотом. Но мне показалось, что это часть маскировки. Он явно играл. Вот, хочет показать: ему понятно, что я вижу его маскарад, и он не пытается это скрыть, и даже, в один момент, улыбнулся издевательски, вроде, плевать ему на мои догадки. Поэтому пока ничего обещать не могу. Но все-таки в какой-то момент он кого-то мне мимолетно напомнил. Кого?.. – Хижин пожал плечами. – Да, и главное: одет он был без претензий на богатство, простовато, а вот после его ухода остался смешанный запах одеколона и сигарет, такой, дорогой запах успешного мужчины, какой остается после вас, – он кивнул Дубовику.

Тот улыбнулся:

– Спасибо, не знал! Кстати, где ваши дети? – поинтересовался он.

– Они у моих родителей в городе, – доктор болезненно поморщился, – я, и в самом деле, очень волнуюсь за них.

– Я думаю, что будет правильным забрать их на время в клинику. Лучше, чтобы они были у вас на глазах. Это возможно?

– Да, я, пожалуй, так и сделаю.

– Ключи и схемы вы оставили там же?

– Да-да, под матрацем! – закивал Хижин.

– Значит так, – Дубовик пристукнул ребром ладони по столу, – когда приедем к вам – ведите себя естественно. Пока отправим к вам капитана Ерохина, ну, скажем, под видом нового санитара, чтобы не привлекать к нему лишнего внимания. Он вам представится под своей фамилией, ваше дело – ввести его в коллектив. Он сам на месте определиться, как себя вести и с кем беседовать. А вы, – Дубовик задержал в своей руке ладонь доктора, – не упустите до его приезда Юлию. Как знать, не завершены ли её поиски. Мало того, я попросил бы вас попробовать скопировать эти схемы, или, на крайний случай, начертить их по памяти. Но первый вариант желательней. И… будьте бдительным! Кстати, вам не знаком Зеленцов Игорь Денисович?

Хижин на какое-то время задумался, потом покачал отрицательно головой:

– То, что я не знаю такого человека, это точно, но вот фамилию, как будто, когда-то слышал, хотя… Если вдруг что-то всплывет, вы знаете, я сразу…

Когда Хижин скрылся за потайной дверью, Калошин досадливо крякнул:

– Не знаю, Андрей Ефимович, как тебе, а мне это напоминает плохо состряпанный детектив!

– Детектив!.. Спектакль, в котором нам отведена самая неблагодарная роль! – Дубовик налил полные фужеры вина и бодро произнес: – Выпьем за продолжение нашего сотрудничества! Потом отправимся спать! Нам просто необходимо отдохнуть и хорошо подумать над нашими дальнейшими действиями. Чует мой нос пакостное дело, завязанное вокруг исчезновения Кривец. Думаю, если Юлия останется пока в клинике, значит, у нас есть шанс самим найти то, что, похоже, спрятала медсестра, уж коли преступник воспользовался её ключами, если, конечно, не она сама ищет что-то. Вообще, всё бутафорией какой-то попахивает, – в раздумье произнес Дубовик.

– А не думаешь ли ты, что Хижин может что-то присочинить, преувеличить?

– А? – подполковник оторвался от своих мыслей. – Нет, придумать такое?.. Вот хочу понять: не для нас ли устроен весь этот цирк? И следили за Хижиным именно для того, чтобы убедиться, что он повел себя согласно отведенной ему роли, а заодно, и то, что мы заглотали наживку.

–Но зачем это надо?

– Пока не знаю, могу жестоко ошибаться, но тянет от всего этого авантюрным душком… Ну, что ж, пока примем условия игры, а дальше будет видно…

– А что это за Зеленцов такой? Что-то ты мне о нем ничего не говорил? Опять твои тайны? – с некоторым укором спросил Калошин.

– Да какие тайны! Просто мы сегодня с тобой ещё не дошли до этого субъекта, – махнул рукой Дубовик.

– Ну так объясни! – с нетерпеливой горячностью произнес майор.

– Хорошо-хорошо! Все расскажу! – шутливо подняв обе руки, Дубовик улыбнулся. – Ты только не кипятись, и забудь уже, что было тогда… – он в знак примирения опять наполнил фужеры вином и, отпив немного, откинулся на спинку дивана: – В общем, так… Муравейчик – тут он был на высоте – раскопал, что сразу после мнимой смерти Шнайдера – Вагнера, из клиники уволился некто санитар Зеленцов. И перешел на работу, представь себе, слесарем на автобазу в Энск.

– Ничего себе – смена профессии!

– Вот-вот! Мне тоже это интересно. Мало того, за этой автобазой числился автомобиль «Победа», на которой разъезжал?.. – он вопросительно посмотрел на майора.

– Мелюков?!

– Верно! Мало того, этот Зеленцов обслуживал автомобиль чиновника. Но шофер, как вы знаете, был другой. Мы его у себя «повыжимали» ещё при жизни Мелюкова, вроде бы все было чисто. А вот теперь им опять заинтересовались в Комитете, и пусть копают. А мы займемся этим самым Зеленцовым. Тем более, тот же Муравейчик установил, что Кривец в день своего исчезновения уехала на «Победе». Мы с тобой уже задавались вопросом: имел ли отношение ко всему этому Мелюков? А в свете недавних событий этот вопрос приобретает большую значимость.

Глава 3.

Позже, уже лежа на постелях в гостиничном номере, мужчины, по обыкновению, обсуждали события прошедшего дня.

– Ну, что думаешь, Геннадий Евсеевич? – Дубовик закурил, и в темноте была видна лишь вспыхивающая звездочка пыхтящей папиросы.

– Думаю, что, действительно, это как-то связано с предыдущим делом. Ключи Кривец тому доказательство. Ведь после гибели Шаргина, как нам сказал Хижин, никаких документов найдено не было. В любом случае при операциях ведутся какие-то записи. Тем более что многое у них было на стадии экспериментов, значит, должны были конспектировать, или уж… что там делать, не знаю… Я правильно мыслю? – Калошин, скрипя пружинами старого матраца, повернулся к Дубовику и, нащупав портсигар, тоже закурил.

– Все верно, только я бы сделал одно допущение: могло быть что-то ещё, кроме этих документов…– Дубовик включил ночник и, подвинув поближе пепельницу, стряхнул папиросу. – И это что-то забирает Кривец и прячет? Или сама пытается найти? Ведь о её судьбе нам ничего не известно. Если бы мы смогли узнать точно, что это, нам стала бы понятна мотивация её поступка, так же как и её роль. Или она была прямым участником всех событий, или слепым исполнителем отведенной ей роли? Пока характеристика этой женщины, данная Хижиным и Песковой, не дает нам оснований подозревать её в сговоре с преступником. В руках неизвестного оказались ключи, которые ему либо передала сама Кривец, либо их у неё отняли насильно. Значит, этот человек должен знать о судьбе женщины. Надо его искать!.. А кто мог точно начертить схемы?

– Это сделал только тот, кто хорошо знаком с планом здания. Мало того, этот человек знает точное расположение мебели в этих кабинетах. Значит, надо искать среди тех, кто или работал раньше, или работает, по сей день. И вот тут может нарисоваться фигура санитара Зеленцова. А ещё Пескова…

– Зришь в корень, майор! И тут никак нам нельзя допустить ошибку: осторожность и ещё раз осторожность! Если это те документы, о которых мы думаем, или все-таки, что-то другое, но не менее значимое, за этим устроили довольно серьезную охоту. То, что Каретников арестован и выведен из игры, скажу честно, ничего не значит.

Калошин привстал на кровати:

– Подожди-подожди! Ты хочешь сказать, что дело Каретникова ещё не закончено?

– Именно это я и сказал! – Дубовик задумчиво покусал губы. – Знаешь, Геннадий Евсеевич, несколько дней назад в Москве, когда ребята проводили очную ставку Каретникова с Анной Штерн, – я там присутствовал,– все вдруг поняли, что «рыба» эта хоть и крупная, но плавала на мелководье, а вот настоящая «барракуда» где-то ещё скалит зубы. Понимаешь, много нестыковок. И вот сегодня я понял, что вырисовывается морда монстра. Ведь если разобраться, в этом деле изначально осталась масса вопросов. Мы не нашли троих явных фигурантов, и тем самым, могли упустить ещё кого-то. Как-то быстро нас охватила эйфория победы. И вот теперь начинаем пожинать плоды своих «успехов». И я хорош, павлин – распустил хвост! Повёлся, как мальчишка!..

– А мне кажется, не все так плохо! – успокоительно сказал Калошин. – И разве Вагнер с Каретниковым – не «голова» этой… как ты её назвал, барракуды?

– А! – махнул раздраженно рукой Дубовик. – Как теперь не назови, вижу, что хреново! Нет, ведь было ясно, что Кривец, безусловно, имеет прямое отношение к делу «швайгеров», искать надо было до конца. Понадеялись, что Каретников все тайны нам раскроет, а он, как мы уже поняли, ни черта не знает! – Видно было, что он распалялся всё больше и больше, даже вызвал удивление у Калошина.

– Андрей Ефимович! Где твое спокойствие?

– Пар выпускаю! Веришь, сколько раз убеждал генерала!

– А он?

– Каждый раз отправлял ко всем родственникам. Ну, ладно, добью это дело – докажу, что был прав! Посажу на задницу старого пердуна! – Дубовик с силой вдавил окурок в пепельницу и покрутил. – Aut vinsere, aut mori! – произнес он и вытянулся на кровати.

– Что ты сказал? – переспросил Калошин.

– Не я – Цезарь. Или побеждать, или умирать!

– Ну да! А что нам ещё остается? – вздохнул Калошин, потом с интересом глянул на товарища: – А любишь ты, Андрей Ефимович, ввернуть в разговор что-нибудь этакое!.. Это сколько ж ты иностранных языков знаешь?

– Что? А-а! Немного, только два, – без выразительности ответил Дубовик, полностью погрузившись в свои мысли. – Другие больше знают…

– Хм, «только два»!.. Да-а, от скромности ты не умрешь! А я только несколько слов по-немецки… Ну куда уж мне до тебя!.. – деланно вздохнул Калошин, по Дубовик, думая о своем, не обратил внимания не его брюзжание.

Майор помолчал, вспоминая, что ещё хотел спросить:

– Слушай, а что непонятно с Каретниковым? – и, не услышав ответа, очень громко повторил свой вопрос.

Дубовик удивленно посмотрел на него:

– Ты чего кричишь? Я хорошо слышу.

Калошин уже неоднократно замечал, что Дубовик часто полностью погружался в свои мысли, не слыша, казалось, ничего вокруг. Но потом вдруг мог продолжить разговор, как ни в чем не бывало, и очень легко переходил от серьезного настроения к смешливому, разряжая тем самым обстановку.

– Я должен тебе объяснить кое-что, – Дубовик повернулся к Калошину. – Помнишь, после завершения дела Вагнера, я сказал тебе с Сухаревым, чтобы вы все дела, даже самые незначительные, проверяли на связь с фигурантами этого дела? Сухарев тогда поинтересовался, зачем это надо. Так вот, не зачем, а почему? Потому что, оставались вопросы, а мы их проигнорировали. Я дважды сам беседовал с Каретниковым. Даже не будучи психологом, скажу, что этот человек не мог убить своего отца.

– Как же… – начал было Калошин, но Дубовик остановил его:

– Прошу, не перебивай и послушай все до конца. У меня у самого от всех этих дел каша в голове, верчу всё и так и этак, никак не соберу в узел. – Он вновь лёг на спину, подложив руки под голову. – После бесед с Каретниковым у меня сложилось о нем свое впечатление. Абсолютно одиозная личность. Порой бывает неприятен до одурения. Иногда становится жалок. А, в общем, признает во всех преступлениях только то, что может, по его мнению, повысить самооценку. Напротив, то, что принижает его в глазах окружающих, отрицает напрочь. Отца не убивал, но берет эту вину на себя, при этом рисуется. А почему? Да просто самоутверждается, самореализуется таким образом. Он не способен на поступок, даже самый низкий. Но убийство нацистского преступника, как он называет теперь отца, вызывает у него уважение к самому себе. А на манекене не смог показать, как именно это сделал, списал все на эмоции. Боясь противопоставить себя окружающим, приспосабливается к их мнению и пытается таким образом заслужить поощрение, что ли? – Дубовик помолчал, обдумывая свои слова. – Ну, и черт бы с ним! Идиот, так бери на себя, что хочешь! Но, чем больше я за ним наблюдал, тем меньше он мне виделся человеком в маске. Тот, даже по рассказам того же Хижина, видевшего незнакомца мельком, представлял человека, чувствовавшего себя хозяином, личностью! Городецкий же охарактеризовал своего коллегу Каретникова совершенно с обратной стороны, сказал, что ему не подвластна ведущая роль. Ну, и где тут логика? Этакая глубокая личность – человек в маске, и ханжа, с приписными добродетелями – Каретников. Можно между ними провести параллель? Нет, и ещё раз нет! Я очень много думал над этим. Поспешили мы с Каретниковым. Тогда Варя нам, безусловно, помогла. Ведь никому даже в голову не пришла мысль трансформировать фамилии. Каретникова мы, конечно же, подозревали, просто не могли связать с Вагнером, она же очень просто все определила. Вообще, женщины более рациональны. Они и мыслят другими критериями. Иногда, оказывается, помогает! – он мягко улыбнулся. – Только тогда нам надо было «не ломиться в закрытые ворота», а аккуратно «въехать на троянском коне», пользы было бы больше. В этом я теперь, абсолютно, уверен. – Дубовик потянулся, и уже сонным голосом пробормотал: – Давай спать, Геннадий Евсеевич! Все вопросы утром!

– Хм… Только что болтал, как заведенный, слова не давал вставить, и уже, пожалуйста, сопит! Слон толстокожий! – беззлобно ругнулся Калошин и, отвернувшись к стене, закрыл глаза. Тут же зычный голос заставил его подскочить:

– Ну, и здоров же ты, спать, майор!

Калошин сел на кровати, ничего не понимая. В окно светило солнце. Голоса грузчиков, разгружающих ящики с продуктами для гостиничного ресторана, и ещё какие-то непривычные утренние звуки чужого города врывались в открытую форточку вместе с морозным воздухом начала ноября. Радио голосом местного корреспондента вещало о городских достижениях.

Дубовик, побритый, посвежевший, пахнущий своим неизменным одеколоном, завязывал галстук, стоя перед стенным зеркалом и глядя через него с улыбкой на сонного Калошина.

– Черт! Казалось, только уснул, – майор потянулся, хрустнув суставами. – А чего это ты не разбудил меня раньше? – проворчал он, натягивая брюки.

Дубовик нарочито возмущенно всплеснул руками, но тут же, не выдержав, расхохотался:

– Я уже целый час пытаюсь тебя разбудить! И радио включил, и бритвой жужжал, и обращался к тебе ласково, как к любимой женщине, ничего не помогло! Храпел, как жеребец! В следующий раз приму более радикальные меры! Тогда держись! – он весело подмигнул отражению майора.

– Не может быть, всегда все слышу, а тут… – Калошин стыдливо засопел, – веришь, казалось, что только закрыл глаза! Старею, что ли? – он тяжело вздохнул.

– Да брось ты казниться! С кем не бывает? – Дубовик легонько хлопнул его по плечу.

– Вот с тобой-то вряд ли такое может случиться! – досадливо пробормотал майор.

– Я, по-твоему, не человек? И не такое было!..

– Вериться с трудом, – все ещё ворча, Калошин отправился умываться.

Когда вернулся, застал Дубовика разговаривающим по телефону с невидимым Алексеем Алексеевичем.

– Итак, товарищ майор, едем в клинику!

– Без конспирации? – уточнил Калошин.

– А мы на такси! Прямо к двери заведующего. Будем общаться с ним. Вход к Флярковскому отдельный. Я не думаю, что возле клиники нас будут караулить. Кто-то среди персонала? Может, но не факт, иначе не помещали бы туда постороннюю женщину. А Ерохин по приезде займется Юлией и заодно «пощупает» медиков. Парень он дотошный, въедливый, думаю, что-нибудь для нас накопает.

Через час Дубовик с Калошиным в сопровождении степенной санитарки прошагали в кабинет заведующего клиникой. Флярковский встретил их у дверей своего кабинета, проявляя чрезмерную галантность, распахнул двери и пропустил оперативников вперед. Дождавшись, когда они расположатся на диване, сам сел за приставной столик напротив них.

Калошин заметил у него на носу массивные очки в роговой оправе, которые в прошлый раз отсутствовали. Флярковский, уловив на себе внимательный взгляд майора, вдруг сдёрнул их и стал тщательно протирать. Потом опять водрузил на тонкий нос, беспрестанно дёргая широкое переносье очков, двигая его пальцем то вверх, то вниз. Пока он изучал документы офицеров, Дубовик с иронией наблюдал за его манипуляциями с очками и, в конце концов, насмешливо спросил:

– Алексей Алексеевич, вам очки не мешают?

Флярковский, смутившись, весь зарделся и досадливо снял их, повертел в руках, как ненужный предмет, но потом аккуратно убрал в довольно дорогой футляр.

– Понимаете, чувствую себя здесь не очень уютно, возраст, знаете ли… Вот… Решил придать внешности веса, да чувствую, что выгляжу в очках, как… – не успев подобрать нужного определения, он посмотрел на Дубовика и ещё больше покраснел: – Извините…

Дубовик снисходительно улыбнулся и, забрав документы из рук доктора, спокойно сказал:

– Итак, ознакомительная часть закончилась, переходим к делу. Но сразу хочу предупредить, что беседа наша строго конфиденциальна. И если хоть одно слово вылетит за стены этого кабинета, я вам обещаю, что сидеть вы будете не за столом, – чувствовалось, что подполковник специально нагнетает обстановку, чтобы обезопасить все оперативные действия от возможных неожиданностей, тем более, что шел он ва-банк, не зная точно, мог ли быть доктор причастен ко всему происходящему.

Флярковский замотал головой, усиливая своё согласие ещё и короткими взмахами рук.

– Ну, вот и хорошо! Тогда, вопрос первый: ваши прямые обязанности в этой клинике?

– Видите ли, я здесь человек новый…

– Понятно, – грубовато перебил его Дубовик. – Переходим ко второму вопросу: кто непосредственно занимается приемом больных?

– У нас с Борисом Ивановичем больные разделены по болезням. Я пишу кандидатскую диссертацию на тему…

– Алексей Алексеевич, – поморщился подполковник, – увольте вы нас от ваших научных изысканий, давайте по делу!

– Так я же и хотел объяснить, какая категория больных интересует меня, а какие…

– … достаются Хижину, – закончил с сарказмом Дубовик и переглянулся с Калошиным, тот усмехнулся.

Флярковкий заметно стушевался под едко-насмешливым взглядом офицера, но попытался восстановить свое реноме, которое, впрочем, пока оставалось под вопросом.

– Простите, но я стараюсь не для себя, мои, как вы их назвали, «изыскания» все-таки имеют пользу для больных людей! Я ради них здесь и нахожусь!

– Должен вас прервать – вы опять садитесь на своего конька, меня, как вижу, не слышите! Черт с вами! – Дубовик был уже откровенно груб. – Вам знакома Юлия Усладова? Только «да» или «нет»! Остальные ответы не принимаются!

– Нет… То есть, да!

– Не понял? – Дубовик с интересом посмотрел на доктора. – Ну-ка, ну-ка!..

– Я эту фамилию слышал! – Флярковский оживился, как бы почувствовав разрядку обстановки. – Сначала мне позвонили и попросили, нет, даже потребовали принять больную с такой фамилией, но у меня… – он опять споткнулся, боясь навлечь на себя гнев, – … это не моя больная. Я посоветовал обратиться к Хижину, он меня в свою очередь спросил, можно ли ему принять эту женщину, я был абсолютно не против.

– А как вы определили, что она вообще больная? – задал вопрос Калошин.

– Ну, звонивший заявил, что необходимо госпитализировать больную женщину. Я подумал, что не станет же он просить об этом, если она здорова?

– Резонно, – усмехнулся Дубовик, Флярковский в очередной раз смутился:

– Но он назвал мне несколько симптомов, правда, они были такие… расплывчатые… Я решил, пусть её примет Хижин, ну, а уж потом… если что… – он пожал плечами, стыдливо опустив глаза, потом вдруг встрепенулся: – Что-то не так с этой женщиной? – и заметно испугался.

– Похоже, что с ней все не так… – нехорошо прищурившись, посмотрел Дубовик на доктора. – И очень плохо!

– А что, что не так-то?! С ней что-то случилось? Что делать?! – испуг доктора готов был перерасти в истерику.

– Сушить сухари, – едко буркнул Калошин, а Дубовик добавил:

– Придется прервать ваши труды, на какую тему?

– «Рефлексы…» – от волнения Флярковский не мог вымолвить ни слова, только вскочил со стула.

Дубовик положил руку на плечо доктора, заставляя сесть:

– Успокойтесь, пишите дальше свои «рефлексы…», а пока ответьте ещё на несколько вопросов. Вам знакома Кривец Любовь Архиповна?

– Она работала здесь старшей медсестрой, и, насколько мне известно, пропала. – Доктор постепенно приходил в себя, обретая уверенность. – Хотя я не понимаю до конца значения этого слова, применительно ко взрослому человеку. Любой индивидуум, заключенный в физическом теле, обладает способностью оставлять следы. И не только материального свойства, но и духовного. Это, так сказать, метафизическая форма…

– Простите, это что – цитаты из вашей диссертации? – недоуменно прервал его Дубовик, он даже не знал, как ему относится к выпадам этого молодого доктора: – Вы вот это все сейчас, – он очертил в воздухе круг рукой, – серьёзно? Эти ваши эскапады?.. – Флярковкий пожал плечами, не понимая удивления оперативников, видя, что и Калошин смотрит на него с некоторым замешательством; Дубовик же с ухмылкой произнес: – Sapienti sat! – это прозвучало, как ругательство, во всяком случае, майор это воспринял именно так, но доктор покраснел и пробормотал:

– Извините… Понимаете, не могу переключиться… В голове работа…

– Стоп! Возвращаемся к нашим вопросам. Что вы ещё знаете об этой женщине?

– Я особо не прислушивался к разговорам персонала, но кое-кто говорит, что она уехала от мужа, другие в это не верят. Меня семейные дела персонала не интересуют. Не люблю совать нос, куда не следует. Правда, однажды я услыхал разговор двух санитарок. Они высказывали такое предположение, что медсестра погибла из-за Шаргина.

– Именно погибла? – уточнил Калошин. – И кто такие эти санитарки? Их фамилии?

– Да, это прозвучало так. А фамилии… – он взялся за ручку, – я напишу вам.

– А вас не удивило, что кто-то вам буквально приказывает определить на лечение неизвестного человека? – спросил Дубовик.

– Это прозвучало так безапелляционно, что я даже не решился спросить имя звонившего, подумал, что кто-то из номенклатуры, и побоялся попасть впросак, – доктор пожал плечами.

– Хм, но позвольте, что вам потом мешало уточнить это у Хижина? И разве вам не пришло в голову, что если это какое-то высокопоставленное лицо, то, скорее всего, он будет настаивать на приеме у вас, здесь, а не в общем отделении?

– Я, честно сказать, сразу же забыл об этом разговоре, и не вспоминал больше, ну, вы понимаете… – опять смутился Флярковский.

– Да-да, работа, «рефлексы…» – с иронией произнес Дубовик.

– Ну, что уж вы так?.. Что же вы меня цепляете? – доктор стал злиться.

– Я?! – возмутился подполковник. – Нет, вы посмотрите на него! Говорит о пользе, которую приносит людям, но тут же о них забывает! Да не люди вам нужны, Алексей Алексеевич, а кандидатская степень, после которой последует докторская, а с ними соответствующие материальные блага! – жестко отрезал он.

– Как вы можете?! Вы ведь совсем не знаете меня! – попытался перейти в наступление доктор, но Дубовик не дал ему сказать больше ни слова.

– Я не просто могу, а имею полное право! А вас я вижу насквозь! Мне плевать на корректность, просто скажу, что здесь работает настоящий врач и патриот – это Хижин. И давайте, закроем, в конце концов, эту полемику. Каждый наш, казалось бы, простой вопрос превращается в словесную дуэль. Мы можем вызвать вас на допрос в отделение милиции, и там разговор будет идти в другом русле, уж поверьте мне!

Флярковский обиженно засопел, но понял, что правильнее будет промолчать.

– Вот так-то лучше! И перестаньте дуться, отвечайте на вопросы, как положено, и расстанемся друзьями, – Дубовик повернулся к Калошину и сказал одними глазами: «Поговори сам, я больше не могу!» и вслух тихо добавил: – Взорвусь!

Майор согласно кивнул, так как сам уже начал выходить из себя из-за поведения этого самовлюбленного доктора-индюка.

– Что вы можете сказать о Песковой Анне Григорьевне? – спросил он.

– Обыкновенная санитарка, довольно чистоплотная. У меня к ней никаких претензий не возникало. Её исчезновение вызвало у меня некоторое удивление. Мы думали, что она могла уехать к дочери в Москву, тем более, что прислала телеграмму с просьбой об увольнении, но дочь до сих пор звонит и спрашивает, не знаем ли мы чего-нибудь о матери.

– Вы за последние дни не замечали ничего необычного? В кабинете никаких изменений не было?

На лице Флярковского вновь появился испуг:

– Вроде бы ничего, – замотал он головой, – правда, вчера утром я нашел у себя в кабинете чей-то носовой платок, он лежал на полу, вот здесь, – доктор указал на место у стола. Я сделал замечание санитарке, но она сказала, что убрала все. Откуда он мог взяться? – он посмотрел на обоих мужчин.

– Где этот платок?

– Выбросили в мусор, а мусор у нас сжигается в котельной, – суетливо пояснил доктор. – Что-то опять не так?

– Скажите, где находятся ваши ключи? – оставив его вопрос без ответа, спросил Калошин.

– Вот, – доктор достал из верхнего ящика стола связку ключей, побренчал ими.

– Когда выходите, дверь запираете всегда?

– Да, конечно, у меня ведь здесь моя дис… – он поперхнулся, покраснел и, откашлявшись, поправил себя: – здесь сейф с печатью, документы, истории болезни пациентов.

– И вы никогда и никому не передавали ключи? Может быть, где-нибудь случайно оставляли?

– Нет-нет! Что вы! Я очень строго отношусь к этому! Будьте уверены! – Флярковский затряс и головой, и руками, считая, что так выглядит убедительнее.

Дубовик поднял ладонь, давая понять Калошину, что хочет сам о чем-то спросить:

– Когда вы заняли этот кабинет, находили какие-нибудь важные документы? Кроме тех, конечно, что вам передал Хижин?

– Тут было много всяких бумаг в шкафах, но они, по-моему, просто макулатура, в них я не узрел ничего важного.

– И куда вы эти бумаги дели?

– Я отнес их в соседнюю комнату, где хранятся все отработанные документы, – удивленно ответил доктор. – А не надо было?

– Ну, вы их хотя бы рассортировали, или все свалили в кучу?

Флярковский хотел было ответить отрицательно, но передумал и, тяжко вздохнув, сказал:

– Да, припоминаю, что Хижин говорил об этом, но я отмахнулся от него и решил сделать это потом, – он покаянно опустил голову, потом спросил: – мне что-нибудь за это будет?

– За вашу небрежность? – Дубовик с некоторой брезгливостью посмотрел на доктора и вдруг рявкнул: – Что вы все трясетесь, как … девка на выданье?! Пишите свою … … диссертацию! И хоть немного, … …, оглядывайтесь вокруг! А бумагами займёмся мы! Распорядитесь, чтобы нам открыли архив! – с этими словами он встал и пошел к двери, махнув рукой Калошину. Вышел, не попрощавшись.

Калошин, едва сдерживая смех, идя по коридору рядом с Дубовиком, спросил:

– За что ж ты его так? У бедняги от твоей характеристики его научного детища чуть челюсть не отпала! Вряд ли он в своей жизни слышал что-нибудь подобное! А ты, оказывается, ещё один язык в совершенстве знаешь! Но надо было хотя бы «до свидания» доктору сказать! Подмаслить прощание!

– Обойдётся! – Дубовик взглянул на майора и сам, не выдержав, расхохотался.

– А что ты ему такое сказал, не по-нашему? Он даже зарделся!

– Ну, латынь понимает! Сказал, что «умному достаточно»!

– Тогда поня-ятно… – тоже рассмеялся Калошин. – А «умный» – это ты?

– А то как же!.. Комплимент не для него! – продолжая смеяться, подвел итог Дубовик.

На улице внезапно потемнело, налетел холодный ветер, и пошел снег – крупные хлопья вдруг заполнили все пространство – и небо, и земля, и аллеи парка превратились в огромную белую пустыню. За густой пеленой снега были едва различимы стены корпусов клиники.

Калошин, прикрывая воротником лицо, вопросительно посмотрел на Дубовика:

– Ну, товарищ подполковник, какой будет наш следующий шаг?

– Давай пока в гостиницу, пообедаем, там и подумаем, что предпринять дальше, может быть, займемся бумагами докторов?

Они подошли к ожидавшему их такси. Машина уютно ворчала заведенным мотором, в салоне было тепло и сухо. Шофер, которому был обещан двойной тариф за долгое ожидание, спокойно спросил:

– Едем? – и, получив молчаливое согласие, мягко тронул автомобиль с места, не спеша, продвигаясь в перьях снега, как по огромной перине.

В ресторане гостиницы стояла тишина, постояльцы разбрелись по делам. За стойкой буфета скучала перманентная блондинка. Увидев входивших мужчин, она одернула фартучек, повела плечиками и кокетливо улыбнулась.

Калошин вздохнул: «Ну, вот очередная девица! Сейчас будет этому Дон Жуану глазки строить! Хоть не ходи с ним никуда!» – и досадливо поморщился, но вдруг увидел, что девушка с интересом смотрит на него. Дубовика она будто совсем не замечала. Майор машинально ответил ей улыбкой, она в свою очередь взмахнула густо накрашенными ресницами. Молчаливый диалог-приветствие прервал голос Дубовика:

– Прекрати строить глазки, старый соблазнитель, – отвернувшись к окну, подполковник покашлял в платок, сдерживая смех.

– Ему можно, а мне… Значит, «старый соблазнитель»? Ладно, припомню я тебе это! – сам сдерживая улыбку, ворчал Калошин. – А-а, я понял, ты мне позавидовал: на тебя и не глянула!

– Ну, «не все коту масленица»! – в своей обычной манере развел руками Дубовик, закусывая губы, чтобы не рассмеяться.

Подошел официант. Получив заказ, неторопливо удалился.

Девушка за стойкой по-прежнему во все глаза смотрела на Калошина и нежно, как ей казалось, улыбалась. Майор даже почувствовал некое неудобство от такого навязчивого внимания.

Он наклонился к Дубовику и тихо спросил:

– Как думаешь, чего она так на меня пялится? У меня все в порядке? – и даже попытался оглядеть себя со всех сторон.

Дубовик опустил голову, и Калошин увидел, что тот просто сотрясается от беззвучного смеха.

– Слушай, Андрей Ефимович, не прекратишь ржать – обижусь, жеребец ты этакий!

– Ладно, все в порядке, не обращай внимания! Выглядишь ты нормально – настоящий мужик! – Дубовик вытер платком глаза, повернулся к девушке и незаметно подмигнул ей. Она возмущенно фыркнула и, окинув взглядом мужчину, демонстративно отвернулась.

Наконец появился официант с большим подносом, заставленным тарелками, и стал сервировать стол, переключив внимание мужчин с девушки на исходящие ароматным паром блюда.

Обедая, Калошин невольно ловил на себе взгляды буфетчицы, и не мог никак объяснить её внимания к своей скромной персоне. Он крякал, поглядывал искоса на Дубовика, боясь его ироничной усмешки, но тот был полностью поглощен обедом, или же умело делал вид, что ничего не замечает.

При выходе из ресторана Калошин постарался пройти мимо буфета, не оборачиваясь на нескромную девицу. Дубовик же, напротив, опять подмигнул ей с нахальной улыбкой, чем вызвал негодование буфетчицы, которая что-то сказала вслед уходящим мужчинам, но те уже не слышали её.

В номере сразу взялись за папиросы. Калошин подул в мундштук, постучал им по коробке, и, посмотрев на Дубовика, спросил:

– Ну и что тебя связывает с этой девицей?

Тот с хитрым прищуром глянул на майора:

– Так заметно?

– Другой причины её внимания ко мне я не вижу, – рассердился вдруг Калошин. – И вообще, чем больше работаю с тобой, тем, порой, труднее находиться рядом!

– Что ж так строго? Неужели я так плохо веду себя? А вот Ерохин с удовольствием меня везде сопровождает, – совершенно спокойно парировал Дубовик.

– Да? А что он из себя представляет, этот твой Ерохин? – ехидно поинтересовался майор.

– Красивый парень! Высокий, статный! Умница, каких мало!

– А-а, ну тогда понятно! Куда уж мне-то!.. – Калошин исподлобья поглядел на Дубовика: – Так что, все-таки, эта буфетчица?

– Да я ей в прошлый раз сделал оч-чень грубое замечание за её недвусмысленные улыбки, вот она, видимо, решила мне таким образом отомстить, – пожал тот плечами. – А вообще, не считаю нужным ни говорить о ней, ни успокаивать тебя. Она нашего внимания не стоит, а ты не красна девица. Посмотри на себя внимательно: мужик – настоящий, умный, порядочный. И симпатичный!.. Ну, а я… Знаю, нескромен, но радуйся, что твоей дочери достанется такой! – Дубовик с улыбкой посмотрел на майора: – Мир? И давай уже работать, а не вертеть рожами у зеркала!

– «Рожами»… Груб ты, подполковник!.. – уже примирительно спросил: – План-то у тебя, какой?

– Займёмся, всё-таки документацией, вдруг какая-нибудь зацепка? – Дубовик поднял трубку телефона и назвал несколько цифр. Услыхав «Алло!» на том конце, повторил своё распоряжение относительно архива.

Потом он позвонил ещё по двум адресам. Первый, как понял Калошин, был номер капитана Ерохина. У того видимо все складывалось, как нельзя лучше, потому что Дубовик остался доволен разговором. А вот услыхав следующий диалог, майор, улыбаясь, вышел из номера: по ласковому голосу и первым же приветственным словам Калошину стало понятно, что Дубовик разговаривает с Варей.

После этого они отправились назад в клинику. Папки, вынесенные из кабинета Флярковского, лежали навалом прямо на полу. Дубовик, увидев их, присвистнул:

– Да-а!.. Тут целый Клондайк! Руки бы оторвать этому докторишке! Такое отношение к документам! – наклонился, порывшись в разбросанных бумагах. – Но… Половина, точно, макулатуры! Как думаешь, товарищ майор, справимся?

– У нас выбора нет… – глубокомысленно произнес Калошин.

Устроившись за столом, они принялись за дело.

В это время капитан Ерохин шагал от остановки автобуса к воротам клиники. Ему навстречу вышел сторож. Проверив документы, он показал мужчине, где находится кабинет доктора Хижина. Капитан уверенно прошел в здание. Хижин встретил его радушно, и, хоть в направлении было написано, что Ерохин – новый санитар, доктор сразу понял, кто перед ним, и пригласил капитана в кабинет. Там они быстро все обсудили, и Хижин проводил Ерохина в комнату персонала.

Переодевшись в белый халат, Ерохин отправился знакомиться со своими коллегами, заодно он намеревался изучить план здания, чтобы свободно передвигаться в нем.

– А что такой красивый здесь делает? – услыхал капитан певучий голос за своей спиной. Он оглянулся и увидел чернобровую девушку с длинной косой. Она была хороша собой, со смешливыми черными глазами и миленькими ямочками на персиковых щеках. А своей улыбкой сразу притягивала к себе мужчин. Но Ерохин был женат, и на других девушек заглядывался лишь по долгу службы. Иной раз он даже завидовал своему начальнику Дубовику: тот не только легко мог найти общий язык с любой красавицей, увлечь её, но и не был связан брачными узами, поэтому в любой обстановке, где предполагалась малейшая любовная интрижка, чувствовал себя, как рыба в воде. Ерохин любил свою жену и двух прелестных дочек-близнецов, но иной раз какой-то чертенок так и тащил его на сторону. Тут уж надо отдать должное Дубовику – он свято чтил кодекс мужской чести и считал семью святыней, и, не имея своей, умел отстоять чужую, и с ерохинским чертенком расправлялся в два счета.

Но в данное время служба обязывала капитана знакомиться, и, как можно, ближе, со всеми, кто непосредственно мог принимать участие в деле, которое поручил ему подполковник. Поэтому он игриво приобнял девушку и спросил:

– А у вас здесь все такие красивые?

– Вы ещё не ответили на мой вопрос, – так же игриво протянула девушка, но на всякий случай отстранилась от Ерохина. Тот деланно вздохнул:

– Вот так всегда… – он протянул девушке руку и представился: – Владимир Ерохин! Буду проходить у вас практику, пока в качестве санитара – учусь в медицинском.

– Что ж вы так поздно поступили в институт? – удивилась девушка.

– Э-э, нет! Теперь ваша очередь ответить на мой вопрос, заодно и скажите свое имя, – капитан все ещё держал её ладонь в своей руке, чувствуя приближение чертенка. Но рядом с ним возник подполковник Дубовик, и чертенок отлетел ко всем чертям. Ерохин отпустил руку девушки, а свои от соблазна спрятал в карманы халата. Девушка приняла подобные действия за проявление стеснительности, и одобрила это взглядом.

– Какие у нас девушки, думаю, у вас будет время узнать. А меня зовут Оксана, Величко, я работаю здесь медсестрой. Будем дружить? – она повела красиво изогнутой бровью и взяла Ерохина под руку, чуть прижавшись бедром к нему.

«Ого! Тут, по-моему, и Дубовик не поможет! Прости, Андрей Ефимович! Один раз можно!» – и Ерохин ответил девушке широкой улыбкой, легонько прижав её руку локтем к своему боку.

Девушка тут же предложила ему пройти по палатам, чтобы немного ознакомиться с пациентами. Второй санитар Леонид Пелевич, видя, что у Оксаны появился новый помощник, отправился пить чай в сторожку к Кузьмичу.

Когда все палаты были обойдены, Оксана с Ерохиным подошли к дверям с цифрой 8. Девушка, понизив голос, сказала:

– Здесь какая-то странная особа лежит, ей даже лекарств не дают. Ты с ней осторожней, может быть, специально сюда её поместили, чтобы за нами следила и докладывала, куда надо, – Оксана приложила пальчик к губам.

– А есть о чем докладывать? – шепотом спросил Ерохин.

– Да как везде. У нас, сам видел, какие пациенты. Некоторые постоянно жалобы пишут.

– Ну, познакомиться-то с ней можно? – он взялся за ручку двери.

Девушка пожала плечами:

– Как хочешь, только я не пойду. У меня сейчас время уколов. Если что, найдешь меня в процедурном кабинете, – вильнув призывно бедрами, Оксана ушла.

Ерохин, посмотрев ей вслед, подумал с тоской: «Если Дубовик намылит мне шею, это будет самая легкая кара, а вот если яйца отрежет!..» – и шагнул в палату.

Юлия сидела на стуле у зарешеченного окна и с тоской глядела на запушенные мягким снегом ветки тополей. На звук открывающейся двери она отреагировала тем же тоскливым взглядом.

Ерохин отметил и синеву под большими глазами, и бледность кожи, и почти дистрофичную худобу женщины. Бесцветные волосы были собраны на затылке в бесформенный пучок. Было что-то жалкое во всей её фигуре, и капитан, глядя на неё довольно опытным взглядом чекиста, понял, что она всего лишь жалкий исполнитель чужой воли. Вот только за что она платит такую цену?

Поздоровавшись с Юлией, Ерохин представился, узнал, все ли в порядке, но ответа на свой вопрос не получил. Постояв с минуту, он предложил обращаться к нему при необходимости. Она вяло кивнула, и капитан поспешил выйти.

Капитан понимал, что поговорить с ней он сможет только после того, как Дубовик передаст ему все её данные. А пока лучше отправиться к Оксане. С телефона медпоста можно будет передать для подполковника «привет».

Глава 4.

А тем временем Дубовик с Калошиным до рези в глазах вчитывались в разные медицинские документы, относящиеся в большинстве своем ко времени заведования доктора Шаргина, и они пока им ни о чем не говорили. Бесконечные анамнезы, диагнозы самых разных больных, от всего этого голова шла кругом.

Изредка то – один, то другой откладывали в сторону заинтересовавшие их бумаги.

– Андрей Ефимович, нашел я историю болезни Турова, всё так, как сказал Хижин! – Калошин потряс тонкой папочкой.

– И?.. – Дубовик откинулся на спинку стула и с хрустом потянулся. – Что там интересного, с этим Туровым?

– В прошлом году он дважды находился на излечении, так как страдает приступами амнезии, в связи, с чем имеет инвалидность.

– Значит, он был раньше пациентом Шаргина? Потому-то, видимо, и выбрали его.

В этот момент в комнату вошла пожилая санитарка, неся на подносе чай и неизменные хижинские огромные пироги.

– Вот, распорядились вас накормить, – ставя поднос на стол, сказала женщина.

– Спасибо, вовремя! – Дубовик отодвинул бумаги.

– Ну, пока вы будете чаевничать, я, если вы не против, пыль протру, а то без сопровождения тут нам находится нельзя. Всё-таки документы!.. – глубокомысленно произнесла санитарка. – Тут ведь до этого Анна Пескова работала, да вот сгинула куда-то, вроде к дочери в Москву подалась, да где-то видать в дороге и пропала!.. Вот ведь как бывает! – говоря всё это, она возила мокрой тряпкой, принесенной тут же из коридора, по стеллажам. Видя, что мужчины её слушают, продолжила: – Тут-то работать лучше, все чистые, тихие. Богатые встречаются. Бывает, что угостят чем-нибудь. Нам, правда, запрещено брать что-то из передач, но настаивают, а я и не отказываюсь: что будет от одного яблока или апельсина? Им вон, целыми сетками иногда несут. Только вот как сюда Федька Коломиец с дружком попали? Я удивилась тогда, заходила к Аннушке по делу, смотрю: Федька на лавочке сидит с перемотанной головой, а из окна, значит, доктор-то ему кричит: зайди, мол, сюда, и фамилию какую-то другую назвал, то ли Туров, то ли Гуров, а он же всю жизнь Коломиец!

При этих словах и Дубовик, и Калошин, буквально, замерли с раскрытыми ртами. Женщина, не замечая этого, продолжала:

– Я и мать его знала. Она всю жизнь Коломиец была, а он, вишь ты, другую уже заимел. Хотя удивляться-то особо нечему – Федька-то все по тюрьмам с детства, так и мать в могилу раньше времени свёл! Паспорт, поди, выкрал у какого-нибудь бедолаги, он ведь по воровству-то и сидел. Скрываться решил, видно, здесь. Аннушку спросила, она плечами пожала, и всё. Да оно и понятно: болтать у нас не принято.

– Скажите, – осторожно, боясь спугнуть удачу, спросил Дубовик, – а где он живет?

– Да где-то в городе, я-то сама здесь, при клинике с племянником, он тут кочегаром работает. В город без нужды не ходим, так я давно уж Федьку-то не видела. Да и на что оно мне?

Когда санитарка вышла, забрав посуду, Дубовик взял папку с историей болезни Турова-Коломийца:

– Так, что здесь? Адрес, понятно, московский, того самого Турова, у которого украли паспорт. Чьи подписи есть, кроме Шаргина? Так… Лыков, эту фамилию я уже встречал, надо бы узнать, что это за «фрукт»… Раз расписался, значит, должен знать, что за операция была у этого субчика Коломийца. – Дубовик отвернул манжету рубашки: – Ого, времени уже много, сегодня до него не доберемся. Что, завтра с утра? Сюда вернёмся позже. Едем спать?

– Поехали!

Утром, выспавшиеся и приободренные поздравлениями министра внутренних дел Круглова и громким «Маршем Московской милиции», оперативники первым делом отправились в горотдел к коллегам. Начальник майор Лагутин, загорелый приятный здоровяк, только что вернувшийся из отпуска, встретил их радушно. Обменявшись поздравлениями, выпили предложенный коньяк, закусив дольками лимона. На вопрос, где его заместитель Муравейчик, махнул рукой в сторону двери:

– Работает! Ох, и обиделся он на вас, товарищ подполковник! – Лагутин засмеялся. – Но я его быстро успокоил! Попыхтел, попыхтел да и затух.

Дубовик снисходительно улыбнулся.

– Вам, товарищ подполковник, пришла телефонограмма, – майор протянул ему небольшой лист бумаги.

Дубовик быстро пробежал глазами отпечатанный на машинке текст, и, чиркнув спичкой над пепельницей, скомкал и сжег бумагу. Перехватив взгляды Лагутина и Калошина, произнес:

– Привычка!

Побеседовав ещё какое-то время, заручившись на будущее помощью майора Лагутина и его подчиненных, Дубовик с Калошиным отправились по месту проживания Коломийца, но там их ожидало полное фиаско.

Дверь квартиры открыл субтильный мужик неопрятного вида. Пока он разглядывал документы офицеров, чесал грязной пятерней в немытой голове, за его спиной появилась мадам внушительных размеров в бесцветном халате, в разодранных тапках и крашеными стрептоцидом жидкими волосами. Запах лука, исходящий от нее, заполнил сразу всю лестничную площадку. Она локтем оттеснила мужика в сторону, взяла толстыми пальцами документы и, не читая, отдала их оперативникам. При этом Калошин почувствовал, как Дубовик передернулся, и, стиснув зубы, заиграл желваками. Майор, понимая страдания такого эстета, как подполковник, легонько дотронулся до его локтя, как бы успокаивая.

– Вам чего? – голос бабы был громок и неприятен.

– Коломиец Федор здесь живет? – стараясь придать своему голосу как можно больше строгости, спросил Калошин.

– Здесь я проживаю! Опомнились! Он уж с полгода, как на погосте! – с этими словами «стрептоцидовая дама» захлопнула дверь.

Дубовик протяжно выдохнул:

– Пошли!

На крыльце они остановились. Калошин закурил, а Дубовик, раздувая ноздри, вдыхал снежную свежесть.

– Тьфу! – сплюнул он. – Бывают же такие личности! Мерзость сплошная! – он ещё раз сплюнул. – Ну, и к чему мы с тобой пришли?

В этот момент на крыльцо вышла женщина в пуховом платке:

– Вы интересовались Федькой Коломийцем? – спросила она у оперативников.

Дубовик с Калошиным резво повернулись к ней.

– Да, да! Вы что-то можете нам рассказать? – спросил майор.

– А что рассказывать? Умер мужик. Ещё по весне. Число точно не помню, но где-то после майских праздников. Он ведь все по больницам мотался, что-то у него с головой было не в порядке. Видать, с тюрьмы ещё притащил болячки. Зимой попал в аварию, сколько пролежал с пробитой головой, не знаю. Но вроде бы и вылечился. Даже сказал, что больше не страдает провалами в памяти. Радовался. А в мае вдруг стал резко чахнуть, маялся дикими головными болями. Аж, кричал, бедолага! После одного такого приступа его увезли на «скорой». Больше он и не вернулся. Жил одиноко. Так мы всем домом его и схоронили. Тихий был, спокойный, не пил. Хоть и уголовник… А эти!.. – она махнула рукой на окна квартиры, в которой только что побывали оперативники. – Срамище, да и только!

– Скажите, а где работал Коломиец?

– Так я же говорю, что по больницам мотался после тюрьмы. Инвалидность у него была. Сильные провалы в памяти мучили его.

– Ну, спасибо вам большое! – оперативники распрощались с женщиной и направились опять к Лагутину. По дороге Дубовик предложил вызвать Доронина для выполнения некоторых заданий. Калошину было приятно, что подполковник, таким образом, отмечает профессионализм его подчиненного, поэтому он, не раздумывая, согласился.

После небольшого разговора с Лагутиным о Коломийце, попросив достать из архива его дела, Дубовик решил отправиться к Лыкову, который оказался заместителем заведующего Райздрава, а Калошину поручил сходить в больницу, узнать подробней о смерти Коломийца. Встретиться договорились в архиве, и продолжить там работу, но в этот момент Лагутину позвонил дежурный…

Ерохин решил проводить Оксану после ночной смены до остановки автобуса. За воротами они сразу свернули на тропинку, которая шла параллельно дороге, ведущей в клинику. С утра опять пошел снег; с тяжелых веток сосен на молодых людей срывались пушистые белые хлопья, и они весело хохотали, стряхивая снег друг с друга.

В один момент Владимир нежно прижал девушку к себе и хотел поцеловать, но она вывернулась, и со смехом побежала вперед. Ерохин задержался на минуту, решив слепить снежок. Белый комок полетел вслед бегущей девушке и ударил ей в спину. Оксана резко споткнулась, взмахнув руками, и упала боком в сугроб. Владимиру стало стыдно за свой поступок, и он поспешил ей на помощь. Остановившись возле девушки, протянул было руку со словами извинения, но они застряли у него в горле: под её плечом снег постепенно из белоснежного превращался в ярко красный. Ерохин медленно опустился на колени, просунул ладонь под голову девушки и осторожно повернул лицом к себе. Потухающие глаза смотрели в небо, а яркие полные губы, вдруг вмиг побелевшие, разлепились в тихом шепоте.

– Что?! Что, Оксана?! – Ерохину хотелось закричать, но он почувствовал, что горло сжало жесткой паутиной, и он просто захрипел. А девушка, едва прошептав какое-то слово, дернулась в руках Владимира и замерла. Капитан осторожно опустил её голову, прикрытую тонким ажурным платком, на мягкую перину пушистого снега, а сам протянул руку и потрогал небольшую дырочку в темной ткани драпового пальто девушки.

Определить, что это было пулевое отверстие, Ерохину хватило полсекунды. Капитан соскочил с колен, огляделся, проследил взглядом в том направлении, откуда, по его расчетам, мог быть сделан выстрел и, разгребая ботинками снег, побежал туда. Место, где стоял убийца, определил сразу, но близко подходить не стал, так же, глазами, проследил цепочку следов, уже припорошенных снегом, уходящих вглубь парка, и быстро побежал параллельно этим следам. Но через пятьсот метров капитан вынужден был остановиться: начиналась улица с прохожими и проезжающими автомобилями. Определить в снежном вихре удаляющуюся фигуру предполагаемого преступника было невозможно. Ерохин в полном опустошении вернулся назад к убитой.

Необходимо было срочно идти в клинику и позвонить в милицию, но он не знал, как оставить девушку. Почему-то казалось, что ещё секунда, и большие черные глаза откроются, а губы заалеют от мягкой улыбки, и на щеках появятся милые ямочки. Ерохин вдруг встрепенулся, ударил себя по щеке и зло сказал:

– Ну, ты капитан – «кисель»! Бегом выполнять свой долг! – и в самом деле побежал так быстро, как ему это позволял уже порядком нападавший снег.

Пуля застряла в стволе стоящей неподалеку сосны. Ерохин обнаружил её сам и отдал эксперту. Делал он это все автоматически, сам же постоянно возвращался взглядом к неподвижному телу. Циничная мысль почему-то его даже радовала: «Слишком хороша была девчонка, и если бы её не убили, неизвестно куда бы меня это завело!»

Когда тело девушки увезли, а оперативники закончили осмотр места происшествия, Дубовик отвел в сторону Ерохина:

– Юлия Усладова – бывшая зэка, «форточница» – сидела за многочисленные кражи. Имеет дочь четырех лет, больную закрытой формой туберкулеза. Все её связи ещё отрабатываются. О ней пока все! А теперь, капитан, быстро и четко докладывай обо всем, что имеет хоть какое-то отношение к этому делу!

– Вчера мы с ней мельком поговорили о Кривец, и Оксана заявила, совершенно безапелляционно, что та была убита, и девушке даже известно, кто это сделал. Так сразу, сами понимаете, товарищ подполковник, в лоб спрашивать об этом я не мог, но очень надеялся узнать: она прониклась ко мне симпатией, и, думаю, что в скором времени что-то бы рассказала. С этой целью я, собственно, и пошел её провожать… – Ерохин закусил губу.

Дубовик пронзительно посмотрел на Ерохина, но промолчал. Капитан облегченно вздохнул: «Пронесло, а ведь ещё день, и…», про это «и» он решил больше не думать.

–Возвращайся в клинику, будешь у нас «на подозрении», это нам поможет на законных основаниях приезжать сюда, а ты – ведешь прежнюю деятельность – наблюдаешь за Юлией. И?..

– … «слушай, смотри, молчи»! Я это помню, товарищ подполковник, даже во сне!

– Зато кое-что другое забываешь! – Дубовик показал Ерохину кулак.

– А если бы я не пошел с ней? Засыпало бы всё снегом! – попытался защитить себя капитан.

– Резонно! И только это тебя оправдывает! – Дубовик усмехнулся. – «Прониклась симпатией»! А ты чем проникся?

– Сами говорите, чтобы сближался! – беззлобно огрызнулся Ерохин.

– До пояса! А у тебя шкала интереса поползла вниз! – Дубовик таким выразительным жестом подкрепил свои слова, что стоящие неподалеку оперативники, невзирая на трагичность обстановки, заулыбались.

Глава 5.

После обеда приехал Доронин, и, получив задание от Дубовика, направился в больницу. Калошин взял на себя разговор с Лыковым. То, что убийство Оксаны было непосредственно связано с последними событиями, они почти не сомневались, но пока никому не раскрывали первопричины своего присутствия здесь. В первую очередь, следовало досконально изучить жизнь и окружение убитой. А сейчас Дубовик перенес свой интерес на семью Кривец. Тем более, что девушка говорила об убийстве Любовь Архиповны и преступнике, которого, якобы, знала.

Позже появился Моршанский, и в своей обычной манере принялся брюзжать:

– Мало им в своем городе г…а, они и сюда притащились! Где бы ни появились – трупы, как мусор на свалке! Сами их, что ли, клепают? Или разнарядки рассылают? – Потом перекинул свою злость на Лагутина: – Где твой следователь? Почему я?

Но Лагутин, не обращая внимания на ворчание Моршанского, ответил спокойно:

– Звони своему прокурору и спрашивай! А все равно, кто будет расследовать это дело. Мои опера свою работу выполнят. А следователь ушла в декрет! Вот так! Тебе, по-моему, тоже пора! – и он звонко хлопнул Моршанского по большому животу.

От такой неприкрытой фамильярности тот чуть не поперхнулся, но промолчал, решив «ударить» потом.

Дубовик, наблюдая эту сцену, только ухмылялся, но, когда остался с Лагутиным наедине, по-дружески предупредил того о «паскудном нутре этого пингвина», как он сам выразился.

Лагутин махнул рукой, дескать, не привыкать.

Калошин на «газике» ехал в поликлинику, где его уже ждал, предупрежденный Дубовиком, Лыков. То, что районный начальник из отдела по здравоохранению оказался в этот день в К***, было большой удачей, иначе пришлось бы тащиться за сорок километров в райцентр. В хорошую погоду это не доставило бы никаких проблем, но вот по такому снежному разгулу любой путь становился адом.

Возле автобусной остановки Калошин заметил небольшую женскую фигурку, безуспешно пытавшуюся спрятаться за небольшим фанерным щитом, на котором, с наклеенной афиши, улыбались Евгений Самойлов и Валентина Серова, приглашая всех посмотреть фильм «Сердца четырех». И если в кино все закончилось хорошо, то в жизни инженер Арефьев, так похожий на актера из этого фильма, погиб от любви к Анне Штерн.

Калошин притормозил, приоткрыл дверцу и крикнул:

– Садитесь, подвезу! – ещё не зная, куда ему придется ехать, но был уверен, что этой женщине в любом случае будет лучше ждать, если придется, в машине, чем стоять под вихрем снежного покрывала, в чем, собственно, и не ошибся.

Женщина, стряхнув как можно чище, снег с пальто и шляпки, села на переднее сиденье, протянув ноги в резиновых ботиках к теплому радиатору. Повернулась к Калошину:

– Спасибо вам!

Майор почувствовал, как прыгнуло в груди сердце: «Марина!», но тут же остудил себя: это не могла быть она, да и, приглядевшись к женщине, понял, что она совсем не похожа на его погибшую жену. Тогда что так заставило встрепенуться его, затосковавшее вдруг, сердце? Он, ещё раз взглянув своей пассажирке в лицо, понял: глаза! Такие же большие голубые и очень заботливые, такие же нежные и умные, с ласковыми искорками.

Калошин, неожиданно для себя, извинился, поняв, что слишком пристально смотрит на женщину, она же, напротив, ничуть не смущаясь, спокойно спросила:

– Вас что-то беспокоит?

– Ваши глаза… – он даже подивился своей смелости, – извините… – и, дернув рычаг скорости, довольно грубо сорвал машину с места, но тут же взял себя в руки, и дальше автомобиль уже послушно и мягко, как только это было возможно, двигался в снежной пелене.

– Что же вы все извиняетесь? – голос женщины был спокоен, она не кокетничала, но и не испытывала стеснения. И Калошин не удивился, когда она вдруг представилась:

– Лана! – поправилась: – Светлана! А вообще, называйте, как удобнее.

– Геннадий Евсеевич! О, просто Геннадий! – взглянул на спутницу, и они весело рассмеялись. Калошин поймал себя на том, что вдруг ушла давящая, саднящая боль мужского одиночества. Ему безудержно захотелось дарить кому-то свои ласки, затяжные поцелуи. С удивлением почувствовал возвращающуюся мужскую силу, и это наполнило его гордостью. Он перестал злиться на Дубовика за его мастерские ухаживания, потому что вспомнил, как это делал сам, пусть и не с таким изяществом, как тот, но все же иногда получалось красиво.

Он спросил, куда надо ехать. Светлана, к его радости, назвала адрес гостиницы, где они остановились с Дубовиком. Оказалось, что она архитектор, и в К*** приехала в командировку. Сама же снимает комнату в районном центре, а в Энске живет её мать с одиннадцатилетним сыном.

Поймав на себе вопросительный взгляд Калошина, сказала просто:

– Муж мой был штурманом дальнего плавания, настолько дальнего, что вот уже шесть лет не может добраться до своей «гавани», – и махнула рукой, – так я и стала «брошенкой»!

Калошину захотелось её утешить, но он вдруг понял, что она в этом вовсе не нуждается. Была в ней какая-то внутренняя сила и гордость, которые просто не допускают жалости.

Майор, сказал, что тоже приехал в командировку. Обмолвился, что живет один с дочерью. Так, уже через двадцать минут они многое узнали друг о друге, и Светлана согласилась дождаться его в машине, пока он будет беседовать со свидетелем, так как её работа на сегодня все равно уже окончена, и она с удовольствием принимает приглашение Калошина поужинать в гостиничном ресторане.

Лыков оказался мужчиной среднего возраста с довольно симпатичной внешностью с едва приметными веснушками на носу, что придавало его лицу особый шарм. «Наверняка, нравится бабам» – подумал про себя майор.

Лыков встретил Калошина в кабинете отсутствующего заведующего поликлиникой, сам сел в кресло и на такое же указал рукой Калошину. Было в его взгляде что-то властное, но без надменности. Чувствовалось, что человек привык повелевать, но с майором держался ровно, не выпячиваясь, но и не заискивая.

На вопрос о подписях в историях болезни ответил, что это было лишь раза три, в отсутствии другого врача. Сам он хоть и имеет степень кандидата наук, но давно не практикует, и повышать свой медицинский статус не планирует, так как на должности заместителя заведующего отделом здравоохранения его больше увлекают хозяйственные и организационные дела. При этом он развел руками, дескать, что тут поделать, бывает и такое. Турова он не помнит, так как, по его собственному выражению, на имена и фамилии внимания не обращал. Они ему ни о чем не говорят.

– С кем вы непосредственно контактировали в клинике?

– Только с покойным Шаргиным. И только на моей территории. Он сам приезжал по делам.

При упоминании имени Кривец он грустно улыбнулся:

– Знаете, до сей поры не могу понять, как такая женщина могла вдруг исчезнуть? Вообще, для нас для всех это было шоком. Она была прекрасным специалистом в этой области медицины, помогала Шаргину. Тот всегда восторженно о ней отзывался.

– Но вы же сказали, что ни с кем не были знакомы?

– Я подчеркиваю: о ней много говорил Шаргин.

– В связи с чем? Согласитесь, это немного странно, что доктор, приезжая к вам по делам, так много говорит о своей медсестре, а её исчезновение вызывает шок у человека, не знающего её.

– Да, я немного слукавил. Я бывал в клинике, но, исключительно, по личным делам. Моя жена страдала тяжелой формой невроза. И мне пришлось инкогнито привозить её к Шаргину. Должен сказать, что он с блеском справился с жениным недугом. Скажу сразу, я и сам окончил курс по психиатрии, но… – он замолчал, пытаясь найти правильные слова: – лечить близкого человека крайне сложно. Тем более, что моя жена в тот момент страдала некоторым образом от моего… ну, не очень чистоплотного мужского поведения, и меня, как доктора, не воспринимала.

Узнав об убийстве Оксаны Ильченко, он болезненно поморщился:

– Я видел эту девушку не однажды. Красивая! А за что же её так? – Калошину этот вопрос показался отдающим фальшью, и, видимо, невольный испытующий взгляд на Лыкова заставил того признаться: – Да, я честно сказать, всегда думал, что она плохо кончит. Резва была чрезмерно.

– И в чем это выражалось?

– В отношении к мужчинам. Были у неё и женатые, насколько это явствовало из разносимых по городу слухов.

– Но ведь вы живете в райцентре, откуда же черпали эти сведения?

Лыков, немного помявшись, посмотрел прямо в лицо Калошину:

– Майор, я вижу, что вы порядочный человек, и мои слова не обратите мне во вред. Хоть это и не касается вашего дела, но скажу, чтобы потом не возникало ненужных вопросов: у меня здесь живет любимая женщина, а я человек женатый, и, в силу понятных причин, разводиться не собираюсь. Фамилию своей любовницы могу назвать безо всяких условий, если это вдруг вам понадобится.

– А что, Оксана тоже принимала участие в лечении вашей жены?

– Да нет, там была только Кривец. Мы старались привлекать к этому, как можно меньше людей. Условия в клинике для этого прекрасные, как вы, наверное, успели заметить. Отдельный въезд позволяет хранить все в тайне.

– Но вы сказали, что видели девушку не однажды?

– А-а, вот вы о чем! Она была соседкой моей… пассии. У неё мы неоднократно и встречались.

Калошин вполне оценил честное признание Лыкова о том, что у него есть женщина. И это ему импонировало, хотя он не очень жаловал номенклатурщиков и функционеров, особенно таких, которые получив хорошее образование, имея возможность посвятить себя служению простым людям, вдруг уходили в хозяйственную или торговую сферу ради личной выгоды и красивой жизни.

Фамилию Песковой Лыков слышал краем уха, в связи с её исчезновением, и знал лишь только то, что говорили «товарищи из милиции», что не очень-то и удивило Калошина. Про Чижова майор спросил уже чисто формально. В глазах Лыкова он поймал немой вопрос и коротко сказал о смерти пациента. Но Калошину почему-то показалось, что «замзав», как он мысленно прозвал своего собеседника, ждал другого ответа: он вдохнул воздух, будто собираясь что-то спросить, но передумал. Вернуть разговор в нужное русло уже не удалось. Было видно, что Лыков полностью контролировал все свои эмоции и слова. Тогда майор решил закончить беседу, а все свои сомнения обсудить с Дубовиком.

Подполковник Дубовик позвонил в дверь квартиры Кривец. Ему открыл здоровяк в спортивных штанах, вытянутых на коленках. Синяя майка, хоть и была чистой, но имела довольно затрапезный вид, была растянута и не глажена. Но Дубовик сразу для себя определил: не обращать внимания на подобные мелочи. Его должно интересовать только то, что может пролить свет на исчезновение хозяйки этого дома.

Подполковник показал удостоверение открывшему мужчине. Тот недовольно поморщился, но пригласил гостя в квартиру. Сразу же, за своей спиной, Дубовик услыхал ворчание и жалобы хозяина по поводу того, что отсутствие жены не дает им с дочерью нормально существовать. Девочке уже двенадцать лет, ей нужна мать, а эта «шалава» удрала с любовником. Как ему найти её, чтобы вытребовать алименты? Все это Дубовик решил пропустить мимо ушей, иначе, чувствовал, мог не выдержать и сказать кое-что нелицеприятное этому бугаю, который, как подозревал подполковник, все время проводил в лежании на диване и брюзжании. И, в самом деле, на тахте лежало откинутое верблюжье одеяло, а в изголовье покоилась смятая подушка в старой наволочке.

Мужчина предложил стул у круглого стола с клетчатой скатертью. Там же сидела девочка в пионерском галстуке, перед ней были разложены тетради и учебники. Было понятно, что ребенок занят уроками.

При виде чужого мужчины она встала, тихо поздоровалась и вышла в другую комнату.

Дубовик осязаемо почувствовал, что девочке плохо, и для себя решил позже обязательно поговорить с ней. «Лучше в школе, в отсутствии отца», – и, подумав это, перенес свое внимание на хозяина.

Тот сел напротив подполковника и посмотрел на него тяжелым взглядом:

– Вы что-то узнали о Любке? – чувствовалось, что с языка этого мужчины готовы были сорваться проклятья в адрес жены.

– Как я понимаю, вы её осуждаете? – напрямую спросил Дубовик.

– Осуждаю?! – мужик взвился. – Да я её ненавижу! Чтоб сгореть ей в аду, б…и! – и с силой ударил кулаком по столешнице.

– Споко-ойно! Давайте так: я спрашиваю – вы отвечаете, только по существу, без лишних эмоций и ругательств. Поверьте, я их тоже знаю. Могу продемонстрировать. Но, думаю, обойдемся без этого, – Дубовик хотел было заметить хозяину, что у него несовершеннолетняя дочь, но понял, что будет только, как говориться, «метать бисер перед свиньями» – Кривец был весь в своем личном горе, и благоразумно промолчал.

– Мне не за что её теперь любить – она нас бросила! – мужчина обиженно надул губы, а Дубовик утвердился в мысли, что жалеет этот боров только себя.

– Но вы можете рассказать о её последних днях перед исчезновением?

– Все было, как обычно. Сумела не показать вида.

– И все-таки, поподробнее… – настойчиво произнес Дубовик.

– Зачем это вам? – вяло пожал плечами Кривец.

– Мы с вами договорились… – голос подполковника прозвучал ещё жестче.

– Ну, ушла на работу, пришла с работы, приготовила ужин, с девчонкой какими-то бабскими штучками занималась. Вечером книгу читала.

– Близость между вами в последние ночи была?

– А это-то вам нахрена?! – у мужика глаза на лоб полезли.

– Не хочешь – не отвечай! – переходя на «ты», зло рявкнул Дубовик. – Но по тебе вижу, что все было, как всегда – была между вами близость, и, наверняка, без изменений.

– Это как?! – ещё больше удивился Кривец.

– Повторяю: я спрашиваю – ты отвечаешь, а не наоборот!

– Ну, ладно, было, да, все как всегда! Поэтому я и удивился, когда она на следующий день не пришла с работы. Сначала заволновался, позвонил в клинику, там сказали, что давно ушла. Ждал-ждал, стал звонить знакомым. Нет, никто ничего не знал.

– Ну вот, уже «речь не мальчика, но мужа», – удовлетворенно кивнул Дубовик.

– Какого ещё мальчика? – буркнул Кривец.

– Не важно. Продолжай, – подполковник спрятал усмешку.

– Ну, пошел на улицу, там походил, поискал. Тихо всё! Потом уж и милиция взялась за дело. А когда письмо получил, так думал, всех порву! Обозлился!

– Ты письмо её хорошо прочитал? Уверен, что она его писала?

– А кто ещё? Кому это надо? – все продолжал удивляться вопросам подполковника Кривец. – Я его особо и не разглядывал. Письмо и письмо!

– И как же ты, такой мужик, здоровяк, красавец, – решил польстить ему Дубовик, – не понял, что у твоей жены возник адюльтер?

– Чего возникло?

– Слушай, как тебя?.. – Иннокентий! – Ты, Иннокентий, сколько классов закончил? – стараясь сдерживать свои эмоции, спросил Дубовик.

– Восемь, и ПТУ – я очень хороший токарь! – горделиво ответил тот.

– Ясно, – вздохнул подполковник, – так как же ты не понял, что у неё роман с другим мужчиной?

– Так все было нормально! Вроде бы…

– Тогда почему ты так сразу поверил в это письмо? – всё больше раздражаясь, рыкнул Дубовик.

Иннокентий вдруг бросил на него совершенно потерянный взгляд, и стало понятно, что это – «большой обиженный ребенок» – именно так подумал подполковник.

– У неё одно время что-то закрутилось с Шаргиным, но потом она пообещала мне, что все у нас останется по-прежнему. А после прошлогодней поездки на море опять будто изменилась, но говорила, что все нормально! Только сдается мне, что был у неё какой-то хахаль! Наверное, к нему и сбежала, когда не стало Шаргина.

Дубовик осуждающе покачал головой и решил сказать мужчине правду:

– Боюсь, что зря ты так думаешь о своей жене… У нас есть все основания полагать, что её нет в живых, – он говорил тихо, оглядываясь на закрытую дверь комнаты, куда ушла девочка.

Реакция мужчины была неожиданной: он схватился за горло, покраснел и хриплым шепотом «закричал»:

– А-а-а! – Дубовик подбежал к нему, вынул из кармана фляжку с коньяком, к которой крайне редко прибегал, считая¸ что эмоции лучше контролировать умом, а не алкоголем. После порядочной порции, влитой в горло, Иннокентий закашлялся, и из его круглых глаз полились крупные слезы, которые могли быть и реакцией на коньяк, и выражением горя.

Он сидел, молча, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и Дубовик вдруг почувствовал к нему пронзительную жалость, хотя ненавидел это чувство больше других, особенно, в проявлениях к мужскому полу.

– Я так боялся этого, – по-прежнему, шепотом, произнес Кривец. – Если бы сбежала – есть надежда, что вернется. – Потом вдруг встрепенулся: – Вы ведь ещё не нашли её? – и получив ответ, воспрянул духом: – Значит, надежда ещё есть?

Дубовик вздохнул:

– Надежда есть всегда. – Помолчал. – Значит, письму ты не поверил?

– Старался не верить, – поправил Иннокентий. – Просто боялся подумать о другом. Когда погиб доктор Шаргин, она изменилась. Стала много о чем-то думать, книжку держит, а думает о своем. Спросил – не ответила. Несколько раз видел, как вставала ночью, стояла у окна. Один раз я её попытался успокоить, сказал, что все пройдет и будет, как прежде. Она посмотрела на меня как-то странно и ответила: «Как прежде не будет никогда!» Я возразил ей – многие погибают, так что, не жить из-за этого? Она ничего тогда не ответила. Я думал, я высказывал опасения, что у неё есть другой. Она сумела меня успокоить. Я ей поверил. Любил я её… – и добавил с вызовом: – и она меня любила, не смотря на то, что умнее меня была, и старше…

Тягостная тишина повисла в квартире. Дубовик не решался прервать мысли человека, узнавшего страшную весть. Тот же сидел с опущенной головой. Почувствовав, что молчание затянулось, Иннокентий посмотрел на Дубовика:

– Есть ещё коньяк? Дай! – и протянул руку. Выпил все до дна, выдохнул, и снова замолчал.

– Что-нибудь после этого происходило? Кто-нибудь приходил? Может быть, спрашивали о каких-нибудь документах?

– Да нет, никто не приходил, ничего не просил…

– Может быть, замечали в квартире какие-нибудь изменения?

Кривец вытаращил глаза:

– Это как?

Дубовик сокрушенно вздохнул:

– Да… Трудно с тобой беседовать! Ну, попробую донести до тебя: бывает так, что хотят найти какую-то вещь в квартире, но в отсутствии хозяина. И порой по самым незначительным приметам хозяин понимает, что у него кто-то побывал. Уяснил? Ответить можешь?

– Не было никого, не было…

Дубовик решил закончить на сегодня разговор, и, пообещав снова зайти, пожал протянутую вялую руку:

– Девочке не говори, пока все точно не будет известно, – тот согласно кивнул головой.

Глава 6.

Дубовик, в ожидании Калошина и Доронина, сидел в кабинете Лагутина и беседовал с Моршанским. Тот немного успокоился и уже разговаривал спокойно, мало того, он побаивался самого подполковника и его острого языка. Да и профессиональная деятельность того играла немаловажную роль.

– Андрей Ефимович, вы не сказали мне, по какому делу приехали сюда, и как ваш капитан Ерохин оказался в клинике? В качестве кого? – осторожно начал разговор следователь.

– Герман Борисович! – подполковник говорил подчеркнуто вежливо. – В прокуратуру поступила жалоба на наши действия? Уверен, что нет. Если вас интересует расследование КГБ, обратитесь к генералу. Я не вправе посвящать вас без особой надобности в наши дела, пока в этом не возникнет необходимости. Подчеркиваю: дела, а не преступление.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.