Евгений Васильевич Шалашов
Умереть на рассвете

© Шалашов Е.В., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Об авторе

Евгений Васильевич Шалашов родился в 1966 году в Вологодской области. В 1983 году поступил на исторический факультет Вологодского государственного педагогического института. Так как отсрочек для студентов в те годы не было, в 1984–1986 годах проходил службу в войсках ВВС Северо-Кавказского военного округа.

Еще будучи студентом, активно занимался научной деятельностью. Опубликовал несколько статей по источниковедению. По окончании института поступил в аспирантуру историко-архивного института РГГУ (кафедра источниковедения, научный руководитель д.и.н., проф. Е.И. Каменцева), работал научным сотрудником Череповецкого музейного объединения.

Из-за политических и экономических изменений в стране аспирантуру пришлось оставить и искать другое место работы. В 1990-х годах работал следователем УВД г. Череповца, экономистом банка, журналистом. После некоторой стабилизации в стране вернулся в науку, начал заниматься преподавательской деятельностью в школе и вузе. В 2000 году поступил в аспирантуру Череповецкого государственного университета, выбрав специализацией историю литературы.

В 2004 году защитил диссертацию по теме «Творчество А.А. Кондратьева 1899–1917 годов». Написал более 70 научных работ, опубликованных в России, Израиле, Сербии, Украине. Особые предпочтения – историческое краеведение, вспомогательные исторические дисциплины и история русской литературы Серебряного века.

Кроме того, из-за своего «милицейского» прошлого автор сохранил дружеские связи со своими бывшими коллегами и стал «летописцем» правоохранительных органов города Череповца.

Первое обращение автора к художественной литературе пришлось в конце 1990-х годов, когда он начал писать и публиковать сказки. Позже пришла идея романа в жанре альтернативной истории «Что бы было, если бы декабристы победили?». Идея романа вынашивалась несколько лет, потом обрела контуры и в 2010 году была опубликована издательством «Вече». Так состоялось рождение литератора Евгения Шалашова.

В дальнейшем автор обращался к различным жанрам литературы, но главным для себя считает исторический роман. В настоящее время продолжает заниматься преподавательской деятельностью и пишет новые книги.

Избранная библиография:

Череповецкая милиция: история и современность. Череповец. 2002; Издание дополненное – 2006.

Очерки по истории Череповецкого Воскресенского собора. 1777–1961 гг. Череповец, 2007.

Кровавый снег декабря: роман. М.: Вече, 2010.

Хлеб наемника. М.: Астрель; Астрель-СПб., 2012; (переиздано в 2013 г.).

Слово наемника. М.: АСТ; СПб: Астрель, 2013.

Десятый самозванец. М.: Вече, 2013.

Лихое время. «Жизнь за царя». М.: Яуза; Эксмо, 2013.

Цитадели. СПб.: Издательский дом «Лениград», 2014.

Парламент Ее Величества. М.: Вече, 2015.

Призраки Черного леса. М.: Центрполиграф. 2018.

Лихолетье. СПб.: Крылов. 2021.

Глава первая. Возвращение Ивана Николаева

– Фрось, а Фрось, а что за праздник нынче? – поинтересовался начальник волостной милиции Зотин, подъезжая к распахнутому окну. – Вроде, – прикинул он, – до Троицы неделя еще.

– Иван Николаев с войны пришел, – отмахнулась вдовая солдатка, высунув голову наружу.

– Вона… Иван Николаев… – задумчиво изрек Зотин, слезая с седла. С наслаждением потянулся, потер затекшую поясницу. – А кто таков? Я и не слышал.

Начволмил был прислан в волость из Череповца на «укрепление низовых звеньев сельской милиции». Но город не дальний свет и все знали, что турнули его из горотдела из-за бабы. Жена комиссару донесла, что шляется муженек по бабам, от дома отбился. Теперь уже и сама небось не раз пожалела. Мужики смеялись – новый начальник волость укрепит, как жеребец-производитель кобылу! Но смеялись беззлобно – вдовых бабенок и молодух после войн и революций хватало с избытком. Но с Ефросиньей Зотину не везло. Ну, никак не хотела уступать. Все бы ей хиханьки да хаханьки, но чтобы всерьез – ни-ни! Фроську в деревне уважали. И самогонка у нее самая лучшая в округе, хотя и гнала Ефросинья как все – из гнилой картошки, но у нее получалась ядреная, а башка поутру не болела.

– А чё про него слышать-то? Мой-то, царствие ему небесное, тока в четырнадцатом на войну ушел, а Иван уже на службе был. По нему два раза панихиду справляли, а он живехонек! Фото отцу с матерью прислал – крест с медалью на груди, как есть герой! Когда царя скинули да землю делили – на побывку приезжал, а потом в Череповце в чеках служил.

– В Чека? – неприятно удивился начволмил, снимая фуражку с мгновенно вспотевшей лысины. Только чекистов ему тут не хватало. Это ж, будут следить за каждым его шагом, а там, того и гляди… Куда глядеть, начволмил не додумал, но знал, что от чекистов ничего хорошего ждать не след.

– Ну, из чеков-то его на фронт отправили, – успокоила Фроська, смотрясь в оконное стекло, словно в зеркало.

Ефросинья была занята – мазала щеки покупными румянами.

– А… – облегченно протянул Зотин и спохватился: – А ты-то куда навострилась?

– Как куда? – удивилась Фроська. – Сбегаю погляжу. Чай, Иван-то, мне нечужой. Он Павлухе моему, покойничку, троюродным братом приходится. Да там и другая родня придет – давно не виделись. А ты не стой, как столб, в избу заходи. Налью уж.

– Так ладно, – хмыкнул начмил, снова забираясь в седло. – Я съезжу пока, погляжу. Коли праздник, так самогонки – море.

Начальнику волостной милиции отчего-то расхотелось самогонки.

– Куда это ты? Аппарат, что ли, у кого забрать хочешь? – насторожилась Фроська. – Так ты смотри – мне и так житья не дают – мол, связалась с милицейским, будешь ему докладать!

– А то я не знаю, у кого аппараты стоят. Про всех ваших самогонщиков знаю, – усмехнулся начмил. – У тебя-то, прямо на повети – искать не надо!

– А самогонку-то мою кто лопает?! – возмутилась Фроська. – Не ты ли с дружками своими?

– Да ладно, Фрось, не серчай, – примирительно сказал Зотин. – Знаешь же, что загодя тебя предупрежу, коли кампанию объявят.

Фроська, нарумянив щеки, задумалась – не накрасить ли губки? Решив, что и так хороша, сменила гнев на милость:

– Так ты в избу-то зайдешь, нет? Али так подать, как в трактире?

Начволмил огляделся – вроде никто не видит, подъехал вплотную.

– Налей рюмочку, – попросил Зотин, но тут, как на грех, вдоль улицы появился какой-то мужик. Начмил, делая вид, что он тут случайно, тронул кобылу: – В общем, поеду я.

Начальник волостной милиции был калач тертый. Здраво размыслив, припустил кобыленку обратно в Абаканово – волостную столицу. Ну, гуляет деревня Демьянка, так и нехай гуляет. Можно, конечно, как велит на совещаниях начальник уездной милиции товарищ Михайлов, получив информацию о пьянке-гулянке, ехать в деревню всем личным составом, вооружаться да подымать сельских активистов, предупреждать всяческие правонарушения в зародыше! Ага, держи карман! Ежели вывести весь личный состав волостной милиции – старшего милиционера Степанова с младшим милиционером Соловьевым, так они первыми и упьются! А потом им ли морды набьют, они ли кого пристрелят, а отвечать ему, начволмилу! Один выговор по партийной линии есть, а тут могут и партбилет отобрать! А без партбилета и с должности турнут, а то и вообще из милиции. А где нынче работу сыщешь? Нет уж, лучше уехать, от греха подальше. В Демьянку можно вернуться завтра, когда там убьют или искалечат кого. Вот тут он злодея арестует и заодно протокол по изъятию аппарата составит.

У Николаевых дым коромыслом! Мать и жена с утра с ног сбились, пытаясь приготовить угощение. Угораздило Ивану прийти в июне, когда старые запасы подошли к концу, а на огороде, кроме зеленого лука, ничего нет!

Худо-бедно наварили картошки (проросшая, но сойдет!), собрали остатки свеклы и квашеной капусты да наготовили ушат винегрета. На заправку вылили полбутылки масла – сердце кровью обливалось – самим бы хватило до Ильина дня. Отец прошелся с бреднем по речке, наловил пескарей – в былые времена кошка бы отвернулись, а нынче и для гостей сойдет! Нажарили четыре сковородки! Хорошо, но мало и от соседей стыдно. Как же без мяса-то? Спасибо, кум дал в долг баранью голову и ножки – холодца наварили.

Чего было много – так это самогонки! Картошка зимой подмерзла – не выбрасывать же? Хотя Советская власть не отменила сухой закон, но гнал каждый второй, не считая первого, выпившего бражку, не дождавшись первача. Милиция время от времени отбирала самогонные аппараты и составляла прытоколы (или, как там правильно-то: протоколы – не выговоришь), но гнали. Как в деревне без самогонки? Туда-сюда, свадьба-похороны, дело какое отметить али работу спроворить, лошаденку нанять. Нельзя без нее, родимой!

Народу собралось столько, что пришлось занимать у соседей столы и лавки. И то еле уместились! Братья Василий и Яков, с женами и детьми, двоюродные братаны из Панфилки, дальние и ближние соседи. Со всей округи собрались родичи, сваты-кумовья. Приперлись и те, кто всегда готов выпить – закусить на дармовщинку, а выгнать неудобно – этот, давний друг, с которым Ванька собак гонял, с этим вместе в школу ходил, у того – гулял на свадьбе, а другой – непонятно кто, но тоже кем-то кому-то приходится.

Ивану Николаеву повезло! Одногодки – кто в германскую полег, кто в Гражданскую. Оставались в деревне мужики, что успели повоевать. Но таких, чтобы две войны от «звонка до звонка» прошли, больше не было! Ранен, конечно, Иван не один раз. В Галиции австрийским штыком зацепило (в мякоть, кость не задета), потом немецкой пулей (ничего, навылет), а еще контузия. Газом их полк травили, но мимо прошло! Ну, был еще след от ножа (это уже в восемнадцатом, когда в Чека работал), а потом шрапнелью под Каховкой «приголубило». Главное, что башка на месте, руки-ноги тоже.

Гости ели и пили весь вечер. Вначале, как и положено, поднимали стаканы за Ивана, за его подвиги на германской. Про Гражданскую говорили скупо. Но после третьей-четвертой рюмки разговор зашел о том, что волновало всех сельчан. Новая экономическая политика была объявлена еще в прошлом году, но толком еще не поняли, в чем тут соль.

– Ты, Афиногеныч, про новую политику расскажи. Ты-то, сам-то, как думаешь? – спросил кто-то из мужиков.

Иван Николаев, крепкий и ладный мужик (чай, в гвардию кого ни попадя не берут!), почесав затылок, принялся вспоминать передовицу из газеты, попавшейся в поезде. Газету он на раскурку пустил, но почитать успел. Пока думал, в разговор вступил Спиридон Кочетов, местный богатей, владелец двух коней и трех коров.

– С десятины в налог только двадцать пудов зерна берут – чё не отдать-то? А я с нее, с десятины-то, все сто пудов возьму, мне и на еду, и на семена хватит, и на продажу останется. Раньше-то, пока продразверстка была – все подчистую выгребали, а нонче – знай не ленись! Худо живут пьяницы да лодыри!

– Это я-то лодырь? – возмутился безлошадный Андрон Даньшенков. – Ты-то продналог отдал, не поморщился, а мне каково? Мне продналогу этого за двадцать десятин насчитали, а где у меня двадцать? Половина земли бурьяном заросло. А теперь получается, должен я Советской власти.

– Ну, ты-то не лодырь, – снисходительно посмотрел на него Спиридон. – Только на хрена было бабе твоей столько детей рожать? Десять душ! Было бы у тебя спиногрызов поменьше, давно бы лошадь справил!

– А я чё? – смутился Андрон. – Баба-дура, кажный год рожает.

– Рожает-то от духа святого али сосед помогает?! – заржал Спиридон, а Даньшенков окончательно скис. Кочетов, просмеявшись, захрустел огурцом и сказал, ни к кому не обращаясь: – Вот раньше-то приезжали продотрядовцы, из кого они зерно вышибали? Из меня! А чего я должен за всю деревню отдуваться?

– Ты, Спиридон, ври, да не завирайся! – строго сказал Яков Николаев, старший брат Ивана. – У всех выгребали, не у тебя одного.

– Ладно, мужики! – примирительно сказал Иван, не желавший ссоры в первый же день. – Война закончилась, теперь легче будет. Дали мы отпор белогвардейской своре, теперь заживем! Давайте-ка еще по чарочке.

Выпили, потянулись к остаткам расплывшегося холодца.

Кто-то из мужиков, кого Иван не помнил, сообщил:

– В Абаканово торгованы приехали. Не из Череповца, а, как бы не соврать, не из самого ли Питера? За сто яиц коробку спичек дают, шкуры на соль меняют. У меня кожа лошадиная была, невыделанная. Хотел скорняку отдать, запамятовал, думал, выбросить придется, так за нее два с лишним пуда отвалили!

– Ух ты, два с лишним пуда! – заволновались мужики. – А чё еще-то берут?

– Вроде на восемь белок нечищеных – три фунта соли, малину сушеную, да грибы сушеные хорошо берут. В городе-то откуда грибам взяться?

– Так чё ты раньше-то молчал?! – вскипел Спиридон Кочетов. – У меня энтой малины да грибов с прошлого года осталось – хошь жопой ешь!

– Ну, завтра и съездишь, – невозмутимо отвечал мужик. – Они там целую неделю меняться собирались. Соль, спички, мануфактура[1]. Седни-то уж всяко торговлю свернули, ночь скоро.

– Ах ты, мать твою за ногу, еще и мануфактура?! – длинно выругался Кочетов, вскакивая из-за стола. – Ладно, Иван, побегу я. С утра дел много, а тут еще это. Надобно же все подготовить да увязать.

Гости сожрали холодец, смолотили пескарей (кошка облизывалась, но ей и косточек не оставили), слопали капусту с огурцами. Ближе к полуночи, поняв, что закуски больше не будет, а пить в горло не лезет, начали расходиться.

– Ты, Ив-ван, млдец! Увжаю! – пьяно икнул Герасим Уханов – косолапый мужик, ростом на голову выше остальных. Кем он ему приходится, Иван не помнил – не то свояком, не то братом четвероюродным.

– Спасибо на добром слове! – отозвался Иван, выпивший не меньше других, но оставшийся почти трезвым.

– Дай я тя пцлую! – облапил его Герасим, норовя поцеловать слюнявыми губами прямо в губы.

– Иди с бабой своей целуйся! – увернулся солдат. Освобождаясь от объятий, брезгливо обтер липкую щеку.

– Ты чё, не увжаешь? – пьяно обиделся Герасим. Набычившись, сел рядом.

Иван отвечать не стал, принявшись скручивать папироску.

– Табачком угостишь? – спросил Герасим и, не дожидаясь ответа, нахально потянулся к кисету.

Николаев, перехватил загребущую руку, оторвал от газеты клочок, насыпал табачка, подал Уханову. Тот попытался скрутить «козью ножку», но все рассыпал.

– Раззява, – хмыкнул Иван.

Пожалев мужика, отдал тому свой окурок.

– Хорош, табачок-то. Турецкий? – затянулся Герасим, обсасывая самокрутку, как леденец – со чмоканьем и чавканьем.

– С Кубани.

Уханов хотел вернуть окурок хозяину, но Иван, глянув на обслюнявленную газету, брезгливо отмахнулся и свернул новую.

– Ну, чё в деревне-то нового? – поинтересовался Иван.

Герасим скривился, почесал давно не мытую башку:

– А чё у нас нового? Все по-старому. Выпить, да в морду кому дать. Я вон в девятнадцатом годе, на Рожество, Оську Пшеницына прибил, – похвастался Герасим. – Помнишь Оську-то?

Оську Иван помнил. В конце семнадцатого вместе с войны пришли. Пшеницын говорил, что досыта вшей в окопах покормил и крови накушался, добровольцем в армию не пойдет. Многие так говорили. Думали, все, навоевались! Ан нет, Советская власть стала забирать в РККА не только добровольцев, а всех подряд. Слышал, что убили Оську, но думал, что на фронте.

– Мы с ним выпили, слово за слово, он мне в морду, я ему в рыло! Он меня топором к-как вдарит! Во, след остался, – разворошив волосы, показал Уханов шрам вполголовы. – Добро, что обухом, а не острием! А я его к-как поленом наверну, так у него и череп вдребезги! Утром просыпаюсь – мать твою в душу, не помню ни хрена, башка в крови! Как это я кровью-то не истек? Генаха – сынок мой, в Абаканово съездил, фершала привез. А следом милиционеры катят. Фершал башку зашил, милиционер в тюрьму отвез! Шесть лет дали, год отсидел.

– А чего так мало?

– Так анмистия вышла, в честь второй годовщины революции. Год отсидел, зато на фронт не взяли. Так ладно, что не взяли. Хрен ли там делать?

Слушая пьяные откровения Уханова, Иван начал потихонечку закипать.

– Сынки-то твои, были на фронте? По возрасту должны.

– На фронте-то? – хохотнул Герасим, докуривая. – Чё они там забыли? Вшей кормить да кровушкой умываться? Чужой крови не жалко, а коли своей? Не хрен было кровь-то лить, лучше было водку пить! – заржал мужик, довольный, что сочинил складуху. – Раза три брали, а они сбегали. Ну и чё? Дали по пять годков за дезертирство, а по полгода не отсидели! Анмистия им вышла… Хе-хе. Чё за Советску власть воевать, коли нам и тут хорошо?

– Тебе Советская власть землю дала?! А кто эту власть от контры защищать должен?

– Гы-гы-гы! На войне-то и без нас есть кому воевать. Дураки вроде тебя всю жисть воюют, а жизни не видят.

– Ах ты, сучий потрох! – вскинулся с места Иван, будто подброшенный пружиной.

Герасим, получив по морде, отлетел сажени на две, но на ногах устоял.

– Да я тебя, вошь окопная!

Бабы заголосили для порядка, мужики и парни радостно вытаращились, предвкушая потеху. Уже начали раскалываться на партии – кто за Ивана, кто за Уханова. Что за гулянка, если никому в морду не дали и скулы не своротили?

Герасим попытался ударить Ивана в ухо. Бил с размаха, от всей дури, но тот лишь отодвинулся, тяжелый кулак пролетел мимо, а мужик, не удержавшись на ногах, упал, пропахав землю не раз ломаным носом. Подниматься не стал, так и пополз. Дополз до поленницы, ухватил из нее чурку, вскочил. Пьяный Герасим с поленом в руках был страшен. И, окажись на месте Ивана кто-нибудь из деревенских мужиков, начальнику милиции была бы завтра работа. Но отставной солдат присел, а когда полено просвистело над головой, ухватил забияку за ворот рубахи да за рукав и перекинул тяжелую тушу через себя.

Уханов, встретившись с землей, ухнул и притих, а на Ивана бросились его сыновья – Тимоха и Генаха, здоровые, как бычки-трехлетки, и такие же дурные. Что сделал Иван, народ не разглядел, но Тимоха, подскочивший первым, уже катался по траве, держась за сокровенное место, а Генаха верещал, баюкая руку, не иначе все пальцы поломаны!

– Уби-и-или! – тоненько заголосила беззубая Люська Уханова – вечно битая жена Герасима.

– Пасть закрой, дура! – рявкнул на нее Иван, обернулся к оторопевшим односельчанам: – Чего рты раззявили? Воду несите!

Герасим очухался после второго ведра, а после четвертого почти протрезвел. Сидя в луже, тоненько икал и таращил глаза.

– Эй, как там тебя? Сюда иди! – позвал Иван Генаху, а когда тот выматерился сквозь слезы, сграбастал парня за загривок, уронил на землю и уселся к нему на грудь. Для острастки замахнулся растопыренной пятерней, пригрозив: «Убью!», схватил ушибленную руку в собственную ладонь, ощупал пальцы и слегка дернул. Парень закричал благим матом, но быстро затих.

– А ить не больно! – сообщил счастливый Генаха, взмахнув ладошкой. – А я ить думал – все пальцы поломаны! Дядь Вань, а как это ты?

– Были бы поломаны, ты бы сейчас Лазаря пел, – усмехнулся Иван, поворачиваясь к другому «инвалиду», посоветовал: – До ветру сходи, легче станет!

Углядев у того мокрое пятно, расплывшееся спереди порток, крякнул. Добро, если девки не видели.

– Насобачился Иван драться-то…

– Ну, повоюй-ка с евонное – так и ты так сможешь!

– Надо им было всем сразу наваливаться…

Переговаривался разочарованный народ. Ждали настоящую драку, с кровью, а тут…

Не обращая внимания на односельчан, Иван присел на крылечко. Вытащил кисет и остаток газеты, снова свернул «козью ножку». С наслаждением закурив, горько усмехнулся.

Много раз Иван представлял, каким будет возвращение. Думал – вот, после радостных бабьих причитаний батя истопит баньку, мать подаст пару свежего белья. Брат Яков, как в детстве, напарит до звона в ушах, окатит холодной водой. После бани хлопотунья-мать уставит стол пирогами, присядет на краешек скамьи, подперев рукой щеку. Мужики будут неспешно выпивать, слушая рассказы о войне с германцами, о революции и о том, как воевали с белыми гадами. Вытащит он из мешка гостинцы – платок для матери, туфли для жены и бритву для отца, и все будут радоваться! Помнится, в конце семнадцатого, когда вернулся с германской, всех и подарков было – прожженная шинель да винтовка с двумя обоймами. Но три года назад деревня была другая. А подарок был – всем подаркам подарок – земля!

Втайне он, конечно, предполагал, что все будет не совсем так, как мечталось. Но все обстояло хуже. Давила земляная крыша (солому в голодную зиму скормили скоту, а новой не нашлось) – сидишь, словно в блиндаже, присыпанном землей от разорвавшегося снаряда. Мыться пришлось у соседей, потому что отцовскую баню сожгли дезертиры (не братья ли Ухановы?), а вместо свежего белья обошелся застиранными подштанниками и рваной рубахой. Про пироги он и не заикался.

С подарками тоже вышло худо: мать, пощупав платок, убрала в сундук – мол, похороните в нем! Марфа, супруга, глянув на туфли, буркнула, что ходить в них некуда – церква заколочена, поп заарестован, а за коровами убирать так и в лаптях сподручно. Батя, пытаясь побриться, едва не перерезал горло.

Когда уходил, помнил своих родителей, конечно же, немолодыми, но полными сил. Теперь же отец превратился в беззубого подслеповатого старика, а мать – в сухонькую старушку, боявшуюся всего на свете. А жена…

Затоптав окурок, Иван пошел в избу. В потемках наткнулся на скамью, стоящую посередке избы, больно ушиб ногу. Торопливо раздевшись, Иван юркнул под бок к жене и положил ей руку на грудь.

– Отстань, дай поспать, – сонно зашевелилась супруга, стряхнув руку.

– Да ты чё? – обиделся Иван.

Марфа, поняв, что он не отстанет, легла на спину, подтянула повыше подол.

– Токмо давай быстрее, устала я, – зевнула жена так, что скулы свело и все желание у мужа пропало. Укладываясь рядом, не выдержал, выматерился.

– Отвыкла я, – равнодушно сообщила супруга. – Ты в следующий раз, как захочешь, так по этому делу к девкам ступай. Или к Фроське. Видела, как она тебе глазки строила.

– К какой Фроське? – оторопел Иван. Даже злость прошла – законная жена посылает мужа к какой-то девке. А кто ему строил глазки, он не заметил.

– К Пашкиной Фроське, братана твоего жена. Ну, вдова уже, – поправилась Марфа, немного проснувшись. – Пашка-то в германскую сгинул. Токмо ты гляди – ежели за домом кобыла чалая стоит, не ходи. На кобыле к ней начальник из волости ездит, за самогонкой. Но было ли у них чё, врать не стану, свечку не держала. Сходи, в окошко постучи. Может, тебе и даст. А я чё? Тридцать два скоро, старуха совсем, – сказала жена, со странным прихлебывающим звуком – не то снова зевнула, не то всхлипнула.

– Брось причитать. Тридцать два! Ха! В городе-то в твои годы бабы такие расфуфыренные ходят – ого-го!

– Так то в городе. Пущай эти крали соху на себе потаскают, тогда поглядим. Без мужика-то каково ломаться…

Иван попробовал вспомнить – сколько лет его не было? Как ушел на срочную, так дома и не был. Служба у него истекала в четырнадцатом году. Понятное дело, что вместо увольнения в запас – ать-два, на войну с австрияками, с немцами. В пятнадцатом, а может, в шестнадцатом, когда в госпитале лежал, обещали, что в отпуск пойдет, но вместо отпуска наградили крестом, в запасной полк определили. В запасном было хорошо, а он, старослужащий, старший унтер-офицер и кавалер, о доме не вспоминал. Потом снова передовая. Окопы, вши… В семнадцатом, в декабре, как с фронта пришел, тоже можно не считать, не до того было. И жену толком обнять-приласкать времени не было. Спал ли тогда с женой? Вроде даже дома не ночевал – мотался то в волость, то в Череповец, в Питер наезжать пришлось раза два. Все какие-то дела – землю помещика Судакова делили по едокам, заводы Кругликова национализировали, потом волисполком создавали. И не пил тогда, а как пьяный ходил! В апреле восемнадцатого в Череповец вызвали, в трансчека определили служить. Там тоже – Череповец – Петроград – Вологда. Ну а потом Гражданская. Пожалуй, десять годков с лишком не был. Нет, все четырнадцать!

Почувствовав, что жена не спит, попытался пошутить:

– Дед мой двадцать пять лет отслужил, на молодухе женился и отца моего в пятьдесят лет сделал.

– Так это когда было-то – при царе-батюшке! – повернувшись на спину и, словно бы расхотев спать, отозвалась жена: – Тогда порядок был! И хлеба досыта ели, самогонку не жрали, в церкву ходили. Барин бы семье с голоду помереть не дал.

– Ты чё мелешь, дура? Какой барин? Бар мы в семнадцатом году вывели! Я за что воевал? Вот земля есть, лошадь как-нибудь справим.

– Да на что ее справлять-то? – горестно вымолвила жена. – Нам ить теперь продналог не с чего платить, а ты – лошадь справим! На какие шиши? Много ты в Красной Армии-то денег заработал?

– Да вы чё, сговорились, что ли? – возмутился солдат. – Если б не я, кто бы землю-то вашу отстоял, а?

– А на кой нам земля, коли пахать не на чем? Правильно, пока ты в чеках служил, нас трогать боялись. А потом, как на фронт ушел, знаешь, что было? Понаедут продотрядовцы из города, все вытрясут – и зерно и сено. Сволота окаянная, прости господи! А наша голытьба не лучше, что в комбедах была.

– Ну, какая же голытьба. Бедняки. Наши с тобой братья, – вяло возразил Иван.

– Ага, братья, – хмыкнула Марфа. – Таких братьев – за ноги да об угол. Пока ты кровь за них проливал, они тут пьянствовали, девкам подолы задирали да баб сильничали. Кого комбедовцами-то сделали?! Добро бы тех, кто безлошадный да бескоровный от беды какой, так нет же, самая пьянь в начальники вылезла. Гришка Тимофеев, помнишь такого?

– Н-ну, помню, – припоминая, отозвался муж. – У него еще батька от вина сгорел.

– Во-во, сгорел, – поддакнула Марфа. – И он в батьку пошел. А еще Гришка-то, хоть и пьянь подзаборная, а умнее, чем ты али Пашка, братан твой. Когда на германскую брали, в дезертиры подался, два года от стражников прятался. А потом, когда продразверстку объявили, первым комбедовцем стал. Самый бедный на деревне да пострадавший от царской власти. Это когда ему стражник по зубам дал, чтобы пьяным с жердью не бегал. А почему бедный – так потому, что пьяница да лодырь. А помощник его, Колька Лямаев? Ты вон, за новую власть воевал, а он по бабам ходил. А которая солдатка откажет – так вмиг до последнего зернышка выгребет. А мужики ничего и сказать не могли. Левка Тихомиров с фронта без руки пришел, сказал было, так мигом в Череповец увезли, в тюрьму. А оттуда не вернулся – не то сам помер, не то расстреляли.

Иван, осмысливая сказанное женой, напрягся. Сам не понимая – зачем он это спрашивает и, что он хотел услышать в ответ, обмирая в душе, все-таки спросил:

– Лямаев … он и к тебе приставал? А ты?

– А я что – рыжая? – огрызнулась Марфа. – Я как все.

Иван соскочил с постели, замахнулся. Хотел ударить, но удержался. Не жалость остановила, а что-то другое. Может, от того, что супруга не испугалась, а спокойно, словно с насмешкой, ждала удара.

– Была б не курвой, так с голоду бы сдохла! И не одна, а вместе с батькой да с маткой твоими, – злобно огрызнулась Марфа. – Не задирала бы подол, так все бы зерно, идол проклятущий, выгреб. Все подставляли! И не только Лямаю, а всем, кто из города приезжал. Продотрядовцы, солдаты разные. А ты-то где был в это время?! Почитай, как ушел на службу, так у меня больше и жизни не было. Ни дома своего, ничего. Думаешь, легко мне было с твоими родителями столько лет жить? Кто я им? Не дочь, не сноха. Батька твой, пень старый – а туда же, все норовил ручищу под подол засунуть да завалить где-нить! А ты… Ладно, на службу ушел, шесть лет ждала. Потом германская эта, тоже ждала. Потом пришел, так я тебя и не видела. Ушел опять. Думала, война закончится, вернешься. А ты еще год где-то болтался, а тут эта, как ее? Новая политика…. Чем мы налог-то платить станем? Вот, удавилась бы, да грех. Да будь ты проклят, со своей властью!

– Да я… – возмутился Иван, но сник, осознав, что баба как есть права.

Марфа рыдала беззвучно, словно глотала горькие колючие комки. У Ивана тоже что-то подступило к горлу. Отошел к столу, сел. Не зажигая лампы, нашарил по столам бутылки с остатками самогона, набулькал в стакан все, что осталось, выпил залпом. Сразу же обожгло рот, дыхание перехватило, но горький комок удалось перебить и сглотнуть. Переведя дух, поискал глазами – чем бы закусить, но тщетно, одни огрызки и объедки. Чуть-чуть подождав, пока скверный самогон не ударит в голову, свернул козью ножку и закурил.

– Прости. Это я так, сдуру, – нехотя повинился перед женой. И, будто оправдываясь, сказал: – Лучше б смолчала. Кто тебя за язык-то тянул? Что было – то сплыло.

Марфа вроде удивилась словам. Отсморкав сопли, вскочила и метнулась к столу:

– Что ж ты без закуски-то? У меня там огурчики оставались… Вроде, не всё гости-то сожрали.

Зашлепав босыми ногами, ушла в сени. Иван Николаев, бывший боец Красной Армии, сидел и думал. Хмель не спешил выгнать из головы тяжкие думы, а долгожданной легкости не приходило. Он ведь и сам, когда был на белогвардейском фронте, выезжал в деревни, чтобы собрать зерно и фураж для роты. Ну, чего там греха таить, деревенские бабы старались ублажить солдатиков как могли – и самогончиком поили, себя не жалели. Он с сослуживцами только похохатывал, но не отказывался. Только никак не думал, что в губернии, не затронутой войной, его супружница тоже кого-то ублажает. Ревности не было. Может, когда-то он и любил Марфу, но когда это было? Да и женился не от большой любви, а потому что у девки пузо на глаза лезло. Ждали сына, но, поднимая мешок с мукой, Марфа надорвалась и скинула. А сейчас это была не жена, чужой человек. «А что бы было, если бы робетенок родился? И на службу бы царскую не пошел? – в который раз спросил себя Иван и сам же ответил: – А было бы все то же самое, только хуже!»

Службы в армии Иван Николаев не боялся, ждал с нетерпением. Как лось, здоровый, грамоте обучен – не пропаду! Сосед, дядька Кондрат, отслужив семь лет за Веру, Царя и Отечество, пришел из японского плена с огромным сундуком всякого добра, парой медалей, определился на службу в полицию – работать не надо, а жалованье, хлебные и обмундирование идет как фельдфебелю. Сейчас дядька был бы в отставке, посиживал бы на печи за казенный счет, если бы не расстреляли его в семнадцатом году. Помнится, перед отправкой, успокаивая ревущую Марфу, небрежно цедил сквозь зубы: «Ну, дура, послужу, денег скоплю. Что там семь лет? Зато, как вернусь, коня купим, избу новую поставим. А тебя к лучшим дохтурам отвезу! Будешь рожать, как корова справная! Вон, давай на косяке зарубку сделаем. Смотри – щас девятьсот седьмой год. Семь зарубок – будет четырнадцатый. Вот к сентябрю и приду!» Но вместо сентября случился август, а там… Иван, сам того не осознавая, стал бубнить под нос:

– Брала русская бригада
Галицийские поля,
И достались мне в награду
Два железных костыля….

«Ну, вроде бы проняло!» – с удовлетворением подумал он, почувствовав, что самогонка, хоть и с запозданием, но вдарила-таки по мозгам. Песню эту можно петь лишь после хорошей выпивки. В Галиции от их полка остался батальон. Их с Лешкой Курмановым, другом и земляком, к наградам представили. Лешка, стервец, хоть и моложе годами и службу начал только в двенадцатом, но получил крест и лычки младшего унтер-офицера, а ему досталась георгиевская медаль. Ну, с другой-то стороны, Алексей заслужил – когда убило взводного командира, Лешка повел их в атаку. Свой крест Иван получил позже.

– Из села мы трое вышли,
Трое первых на селе.
И остались в Перемышле
Двое гнить в сырой земле.

А гнить в чужой земле осталось не двое-трое, а поболе. А сколько в своей земле сгноили, лучше не думать. Иван, проливая мимо, все-таки налил себе еще один стакан. Еле-еле сумел удержать его обеими руками, подумав: «Ну, наступила мирная жизнь, едрит ее в дышло!» – выпил и, уронив голову на стол, обеспамятствовал.

Декрет ВЦИК РСФСР от 21 марта 1921 г. «О замене продовольственной и сырьевой разверстки натуральным налогом» (Печатается в сокращении)

1. Для обеспечения правильного и спокойного ведения хозяйства на основе более свободного распоряжения земледельца продуктами своего труда и своими хозяйственными средствами, для укрепления крестьянского хозяйства и поднятия его производительности, а также в целях точного установления падающих на земледельцев государственных обязательств, разверстка, как способ государственных заготовок продовольствия, сырья и фуража, заменяется натуральным налогом.

2. Этот налог должен быть меньше налагавшегося до сих пор путем разверстки обложения. Сумма налога должна быть исчислена так, чтобы покрыть самые необходимые потребности армии, городских рабочих и неземледельческого населения…

3. Налог взимается в виде процентного или долевого отчисления от произведенных в хозяйстве продуктов, исходя из учета урожая, числа едоков в хозяйстве и наличия скота в нем.

4. Налог должен быть прогрессивным; процент отчисления для хозяйств середняков, маломощных хозяев и для хозяйств городских рабочих должен быть пониженным. Хозяйства беднейших крестьян могут быть освобождаемы от некоторых, а в исключительных случаях и от всех видов натурального налога…

7. Ответственность за выполнение налога возлагается на каждого отдельного хозяина, и органам Советской власти поручается налагать взыскания на каждого, кто не выполнил налога. Круговая ответственность отменяется.

8. Все запасы продовольствия, сырья и фуража, остающиеся у земледельцев после выполнения ими налога, находятся в полном их распоряжении и могут быть используемы ими для улучшения и укрепления своего хозяйства, для повышения личного потребления и для обмена на продукты фабрично-заводской и кустарной промышленности.

Приказ № 238 от 17.03.1922 г. по Череповецкой губмилиции

В Череповецкой губернии до сего времени существует дикий некультурный обычай – кулачные бои, которые особенно развиты в Череповецком уезде, те граждане в праздничные дни сходятся целыми деревнями и устраивают побоища, приводящие к членовредительству и убийствам.

Приказываю: начальникам милиции уездов искоренять таковые ненормальности, для чего иметь подробные списки местных престольных праздников и посылать в деревни вооруженных милиционеров для несения постовой службы…

Все железные трости от деревенской молодежи должны быть изъяты, а также огнестрельное оружие коим нет разрешения. Уличенных организаторов кулачных боев привлекать к уголовной ответственности по ст. ст. 219 и 220 УК РСФСР.

Начгубмил Цинцарь.

Глава вторая. Вдовая солдатка

Иван проснулся на кровати, раздетый до белья. Сам не помнил – ни как ложился, ни как раздевался. Видимо, перетащила Марфа. И как у бабы силенок-то хватило? В глаза нестерпимо бил луч солнца, а из переднего угла, где стоял стол, доносилось хлюпанье. Встал, отдернул занавеску и обнаружил, что отец, мать и жена пьют чай. Иван хмуро кивнул и вышел во двор. Сделав утренние дела, умылся, вернулся в дом. Заметил, что после вчерашнего наведен порядок. Верно, мать с женой с утра пораньше все почистили и помыли. Только присел за стол, как подскочила Марфа. Глядя на мужа глазами побитой собаки, спросила:

– Ванюш, оладушки картофельные исть будешь?

– Буду, какой разговор, – через силу улыбнулся Иван.

– Чаю попьешь али стаканчик поднести?

– Чаю, – решительно потребовал Иван.

Голова после вчерашнего побаливала и опрокинуть стаканчик было бы не вредно, но Иван пересилил себя. Знал, что если выпьет, так не остановится до вечера. Лучше перетерпеть да чайку испить. Зря, что ли, тащил гостинец из Крыма? А башка – хрен ли ей сделается, пройдет сама.

– Это правильно, – одобрительно кивнула мать, звякнув чашкой. – Чай-от, скусный какой! Почитай, с семнадцатого года такого не пивали!

Отец скривился. Видимо, рассчитывал на опохмелку, но ему одному бабы не наливали. Иван, поняв батькино состояние, усмехнулся:

– Старику-то налейте, – попросил он жену, и та, поморщившись, все-таки вытащила бутыль и налила свекру полстакашка.

– Ты чё, дура, краев не видишь? – возмутился старый. – Лей доверху.

– Опохмелишься – так весь день и будешь пелиться[2]! – пробурчала мать.

– Пошла к черту, дура, – отмахнулся отец, хватая вожделенный стакан. Отпив половину, Афиноген блаженно крякнул: – Ох, ровно боженька по душеньке моей босичком прошел!

– Ты чё говоришь-то, старый пень?! – рассердилась мать. – Неча имя Господа-то всуе поминать.

– Да пошла ты на хер, со своим боженькой, – отмахнулся отец и допил остатки.

– Ох, нехристь старый, – проворчала мать, махнув рукой. – Вот помрешь, будут тебя черти в аду мучить! Языком поганым будешь каленую сковороду облизывать за такие слова! Тебе самую большую кочергу в хлебало засунут, чтобы не матерился!

Иван, сколько себя помнил, слышал вечные упреки матери, что батька-де в церкву не ходит, батюшке руку не целует, а отец отвечал на все упреки и попреки одним: «Иди на хер, дура! Как помрем, так нам ничего не будет. Пришлепнут крышкой да землей присыплют». Вроде в старое время за такое от Церкви отлучали, к причастию не допускали. Как же это отца терпели? Или попам все равно было – верят в Бога иль нет? Сам Иван не понимал – верит он, нет ли. Но в окопах, под австрийскими, а потом белогвардейскими пулями ловил себя на том, что целовал медный нательный крестик, просил Бога сохранить ему жизнь и бормотал «Отче наш».

– Так, – поставил Иван пустой стакан и отмахнулся от жены, что порывалась налить еще чаю. – Рассказывай, что тут у вас творится-то?

– Так чё рассказывать-то? Жеребчика моего в девятнадцатом году в армию забрали, дали расписку – вот кончится война, вернут его в целости и сохранности. Война кончилась, а мне хрен на лопате, а не коняшка. Я в волисполком ходил, а там говорят – дед, мы твоего коняшку на фронт не посылали, кто забирал, с него и требуй. А кто забирал-то? А забирал его Лямаев со товарищи. Так расстреляли Лямаева за миродерство и шкурничество, а с покойника какой спрос? В уезд пошел, а мне и там отворот-поворот – мол, погиб твой жеребец за светлое будущее, так радуйся, что лошадь коммунизму послужила. Велели в кассу идти, получить деньзнаками два «лимона». Это чё, две буханки хлеба? Тьфу ты, едрит твою в дышло и с просвистом.

Услышав про расстрелянного Лямаева, Иван усмехнулся. А ведь хотел отыскать эту тварь да поквитаться… Что ж, может, оно и к лучшему. Неча о всякое такое… руки пачкать.

Не то от жалости к жеребчику, не то от выпитого у старого Николаева задрожал голос, а по небритой щеке прокатилась слеза.

Иван кивнул жене, и Марфа торопливо налила деду еще полстаканчика.

– Лошадь-то сколько нынче стоит? – Скоко-скоко, с куриное коко! – пьяно ухмыльнулся отец, которого уже развезло. – Ежели краденую у цыган сторговать за рожь, так, может, пудов за двести отдадут, а жеребенка, некраденого – так пудов за пятьсот. Если лет пять покопим – можно купить.

– Украсть, что ли?.. – в задумчивости изрек Иван.

– Как это – украсть? – всполошилась мать. – Поймают – в тюрьму посадят.

– Это он шутки шуткует, – успокоила Марфа свекровь и с опаской улыбнулась мужу: – Ниче, картошка и лук есть, до осени протянем, не привыкать.

– Можно корье драть. Шорники черемуху да иву берут кожи дубить, – подсказал отец. – За два пуда ивового корья фунт соли дают, а за дубовое корье – еще больше. Сколько, не знаю – хреново у нас с дубами. Картошку скоро огруживать надобно, а там сенокос, можно в батраки идти. На хутора куда – в тот же Романов, к Оленичевым или к Очеленковым, там работники всегда нужны. Кормежка бесплатная, ночлег. А по осени рожь убирать наймешься. Там, глядишь, заработаешь пудов тридцать, а то и боле.

Иван почувствовал себя так, словно ему на голову вылили ушат холодной воды. Это что же такое? Родной отец предлагает идти в батраки? Ему, кто воевал за Советскую власть? Отмахнувшись от укоризненного взгляда матери, кивнул жене на бутыль – наливай, мол. Кажется, глоток самогонки – то, чего не хватало. Но, как только поднес стакан – в нос шибануло сивухой, пить расхотелось. Удивившись самому себе – на фронте, бывало, голимый спирт пили, махоркой закусывали – и ничего. А уж самогонки-то, какой только ни доводилось пить – и яблочную и ржаную. И даже довелось попробовать барские вина, из графских подвалов… Кислятина! А самогонка, она, конечно, дрянь, но пить можно.

– Ты, Ванюшка, не переживай, – вздохнула мать. – Мы-то еще ничего живем, с голодухи не пухнем, как другие. У Яшки лошадь есть. Старая, правда, зато в армию не взяли! Яшка с нас немного за пахоту берет – полпуда с десятины.

– С отца да с матери берет? Вот куркуль! – удивился Иван.

– А как не брать-то? – заступилась Марфа за сына. – Лошадь-то у него своя, не казенная. Нам дай, тому дай, еще и соседи просят. Так вот и выкручиваемся помаленьку. – Может, в городе пойти работу искать? – размыслил Иван вслух.

– Да где ты ее найдешь-то? – усмехнулся отец. – В городе-то таких, как ты, знаешь сколько? Солдаты-то уже с прошлого года все идут и идут, работы просят. Была бы у нас лошадь, можно на заработки податься. Вон Спиридон Кочетов, в прошлом годе в Пошехонье ездил, всю зиму бревна возил, так еще одну лошадь купил.

– Ну, вы тут сидите, а нам с Марфой на огород пора, – закряхтела Ульяна, поднимаясь из-за стола. – Солнце-то вон уже где. Все добрые люди работают.

Супруга дернула щекой и засуетилась, убирая со стола. Отец, ухватив недопитый сыном самогон, быстро опрокинул стакан. Окончательно окосев, развалился на скамейке и попытался ухватить Марфу за обтянутую выцветшим ситцем задницу. Та равнодушно и привычно вильнула, стряхивая руку, а мать словно и не заметила.

«Может, у нее не только с комбедовцами чего было? – хмыкнул Иван про себя. – Может, еще и с батькой?»

– Не бзди, Ванька, на твой век баб хватит! – засмеялся отец. – Верно, Марфа?

– Да пошел ты! – выругалась баба и выскочила из избы.

– Ой, дурак старый! – плюнула мать в сердцах. – Намелешь тут бочку арестантов!

– Чё бочку-то? Хе-хе-хе… Сама-то сколько раз с батькой моим на сеновале валялась, а? А Яшка от меня али от батьки?

– А хоть бы и от батьки твово! – разозлилась мать. – Яшка-то самогоновку не лакает, как ты. И хозяин хороший, не то что всякие-разные!

Повернувшись к Ивану, виновато улыбнулась сыну:

– А ты, Ванюшка, не слушай его. Нажрется, так и мелет языком-то, мелет. У, падеретина! Вот так вот, взяла бы ухват, да дала бы тебе по башке-то!

Николаев-старший сложил руки на груди и запел, гнусаво и противно:

– Эх, ё…ли по рамам – вылетали косяки!

Неужели нас посадят за такие пустяки?!

Стукнув кулаком по столу, запел еще противнее:

– От полиции скрывалси,
Во дворе с теленком спал!
Б… корова доказала —
бык пришел, арестовал!

– Э, старый пень, – беззлобно сказала мать, укутываясь в платок. – Всю ночь его карало, а туда ж… Куда и влезает-то? Ты, Ваня, не будь таким, как батька-то.

Ивану было грустно и смешно. Мать ему говорит, как непутевому парню, а не мужику, тридцати с лишним лет, который прошел и Крым и Рым.

– Из-за лесу выезжаить конная полиция,

Становитесь девки задом, будить репетиция!

Отец, допев складуху, свалился со скамьи на пол и захрапел.

– Ой, Вань, ты его на брюхо положи, – запричитала мать. – А самогоновку-то эту надо подале прибрать. Найдет, выжрет всю. Околел бы, от самогоновки-то, так я бы и реветь-то не стала! Похоронила бы, да и ладно, без него и жить лучше.

Оставив отца спать, Иван решил пройтись по деревне, посмотреть – что там и как. Набросив на плечи шинель и, по въевшейся в плоть и кровь привычке, сунул за пояс армейский наган, пошел от одной околицы до другой. Иван шел, осматривая покосившиеся дома, заброшенные колодцы. По сравнению с девятьсот седьмым или даже семнадцатым годом – грустное зрелище. Парочка построек, выглядевших приличнее – под железными крышами и с крашеными ставнями, дело почти не меняло. От гулянки стало тоскливо. Так тоскливо, что пожалел недопитый самогон, и накатилась досада на отца.

«Вот сволочь старая, – подумал Иван. – Бабу мою драл, самогон выжрал». Но, рассудив здраво, решил, что обижаться грех – не пропадать же добру? (Хошь самогонке бесхозной, хошь бабе.)

– Эй, мужик! Стой, кому говорят! Документы покажи! – услышал Иван грозный окрик и нехотя поднял глаза на смирную кобыленку, на которой сидел некто в кожаной тужурке. Судя по ремню с провисшей кобурой – начальник. Под фуражкой с синей звездой имелась и морда – толстая, с короткими белесыми усиками. Таких вот, толстомордых и наглых начальников Иван не любил. Вроде плохого ничего они ему не сделали, а все равно не любил.

– Ты чё, оглох?! – рыкнул толстомордый. – Я кому сказал – документы покажи!

– А ты что за прыщ, чтобы я тебе документы показывал, а? – усмехнулся Иван, не особо испугавшись. Судя по чалой лошадке – это и был начальник тутошней милиции. Ну, не хрен и начальник!

– Тебе по уставу положено – прежде чем документы требовать, самому представиться надо!

– Ты чё, мужик, против Советской власти идешь? – вызверился толстомордый, кладя руку на кобуру. – А ну-ка, руки живо поднял и встал смирно! Э, да ты че…

На начальника смотрело дуло нагана. Иван, не расстававшийся с оружием ни днем, ни ночью, выхватил свой револьвер раньше, чем начволмил отстегнул непослушный клапан.

– Ну вот, а теперь с лошади слезай, мандат показывай, – приказал Николаев толстомордому.

Зотин слез с кобылы с кряхтением, как столетний старик. Чувствовалось, что ему страшно, но продолжал хорохориться. Разворачивая мандат, милиционер пригрозил:

– Ты знаешь, что тебе будет за угрозу оружием представителю власти? Под трибунал пойдешь!

– Я же не знаю, кто ты такой – может, бандит с большой дороги?! – возразил Николаев, забирая мандат: – Щас прочитаю, там и решим… Так… предъявитель сего, Зотин Владимир Иванович, действительно является начальником Абакановского волостного отделения милиции Череповецкого уездупрамилиции Череповецкой губернской милиции Народного комиссариата внутренних… Подпись – начальник отдела управления Череповецкого губисполкома Курманов. Курманов… – раздумчиво повторил Иван, возвращая мандат Зотину. – Это не Лешка, тьфу, не Алексей ли Николаич будет?

– Ну, – настороженно кивнул начволмил, забирая документ и посматривая на оружие, которое Николаев до сих пор не выпустил из рук.

– Вона… – протянул Иван, убирая наган и доставая свои документы: – Ну, тогда, мил-друг, извини! Вот справка моя.

Зотин, жадно схватив бумажку, зашевелил губами, читая. С трудом осилив сведения о том, что справка выдана демобилизованному командиру взвода РККА, не то чтобы подобрел, но успокоился. А успокоившись, обнаглел:

– Оружие сдай и шагом марш со мной, в волость!

– А чего я там не видел? – хмыкнул Иван. – Никак контрреволюцию мне пришить хочешь? Нет, мил-друг, не выйдет. Справку ты мою видел, а на оружие у меня тоже документ имеется. Вишь, оружие-то у меня какое?

Начволмил отшатнулся, когда Иван вновь выхватил револьвер, но, углядев серебряную пластинку на рукоятке, украшенной гравировкой: «Командиру взвода РККА тов. Николаеву И.А. от командующего фронтом М.В. Фрунзе», сник и зачмокал толстыми губами.

– Видал? Ты что, начальник милиции, против товарища Фрунзе? Или супротив самого товарища Троцкого? Али ты демобилизованных красных командиров не любишь?

– А! – протянул начволмил после паузы. – Ну, тогда – да. Тогда – ошибочка вышла…

Иван кивнул и, слегка повеселев, решил подшутить над милицейским начальником.

– Я, товарищ, на тебя жалобу напишу! – неожиданно строго изрек бывший комвзвода.

– За что? – опешил тот.

– Как за что? Во-первых, за то, что револьвером мне в харю тыкал, не представившись как положено. Я ж человек темный, тебя в личность не знаю. А вдруг ты бандит? А ежели бы я тебя пристрелил? Это что ж, из-за тебя я должен под расстрельную статью идти? Ну, под расстрел бы меня, красного командира, не подвели, но и в допре из-за тебя сидеть невелика радость. А во-вторых, за хамство, проявленное по отношению к рядовому гражданину, которого рабоче-крестьянская милиция должна всемерно защищать. А в-третьих, за самогонку, которую ты сегодня с утра пораньше выпил у неизвестной мне гражданочки деревни Демьянка!

– Ну, ты, мужик, даешь… я хотел сказать, – поправился начмил, – ты, товарищ Николаев, кругом неправ! Не обязан я представляться, коли подозрительную личность вижу, понял? И самогонку не пил!

– Вот видишь! Бывший красноармеец с фронтов Гражданской войны пришел, на которых кровь проливал, а ему наган в харю – подозрительная, мол, личность! Мне-то что, по политической части мне все равно ничего не будет. Я ведь на голову раненый, у меня и справка есть. Под политику меня и Чека подвести не сможет. Не, теперь-то точно на тебя жалобу накатаю – и Курманову и в губком партии! Курманов-то Алексей – мой старый фронтовой друг.

– Ладно, ладно, товарищ, – затряс ручонками Зотин. – Ты меня не видел, я тебя не знаю. Прости, уж так вышло. У Алексея Николаевича Курманова дел непочатый край – чего ему с каждой жалобой разбираться?

– Ну, подумать надо, – почесал Иван затылок, делая вид, что думает. На самом-то деле он не собирался ничего писать, а уж тем паче жалобиться. Только знал эту породу мелких начальников, которые при первой же возможности постараются напакостить. Решившись, махнул рукой: – Ладно, уговорил.

– Да ты и сам, говорят, в ВЧК служил, пока не выгнали? – обронил Зотин, с любопытством посматривая на отставного солдата.

«А начмил-то не так прост», – хмыкнул про себя Иван, но вслух сказал:

– Не выгнали, гражданин начальник волостной милиции, а я сам как есть добровольно ушел в Красную Армию! – со значением поднял палец. – Потому, коли я ныне обратно в Чека попрошусь, они меня к себе взять должны. И не просто должны взять – а обязаны!

– В Чека, говорят, паек в два раза выше, чем у нас, и жалованье не в пример больше, – неожиданно вздохнул Зотин.

Отставной комвзвода РККА посмотрел на растерянное лицо начальника волостной милиции. Вроде, несмотря на белесые усики и толстомордость, в нем проснулось что-то человеческое. Неожиданно для себя Иван Афиногенович предложил:

– Ты это… товарищ Зотин… вот что… Давай-ка, в деревню вернемся да выпьем за знакомство. Ты ж небось лучше меня знаешь, где самогоночку можно найти?

– Так я вроде на службе, – сдвинул Зотин фуражку и с сомнением почесал за ухом. – Вдруг начуездмил с проверкой?

– Так ты на службе и выпей, – посоветовал Иван. – Кто тебя проверять-то станет? В нашу деревню из Череповца никто не приедет. А коли в волость прибудут, так скажешь – ездил, мол, с новоприбывшим демобилизованным солдатом знакомиться на предмет изъятия оружия! Да, можешь даже рапорт написать – так, мол, и так, проверено оружие у гражданина Ивана Николаева, демобилизованного красного командира, но обнаружено, что оным оружием гражданин владеет законно, потому что оно является наградным и именным. Тебя потом начальство за бдительность похвалит. Может, премию выпишет.

– Эва как загнул, – с уважением посмотрел милиционер на солдата. – Ишь, на предмет изъятия! Надо запомнить. Может, и впрямь похвалит.

– Запоминай, не жалко, – великодушно разрешил Николаев. – Можешь на бумажку записать. Я, когда в трансчека служил, насобачился рапорта писать. Такие заковыристые бумаги сочинял, что без косушки не разберешь! Ну так как насчет выпить-то?

– К Фроське пошли, – решительно заявил милиционер. – У нее самогонка самая лучшая, двойной выгонки. Я ейную бутыль как-то в город возил, начальству в подарок. Так мне наш начуездмил сказал – продирает, мол, лучше всякой водки! Даже разрешил самогонный аппарат не изымать.

Самогонки Фроська выставила целую бутыль, а из закуски только пучок зеленого лука. Зотин, оглядев стол, скривился:

– Ты чё, Фросенька, закусить-то че-нить дашь?

– А ты чего, жрать ко мне пришел? Со своей жратвой надо ходить! – рыкнула баба. – Если бы не Иван Афиногеныч, так тебя бы и на порог не пустила. Ишь, ездят тут.

Зотин, собрался обидеться за нелюбезный прием, но передумал.

– Фрось, не серчай, – заюлил начволмил.

– Больно надо, – фыркнула Фроська, поглядывая на Ивана.

Коротконогий и толстопузый Зотин, хотя и был начальником, но рядом со статным солдатом проигрывал.

«Вот я тебя, заразу, под статью как-нибудь подведу, за самогоноварение! Замучаешься штрафы платить!» – мстительно подумал Зотин, перехватив взгляд подруги, брошенный на Ивана Афиногеновича.

– Фрося, а в лавке на деньги купить чего-нибудь можно? – поинтересовался Николаев, присаживаясь на хлипкий городской стул, невесть каким макаром оказавшийся в крестьянской избе.

– Ну, если купилка есть, я бы сбегала, – сказала молодуха, обводя взглядом мужиков.

Начволмил зашмыгал носом и отвел глаза. Фроська понимающе хмыкнула – еще бы, с его-то нищенским жалованьем да тремя ребятишками…

Николаев, усмехнулся и полез в карман. Вчера, когда разбирал сидор, оставил часть денег дома (тратить-то на что?), а пару «лимонов» совзнаками сунул в карман – как чувствовал, что понадобятся. Вроде пока совзнаки принимают. Вытащив из кармана все бумажки, вложил их в горячую ладошку Ефросиньи. Сжимая бабе пальчики, проникновенно попросил:

– Нам с товарищем начволмилом возьми закусить да себе чё-нить вкусное прикупи. И сдачи не надо.

Едва успели мужики выпить по второй-третьей, как прибежала запыхавшаяся Фроська. Выкладывая на стол немудреные покупки – городскую булку, ливерную колбасу и с фунт окаменевших пряников, похвасталась:

– А я-то такое слышала! Говорят, скоро самогонку всем гнать разрешат, а тем, у кого аппараты конфисковали, обратно их возвернут.

Зотин поперхнулся самогонкой. Откашлявшись и кое-как восстановив дыхание, спросил:

– Это где ж ты такое услышала?

– В лавке и услышала, – сообщила молодуха. – Говорят, у амбаров мужики собрались, хотят с тебя штрафы обратно вытрясти.

– Мать твою так! – всполошился начволмил. – Это что ж, бунт против Советской власти? Так мне ж надо в город ехать, начальству докладывать да чоновцев поднимать…

– Чего это сразу в город, к начальству? – хмыкнул Николаев. – Может, они просто так собрались? Фрося, ты сама-то мужиков видела?

– Сама не видела, врать не буду, – помотала головой Фроська, пытавшаяся размочить в молоке пряник. Захрустев, выругалась: – Вот ить, лавочник-то, собака худая – вечно черствые возит.

– Это он в городе скупает по дешевке, а вам перепродает, – объяснил Иван.

– Да что вы о всякой ерунде-то болтаете! – возмутился Зотин. – Тут вон, бунт на носу, а вы…

– Да погоди ты, какой бунт, – отмахнулся Иван. – Был бы бунт, давно бы сюда пришли, тебя за одно место взяли. Сиди, как сидел, самогонку пей.

Начальник волостной милиции немного успокоился, но на месте ему не сиделось.

– Слышь, Фрось, а у каких амбаров мужики собрались?

– У тех, что к Осеевской ближе, – сообщила молодуха, подавляя смешок.

– А у тех, что по дороге к Абаканову, никого нет? – поинтересовался Зотин и потянулся к фуражке. – Поеду-ка я по делам, в волость!

– А мне что, одному тут пить? – возмутился Иван. – Я ж один не пью.

– Да ты не переживай, – успокоила Фроська, подсаживаясь к столу. – Я с тобой рядышком посижу.

– Чего ж рядышком-то? – возмутился начволмил. – У тебя вон в огороде дел много. Вон шла бы картошку окучивать. Товарищ Николаев без тебя выпьет.

– Подождут дела-то мои, – отмахнулась баба. – Корова в стаде, овцы в загоне, а картошку еще огруживать рано. Авось по глоточку с родичем выпью, так ничего не будет. А ты чего, возревновал никак?

Зотин уже давно приревновал Фроську к солдату, хоть тот и бывший командир. Но признаваться в этом начальнику милиции с партбилетом и отцу троих детей было неловко. Потоптавшись в дверях, начволмил плюнул и вышел к кобылке, что смирно паслась во дворе, объедая одуванчики и молодую крапиву.

Когда мимо окошка проехал начволмил, старательно отворачивавший в сторону красную морду, Иван усмехнулся и спросил:

– Про самогонные аппараты да про мужиков сама придумала?

– Вот еще! – фыркнула баба. – Про аппараты давно слух идет. Мол, раз Советска власть разрешает частную торговлю, так и продажу самогонки скоро разрешит. Ей, власти-то нашей, жалко, что ли? Ну, – лукаво посмотрела Фроська, – может, че-то и сочинила.

Иван Николаев усмехнулся. Можно бы поговорить с бабой, что власть жалеет загубленное зерно, пущенное на самогонку, да про то, что из-за пьянки в деревнях каждый год убивают и калечат столько народа, что не в каждом городе живет, но вместо этого налил себе полный стакан и позвал бабу:

– Иди ко мне, выпьем…

– Так ты мне-то и не налил! – возмутилась Фроська.

– А мы из одного попьем. Али побрезгуешь? Садись, – указал Иван на свои коленки.

– Чё это я к тебе на коленки-то буду садиться? Много вас тут таких.

Но на коленки присела. Устраиваясь, усмехнулась:

– Я же тебе сейчас все отсижу. Четыре пуда во мне с лишним.

– Эх, Фроська, где ж ты раньше была? – усмехнулся Иван и, отпив из стакана глоток, потянулся к губам молодухи: – Ну-кось…

Фроська не воспротивилась, ответила на поцелуй. Робко и даже как-то неумело. Похоже, целоваться баба не умела.

– Иван Афиногенович … Ваня, меня последний раз на коленках держали, когда девчонкой была. А целовалась… ой, не помню когда. С Пашкой еще.

Поцеловав еще раз сомлевшую Фроську, передал ей стакан:

– А теперь – ты глоточек да меня поцелуй…

Фроська отпила свой глоток и крепко прильнула к губам солдата. Отпрянула.

– Я ведь девчонкой была, когда тебя на службу-то брали. А на тебя я сразу запала – ладный, красивый. Я ведь и за Пашку-то замуж пошла, потому что он на тебя похож. Так ить убили Пашку-то! Иван… Ваня, ты не думай чего, я баба честная. Я только неделю с Пашкой-то пожила, а больше никому не давала. А ить просили! Да ну ее, самогонку-то. Давай целуй крепче…

По страницам газеты «Коммунист» за 1922 год

Комиссия по ликвидации безграмотности

«Образована Всероссийская чрезвычайная комиссия по ликвидации безграмотности. В Череповецкой губернии сельского населения неграмотными было свыше 2/3 (284 620 человек), в городах – 1/3 (12 825 человек) населения. Как и везде в губернии, стали открываться ликбезы (пункты ликвидации безграмотности) и избы-читальни.

Самое активное участие в этом процессе принял комсомол, выдвинувший лозунг: «Каждый грамотный должен обучить хотя бы одного безграмотного».

Только совместными организованными усилиями можно превратить голодную деревню с угрюмым, неопрятным жилищем, с постоянным проклятием нависающей нужды и непосильного труда – в свободную обновлённую деревню с широким простором превосходных полей, здоровым скотом, уютными домами…

Торговцев самогона – к расстрелу

Самогонка, несмотря ни на какие меры борьбы, продолжает литься рекой и в деревне, и в городе. В деревне почти ни один церковный праздник не проходил без драк и убийств в пьяном виде. Борьба ведется. Милиция отбирает десятки самогонных аппаратов. Сотни самогонщиков привлекаются к ответственности. И все-таки убыль самогонщины мало заметна. Почему народные суды забыли постановление Губисполкома о выселении в Сибирь злостных самогонщиков? Необходимо усилить репрессии. Напомним, как в первые дни после Октябрьского переворота, подстрекаемая врагами рабоче-крестьянской революции, несознательная толпа бросилась громить винные погреба. Революция погибла бы в чаду алкоголя. Положение было спасено только тем, что без всякого миндальничания пущены были в дело пулеметы. Не слишком ли милосердно наше теперешнее законодательство?

Редакция получает массу писем с мест, вопиющих о неисчислимом вреде пьяного разгула. Письма указывают как на необходимую решительную меру – на увеличение наказания вплоть до расстрела».

С громкоговорителем по деревням

Череповецким губернским отделением общества «Друзей радио» был сделан агитационный выезд с громкоговорителем в деревню Вауч. К 12 часам установили мачту, натянули антенну. Один конец антенны прикрепили к колокольне.

Желающих послушать радио было много. И вот раздается голос из репродуктора: «Всем, всем, всем! Говорит Московская центральная радио-телефонная станция имени Коминтерна…» Моментально затихают разговоры, и все устремляются поближе, чтобы лучше слышать. Удивляются: «Эка штука, без проводов, а слышно». А одна старушка заметила: «А все ж без Бога не обошлось и тут!» Это она к тому, что один конец антенны был подвешен к колокольне.

Глава третья. Два товарища

В грязном коридоре губисполкома – бывшем уездном казначействе, Николаев провел все утро. Успел повидать пару знакомых, перекинуться ничего не значащими словами и до одури накуриться. Хотелось есть, но отходить опасался – место займут.

Очередь к заветной двери, на которой красовалась корявая надпись: «Начотделуправ ЧГИК тов. Курманов», двигалась медленно. Народ подобрался разный. Похмельного вида мужичок твердил, что самогоновку гнал исключительно в личных целях, потому как с детства мается язвой желудка, дородная дама, похожая на купчиху, пришла узнать – когда грядет амнистия для супруга, угодившего за решетку за укрытие от налогообложения мельницы, а рыжий парень, похожий на беспризорника, хотел получить путевку в колонию.

Перед Николаевым стояла тетка неопределенного возраста, укутанная в две шали, и бубнила что-то под нос.

– А вы, гражданочка, по какому вопросу? – поинтересовался Иван от скуки.

– Да зять, чтобы ему провалиться, заразе! Самогонку пьет, как не в себя. А напьется – кол в руки берет да дочку начинает вокруг дома гонять! Дочка-то, та еще дура, что замуж за такого пошла, да мне ж от соседей стыдно.

– А чего в исполком пошла? Может, надо в милицию сходить?

– Так он, зять-то, сам милиционер. Ходила к начальнику, тот к комиссару отправил. А комиссар грит: пьет, мол, твой зять не на службе – сама разбирайся. Пил бы на боевом посту, отдали бы под трибунал, за дис… за дескре… – запуталась тетка, пытаясь выговорить незнакомое слово. – Ну, за дистрацию органов власти. А на службе пьяным не замечен. Будь коммунистом, другое дело – вызвали бы на партсобрание, строгача влепили. Вот, может, этот начальник поможет.

– А чем он помочь-то сможет?

– Коли начальником поставили, обязан помочь. Мне, главное, чтобы зять пить перестал. Или чтобы пил, но дочку вокруг дома не гонял.

– А если не поможет? – спросил Иван, потешаясь в душе над теткой.

– Пойду выше, – отрезала тетка. – Если надо, до самого товарища Троцкого дойду!

– Эх, тетка, без толку ты по начальникам ходишь, – встрял в разговор солидный мужчина, по виду – нэпман. – В таком деле никто не поможет. Думаешь, они твоего зятя от пьянства отучат?

– А что делать-то? – плаксиво отозвалась баба. – Я уже Николаю-угоднику не одну свечку ставила, Ксюшеньке-петербурженке молилась, не помогает! Вот пусть власть расписку с зятя возьмет, что пить не будет!

– А сама-то куда смотришь? Поговорила бы с зятем-то, – посоветовала «купчиха».

– А то я не говорила?! Так он меня подальше посылает, по матушке.

– Ну, так и шла бы себе, – лениво обронил нэпман.

– Куда шла? – растерялась жалобщица.

– Да туда, куда зять посылал, – заржал нэпман.

– Ах ты, зараза! – заорала тетка, но из дверей вышел унылый мужик, которого заставили отрабатывать гужповинность. Видимо, начальник ничем не утешил бедолагу.

Николаев уже настроился, что тетка будет долго изливать душу, но та, на удивление, быстро выскочила и пошла, что-то бормоча под нос. «Ну, точно, к Троцкому пойдет жаловаться!» – развеселился Иван, едва не пропустив очередь. В распахнутую дверь уже пытался втиснуться толстый нахальный мужик.

– Ну-ка, товарищ, – твердо ухватил Иван наглеца под локоток. – Моя очередь.

– Да я… – оттопырил брюхо здоровяк.

– Ты-ты… – улыбнулся Иван и ткнул указательным пальцем толстяка в брюхо, отчего тот ухнул, как проколотый пузырь, и выпустил воздух.

Николаев аккуратно отодвинул наглеца в сторону и прошел в тамбур, между коридором и кабинетом, где сидела худосочная барышня в жеваной блузке, долбившая одним пальчиком по клавишам «Ундервуда».

«Могли бы начальнику пофигуристей девку найти», – посетовал Иван.

– Мне к Алексею Курманову, – улыбнулся он худосочно, как улыбаются несчастным и обездоленным.

– Вы, по какому вопросу к товарищу Курманову? – спросила пишбарышня.

Отчего-то заробев, Иван торопливо сказал:

– Товарищу Курманову передайте – друг его фронтовой, Николаев Иван. Мы с ним вместе в империалистическую воевали.

– Сейчас доложу, – подавила барышня зевок и скрылась. Вернувшись, строго сказала: – Товарищ Курманов вас примет. Но у вас, товарищ, пять минут! – Приоткрыв дверь в коридор, сообщила очереди: – Товарищи, на сегодня прием закончен. Через двадцать минут у товарища Курманова важное совещание. Завтра, завтра приходите, товарищи…

«Ну и ну!» – подумал Иван, торопливо проходя в кабинет. Вдогонку ему кто-то завистливо выматерился. Хотел обернуться, но не стал. Нехай завидуют, сволочи!

В небольшой комнатке, заставленной шкафами с растопыренными дверцами, из которых выпирали папки и бумаги, за огромным столом сидел человек в солдатской гимнастерке и старательно писал химическим карандашом в самодельной тетради.

– Здравия желаю, господин-товарищ младший унтер-офицер! Старший унтер-офицер Николаев в ваше распоряжение прибыл! – шутливо доложил Иван, распахнув объятия: – Здравствуй, Леха!

– Здравствуйте, товарищ, – сухо отозвался старый друг, не отрывая глаз от писанины. – Садитесь.

– Леша, это ты? – нерешительно спросил Иван, присев на краешек стула. Вроде по фигуре и по лицу – он.

– Алексей Николаевич, – поправил Курманов и, подняв-таки взгляд, сказал: – Слушаю вас внимательно!

Ивану показалось, что ему принародно плюнули в лицо. Немного помешкав, встал, надел фуражку:

– Извините, товарищ. Думал, друга своего фронтового повидаю, да обознался. Похожи вы с ним, – криво усмехнулся, добавив: – Были похожи.

Повернувшись, пошел к выходу, но в спину ударил голос:

– Постойте, товарищ.

Ивану обида застила глаза так, что хотелось не то плакать, не то морду кому-нибудь набить, ногой открыл дверь кабинета.

– Да постой ты, – схватил его за руку начальник отдела управления. – Сядь!

Курманов с трудом усадил Ивана на стул и сел рядом.

– Иван Афиногенович, не сердись! Пойми, я на службе. Значит, тут я тебе не фронтовой друг Леха Курманов, а Алексей Николаевич, товарищ Курманов, ответственный работник. А ты для меня не старослужащий Иван Афиногенович, что премудрости воинской наставлял, от фельдфебеля защищал, а товарищ Николаев. Понял, Афиногеныч?

– Так точно, товарищ Курманов, понял, – глухо ответил Иван. – Разрешите идти?

– Да ничего ты не понял! – подскочил Алексей. – Я как начальником стал, ко мне с прошениями идут – не брат, так кум, не кум, так сосед. Тому справку выправить, чтобы от налогов освободили, этому земельки бы прирезать, тьфу. А откажешь – обижаются! Как так, Лешка Курманов, нос задрал выше Ивана Великого, для родичей с соседями расстараться не хочет?! Не серчай, а? – просительно посмотрел начальник отдела на старого товарища, обнимая его за плечи. – Я с этой службой сам скоро с ума сойду.

– Да ладно, – примирительно сказал Иван. – Я понимаю. Сам начальником в трансчека служил, знаю, каково оно – отказывать. Но не боись, Алексей Николаич – мне от вас ничего не надо. Терпеть не могу просить.

– Помню, – с уважением кивнул Крманов, перебираясь обратно за стол. – Ты, извини Иван Афиногенович, дел у меня завал. Как-никак начальник управления административных органов. В подчинении – губмилиция, уголовный розыск, лагерь исправительный. Почитай, кроме ВЧК – ну, ГПУ теперь, все силовые структуры. Каждый день жалобщики табунами идут. Вон, тетка пятый раз пришла на зятя жалобиться. А я что сделаю? На службе парень в рот водки не берет, пьяным никто не видел. И соседей уже опрашивали – божатся, что ни разу не видели, чтобы он жену свою колом гонял. Так-то вот. Если за одни слова из милиции выгонять, кто работать будет? Там и так-то только половина штата. Коллегия через десять минут, а у меня еще конь не валялся…

– А что на коллегии? – усмехнулся Николаев, вспоминая заседания, на которых и ему приходилось бывать. Помнится, речей произносилось много, а толку – нисколько.

– Да все тоже… – неопределенно протянул Курманов.

– С дезертирством вроде дел не должно быть – война закончилась, – стал рассуждать вслух Иван. – Кто саботажил, тех давно в расход пустили, а контрикам в нашей губернии взяться неоткуда. А возьмутся – так это Чека решать станет, не милиция. Разве что борьба с самогонщиками да конфискация оружия. Так?

– Точно, – кивнул Курманов и с любопытством посмотрел на Ивана: – А ты, Афиногеныч, откуда знаешь?

– Ну как же не знать? – усмехнулся Николаев. – С оружием – тут все просто. Так и в семнадцатом было. Народ с фронта пёр, у каждого если не винтарь, так наган с собой. А после Гражданской так у половины «максимы» стоят. А оружие – это для новой власти одна сплошная головная боль. И с самогонкой все просто. Я уже наслушался, как милиционеры с самогоноварением борются. День борются, ночь борются, пока все, что изъяли, не уничтожат. Ух, люто уничтожают!

– Ну, бывает и такое, – не стал кривить душой Алексей Николаевич. – Разбираемся, под суд отдаем. Ну сам понимаешь, где сейчас людей-то в милицию набрать? Оклад мизер, обмундирование – только звездочки синие прислали. Еще хорошо, паек выдают да одежду какую-никакую подкидывают. Цинцарь, бедолага, с ног сбился, чтобы хоть как-то народ на местах удержать.

– А что, губначмил до сих пор Цинцарь? – удивился Иван.

– А куда ему податься-то теперь? – пожал плечами Курманов. – В Венгрию вернется, так расстреляют его.

Людвиг Людвигович Цинцарь, бывший гонвед австро-венгерской армии, попав в русский плен, строил шлюзы на реке Шексне. После революции стал активным борцом за Советскую власть. Правда, бравый интернационалист, по-русски, помнится, говорил плохо.

– Как он? Русский язык выучил?

– Материться умеет, а что еще? – усмехнулся Алексей. – Как выдаст: «В душу твою колом да в титулярного советника, через два присвиста!», не то что подчиненные – лошади шарахаются! Бюро губкома ему уже два выговора влепило за матюги. Ну, Цинцаря на повышение скоро пошлют, Крымской милицией руководить, он уже и дела сдает. Степанова Виктора не помнишь? Тоже из наших, из Кириллова. Правда, не из солдат, а из матросов балтийских, – с легким сожалением добавил он. – Но не анархист, большевик. Замом у Цинцаря ходит, недавно орденом наградили, за подавление Кронштадтского мятежа.

– Кто еще остался? – поинтересовался Николаев, подразумевая тех, кто устанавливал когда-то новую власть в Череповецком уезде. – Я ведь из армии неделю назад пришел, ничего не знаю. Сам понимаешь – встретили, то-сё.

– Жена-то рада небось, – кивнул с пониманием Курманов, а Иван, смущенно кашлянув, не стал рассказывать, что неделю провел у вдовой солдатки.

– Ладно, Алексей Николаевич, – поднялся Николаев со стула, заметив, что друг украдкой поглядывает на стол, где лежали бумаги. – Не буду тебя задерживать, пойду я. Дела у тебя.

– Дел – начать и кончить, – с облегчением сказал Курманов, провожая старинного приятеля. – Ты уж не серчай, Иван Афиногенович. И у нас завал, а что в Поволжье творится – слышал небось?

– Как не слышать, – вздохнул Николаев. – Народ, говорят, с голодухи не то что траву, а мертвяков ест.

– Вот-вот. Думать надо, как Поволжью помочь. Мы не поможем, никто помогать не станет. Прости, – еще раз повинился Алексей. – Давай-ка сегодня вечерком, часов в восемь, а лучше в девять, ко мне домой приходи. Чайку попьем, о жизни поговорим. Я в бывшем доме купца Чеснокова живу, на Социалистической. Ну, бывшая Благовещенская. Там рядом еще училище женское, кирпичное. Ты где остановился?

– Да нигде пока. Думал, с тобой повидаюсь – да засветло и обратно. Брат у меня здесь двоюродный живет, переночевать пустит.

– Подожди-ка, – остановил его Курманов и, отойдя к столу, оторвал от «обойной» тетрадки клочок, нацарапал что-то. – Я тебе записку дам, в Дом крестьянина – на улице Ленина, Крестовская бывшая, найдешь. Возьми, не выделывайся, – всунул Алексей бумажку. – У себя бы поселил, да негде. Значит, жду тебя в девять. Посидим, чайку попьем, по душам поговорим. Ну, давай пять… – протянул он широкую ладонь.

– Будет десять, – пожал Иван протянутую руку и подмигнул начальнику отдела: – Может, взять чего? Вроде… – щелкнул он себя по горлу.

– Н-ну, сам смотри, – неуверенно сказал Алексей. – Из меня-то питок, не очень.

Иван вспомнил, что в госпитале Лехе вырезали не только германскую пулю, но и то место, где она сидела – добрую треть желудка.

Первым делом Николаев отправился в военкомат. Пожилой военком с лицом застарелого язвенника равнодушно полистал бумажки, переписал данные в толстую книгу учета и выдал карточки на бесплатные обеды в столовой.

– Положено вам как демобилизованному красному командиру на месяц, – пояснил военком. Честно предупредил: – Только харч там не очень. Но в других губерниях и того нет.

Насчет харча Иван убедился на собственном брюхе. Суп из вяленой воблы и прогорклой квашеной капусты на первое, на второе – шрапнель, осточертевшая еще на фронте. Слышал, что перловку можно приготовить так, что пальчики оближешь, но верил в это с трудом.

Запив обед мутноватым пойлом, именовавшимся чаем, Иван торопливо выскочил, мечтая отыскать глоток самогонки, чтобы перебить отрыжку.

Биржа труда ничем не порадовала. Выстояв очередь, которая была длиннее, чем к кабинету Курманова (зато двигалась живее), выяснил, что могут предложить лишь должность постового милиционера да место в артели слепых. Артель отпала сама собой, а идти в милицию не хотелось, да и жалованье там – миллион рублей старыми деньгами, едва хватит на буханку хлеба, а паек, говорят, с прошлого года не давали. Работница биржи заикнулась о бесплатных милицейских талонах в столовую, но при воспоминании о сегодняшнем обеде Ивану опять захотелось самогонки. Повезло лишь в Доме крестьянина. Дежурный (по виду – из бывших половых) заявил, что «местов нет и не предвидится», но взглянул на Лешкину записку, сбледнул лицом и выдал ключ.

В нумере имелась кровать, заправленная солдатским одеялом, шкаф со сломанной дверцей и стол с графином воды, без стакана. Иван от усталости сделал глоток прямо из горлышка, но тут же выплюнул – не иначе воду не меняли с прошлого года. Еще немного – в графине лягушки заведутся. Спускаться вниз и материться с дежурным не хотелось, потому просто прилег поверх одеяла и подремал пару часов.

Перед тем как отправиться в гости к Курманову, Николаев решил поискать гостинцев – не идти же с пустыми руками! На рыночной площади уже никого не было, пришлось двигать на вокзал. Знал по опыту, что там всегда кто-нибудь торчит в надежде продать бутылку-другую самогонки пассажирам проходящих поездов.

На перроне, рядом с залом ожидания, до революции был ресторан. Местные барышни, совершали променад под ручку с кавалерами, глазея на проходившие поезда, а мальчишки, к ужасу вокзального жандарма, норовили подложить на рельсы кованые гвозди, чтобы раскатать их на ножички. В ожидании поезда публика заходила внутрь, где дамы баловались зельтерской водой с сиропом, а кавалеры лафитником коньячка и бутербродом с икрой. Мальчишки из реального училища предпочитали – те, кто помладше, конфеты, а старшеклассники эклеры (чтобы подарить девчонкам из Мариинской гимназии).

До революции Иван был тут один раз, когда их отправляли на службу. Двадцать крестьянских парней, отобранных в лейб-гвардию, на оставшиеся гроши упились сами и напоили сопровождающего унтер-офицера так, что два железнодорожных жандарма, призвав на помощь городовых, грузили новобранцев в вагон, как бревна.

С началом войны начались перемены. Вначале исчез коньяк (сухой закон!) и эклеры (ну и хрен с ними!), после свержения царя пропали конфеты «Жорж Борман» (тоже не жалко – все равно нос оторван!), а перрон заполнился не расфранченными кавалерами и кокетливыми мадамами, а грязными и вшивыми окопниками, дезертировавшими с фронта. Ремесленники, кого не отправили на фронт, были объединены с гимназистками в Единую трудовую школу номер один. Хозяин ресторана Теодор Мани не то сбежал в родную Швейцарию, не то убит в суматохе.

Здание ресторана, зияя выбитыми окнами в полстены, пустовало до апреля 1918 года, пока его не отдали под склад для зерна. Окна забили досками, щели замазали, а охранять мешки с народным достоянием заставили вечно пьяных красногвардейцев (Красной гвардии уже не было, но название оставалось). В одной из ресторанных подсобок в восемнадцатом ютилось транспортное Чека, начальником которого успел побыть Иван Николаев. Помнится, рядом с подсобкой лежали мешки с цементом. Народ думал, что это мука, и норовил украсть.

На пятом году Советской власти в здании снова открыли ресторан. Окон стало поменьше (стекла не напасешься!), зато из-за неплотно притворенных рам доносилась разудалая песня про сизого лебедя, который плыл «вдоль да по речке, вдоль да по канавке».

Бывший командир РККА Иван Николаев поморщился. «Нэпманов», вылезших из всех щелей, как тараканы, он не любил. Заходить в ресторан и обогащать совбуржуев не хотелось, но деваться некуда. Оглядевшись вокруг и не узрев никого, кто мог бы продать «гостинец», Иван Афиногенович вздохнул и пошел внутрь.

В зале, обставленном со смесью нищеты и роскоши – позолоченные столики соседствовали с грубыми столешницами, установленными на козлы, садовые скамейки с изящными креслицами, не иначе из особняка бывшего предводителя дворянства, восседали такие же разношерстные гости. Пиджачные пары чередовались с пропотевшими гимнастерками, а дерюжные армяки и шинели – с кожаными куртками. За одним столом под рюмку коньяка решали какие-то дела цивильные мужчины в пиджаках и шляпах, за другим целовались взасос всклокоченный юнец чахоточного вида и «барышня», годившаяся ему в матери, а за третьим, уставленным пустой и полупустой посудой, пять разомлевших бородачей тянули про речку-канавку.

Иван с удовольствием бросил бы бомбу в эту жирующую сволочь, но, как на грех, не было ни осколочной (или хотя бы фугасной!) гранаты, развернулся, чтобы уйти, а к нему уже подскочил парнишка в несвежей рубахе и когда-то белоснежном фартуке.

– Чего изволите, товарищ красный командир? – угодливо поклонился парень.

Новая форма, которую Иван Николаев успел получить перед демобилизацией, сидела как влитая. Все-таки годы службы даром не прошли – в шинели с «разговорами», при солидных усах, выглядел не меньше, чем на командира батальона. Ну, в губернском городе и за комполка сойдет.

– Я, товарищ, на вынос хотел, – солидно ответил Иван. – Негоже мне тут, с этими…

– Понимаю, товарищ краском. Но не положено-с, – с сожалением вздохнул парень. – По правилам, клиент должен заказ за столиком сделать. Спиртные напитки на вынос продавать запрещено-с!

– Да ну, скажешь, запрещено, – хмыкнул Иван. – Ты же, Кузя, должен знать – мне лишнего не надо.

Парень переменился в лице. Николаев когда-то собственноручно поймал его, когда тот тащил из опломбированного вагона мешок с зерном. Иван имел полное право пристрелить расхитителя народного добра прямо на шпалах, но пожалел. Надавал парню по шее и отпустил восвояси, обозвав почему-то Кузей.

Кузя на самом-то деле был Ванька Сухарев, а зерно пытался украсть, потому что после гибели отца мать и младшая сестра умирали с голоду.

– Иван Афиногенович, для вас… – прошептал Сухарев. – Все в лучшем виде. Только, – замялся он. – Лучше бы с черного хода. Увидит кто, вони будет.

– Лады, – покладисто согласился Николаев. Ну, зачем парня подводить?

Пока огибал длинное здание, Сухарев уже переминался в проеме дверей.

– Вот, – стал он совать в руки Ивану свертки и бутылку.

– Сколько с меня? – поинтересовался Николаев, распихивая гостинцы по карманам.

– Да вы что, Иван Афиногенович?! – замахал парень руками. – Мешок тот всей нашей семье жизнь спас.

Зерно Иван парню утащить позволил. Вначале корил себя за мягкотелость, потому что вагон предназначался для Петрограда, а потом жалел, что не разрешил забрать два мешка – вагон позабыли прицепить к составу и загнали в тупик, где хлеб сожрали крысы. А из-за мешка произошли неприятности – Мусик Рябушкин написал на своего начальника кляузу. Если бы Иван не ушел тогда на фронт, то неизвестно, во что бы это вылилось.

– Да нет, не надо задаром, – покачал Иван головой, вытаскивая из кармана горсть бумажных денег, что оставались от выходного пособия да от выручки за трофейные сапоги. (Наткнулись на остатки белогвардейского обоза, разграбленного буденновцами).

– Точно говорю, не надо, – стал отпихивать парень протянутые бумажки. Потом, оглянувшись, прошептал: – Нэпманы из Петрограда – которые под мужиков в армяках фасонят, второй день пьют. Ну, денег, понятное дело, не считают. Так что – за ихний счет.

– Эх, Кузя-Кузя, – вздохнул Иван и сунул все бумажки, что были в горсти, в карман Ванькиного фартука. – Отродясь объедками не питался!

– Гордый вы, – не то с уважением, не то с насмешкой, проговорил Сухарев.

– Какой есть, не переделать, – хмыкнул Иван. – Если понадобится – заработаю. А нет – силой возьму. Просить Христа ради да подъедать за кем – точно не пойду.

Обязательное постановление в ознаменование 2-летней годовщины свержения самодержавия 11 марта 1919 г. № 1948

Череповецкий Губернский Исполнительный Комитет доводит до сведения всех учредителей города Череповца и Череповецкой губернии, а также и всего населения, что с 12-го сего марта 1919 года улицы города Череповца переименованы и впредь они будут называться:

1. Воскресенский пр. Советский пр.

2. Покровская ул. ул. Зиновьева

3. Петровская ул. ул. Труда

4. Александровский пр. пр. Луначарского

5. Милютинская ул. ул. Деревенской Бедноты

6. 2-я Покровская ул. ул. Р. Люксенбург

7. Благовещенская ул. ул. Социалистическая

8. Дворянская ул. ул. Пролетарская

9. Источническая ул. ул. Детская

10. Заводская ул. ул. Володарского

11. Тюремный пер. пер. Диктатуры

12. Федосьевская ул. ул. Красноармейская

13. Коржавская ул. ул. К. Маркса

14. Садовская ул. ул. Энгельса

15. Крестовская ул. ул. Ленина

16. Казначейская ул. ул. Коммунистов

17. Сергиевская ул. ул. К. Либкнехта

18. Соборный пер. ул. Красный пер.

19. Северный бульвар ул. Заря Свободы

20. Благовещенская пл. пл. Революции

21. Соборная пл. пл. Интернационала

22. Сенная пл. пл. Красная

23. Торговая пл. пл. 25 октября.

Всем лицам и учреждениям предлагается всю корреспонденцию адресовать по новым названиям улиц. Старые названия допускается приписывать в скобках. Городскому отделу хозяйства и благоустройства вменяется в обязанность в 2-х недельный срок со дня опубликования настоящего постановления дощечки со старыми названиями улиц заменить новыми.

Настоящее обязательное постановление входит в силу со дня его опубликования в местной газете «Коммунист».

Товарищ Председателя Горисполкома Золотов.

Секретарь Новожилов.

Об оказании помощи голодающим в Череповецкой губернии

М.Ю. Хрусталев. Русская Православная Церковь в центре и на периферии

Как только открылись масштабы засухи, первым добровольно оказал весомую помощь голодающим Тихвинский Успенский монастырь. Уже к 15 августа 1921 года монастырь, бывший самым крупным среди обителей Череповецкой губернии, пожертвовал пострадавшим от неурожая миллион рублей. В октябре того же года в фонд помощи голодающим поступило 416 тысяч 168 рублей церковного сбора от настоятеля Тихвинского монастыря архимандрита Антония (Демянского).

Декрет ВЦИК от 23 февраля 1922 года о немедленной конфискации церковных ценностей явился полной неожиданностью для духовенства. Декретом предписывалось срочно предложить местным Советам изъять драгоценные предметы из золота, серебра и драгоценных камней, лишение которых не затрагивало интересов самого культа, и передать их в органы Наркомата юстиции. Пересмотр договоров на пользование переданным верующим имуществом необходимо было производить с обязательным участием представителей групп верующих.

Из информационной сводки по губмилиции от 12.10.1922 года.

Угон лошади старым хозяином

7 октября с. г. гр-н Инюткин, проживающий в дер. Кадуй, продал свою кобылу гр-ну Ненашеву, жителю той же деревни. После продажи Инютин и Ненашев отправились к гр-ну Соколову, у которого был самогон, с целью обмыть сделку. После выпивки Инюткин стал жалеть о том, что продал свою лошадь. Соколов стал на сторону покупателя. Гр-н Инюткин ударил бутылкой гр-на Соколова, ушел из дома и угнал свою прежнюю лошадь.

Нанесение телесных повреждений

В дежурную часть Черепумил обратилась гр-ка Баранова Мария Ивановна, 1900 г. р., проживающая в г. Череповце по улице Заря Свободы в частном доме, неработающая, с жалобой на гр-ку Семенову Марию, причинившую ей легкие телесные повреждения, попортившие ее товарный вид. Установлено, что потерпевшая гр-ка Баранова М.И., она же Мурка-Щеголиха, занимается проституцией и подозревается в том, что она подпаивает своих клиентов и забирает у них деньги. 11 октября с. г. Мурку посетил гр-н Семенов В.И., совслужащий, являющийся мужем гр-ки Семеновой, получивший жалованье в размере 400 тыс. рублей совзнаками. После посещения он вернулся домой пьяным и без денег. Гр-ка Семенова отправилась к Мурке-Щеголихе и потребовала, чтобы та вернула деньги, украденные у мужа, а после отказа применила силу. Начальником умил тов. Михайловым по данному факту вынесено следующее решение: гр-ке Семеновой за рукоприкладство вынесено общественное порицание, а материалы по гр-ке Барановой М.И. направлены в народный суд с целью высылки данной гражданки за тунеядство и незаконное занятие проституцией.

Мошенничество с использованием гербовой печати

На территории склада № 2 по проспекту имени тов. Луначарского задержан гр-н Смирнов К.С., житель села Хантоново, 1883 г. р., несудимый. Установлено, что данный гражданин в течение года использовал печать упраздненной Югской волости Череповецкого уезда. Печать была похищена гражданином Смирновым для собственных нужд в бытность его делопроизводителем волостного управления. Используя печать, гр-н Смирнов оформлял заявки на мануфактуру, а затем перепродавал их с помощью друзей. Материалы переданы в ОУР для дальнейшего расследования.

Кража со взломом

В подотдел угро поступило заявление от религиозной общины села Никольского на Выксе о том, что в ночь с 5 на 6 октября с. г. путем распиливания решетки на окне была обокрадена церковь Николы и похищено церковное имущество. Задержаны подозреваемые – гр-н Захалустьев 26 лет и Калюжный 19 лет, оба родом из Рыбинска. Участие в совершении кражи отрицают, но при них были обнаружены инструменты: пила по металлу, пробойник, электрический фонарь, ранее похищенные из кузницы села Никольское, и набор отмычек. Также при осмотре сняты отпечатки пальцев, совпавшие с отпечатками пальцев рук гр-на Калюжного. Дознание по делу не прекращено, так как данные граждане подозреваются в краже из церкви Рождества на Мусоре и часовни Филиппа Ирапского в Череповце. Не исключена причастность данных граждан и к другим преступлениям.

В Чуровской волости произошла кража со взломом из дома гр-на Куприянова М.С. На место происшествия выехал агент угро и собака Атлет. Агент угро пустил собаку по следу, и она привела на хутор Анцифирово, где проживает гр-н Орлов. Данный гражданин пытался скрыться, но был задержан Атлетом.

Неосторожное обращение с оружием

Гр-н Васильев Д., 16 лет, житель деревни Матурино, пошел на гулянку с охотничьим ружьем. Хвастаясь перед друзьями, сказал: «Не умею обращаться с оружием», после чего нажал на спусковой крючок и попал в живот гр-на Симакова 17 лет, от чего тот скончался через три часа. Васильев задержан, ружье изъято.

Изнасилование путем обмана

Гр-ка Танина Мария, 30 лет, сообщила угрозыску, что гр-н Романов, матрос с баржи, завел ее к себе на баржу под предлогом жениться и поимел половую связь, а наутро выгнал и сообщил, что уже женат. Романов связь не отрицает, но говорит, что жениться не обещал. Материалы по делу переданы руководству Череповецкого речного порта.

Глава четвертая. Фантазии Алексея Курманова

«Апартаменты» начальника губернского управления умещались за ситцевой занавеской, отделявшей кровать, застеленную серым одеялом, и стол, заваленный книгами, от общей комнаты. Судя по всему, рядом обитал еще один «угловой» жилец.

– Да… – растерянно протянул Иван, думая, куда бы ему сесть. – Как тут и живешь-то, полицмейстер?

– Давай прямо сюда, – показал Курманов на кровать. – Я же домой только ночевать прихожу, – словно оправдываясь, сказал Алексей, вытаскивая из-под стола хлипкую табуретку.

– Не женат, что ли?

– Женат. Дуня, жена моя, народная учительница. Нынче Красноборской колонией заведует.

– Это где? – удивленно спросил Николаев.

– Там, где Филиппо-Ирапский монастырь был, – пояснил Курманов. – Монахи землю пашут, картошку растят. А зачем им три церкви? Вот, в одной церкви колонию для беспризорных обустроили, а Дуню заведующей назначили.

– Правильно, – одобрил Иван. – Нечего долгогривым лодыря корчить. Пусть Богу молятся в свободное от работы время.

– Вот-вот, – кивнул Алексей, водружая на стол закопченный чайник. – Так, где-то у меня сахар был? А может, уже и нет.

– О, голова садовая! – хлопнул себя по лбу Иван, принявшись вытаскивать из объемистых карманов гостинцы и раскладывать их на столе.

– Ого, – вытаращился Алексей на бутылку хереса, пакет с колбасой и белым хлебом. – Откуда богатство? Никак к нэпманам ходил? На какие средства?

– Были средства, да вышли, – засмеялся Иван, сдвигая книги и пытаясь расчистить на столе свободное местечко. – В прежние годы, коли солдат в запас уходил, денег и на корову хватало, и на дом. А нонче – два раза в лавку сходить, и все. Ты бы, товарищ начальник, лучше стаканы нашел. Херес, он для твоего брюха пользительнее, нежели водка.

– Да где бы еще ее взять, водку-то, – улыбнулся Алексей, вытаскивая вместо стаканов две жестяные солдатские кружки. – Разливай, Иван Афиногеныч.

– Ну, Алексей Николаич, – поднял свою кружку Иван, – за встречу!

Николаев выпил до дна, а Алексей только губы намочил.

– Боюсь, – сказал Курманов, смущенно отставив кружку. – Я как-то с морозца спирта хряпнул, два дня загибался, чуть не помер. С тех пор в рот ничего не брал.

– Ну и ну, – помотал Иван головой. – Ты ж, Алексей Николаевич, на сколько лет-то меня моложе, на пять? Тебе сколько – двадцать семь?

– Да уже тридцать стукнуло.

– Ух ты, время летит, – посетовал Иван. – А давно ли мы День твоего ангела отмечали? Вроде двадцать три отмечали?

– Помню, – засмеялся Алексей. – Утром на плацу фельдфебель глазами сверкает, матерится, кулаками размахивает, а придраться не к чему – все стоят как положено.

– А запах! – протянул Иван. – Ротный командир нос платком прикрывал! Давай еще по чуть-чуть…

– Мне хватит, – твердо ответил Алексей, прикрывая ладонью кружку.

– Ну, нет так нет, мне больше достанется, – пожал Иван плечами, придвигая Алексею хлеб с ветчиной. – Ну, поешь хоть, а то глаза голодные.

– Точно. Чего, думаю, есть-то мне хочется? А я же сегодня ни пообедать, ни поужинать не успел.

– А что, паек для ответственных работников отменили? – удивился Иван. – Я-то думал, что вы как сыр в масле катаетесь.

– Да ну, Афиногенович, какой там сыр в масле! – махнул Курманов рукой. – На месяц положено пятьдесят фунтов муки, картошки тридцать фунтов да капусты. Мясо, если убоина есть. Но по мясу нынче губерния план не выполнила, все в центр отправлено. Ну, масло там, фунт, сахара фунт, если от детских пайков останется. – Увидев непонимание в глазах, Иван, пояснил: – В двадцатом году губерния решение приняла – всем городским детишкам до десяти лет каждый месяц по десять фунтов манки давать, фунт сахара и два фунта масла. Если на эти пайки хватает, то и нам достается. Нет, значит, нет. Иногда вместо пайка деньгами дают. Мне, если старыми деньгами мерить, в миллионщиках ходить можно. Только на один «лимон» разве что фунт хлеба купить можно. Так и то – в этом месяце половину жалованья в «Помгол» отдал.

– А говорят, губернская власть ситный с маслом ест да колбасой закусывает? – ухмыльнулся Николаев.

– По мне, понимаешь, лучше пусть голодно будет, зато совесть чистая. Мне так жить легче. И большинство таких. Есть, конечно, шкурники, к себе гребут. Помнишь, хохол у нас в роте был, что сало втихаря жрал? Ты его, Иван Афиногеныч, колодкой для обуви учил.

– Не помню, – покачал головой Иван. Действительно, не помнил, что «учил» кого-то колодкой для снимания обуви.

– Ну, как же… – слегка растерялся Алексей. – Ты же, батька, его из-под одеяла вытряс, схватил колодку и заставил все сало съесть.

– А! Этот… – вспомнил-таки Иван. – Было дело.

Новобранец Видута, которого он колодкой для сапог заставил съесть за один присест добрых четыре фунта сала без хлеба, с тех пор от него нос воротил. Зато потом, все новобранцы, получив посылочку из дома, бежали к нему и выкладывали все, что присылали. А он, самый старый солдат во взводе (не по возрасту, а по службе!), которого уважительно именовали «батькой», делил все по совести.

– Когда вижу такого, что ситный с маслом втихаря жрет, а народ голодает – твою колодку вспоминаю. Думаю, заставить бы его жрать, чтобы нажрался до посинения!

Разволновавшись, Курманов разлил по кружкам остатки хереса, негромко сказал: – Давай за тех, кто в Пруссии да в Прибалтике лежать остался да на фронтах белогвардейских погиб.

Выпили не чокаясь. Курманов, слегка опьянев, налил себе кипятка, заправив сушеной морковкой. Покосившись на фронтового товарища, усмехнулся:

– А что, Афиногеныч, может, тебе еще чуток?

Иван, которому выпитый херес показался чем-то вроде женского пива, от которого ни в голове, ни в другом месте, радостно кивнул.

– Во! – поднял указательный палец вверх Курманов, забираясь под стол и вытаскивая оттуда косушку, запечатанную сургучом: – Похоже, ее туда давненько заныкали да забыли, а я нашел.

Иван, рассматривая бутылку, только похмыкивал. Последний раз он видел такую году в четырнадцатом. Осторожно сбив сургуч, понюхал горлышко:

– Ишь, водкой пахнет, не выдохлась, – уважительно сказал Николаев и, обращаясь к другу, спросил: – Сам-то как, будешь?

– Нет, хватит, – покрутил тот головой. – С брюхом беда, да и с сердцем что-то не то. Да и тебе косушка на один глоток – тут пить-то всего ничего…

– С сердцем-то давно неполадки? – обеспокоился Иван. – Брюхо-то, понимаю, помню, а сердце чего?

– Э, долго объяснять, – махнул рукой Алексей. – После польской кампании стали виноватых искать. Ну, особые отделы армию шерстить принялись. В первую очередь военспецов, а потом нас, комиссаров. Прихожу как-то, а у меня два латыша обыск проводят. Я спрашиваю: «Товарищи, на каком основании?», а они бурчат что-то по-своему. Спрашиваю: «Где ордер на обыск?», а они – сиди, мол, а не то будет тебе ордер. Тут я не выдержал, за револьвер схватился. Кричу: «А ну, руки вверх, а не то пристрелю, как грабителей!» Они с лица спали, говорят – товарищ Лацис приказал. Я им: «Покажите приказ в письменном виде!» Ну, я их под собственным конвоем до штаба бригады довел, приказал под арест взять.

– Ну а чем все кончилось?

– А чем… Ордера-то на самом деле не было, приказа письменного тоже. Ну нервы помотали. Может, под арест взяли, да тут из столицы приказ – мол, товарища Курманова, за храбрость, проявленную во время польского похода, наградить золотыми часами ВЦИК. Награду следует получить в наградном отделе, в Москве.

– Ну, герой! – уважительно сказал Иван. – У меня только наган именной, от комфронта. А тут часы золотые от ВЦИК! Показал бы, что ли.

Курманов вытащил из кармана здоровенные часы-луковицу. Иван, внимательно их осмотрел, открыл крышку, прочитал дарственную надпись и удивленно спросил:

– А где золото-то?

– А золота-то и нет, – засмеялся Алексей. – Когда во ВЦИК пришел, мне в наградном отделе говорят – есть, товарищ, на вас приказ, только часов золотых нет. Берите серебряные. Ну, не отказываться же?

– Лучше бы тебе орден вручили, – засмеялся Иван. – Представляешь, идешь по Череповцу, а на груди у тебя крест, рядом – «Красное Знамя». Все девки твои!

– В «Торгсине» Георгий мой, – вздохнул Алексей. – А твой-то жив? Помню, когда я пришел, ты уже с двумя медалями щеголял. Знаешь, как я тебе завидовал?

– Сохранил, – хмыкнул Иван и полез во внутренний карман.

Курманов бережно развернул тряпицу и стал перебирать награды – Георгиевский крест и медали. Кроме первой, «За беспорочную службу», тут были «Трехсотлетие дома Романовых» и две георгиевские «За храбрость».

– А я за службу непоротую так получить и не успел, – вздохнул Алексей.

– Да и куда, комиссару, медали-то царские хранить, – понимающе кивнул Иван, убирая обратно свои сокровища.

– Ты сам-то кем на Гражданской был? – поинтересовался Алексей.

– Да кем… Взводным был. Ротой одно время командовал, под Перекопом. Потом, когда сокращение началось, предлагали кадровым командиром стать или инструктором, отказался. Не по мне сопли подтирать.

– Странно, – пожал плечами Курманов. – Я думал, ты не меньше, чем комполка.

– Ну, какой из меня комполка… – смутился Иван. – Ни грамоте толком не обучен, ни желания не было. Это ты у нас до комиссара бригады дослужился. А мы что…

– Я ведь не просто так спрашиваю, – построжел взглядом Алексей. – Мне начальник губрозыска нужен, а у тебя опыт. Ты с какого года в партии? В том смысле, в эркапэбе? Если в эсэрах состоял, это хуже.

– Да я вообще ни в каких партиях не состоял – ни в большевиках, ни в эсерах. Потому даже комбатом не стал.

– Как так? – удивился Курманов. – А как же тебя начальником трансчека назначили?

– А меня никто о партиях не спрашивал, – пожал Иван плечами. – Из Череповца в волость курьер прискакал, бумагу привез – вот, есть решение укома ВКП(б) командировать в распоряжение трансчека товарища Николаева. Прибыл в Чека, там сказали – принимай двух агентов. Один, совсем молодой парнишка, из реалистов, фамилию запамятовал, а второй солдат из слабосильной команды. Как там его, Рябушкин, кажется? Я тогда подумал: на кой мне инвалид, а тут выходит дылда, ряха с сажень. Думаю, ни хрена себе, слабосильная команда! Мне потом мужики рассказывали, что этот… слабосильный, в синематографе перед сеансами гирями народ развлекал.

– Мусик Рябушкин, – кивнул Курманов. – Знаю такого. Он всю Гражданскую в Череповце просидел. Ты же на фронт раньше меня ушел, а мы с ним еще восстание в Шексне ликвидировали.

– А что, у нас еще и восстание было? – удивился Иван.

– А то… – хмыкнул Алексей. – Почитай, половина волостей против продразверстки выступила. А в Чуровской волости белогвардейцы целый полк собрали, станцию Шексну захватили. Дрались, пока из Вологды да из Петрограда бронепоезда не подошли.

– Много народа побили?

– Кто ж его знает? – досадливо поморщился Алексей. – Бронепоезда вначале по деревням стреляли, что вдоль железки. Кое-где ни одного дома не осталось… Королев, военком, приказал, чтобы пристрелочными били и народ бы успел уйти, но кто успел, а кто не захотел… Война. Жалко, учителя старого расстреляли, не разобравшись. Когда мужики собрались, он перед ними выступил, отговаривал. Многие послушались, по домам разошлись. А когда карательный отряд пришел, стали расспрашивать, один мужичонка и вылез – вот, дескать, учитель Смирнов призывал к восстанию! Ну, старика и расстреляли. Потом, конечно, разобрались.

– А с этим, с мужичонком-то, что?

– А что с ним? Он на своем стоял – слышал и все тут! Слышал, как говорится, звон, да не знает, где он. Может, учитель ему когда-то неуд за поведение поставил?

– Мусик Рябушкин?

– Ну, после трансчека его в губернское Чека перевели, в начальники особого отдела. Когда в Воскресенском мужики бучу подняли, он туда с отрядом прискакал, заложников взял, без суда и следствия всех расстрелять приказал. Когда разбираться стали, сообщил, что против него целый батальон был, при пулеметах, при двух полковниках с генералом! Он, мол, приказал чекистам окопы в лесу рыть, а потом целый день отстреливались. А когда патроны кончились, в штыковую атаку пошли! Каждый чекист, дескать, один с десятерыми дрался.

– В лесу, в штыковую?! – удивился Иван. – Это какой дурак в лесу в штыковую атаку ходит? Разделали бы их там безо всяких пулеметов.

– Вот-вот, – развеселился Курманов. – Какому окопнику об этом ни скажешь, ржать начинают. Ну, в городе-то и откуда фронтовикам взяться? Все, кто ни есть, на фронт ушли. Тем более заложников-то все равно расстреляли. На веру слова приняли.

– А где он сейчас, Мусик-то?

– В Вологде, в ссылке. Опять-таки в Кондошской волости, в прошлом году мужики зернозаготовителей побили. Так он туда ездил, всех арестовал, из мужиков кулаками показания выбивал – дескать, они супротив Советской власти пошли!

– А мужики?

– А что мужики? Они на своем – заготовители вместо зерна самогон заготавливали да баб щупали. Вот им и всыпали. Не удалось Рябушкину мужичков под расстрельную статью определить. Иван Васильевич Тимохин, он же сейчас в комиссии партийного контроля, дело рассмотрел, да по полной катушке Михаилу Семеновичу и отвалил – перевел в кандидаты РКП(б), а в губчека такую телегу накатал, что те его из органов в Вологду отправили, комендантом полка. Ну, типа в завхозы. Спасли его. Иначе Тимохин бы его под суд отдал, как Андрюху Башмакова.

– А что с Башмаковым? – полюбопытствовал Иван.

Башмаков – это вам не Мусик Рябушкин. Андрей Афанасьевич революционер с дореволюционным стажем, в эмиграции был. В октябре семнадцатого Андрей Башмаков объявил о победе революции в Петрограде, возглавил Череповецкий Военно-революционный комитет, арестовывал уездного комиссара Временного правительства. Он же накладывал контрибуцию на мировую буржуазию, в лице местной буржуазии – собрал в зале заседаний богатых горожан, выставил на сцене пулемет и пообещал расстрелять каждого второго, если они срочно не соберут деньги. Учитывая, что двумя днями ранее Башмаков застрелил собственного дядьку, отказавшегося давать зерно новой власти, ему поверили…

– В восемнадцатом Башмакову двенадцать лет тюрьмы трибунал присудил за то, что двух человек по пьянке застрелил. Ну, он тогда на фронт попросился, так вместо тюрьмы комиссаром полка сделали. Воевал, говорят, геройски, два раза к ордену представляли, но оба раза отменяли. Опять-таки, стрелять любит направо и налево. Сейчас секретарем Череповецкого укома назначили.

– Ну, ничего себе! – удивился Иван. – Он же тут всех постреляет, к ядреной фене.

– Тимохин вообще считает, что Андрея нужно из партии гнать к чертовой матери. А ежели что, выгоним! Знаешь ведь, как у нас Тимохина уважают? Он, когда с фронта пришел раненый, ему предлагали снова предгубисполкома стать, а то и секретарем губкома – отказался! Сейчас заведующий земельным отделом.

Ивана Васильевича Тимохина Николаев знал и уважал чрезмерно. Народный учитель, старый большевик, организатор восстания крестьян еще в первую революцию, неоднократно бывавший под арестом и в ссылке. Его избрали председателем губисполкома – губернатором, если по-старому, а он добровольцем на фронт ушел. Если бы все большевики были такими, как Иван Васильевич да Лешка Курманов, он и сам бы давным-давно вступил в партию. Только насмотрелся Иван Николаев на разных большевиков, большинство из которых ему ой как не нравилось.

– Ну, как насчет начальника уголовного розыска? – вернулся Алексей к прерванной теме.

– Так сам говорил – партийным надо быть.

– И что? Я тебе рекомендацию дам. Поговорю с Иваном Васильевичем – он не откажет. Предлагают на эту должность Люсю Рябушкина, так мне не хочется. Да и Степанов против. Виктор два года немецкие мины на Балтике вылавливал – слабосильную команду не уважает. Уголовный розыск милиции не подчиняется, но работать-то всем вместе надо. Не хочешь в уголовку – давай в Парфеново, председателем совхоза.

– Кем? – вытаращился Иван. – Так там же монастырь женский!

– Там военный совхоз нынче. Монашки – бабы работящие, овец для Красной Армии выращивают, шерсть прядут. Игуменья что на молитву, что на работу – всех наставит.

– Ну и зачем тогда председатель нужен? – не понял Иван. – Пускай игуменья и будет председательшей.

– Ну, хватил! – покачал головой Курманов. – Игуменья – председатель образцового советского хозяйства? Так над нами вороны хохотать будут! Нет, там солдат нужен. Есть там заведующий, из латышей – Пургаль, он больше в Череповце околачивается, а на хозяйство носа не кажет. Хочешь, заведующим туда поставим?

Николаев, представив себя начальником над монашками, покачал головой:

– Ну уж нет… Не хочу я начальником быть – ни над сыскарями, ни над монашками. Я бы сам по себе.

– Сам по себе… – задумчиво протянул Алексей. – Тут даже и не знаю. Если только землю пахать. Так сможешь ли?

– Землю пахать да зерно сеять, чтобы с голоду пухнуть? Налог-то я с каких шишей платить стану?

– Неправильно ты рассуждаешь, Иван Афиногенович, не по-советски, – твердо сказал Курманов. – Ведь что на десятом съезде товарищ Ленин сказал? Он сказал, что нужно от продразверстки перейти к продналогу. Что это означает? А то, что крестьянину будут заранее сообщать, сколько он должен сдать налога государству. Не будут все подчистую выгребать, как в войну, а столько, сколько положено. Значит – можно будет тебе и братьям твоим все излишки себе оставлять. Или в город отвезти, продать.

– Землю, Леша, мне только на корове пахать придется. Двое братьев у меня, отец, а лошадь одна на всех. Так много ли на одной-то вспашешь? Баба моя в Гражданскую одна осталась, пришлось ей надел родичам отдавать. А я лишний рот получаюсь. Нет, конечно, – поправил себя Иван. – Землю они не отбирали – хоть сегодня отдадут, а толку-то? Лошади нет, семян нет, купить не на что. А вот налог по полной катушке платить нужно. Скотину опять соломой с крыш кормить? Так у родителей уже вместо соломы земля настелена.

– Ну, Иван Афиногенович, потерпеть нужно. Сам видишь, что творится. Не получится, сам понимаешь, чтобы все и сразу. В Поволжье голод такой, что сами люди солому едят с корой напополам.

– А я слыхал, что уже и людей едят. В поезде рассказывали – мамаша младшего сына сварила, чтобы остальных детишек спасти. Там голод, а у нас нэпманы в ресторанах сидят, вино пьют, жрут в три горла, с девками лижутся. Как подумаю – зло берет! Мы что – за это воевали? За то, чтобы какая-то сволочь на нашей крови да нам же на шею села?

– А меня, думаешь, не берет? – посмотрел ему в глаза Курманов. – Меня иной раз так берет, что думаю – вывел бы свою бригаду да так вдарил по всем нэпманам. Только, Афиногеныч, не может сейчас Советская власть без нэпмана обойтись. Нэпман, он как посредник между селом и городом. Вон в Череповце – пять сапожных мастерских появилось, две механические. С древесиной работа пошла. А что было после войны? Двадцать пять лесозаводов в уезде да сто в губернии – а все стояли! За полгода почти все запустили. Скоро механический завод восстановим, работа у людей будет. А нэпман… Временная это мера. Ну, как только государство сильнее станет – отомрет он, нэпман, как класс отомрет. Понятно, воевал ты, кровь за Советскую власть проливал. Так не ты один. Закончилась война, работать надо. Потерпеть нужно, чуть-чуть. Иван Афиногенович, дольше терпели.

– Дожить бы…

– Ничего, доживем. Эх, деньжат бы немножко! Тогда и литейный завод можно запускать, судостроительный подремонтировать. А там, годик-другой, сами будем деньги зарабатывать. Глядишь, наш Череповец не хуже других губцентров станет!

– А вы клад найдите, – усмехнулся Иван.

– Клад, Афиногеныч, штука хорошая, – кивнул Курманов. – Я когда в госпитале лежал, книжки читал. Вот интересная попалась. Там про моряка одного рассказывалось – уже и не помню, не то Данзас, не то Дантес, кажется. Его в тюрьму безвинного посадили, а из соседней камеры старый аббат, игумен, по-нашему, дырку к нему проковырял, а потом парню про клад рассказал. Дантес этот в тюрьме двадцать лет просидел, потом сбежал. Только, – вздохнул Алексей, – половина листов у книги выдрана была. Не знаю, нашел он клад или нет. Надо бы поспрашивать кого-нибудь, не знают ли эту книгу.

– Так ты жену спроси. Сам же говорил, что она у тебя училкой работает, – предложил Иван.

– Н-ну, жену спрашивать вроде и неудобно, – замялся Алексей. – Я, как с делами разберусь, сам в библиотеку схожу. Мы недавно из помещичьих усадеб книги изымали.

– Книжку про клад почитаешь, сразу поймешь, где клад найти!

– Ну, пусть себе клад лежит, как лежал, – отмахнулся Курманов. – Есть у меня идея получше. Задумка, понимаешь ли, появилась, где деньги взять. У нас ведь губерния земледельческой считается. Денег в казне – с гулькин хрен. Придумал я ипподром открыть.

– Ипподром? А это что такое? – спросил Иван, вспоминая, что где-то он такое слово слышал, но где – не мог вспомнить.

– Ну, это когда лошади наперегонки бегают… – попытался объяснить Курманов.

– А, лошадиные бега, скачки, то есть, – понимающе кивнул Николаев. – Помнится, когда в Гатчине стояли, поручик Шамин деньги казенные на скачках просадил, не на ту лошадь поставил. Пошел, застрелился с горя. Хочешь, чтобы нэпманы на лошадей деньги ставили, а доходы в губернскую казну?

– Сразу видно – бывалый ты человек, догадался! – удовлетворенно воскликнул Курманов. – Но, – поднял он вверх указательный палец, – дело не только в доходах! Жеребцы, которые на скачках побеждать будут, это же лучшие производители. У нас после Гражданской лошадей осталось вполовину того, что при царе было. Зачем кобыл под кого попало подставлять? Так, глядишь, годика за два, за три, мы все конское поголовье восстановим.

– Ну, Алексей! – с восхищением покачал головой Иван. – Мужики сами будут за хорошего жеребца приплачивать. Только … – с сомнением покачал он головой. – Для скачек-то вроде дорожки особые нужны, трибуны сколачивать. Опять-таки, деньги нужны, лес.

– Так ведь не все сразу. Мы зимы дождемся, устроим бега прямо по Шексне-реке. В газете пропишем, местные ячейки озадачим, волостным исполкомам прикажем, чтобы до сведения народа довели – так, мол, и так, в воскресенье лошадиные бега. За первое место, допустим, яловые сапоги, за второе – еще что-нибудь… Ну, по сусекам поскребем, отыщем. Хомуты на складе видел, седла тоже сгодятся. Расходов почти никаких, а мужикам – и почет, и польза. Зато будем знать лучших кобыл и жеребцов. А кто нам помешает ставки на лучших коней принимать? Я уж и в Питер ездил, смотрел, как там ипподром работает, как ставки принимать – ничего сложного. Для начала безо всяких тотализаторов обойдемся. Билетов в типографии напечатаем, кассира посадим потолковее. А уж потом, когда какая-никакая денежка появится, можно и о самом ипподроме подумать, о ставках. Я с Тимохиным говорил. Иван Васильевич поначалу на дыбы – ты, Алексей, коммунист, бригадный комиссар, как о каких-то скачках говорить можешь? А я ему – так мы же с нэпманов деньги-то собираемся брать. Рабочий да крестьянин на ипподром не пойдет, а почему бы у «совбуров» лишние деньги не забрать? Все равно пропьют да на баб истратят. Подумал Иван Васильевич, подумал и говорит: а прав ты, пожалуй!

– А что, пойдет ведь мужик-то, – прикинул Иван. – Зимой все равно делать нечего, а ежели подарки пообещаете. У нас в волости, помнится, мужики на интерес да на пузырь самогона состязались – чья лошадь лучше. Да, Николаич, ты – голова!

Алексей, явно польщенный похвалой, слегка качнулся на табуретке:

– А мне, Иван Афиногенович, понимаешь ли, еще кое-чего хочется…

Курманов смущенно замолчал, видимо, не знал – стоит ли говорить или нет?

– Ну, договаривай, раз начал, – попросил Иван, которому стало любопытно – чего же хочется Лешке, уже ставшему большим начальником в губернии – народным комиссаром стать, что ли? Может, к звездам взлететь?

– Мне, Иван Афиногеныч, учиться хочется, – выпалил Алексей и зарделся, как девка: – Понимаю, что староват. Поздно в тридцать лет на учебу идти, но все-таки…

– Леха, да куда же тебе еще-то умнее быть? – всплеснул руками Иван. – Ты же и так из ума сложен.

– Понимаешь, вроде бы не совсем я дурак. Но чувствую – не хватает мне знаний. Я даже церковно-приходскую школу не закончил.

– Как это? – удивился Иван, закончивший двухклассную школу в селе Абаканово. – У тебя сколько сестер-братьев?

– Два брата старших.

– А я четырнадцатый в семье! Мы хоть и не голодовали, да все равно тяжко приходилось. Помнится, сапоги хотелось, так к батьке пристал – купи да купи! Так пристал, что отец у кого-то денег занял, купил, а как пришел – мне эти сапоги в лицо и швырнул. Как вспомню – до сих пор обида берет. Я же в отход с десяти лет работать пошел. Маленький был, дворнику помогал, а когда двенадцать исполнилось, вместе с отцом да братьями бревна возил в Пошехонье. Впервые досыта наелся, как на службу солдатскую попал. Учится хочу, чтобы и самому жить интересно было, и людям чтобы пользу принести.

– Да, Алексей… – протянул Иван. – Точно, будешь ты наркомом, если только головушку кто-нибудь не открутит. Умных да честных никто не любит.

– Все может быть, – усмехнулся Алексей. Потом вдруг спросил: – Иван, а у тебя какая мечта?

Николаев пожал плечами – на империалистической выжить мечтал, потом о победе над белыми, мечтал о возвращении домой. Брякнул первое, что пришло в голову:

– Я на рассвете мечтаю помереть.

– Чего это ты вдруг? – вскинул брови Курманов.

– Вспомнилось – лежал я в госпитале, о смерти говорили. Мол, морякам погано соленую воду глотать, когда тонешь, летчикам – с неба падать больно, кавалеристам – от шашки или от пики чужой. А пехоте хорошо: пуля в грудь и никаких мучений. Да еще на солнышко взглянуть перед смертью неплохо.

Верно, Курманов и сам такие глупости не раз слышал, потому отвечать не стал.

– Ладно, пора мне, – начал собираться Иван. – Тебе ж небось завтра вставать чуть свет? Заснешь на службе, товарищ красный генерал, и подорвешь авторитет ответственного работника.

– Подожди чуток, – попросил Курманов. Покосившись на косушку, сказал: – Плесни мне на донышко, да и споем нашу…

– Я вернусь в село родное,
Дом срублю на стороне.
Ветер воет, ноги ноют,
Будто вновь они при мне.

По страницам газеты «Коммунист». 1922 год

О коммунальном хозяйстве в Череповце

У нас есть водопровод, но нет канализации. Еще в 1920-м году первый председатель Коммуноотдела тов. Харламов намеревался устроить канализацию. Был составлен проект и смета. Но Харламов погиб в Кронштадте, а после его гибели проект был забыт.

… Не следует забывать, что до революции городская управа занималась благоустройством города за счет займов в банках, на что были построены здания театра (теперь губисполком) и Дворец труда.

Не пора бы и нам брать займы в социалистических банках, чтобы построить новые здания?

Объявляется месячник помощи школам!

Комсомолец, раскуси!

Бородачей порастряси!

Красноармейцы 8-й роты решили раз и навсегда объявить войну матерщине, позорящей звание красноармейца!

2 марта с.г. в 7 часов вечера в районе Борисовской волости мною и членом ВИК замечено падение метеорита.

Доктор Фурнье д, Альт изобрел способ передачи изображения на расстоянии с помощью звуковых волн.

Из доклада студента Вологодского рабфака Григория Зайцева, проживающего на зимних каникулах в Череповецкой губернии, составленный для Череповецкого уездного исполнительного комитета.

Школьное и внешкольное образование

В районе моего проживания школы нет, ближайшая школа в 4 верстах, детишки все неграмотные, а за 4 версты ходить нет обуви и одежды. Всего школ в волости 4. Учительство, кроме школьной работы, среди населения не ведет никакой другой, исключая практикантки, которая вместе с местной молодежью занимается постановкой спектаклей.

Отношение к власти

В отношении к власти наблюдается перелом в молодом элементе, который подходит к взгляду, что ближе Советской власти и компартии к ним нет никаких партий; а вообще дух крестьянина анархический: ни та, ни другая власть не нужна. И только старики и кулацкие элементы еще придерживаются враждебного мнения. Отношение к местной власти не очень лестное, но и не чересчур враждебное.

Быт деревни

Праздники проводятся так же оживленно, как и в довоенное время, одна только положительная черта, что нет такого пьянства и драк, какие были раньше. Причина: волость бедная, не на что гулять. Второе: поумнел народ.

Раньше жена была рабой мужа, он что хотел, то и делал со своей женой. В настоящее время дело обстоит в другом виде. Мужья стали умнее, считают жену как подругу жизни, а не рабу и дают ей полную свободу. Зато отношения жены изменились. Свою свободу они пересолили и теперь стараются подчинить себе мужа, ввиду чего отношения мужа с женой нехороши. Между невесткой и свекровью существуют еще старые традиции, что «свекровь и невестка непримиримые враги». Но уже есть, появляются первые ласточки хорошей совместной жизни. Хотя и мало, но уже есть. Вообще все-таки деревня хотя и черепашьими шагами, и с трудом, но развивается и принимает в себя различные нововведения, т. е. деревня постепенно прогрессирует.

Глава пятая. Враг трудового народа…

– Значит – фамилия, имя, отчество? – казенно-равнодушным голосом спросил чекист. – Сколько лет, какого сословия?

Иван, сидевший на табурете, намертво вмурованном в пол допросной камеры, покорно вздохнул. Назвавшись, отвечал дальше – от роду тридцать три года, по происхождению – крестьянин, до семнадцатого года был на фронте, партийная принадлежность – сочувствующий большевикам, в годы Гражданской войны опять же на фронте, имеет ранения и именное оружие от комфронта. В данный момент – безработный. Мурыжили вторую неделю. Вроде бы все, что можно, выспросили в самом начале. Ан нет – по десять раз записывали ответы на одни и те же вопросы, словно и не было у Советской республики недостатка в бумаге. То, что он защищался от грабителя, оказавшегося чекистом, не верил никто. Или делали вид, что не верят.

Череповецкое губчека, с февраля ставшее губернским отделом ГПУ РСФСР, занимало дом бывшего виноторговца Горбаненко. Может, не самое подходящее место, но должно же губернское управление где-то находится! К тому же новое название ГПУ еще не прижилось и «гепеушников» по старой памяти называли чекистами. Огромный подвал – бывшее винохранилище, был переделан во внутреннюю тюрьму. Если принюхаться, еще чувствовались винные запахи, хотя все вино было выпито еще в семнадцатом – упившихся до поросячьего визга революционеров отливали холодной водой. Кое-кто, дорвавшись до дармовщины, протрезветь не сумел – пошел на тот свет пьяным! Был здесь штурм Зимнего дворца в миниатюре. Кормили сносно – на завтрак и на ужин – ломоть хлеба с воблой, в обед «шрапнель» или щи из капусты. В выходные к завтраку добавляли куриное яйцо! Для питья и умывания стояло ведро, а на оправку выводили по требованию арестанта. Словом, грех жаловаться. Одно плохо – смертельно хотелось курить. Махорку отобрали при аресте, а попросить папироску в одиночной камере было не у кого. Под нарами отыскалась «заначка» от предыдущих сидельцев – парочка окурков, ломаная спичка. Расщепив ее пополам, кое-как протянул два дня.

Сегодня, судя по яйцу, был выходной, но чекисты работали.

– Кого из руководящего состава губкома, губисполкома или губчека вам надлежало убить? Кто послал?

– Никого я убивать не собирался, никто не посылал, – упрямо повторял Иван в десятый или сотый раз и добавил: – К террористам, левым и правым эсерам не принадлежу и никогда не принадлежал.

– А мы, гражданин Николаев, не настаиваем, что вы принадлежите к социал-революционерам, – торжествующе заявил чекист – молодой парень в кожаной куртке. – У нас есть доказательства, что принадлежите к одной из монархистских организаций.

– К какой организации? К монархической? – удивился Иван. – Да вы что, опухли? Я супротив царя два с лишним года воевал!

Не удержавшись, Николаев сказал все, что он думает о царе, монархистах и дурнях, кто причисляет честных красноармейцев к кадетам и прочим контрикам.

Чекист слушал не перебивая, словно пытался запомнить все многоэтажные загибы. Потом с видом циркового фокусника, что вытаскивает из шляпы испуганного кролика, полез в карман.

– Это ваше? – развернул тряпицу с наградами.

– Мое, – не стал отрицать Иван.

– С какой целью носили с собой портреты царя Николашки? – задал чекист неожиданный вопрос.

– Какие портреты? – не понял Иван.

– А это что, хрен в пальто? – повысил голос дознатчик и ткнул обгрызенным ногтем в медаль «За беспорочную службу», на которой красовался портрет последнего императора. – А это – теща твоя? – ткнул «В 300-летие дома Романовых», где были профили первого и последнего Романовых. – Так с какой целью?

– С какой целью? – оторопел Иван. – Никакой цели не было. Просто носил – и все.

– Что значит – просто так? – повысил голос дознаватель. – Вы носили с собой символы свергнутой власти и портреты кровавого царя?

– Я эти награды кровью заработал. А уж носить ли, выкидывать – мое дело! Да и не на груди я их носил, а за пазухой.

– Значит, за царя кровь проливал, награды от него получал? – с удовлетворением сказал чекист. – Так и запишем…

– Пиши, мне не жалко, – пожал плечами Иван и попросил: – Ты бы закурить мне дал да воды попить принес.

– Ничо, на тот свет без курева пойдешь. – Ивану Николаеву стало не по себе. Конечно, трусом он не был – отвыкаешь пугаться за шесть с лишним лет войны, но все же… Одно дело, когда словишь пулю или осколок в бою и другое коли тебя к стенке поставят. Эх, нагляделся он, как к стенке-то ставят. Ничего хорошего! – Ты, мил-друг, меня с контрой-то не равняй, – мягко сказал Николаев, подавив дрожь в кончиках пальцев. – Я, к твоему сведению, в Череповце Советскую власть устанавливал и на фронте против белых воевал!

– Ты хайло-то не разевай, фронтовик сраный! – презрительно бросил ему в лицо дознаватель. – Много вас, героев, развелось. Думаешь, если на фронте вшей кормил, так все можно? Да я таких, как ты, итит твою, сотню положу!

– Чего?! – набычился Иван. – Сотню, говоришь? Да мы таких, как ты, раком ставили!

Николаев соскочил со стула, сгреб чекиста за отвороты кожаной куртки, приподнял и приложил об стену. Дознаватель издал жалобный писк и стек на пол, как весенняя сосулька с крыши… Видимо, услышав шум, в камеру ворвались два здоровых лба, с веселым азартом набросившиеся на подследственного.

«Драться – это вам не кулаками махать! Драться нужно так, чтобы супостату было тесно, а тебе – просторно! Поняли, долбодуи?!» – добродушно приговаривал ротный фельдфебель Елкин, награжденный крестом за Порт-Артур, отшвыривая от себя очередного недотепу. Сколько соплей и расквашенных носов, набитых шишек и синяков было у новобранцев, пока постигали нелегкую премудрость «окопной драки»! Но зато когда врывались в австрийские окопы, то им было просторно, а австриякам тесно. Если бы у каждого солдата был такой фельдфебель, так и войну бы выиграли в году пятнадцатом!

… Оглядывая допросную, где на полу корчились поверженные «супостаты», Иван едва не упустил из виду «дознатчика», подававшего признаки жизни – чекист, малость очухавшись, тащил из кобуры револьвер! Будь это обычный наган, извлечь не составило бы труда. У этого же был маузер в громоздкой деревянной кобуре. Отобрав оружие, стукнул парня кулаком в живот.

Иван Афиногенович связал всех их же собственными поясами, без зазрения совести выгреб из карманов кисеты с табаком (у одного даже пачка «Герцоговины» нашлась) и с наслаждением закурил. Стараясь не слушать угрозы, чтобы не врезать разок-другой, позатыкал парням рты, сотворив кляпы из листов бумаги, «позаимствованных» из картонной папки, на которой было выведено химическим карандашом: «Дело гр-на Николаева И.А., виновного в преступлениях против Советской власти». Матюгнувшись, Иван полистал разнокалиберные листочки.

Как следовало из рапортов, «доведенных до сведения начальника Череповецкого отдела ГПУ, в ночь с 20 на 21 июня (по новому стилю), 1922 года «агенты Череповецкого отдела ГПУ Полозков, Киселев и Королев, заметив на углу Советского проспекта и улицы Ленина неизвестную подозрительную личность, остановили оную для проверки документов, но в ответ на справедливое требование оная личность выстрелила из револьвера системы Нагана, метя в сердце чекиста Королева, но промахнулась. Сделав покушение, преступник ударил в лицо агента Полозкова, потом бежал, но был задержан сотрудниками губчека вместе с милицейским патрулем». Рапорта, составленные на обороте дореволюционных ценников магазина «Зингер», были одинаковые – тютелька в тютельку!

Далее шли листы, характеризующие гр-на Николаева. На осьмушке тетрадного листочка комендант Вологодского кавалерийского полка Михаил Семенович Рябушкин, сообщал, что в ответ на запрос «о личных и деловых качествах гр-на Николаева Ивана Афиногеновича, крестьянина, русского, беспартийного, ранее не судимого, в бытность его начальником Череповецкого транспортного отделения ВЧК, может сообщить следующее – вышеозначенный Николаев при задержании неустановленной мешочницы буржуазного происхождения, вместо поступления с оной по законам революции, выругал мешочницу и подчиненных нецензурной бранью и отпустил домой, попустительствовав тем самым нарушению соцзаконности. Кроме того, оный Николаев самолично отдал мешок зерна мелкобуржуазному прохиндею Сухареву, о чем он, Рябушкин, уведомлял руководство». Иван усмехнулся. Кузька Сухарев, он точно прохиндей. А вот с мешочницей было по-другому. Младший агент Рябушкин, поймав на вокзале старуху-учительницу из Мариинской гимназии, ездившую в деревню менять на хлеб уцелевшие от экспроприации вещи, притащил бабку в отдел и принялся сочинять рапорт для передачи ее в ревтрибунал, а он, начальник трансчека, выставив мешочницу вместе с мешком, велел катиться к едреной фене! Мусику же приказал идти и проверять документы у подозрительных мужиков, похожих на переодетых офицеров.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мануфактурой в деревне называли ткань, произведенную на фабрике.

Вернуться

2

Пелиться (диалект.) – лезть.

Вернуться