# Беспризорница Юна и морские рыбы. Книга 3. Необычайное путешествие воробья по имени Нис и беспризорницы Юны, и что они там нашли, и что потеряли

Эна Трамп

– Я же наврала. Из головы все придумала. Как это может быть? Чтобы я придумала, а оказалось, что есть на самом деле?– Ты сама знаешь как.

© Эна Трамп, 2021

ISBN 978-5-0055-3406-4 (т. 3)

ISBN 978-5-0055-3405-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## Часть 1. ВПЕРЕД, ЗА БЕЛЫМ ВОРОНОМ

### 1. Первое в жизни приключение

Поезд, идущий темной-темной ночью по черному-черному лесу. Рельсы разрезают его, как например такой торт… да? Вот разрезать его на две половинки. Ага; ну вот только теперь еще представим ползущую по этому тонкому разрезу пчелу, а еще лучше муравья. А торт пусть будет величиной с дом! Вот; тогда получится что-то вроде того, как этот поезд полз по этому лесу: трепеща; не чая… ну, чая, чая, который пьют! – ни чая, говорю, ни кофе, чтоб запить этот уж-жасно сладкий и такой… черный… Кто черный – кофе?..

Да лес!!!..

Ладно; это я от радости; а поезд – он ехал себе; а лес – был никакой не торт. А стена! – и эта стена волшебным образом расступалась, распадалась на две половинки, напра-а… – и нале-е-е-е… Во! – по мере того как поезд мчится – у-у-уууу! дым из-под колес, из всех труб искры, – ничего не боясь, куда ему надо. Но вдруг он стал останавливаться.

Почти шагом – и, по мере того, как смолкал грохот колес, вспугнутая до этого, выползала змеей из-под рельсов и поднималась над ним на хвосте, распуская бескрайнюю мантию, тишина. И огромная, черная-черная ночь приняла в свои объятья – поезд, что черепашьим ползком взобрался на пригорок и тут остановился совсем.

Такой пригорок, поросший мягкой, уже уставшей от дымного, длинного лета травой – до самого низа, где, внизу, не было реки или озера? – поди знай наверняка, в темноте. Ни реки, ни озера, ни асфальтной дороги, желающей поднырнуть под железную (так тоже бывает)? Ни какой-нибудь даже захудалой станции!.. А тогда непонятно, с чего бы ему останавливаться в таком месте в глухом лесу посреди черной ночи – когда…

Открылась дверь в каком-то вагоне посередине состава. В девятом, вот в каком: где едет начальник поезда! – и из этой двери, под зад коленом, вылетела маленькая фигурка – и умудрилась на лету одной рукой скрутить назад фигу, а другой вставить в зубы и затянуться один раз сигаретой!

Но тут она так треснулась задом об эту ничего себе мягкую траву, что сигарета улетела куда-то как пуля, а сама – кубарем покатилась вниз, под пригорок, где – теперь понятно? – на счастье, не было ни озера, ни речки! А уж в дверях вагона барахталась в сильных руках другая, еще меньше, и, успев только пискнуть:

– Я ни-ис..! – выпорхнула, как птица воробей, но не взлетела, а тоже покатилась.

Дверь захлопнулась, и поезд тронулся, и через две минуты уже не было ничего, кроме черной ночи, затерянной в черном глухом лесу – ну, еще и рельсы, в которых, если приложить ухо, долго можно ловить перестук колес, уносящих поезд все дальше и дальше.

Тогда над темнотой пригорка взвилось не слишком-то вежливое:

– Гавна не жа-а-алко-о-о! – Ах, вряд ли кто-то из владельцев мог расслышать гневный клич! И словно поняв это и этим раздосадован, голос решительно взял гораздо ниже: – Ну, ты чего разлеглась?.. не выспалась ты, что ли?..

– Я нис…

– Слышали уже, – отозвался бесцеремонный голос, – давай, пошевеливайся!.. Крути педали, пока не дали!..

Ну, здравствуй, беспризорница Юна!!!

Я даже сейчас сама закурю, хотя давно уже бросила, – постой; сколько же..? Десять лет. Да, десять лет прокатилось, как два пальца об ас…фальт, – а у них-то только ночь того самого утра, когда беспризорница Юна и воробей по имени Нис влезли в медленный поезд, выезжающий из города, пересекая так называемое большое кольцо, то есть автомобильную кольцевую, и весь день пролежали вдвоем в одной узкой и глубокой багажной полке над дверью в пустом купе, куда им сразу посчастливилось заскочить, – так что еще неизвестно, больше ли я отдалилась от беспризорницы Юны за эти десять лет, проведенных черт-те-где, чем сблизились беспризорница Юна с воробьем за этот день, проведенный бок о бок?..

Да, похоже, их здорово сблизило – особенно вот сейчас, когда из тьмы в ответ на эти воинственные команды послышалось безмятежное журчание.

Беспризорнице Юне оставалось лишь фыркнуть.

А кто виноват? Что в то время, как она заснула, едва лишь ее бок коснулся багажной полки, так что даже коленки остались висеть над дверью, и всякому вошедшему в купе достаточно было бы одного взгляда вверх, чтобы выйти на цыпочках и вернуться через десять минут в компании начальника поезда, – в это самое время воробей лежала, забаррикадированная ею, в дальнем углу этой жестяной коробки, ниоткуда не видная и сама не видевшая ровным счетом ничего, глотала пыль и предавалась горьким размышлениям о том, как попалась она, воробей, – угодила в самую ужасную, самую тесную клетку, из которой нет другого выхода, кроме – и тут ее начинало так трясти от страха, что весь вагон содрогался, – кроме как к папе и маме; она ничуть не сомневалась, что сейчас, вот сейчас купе распахнется, и в дверях встанут папа и мама:

– Посмотрите на нее! Ну, теперь мы тебя выведем в люди, – конечно, ее и раньше наказывали, но никогда еще в своих проступках она не заходила так далеко, как недвижимо запертая в этой пыльной и узкой коробке;

– и тут же она очутилась в школе, и уже не папа и мама, а учительница, поставив воробья посреди класса, говорила, показывая пальцем:

– Посмотрите на нее! Кем это она себя возомнила, – чтобы отпустить ее на место в недоброй тишине, лишь предвкушающей перемену, когда можно наконец накинуться вместе на воробья и пихать, и стрелять в нее «модэлкой», потому что когда еще кто, вместо того чтоб сидеть в школе в учебный день, попадался в тесной и пыльной коробке?..


### 2. Приятно познакомиться

А теперь остается добавить, что Нис лежала в глубине багажной полки, не зная ничего и лишенная всякой поддержки, не имея во рту маковой росинки, не заснув ни на минуту (она сперва попыталась; и ни у нее чего вышло. Не. – От отчаяния она стала думать по-воробьиному), не смея вздохнуть или шевельнуться – а сколько ей раз хотелось выскочить и закричать, чтоб уж скорее все началось – то есть кончилось? – ровно десять часов без передышки. Все это время Юна спокойно спала (если кто забыл, где она провела предыдущую ночь – пусть читает «Начало»). С девяти утра, когда они вскочили в этот поезд – и до семи вечера, когда в пустом купе наконец-то появились пассажиры.

Папа, мама и двое толстых и крепких детей, с щеками, как яблоки, – в точности таких, какие не проходили мимо воробья в ее школе и классе!

Воробей. Сейчас. Они. Захотят поставить наверх свои сумки – потом наступит молчание на две секунды – потом оглушительный голос…

Они просто запихали их под сиденья. А сами сели сразу есть: огурцы, вареную курицу, консервы из скумбрии – нос воробья улавливал все запахи. Дети – это были мальчик и девочка – затеяли ссориться и драться; мальчик ударил девочку кулаком; тогда девочка специально опрокинула на него лимонад. Взрослые стали орать на них и надавали обоим оплеух; потом все вместе принялись играть в карты. И ТОГДА СЛУЧИЛОСЬ УЖАСНОЕ.

Ей и всего-то требовался какой-нибудь глоток, чтобы утолить жажду, а последний раз она вообще пила – когда?.. вчера вечером? Словом, ей вдруг очень сильно захотелось – внезапно, то есть не внезапно, а уже давно, ЕЙ ВООБЩЕ ВСЕ ВРЕМЯ ХОТЕЛОСЬ!.. но она думала… но теперь было поздно.

Она почувствовала: еще минута – и конец. Воробей зажмурилась. Нет! Нет!! Раз, два… два с половиной… Два на ниточке… И по-след-ня-я се-кун-доч-ка…

– Я лезу наверх! – вдруг объявил толстый мальчик внизу, бросая свои карты.

– И я наверх! – закричала девочка. Можно было и не смотреть.

Настала мертвая тишина.

И в этот критический миг беспризорница Юна проснулась. Она свесила голову и увидела поднятые к ней четыре лица – в другое время как яблоки, сейчас каждое было как булка – довольно-таки длинный батон.

– Здрасьте, а это вы тут теперь едете? – сказала беспризорница Юна.

Она сбросила ноги вниз. И моментально оказалась на полу… Однако когда с багажной полки выглянула вторая голова – с косичками! – осторожно, но очень-очень быстро воробей стала спускаться – лицо у мамы сделалось белым, как скатерть; папа стал пунцовым, будто в горле у него застряла кость от скумбрии. Что касается детей, то они дружно позеленели – от зависти?

– Ну покеда, – сказала Юна, – …покедова! – поправилась она, сочтя, что попутчики заслужили более вежливого обхождения, но затем, не тратя времени, шмыгнула за дверь. «Быстрее!» – прошипела она воробью в ухо, увлекая ее за собой по узкому, застеленному ковриком коридору, в конце которого маячило зеркало.

– Я не могу, – сказала воробей. – Мне нужно в туалет.

### 3. Описанные песочницы

Беспризорница Юна приняла молниеносное решение. За ними, пока что, никто не гнался. Она толкнула дверь напротив зеркала, до которого они как раз добежали:

– Давай, только по-быст… – Она запнулась. И еще раз толкнула – посильнее.

Дверь была заперта.

Беспризорница Юна и воробей Нис посмотрели друг на друга. – Ну хочешь.., – Юна задумалась, – иди в тамбур! Я посторожу. – Воробей не сдвинулась с места.

И правильно сделала – двери за ними распахнулись, и в тамбур прошествовала целая орава спортсменов – из вагона, из которого и они только что вышли – а навстречу им такая же орава протопала, видно, из вагона-ресторана; но прежде чем они разминулись и тамбур закрылся, Юна, испустив сдавленный вопль, еще более молниеносно совершила заныр под топающие ноги – и вот, в руке ее ЖЕМЧУЖИНА! – огромнейший бычок, почти целая сигарета, и на конце ее тлеет красный цветок – упоенная успехом, Юна затягивается и выпускает в лицо воробью, один за другим, три клуба дыма!

Но затем ей стало воробья жалко. Та стояла бледная – сразу было видно, она сдерживается из последних сил. Юна дернула дверь. За ручку: – Надо найти проводника! – вспомнила она. Где-то она что-то такое слыхала. – Он ее запер на станции.

Однако, видимо, встреча с проводником не очень Юну прельщала – иначе отчего бы, вместо того, чтобы пойти поискать его, как это следовало из ее собственных слов, она, сжав сигарету в зубах, повернулась к двери туалета спиной и стала колотить в нее пяткой, довольно-таки развязно приговаривая: – Лысые дураки! Открывай, если не хочешь, чтобы тебе подпалили твой паршивый по… – Пятка ее встретила пустоту.

А затем она почувствовала, что, вместе с сигаретой и со всеми словами, которые она уже сказала, и с теми, которые только собиралась, ее поднимает в воздух. – О-о!.. – Это и был проводник. Двух метров ростом, в фуражке, синей форме и погонах с паровозиками. С усами и пышно выбивающейся из-под фуражки шевелюрой.

– Девчонки. – Он ловко словил за шиворот воробья, которая бросилась под его локоть в освободившийся туалет. – Девчонки! – Он перевел взгляд с беспризорницы Юны, болтающейся в его левой руке, на воробья в правой. – Вы из какого купе? – Он легонько потряс их, отчего у обеих лязгнули зубы.

– Из пятого, – угрюмо сказала Юна. – Чего ты вцепился? Пусти ее в туалет!..

– А тебя? Тебя я тоже должен пустить? – Он меланхолично поболтал Юну с Нисом в воздухе, словно прикидывая, не столкнуть ли их лбами, – и мягко, как на лифте, приземлил на пол. – Ну, пойдем к вашим родителям. – Он вздохнул. – Может, они мне заплатят штраф… За противопожарную безопасность. А?..

И они пошли, на коротком поводке из собственных воротников, причем даже Юна, сколько ни хорохорилась и собачилась: «За что это штраф» и «Не имеешь права», понимала, что их дело – табак.

– А через минуту: «Вот они! Вот они!!» – оглушил их вопль детей; в то время как их папа и мама, уже нормального цвета, пыхтя и отдуваясь, повторяли: «?!..» и «!!!..» и даже «.........!!!!!!!!..» – а еще через минуту посуровевший проводник, закрутив им воротники, проволок полузадохшегося воробья и Юну, которая все время вырывалась и пререкалась: «Не имеешь права!» и «Я милицию позову!» (ну, это она уже опростоволосилась. Хотя воробей подумала не так, а: «просто-оволосилась». Перебирая ногами где-то по, нет, над, тол, ком и думая, что ей, наверное, не стыдно за Юну, и даже совсем не стыдно за себя, а сильно, просто очень сильно хочется в туалет). Потом… что было потом. Они, в общем, не поняли ничего. Не успели. Купе, в которое их втолкнули – и отпустили; вскочивший со шконки такой же проводник: нет, в два раза ниже и в два… три! раза толще – это и был начальник поезда – задыхаясь и тряся коротким, как сарделька, пальцем, кричал шепотом: «во-о-он… у меня полон дом ревизоров!..» – и побледневший их проводник, выволокший их в темный тамбур и рвущий «стоп-кран», а дальше…

– А дальше я сыграла ему герб и гимн.

Тишина.

Поезда, наверное, уже не было слышно и в рельсах. Зато слышно, как трещат сверчки, а может кузнечики. Где-то далеко шумит ветер. Ночь – нет, это был вечер – на счастье, была не слишком холодная. Еще не так далеко отошло от лета. Совсем даже недалеко.

И все-таки это была осень. Когда ходят в школу. А то, что вечер – не ночь – то разница между ними была незаметна. Тут, в полной темноте, на пригорке, где до школы и города – всего ничего, какой-то день езды. И неизвестно, сколько дней – в другую сторону. И куда. И по звездам не скажешь. Звезд не было. И, может быть, поэтому уверенный голос, который произнес эти дурацкие – еще бы не дурацкие, сам бы он не мог объяснить, что они значат – слова в темноте, был чуть-чуть немного слишком уверенный.

И вдруг другой голос отозвался – и это был, совершенно точно, ничуть не слишком уверенный голос – но и никакой неуверенности в нем не было – а в самый раз: – И ничего ты ему не сыграла. У тебя и не было на чем играть! – А это была воробей, которая чувствовала себя, несмотря на отсутствие школы, ни на то, что ночь только началась и совершенно не собиралась когда-нибудь прекращать тянуться, – а может, именно поэтому – так легко и свободно, как не чувствовала себя НИКОГДА В ЖИЗНИ. Никогда в жизни. Никогда в жизни ей еще так долго не хотелось в туалет – и никогда в жизни ей не приходилось ходить на горшок в такой полной, совершенной, кромешной тьме – в которой можно было и не надевать штаны после того, как ты уже их сняла.

Юна, не услышь этого голоса, – вероятно, все-таки пораскинула бы сейчас мозгами. Если бы у нее были сейчас только одни свои собственные мозги. А так – задумываться не приходилось.

Вместо этого она засунула руки глубоко в карманы. И сказала:

– Мне сегодня, то есть вчера (да, потому что я уже проснулась!) – один – черный, этот, негр, вот. Играл одну песню. Сказать, на чем? На бревне. В черном лесу. Почерней, чем этот. Ну что, ты уже застегнула свои штаны?

– У меня нет штанов, – сказала воробей. – Я в платье.

– Ты бы еще школьную форму надела, – сыронизировала Юна. – Пошли, чего здесь торчать.

– Куда пошли? – спросила воробей. Против воли, головы обеих, как на одной резинке, повернулись – у воробья – на-праа… – а у Юны – нале-е – во! В сторону, предположительную, города и школы. – У тебя на бороде, – сказала Юна невпопад. – Я жрать хочу. Может там какой-нибудь… буфет. Погнали!

Если ты ходил когда-нибудь по шпалам, то ты знаешь, что через шпалу идти слишком широко. А по каждой шпале – узко. Вот по этим самым шпалам, в сторону, в которую ушел ушедший поезд, семеня и перепрыгивая – одна, а другая – не сбиваясь с ритма, а шагая в ногу, и поэтому проваливаясь то вверх, то вниз, на землю между шпалой и шпалой, – ползли между рельсов, обступаемых лесом, две мелкие точки. А лес – обступал и сливался, с темнотой, справа налево, сверху вниз, а также и на обоих совершенно одинаковых горизонтах. Разгоняя скуку, темноту и страх – потому что идти по шпалам, в первую очередь, скучно, и только в третью – страшно, – какая-то из них пела, отстукивая себе с правого боку кулаком по ноге в сильную долю – и это была беспризорница Юна, доказавшая, что исполнение герба и гимна – за неимением горна и бубна – возможно на чем угодно: хоть на расческе.

– Смотри-и-и! – закричала что есть мочи воробей. Видно, она думала, что Юна, как глухарь, раз поет, то не видит и не слышит.

– Смотри сама, раз такая… зрячая, – отозвалась Юна сердито. Она оскорбилась за тетю Машу.

Но потом она решила прекратить обижаться – ведь действительно, что-то вдали нарушало незыблемое однообразие пейзажа. – Давай скорей, побежали! – Вприпрыжку они поскакали вперед, и вскоре прямо по курсу твердо обозначился синий фонарь, горящий тусклым ровным светом. А еще через пять минут, выскочив из темноты и чуть не ударив их по носу, встала поперек рельсов маленькая избушка.


По долинам и по взгорьям
Шли ребята в огород,
Чтобы сладкою морковкой
Напихать себе живот.

Чтобы сла-адкою морковкой
Напихать себе жи-воот!

Тетя Маша увидала,
Побежала в сельсовет,
И за каждую морковку
Дали нам по десять лет!

Десять лет мы отсидели,
Десять лет нам нипочем,
Но зато мы тетю Машу
Угостили кирпичом.

А она…

### 4. Как искать себе друзей

Поперек рельсов – это так говорится; на самом деле – подалёку. Кирпичный белый дом, не совсем похожий на дом – маленький слишком, всего с одним окном, заколоченным ржавой жестью. Обойдя всё это по кругу десять раз, они теперь стояли на всякий случай в стороне от двери. Шагах в десяти на углу. Юна грызла ноготь. Не думай, что она впала в затруднение – нет, никаких затруднений. Это по рельсам затруднение – потому что скучно и вперед без вариантов – но с этим справились (она так считала) – то есть это значит, что продолжать топо тупать, то есть – тупо топтать! она! больше! отнюдь не собиралась. В темноте. – Когда однообразие сменяется явлениями загадочными и необыкновенными, – наступает, наоборот, мобилизация и этот… реванш. Только не путай, это я говорю; беспризорница Юна и слов таких не знала. Ей было стыдно, что она понесла урон от проводника на глазах у воробья; и вот теперь она покажет, как это делается на самом деле.

– Это станция, – заключила она в темную темноту. – Бывшая, – поправилась через три секунды. – Здесь должен быть где-нибудь шлагбаум… и дорога, – продолжала высчитывать она вслух, – …может быть по ней кто-нибудь… едет.

Но после этого она замолчала на целых две минуты, ожесточенно обгрызая большой палец. Не оттого что не знала, что делать – наоборот! мозги у Юны крутились, как счетчик, прикидывая, как туда попасть до утра, когда будет видно, – если не через дверь, запертую, по всему так, наглухо и надолго, – значит, через окно, – отодрав жесть, – каким-нибудь, – …способом. ДОМКРАТОМ!.. – От воробья никакого ответа никто не ждал. Воробей и не отвечала. Просто сошла со своего места и двинулась к стене с окном маленькими шагами.

Привстав на цыпочки, она постучала в жесть, и потом еще раз:

– Здравствуйте, извините! – сказала она тонким и громким срывающимся голосом, – …Вы не видели Белого Ворона?

Через минуту еще дверь распахнулась и Юну ослепило светом.

Ничего особенного – это просто был фонарик. Но он ударил Юне прямо в глаза. Юна отшатнулась – и хотела было тика`ть – ей помешало то, что, ослепленная фонарем, она не видела воробья: вдруг поймают? хуже будет возвращаться! – А пока она мешкала, с порога сошли и перед ней встали две высокие, как из трафарета вырезанные фигуры. – Мы ищем тут… друга, – выпалила Юна, одновременно выглядывая воробья за их спинами – может догадается, что надо пилить куда подальше, пока Юна им заговаривает зубы? – Вы не видели? – продолжала она, лихорадочно обдумывая тем временем, какой бы подать воробью знак. – Он такой: здоровый, вот с такими плечами!

А этот дура воробей, приблизилась и встала рядом с беспризорницей Юной. И спросила своим тонким голосом:

– А вы… случайно не Белый Ворон?

– Я Лёша Хряпов, – сказал передний. – А это Федя.

– Федя… Просто, – сказал задний, светя попеременно то на Юну, то на Ниса фонарем.

– Простофедя? – сказала Юна. – …Ну ладно, мы пошли. – Она дернула воробья за рукав: мотай удочки!

– Куда вы пошли? – сказал первый. У него была борода. Теперь Юна это разглядела. – Тут нет ничего на тридцать километров вперед.

– Впе… ред? – скапросила Юна. – В какую сторону?

– В любую.

– Пошли лучше к нам, – произнес второй. У него была тоже борода, а голос у него был добрей, чем у первого. Просто добряк! – а у первого зато была улыбка. Шире плеч, – а плечи у обоих были что твой метр, – воробей подумала «косая сажень» – хотя почему косая? – наверное все-таки «прямая». Она смотрела на стоящего впереди широкими глазами. Вдохнув полную воздуха в грудь – она выдохнула:

– Жалко, что вы не Белый Ворон!!!

– А жто вы ждесь желаете, – спросила Юна. Рот у нее был набит колбасой. Воробей тоже жевала, но как-то слабо.

– Ветер ловим, – сказал Лёша Хряпов.

Они все сидели в этом маленьком домике.

В доме не было ничего. Сидеть приходилось на полу – если бы Лёша Хряпов не дал куртку. Вот, они сидели рядышком на куртке. Фонарик лежал между ними, и между Лёшей Хряповым и Простофедей, которые тоже на чем-то сидели, – и светил в потолок. Было немножко видно. Зато вот была колбаса. Воробей, как уже сказано, ела ее, но мало и плохо. Потому что смотрела на Лёшу Хряпова. Не отрываясь. Иногда она вообще забывала, что у нее в руках что-то есть.

– Я еще хочу: можно бутерброда? – спросила Юна. Она строго соблюдала вежливость.

– На. – Простофедя протянул ей бутерброд, отрезанный толсто коротким ножом от целой буханки хлеба. Колбасы было целое кольцо, он ее просто отломал.

Он улыбался доброй улыбкой.

– Вы там долго шли – не было ветра? – сказал Лёша Хряпов.

Он на воробья смотрел, и подмигнул. Воробей поперхнулась колбасой. – Ни-ис.., – пискнула она, когда смогла разговаривать.

– Должен быть, – сказал Простофедя.

– Чем его ловят? – спросила воробей и покраснела до слез. Она бы предпочла, чтоб Юна спросила. Но ту, вроде бы, кроме бутербродов, ничего не интересовало.

– Дверью, – сказал Лёша Хряпов. – Завтра. Сейчас будем спать. Мы уже собирались, скажи, Федька?

– Ну да, – согласился тот. – Ты рассказывал про кукурузу.

– Выключай свет.

Простофедя выключил фонарь. «А как мы будем спать?» – хотела спросить воробей. Если у них только одна куртка? Еще она хотела попросить не выключать свет. Ничего не спросила. Стало темно.

Что-то упало на воробья. – Держите это, – сказал голос Лёши Хряпова, – …и еще вот это. Все, больше ничего нет. Устраивайтесь как можете, девчонки.

– Что за кукуруза? – Наконец и Юна сочла возможным подать свой независимый голос.

Она наконец управилась с колбасой, а спать ей вовсе не хотелось.

– Катя Кукуруза, – сказал Лёша Хряпов. – О, Катя! Катя! Катя Кукуруза.


### 5. История про Катю Кукурузу

– Видишь, у нас ничего нет. Разве что ветром чего-нибудь надует? А Катя Кукуруза – разве ей такое нужно? Катя Кукуруза! Ей и дворца было бы мало – то есть не ей: ей вообще ничего было не надо. О, Катя, Катя, Катя Кукуруза! Дураки мы с тобой, Федька, ничем не запаслись, ничего не нажили, не сумели, пусто, как в консерве.

И тем не менее, Катя Кукуруза не отказывалась со мной гулять. Даже напротив: казалось, ей это нравилось. Всякие билетёры, и врачи, и директор училища, и какие-то еще, уже совсем незнакомые мне морды… Городок у нас маленький, так что эти последние, видно, приезжали издалека. Все они не давали пройти – приходили и вставали, со своим барахлом, загораживая ей дорогу. О, Катя, Катя Кукуруза. А она – она шла со мной. И все разлетались. Все они – как от сенокосилки – со всеми своими вещами. Стоило ей повести вот так своими длинными белыми волосами – и их сдувало в ту сторону, в которую она взмахнула.

Никто не знал, где она живет. Даже я, Перекати-Кукуруза! Мы с ней встречались всегда одинаково; на главной площади города. Город у нас называется Николаев. Там стоят лучшие в мире автоматы с газированной водой за три копейки. Вот ими я ее и поил, когда ей хотелось пить. Половину воды я сливал, чтобы было побольше сиропа. У кого угодно слиплись бы кишки от такого количества сиропа, которое мы выпивали в те дни – у кого угодно, кроме нас с Кукурузой. Иногда я задерживался, зарабатывая эти медяки, – и тогда, подходя, видел издалека пару-тройку охотников до Кукурузиных улыбок; обычно они прятались – кому охота быть снесенным волной? – когда Катя срывалась и шла мне навстречу – как прогулочный катер. Кое-кого, конечно, приходилось и разбрасывать. Катя была сильная, от оплеухи ее расцветали цветы, которые не увядали до следующего лета. Мне она говорила – зачем? тебе же здесь жить. Бывало, однако, я возвращался, проводив ее на трамвай – трамваи она останавливала как такси, протянув руку поперек рельсов, – в сопровождении целого эскорта. Все они меня знали и не решались нападать – после прогулок с Катей Кукурузой у меня был такой прилив сил, что не слабо было мне перевернуть машину. Вот они и остерегались – берегли свое добро. Пока наконец не случилось по-другому.

Пока наконец однажды мы с ней возвращались утром, прогуляв всю ночь – и увидели их. Через два часа мне надо было на работу. Было ясно, как день – они никогда не видели Кати Кукурузы, их привезли и поставили здесь, тому, наверное, не более часа. Я сказал ей: «Катя, уходи» – она ответила: нет; задала она мне задачу. Пришлось объяснять. Я сильно вырос за то время, пока мы встречались; и в физическом отношении; наконец, оглядев меня, она поняла, что я справлюсь. Повернулась и пошла в обратную сторону, не оглядываясь, – а я пошел к ним, опасаясь, что иначе они пойдут за ней – о, Кукуруза!

Дело было под фонарем. Я их расшвырял. Их было восемь – ну, около того, не меньше. Что у них было в руках – не видал; но точно они были не с пустыми руками. Вдруг все разбежались. Я один. Поворачиваюсь, а передо мной стоит Катя в платье. Грудь под платьем сильно вздымалась: так мчалась меня спасать, запыхалась даже. Я сказал: Кукуруза – уходи. Она стояла на месте и смотрела на меня. Никто так не смотрел на меня в жизни. Тогда я повернулся и пошел. Чувствовал я себя неважно. Штормило – и морская болезнь: что ни шаг, то, казалось, стошнит, от всех этих сиропов. Неприятнее всего попало по спине – руками шевелить было трудно, так я и шел, не шевеля руками. Куда? – в больницу, вот куда. Неподалеку была одна; но когда я пришел, врач сказал, что сегодня выходной, и посоветовал мне вызвать скорую помощь. Когда я повернулся – он ойкнул; но я уже ушел. В другой больнице мне вынули из спины нож. Я с ним шел всю дорогу. Спите, девчонки. Слышите – ветер.

### 6. Приносящий Мерседесы

– Вставайте! Вставайте! Вставайте! Вставайте!

Беспризорница Юна и воробей по имени Нис проснулись вместе на полу.

Это была первая настоящая ночь, которую они провели вместе. Провели они ее так, как не снилось никогда в жизни не только воробью, но и беспризорнице Юне: на какой-то куртке!

Не в этом дело. А вот: они были довольно-таки далеко от дома, что Юниного, что воробьева; без разницы. И они были. Вот; они проснулись. На какой-то куртке; а укрываясь какой-то другой курткой. Они выспались. Что-то хорошее случилось с ними вчера.

А именно то! они ехали, и они уехали, и они выспались. Они преодолели трудности – не только Юне не было чего стыдиться перед воробьем, но ведь и воробью, пожалуй, было чем гордиться? Пожалуй? Беспризорница Юна обнаружила в себе уважение к воробью: девчонка, «ниис…» – а даже не стала там как-нибудь плакать, или страдать. Как она держалась вчера – нормально. Даже ей захотелось это воробью сказать; только она не могла придумать, как. Затруднительно было придумать – потому, что холод ворвался в дом, выпуская взамен тепло, которое ночью они надышали. А в двери, застилая солнце, тоже хотевшее ворваться, стояла как по трафарету вырезанная фигура, и это был Простофедя, добряк, и он повторял сто раз подряд:

– Вставайте! Вставайте! Вставайте! ВСТАВАЙТЕ!

Хоба-на!

Юна, махом, села. – Мы уже встали, – сообщила она в дверной проем. – Не надо орать.

Простофедя ступил в дом – дверь не закрывая. Сразу стало тесно. – Не видно, – сказал он, оправдываясь. – Там, – он указал бородой. – Солнце. Погода хорошая.

Воробей тоже села. Косички у нее расплелись, и она стала их по одной заплетать. Юна с ней переглянулась. – А где этот? – опять повернувшись к Простофеде.

Она, поглядев на воробья, вспомнила про то же, что и воробей. Катя Кукуруза… При свете дня эта история как-то потускнела. Уже не производила того впечатления, которое произвела ночью. На Юну.

– Хряпов пошел за грибами. Сейчас придет. Свинухи, – сказал Простофедя, с ударением на «у».

– Свинухи! – фыркнула Юна. – Ну ты скажешь!

– Свинухи, – упорно повторил Простофедя. – И зелёнки. Тут много. Сейчас, ведро наберет и вернется.

– У вас же не было ведра. – Юна вскочила. Она чувствовала необычайный заряд бодрости.

– А теперь появилось! – раздалось снаружи дома. Юна посмотрела на просиявшее – может, оттого, что солнечный луч наконец упал на нее? – лицо воробья.

– …А колбаса есть? – завопила она так, что было на улице слышно.

– Сама ты колбаса! Вылезайте скорей, поглядеть, каков улов! Вы такого не видали!

Так они и посыпались на улицу взапуски, – Юне причем захотелось пройтись колесом, не знаю, как и сдержалась. Может быть, потому, что она не умела ходить колесом? Я, в общем, не помню, умела она ходить или не умела. На улице стоял Лёша Хряпов. Теперь, под солнцем, по-осеннему ярким, было хорошо видно, какой он. Вот он какой: в резиновых сапогах и рубахе, связанной на животе узлом. С рыжей бородой. Простофедя был точно такой же, только борода темнее. Но все-таки они были разные. В руке Лёша Хряпов держал ведро, доверху уложенное мокрыми бурыми шляпками. А другой рукой он похлопывал по боку…

– Хоба-на!!!

Юна стала ходить вокруг как кот. Как тигр. Осматривая и дотрагиваясь – пальцем! В отличие от воробья, которая как встала, так и стояла со своими косичками. – Где она была? Тут же ночью не было – мы ночью тут всё обходили! Ты ее в лесу прятал?

Молниеносно она повернулась к Лёше Хряпову. – А она… ездит?

– Какое – в лесу, – Лёша Хряпов поставил ведерко на землю и небрежно пнул его ногой. – Ведерко прикатилось. Было б два – мы бы с Федькой пошли, два ведра набрали. А так я один пошел. И она прикатилась. Ветер ночью был. Или что? Я похож на человека, у которого есть машина?

Юна оценила: – Не похож, – вынуждена была она признать. На лысого толстяка Лёша Хряпов, точно, не был похож – со своими загорелыми мышцами живота, выглядывавшими из-под небрежно увязанной рубахи. Юна передернулась; холодно же уже! Но тут же про это забыла. Машина была еще та: самолетного цвета, вся помятая; боковое стекло было залеплено по косой синей изолентой. На фоне ослепительно синего неба, запаха елок, белой избушки, железных рельсов – она была ПРЕКРАСНА. – А она ездит? …А покрутить – дашь??

– Дам покрутить – и тебе, и – как тебя зовут? – Нис, – сказала Юна. – Ее зовут – Нис. – …И Нису. Хотя – что крутить? Вдруг не ездит. Я же не знаю.

– Ври побольше… – Юна с подозрением уставилась на него.

– Проверим?

И вот они ехали все в машине. Машина была – «Нива»? или «Ока»? – не знаю марки, да и Юна, как я понимаю, хоть и строила из себя знатока, тоже ни в чем таком не разбиралась. Но очень старая. Пахло в ней, если сидеть, бензином – протечки. А Лёша Хряпов не был похож на человека, у которого есть машина. Он не был похож даже на человека, который умеет водить машину.

Юна с Простофедей сидели на заднем сиденье. Юна – ей хотелось покрутить. Но была не ее очередь. Нис – да: воробей по имени Нис! – сидела сейчас за рулем, то есть за баранкой. Перепуганная насмерть Нис – вцепившись в руль – вела эту дребезжащую машину. У нее ПОЛУЧАЛОСЬ. Ехали они, правда, медленно-медленно, со скоростью тридцать километров в час, – можно себе представить, каково было скучно на заднем сиденьи беспризорнице Юне. С Простофедей – который, хоть и был добряк, был порядком-таки скучноватый. Он нагнулся к Юне и спросил:

– Сколько тебе лет?

– Тридцать, – отозвалась Юна, ерзая на сиденьи. Она думала о скорости.

– А куда вы едете? – спросил Простофедя.

– Мы… – Юна запнулась. Говорить про Белого Ворона ей с утра что-то не захотелось. – Едем, – неопределенно сообщила она.

Простофедя отогнулся. Но потом опять нагнулся. Видно, ему тоже было скучно ехать со скоростью тридцать километров в час:

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– Вечером… – Юна не выдержала вежливости. – Дайте я!!! – закричала она.

Произошло это в тот самый момент, когда Лёша Хряпов, прыская в бороду, ткнул воробья в бок. Воробей, едва живая от ответственности, правда, не выпустила руль – но руль вильнул – машину тряхнуло – все клацнули зубами – кое-кто прикусил язык – а Лёша Хряпов тогда просто одним движением поднял воробья и пересадил на свое место – воробей так и осталась с невидимым рулем в неразжавшихся от напряжения руках: – Нет, дайте я!

Он не был похож на человека, который умеет водить машину. Он был похож на человека, который умеет выжимать газ. Машина рванула, подскочив на пробоине асфальта. Ее бросало от обочины к обочине – пока Лёша Хряпов жал на то и на это, каким-то образом удерживаясь от того, чтобы не свалить их всех в канаву… У беспризорницы Юны захватило дух.

Солнце прыгало по небу, как сумасшедшее. Деревья и поля неслись мимо и проваливались в тартарары. Не верилось, что ЭТА машина может дать ТАКУЮ скорость. Сейчас, вот сейчас развалится!!! – придется им всем с той же скоростью бежать по колдобинам, неся то, что осталось от кабины, на своих плечах! Воробей, сидящая впереди, не визжала, как можно было ожидать от девчонки, – она онемела. Она держалась за сиденье. Косички у нее расплелись. Куртка Лёши Хряпова – которую Лёша Хряпов снял и повесил одной рукой, когда он садился за руль – была у нее на плечах. Может быть, она уже просто умерла? – Она и сама не знала.

Хорошо еще, что дорога…

А дорога…

Дорога была такая, как предугадала накануне беспризорница Юна. На ней, правда, еще оставался асфальт. Но никого не было, потому что это была брошенная дорога – потому что рядом, неподалеку, была давно уже другая новая большая дорога, так сказал Простофедя. А здесь – заросшие поля с каймою леса паабапал – что значит – по обе полосы, то есть стороны – этих сменяющихся разноцветных полей.

Так они приехали в город.


### 7. Похолодало

Погода изменилась за два дня. Солнце все так же сияло, но уже не грело. Клёны показали свои красные носы. Каждое утро было холоднее, чем предыдущее. Нис, Простофедя, Юна и Лёша Хряпов гуляли по улицам города. То есть это Лёша Хряпов водил их всех. Они заходили во все кафе и съели все мороженое в городе. Воробей даже немного заболела орлом. Я, конечно, хотела сказать – горлом. Воробей и беспризорница Юна ходили в одних трусах. Шутка. Они ходили в тех самых куртках, на которых тогда спали. Куртки были им велики. Они ходили с закасанными рукавами.

У Лёши Хряпова на каждом углу были друзья, он то и дело отрывался от компании, чтобы поговорить с кем-нибудь. А они тогда ждали его в нескольких шагах. Но он недолго; возвращался к ним и говорил: «Пошли!» – и они шли. Потом, когда они обходили уже все улицы этого города, они заходили в магазин и покупали себе еду. И Лёша Хряпов говорил: «Пошли!» И они шли домой.

А дом был не дом, а мастерская. На полу там валялись стружки, и стояли доски всякие в углу, и заготовки для мебели. Там была маленькая двухконфорочная электроплитка, они заходили, Лёша Хряпов бросал еду и говорил: «Федька, готовь!» И Простофедя, одетый в кухонный фартук, готовил на электроплитке еду. Вкусную. Например, яичницу. Мебели в мебельной мастерской не было никакой. Но кровати были. Беспризорница Юна с Нисом спали на одной, а на другой спал Простофедя, а Лёша Хряпов спал на полу. Еще в мастерской были какие-то свитера. Нису дали один, вместо ее платья, а беспризорница Юна выбрала себе другой. Вечерами они разговаривали о том и о сем, но беспризорница Юна вспомнила про тайну и помалкивала про Белого Ворона. Нис тоже. Как рыба.

Так что они разговаривали немножко про город. Про школы, какие есть в этом городе. И в том, – то есть в том, который сейчас. Судя по результату, они не очень отличались в обоих случаях. Про погоду еще разговаривали. Что осень. И на второй или четвертый вечер, еще они не собирались ложиться спать, Юна сказала:

– Всё, нам надо ехать.

Все замолчали и стали смотреть на нее. Потом Лёша Хряпов сказал:

– Надо так надо. Жалко, что машины больше нет, мы бы вас завтра утром отвезли. За город.

– А где-е? – спросила беспризорница Юна. – Машина, которую вам… на которой мы…

– Он ее продал. – Лёша Хряпов кивнул на Простофедю. – На что, ты думаешь, мы тут всё это ели? – мороженое…

– А тебе? А вам? – сказала Юна.

– Мы еще что-нибудь поймаем. Может, мотоцикл? – а, Федька? – Простофедя кивнул с важным видом.

– Подводную лодку, – изрек он.

Лёша Хряпов повернулся к воробью и беспризорнице Юне.

– Мы в поезде ехали. Видели, как проводник протащил вас через все вагоны. Нам как раз надо было выходить. Немного дальше. Там станции нет, поэтому мы все время снимаем стоп-кран в этом месте, когда едем. Так что у них было два стоп-крана на небольшом участке пути. – Лёша Хряпов засмеялся. Но вдруг стал серьезен:

– А потом вы к нам сами пришли. И сказали, что ищете друга. И мы решили постараться стать вам друзьями. Надеюсь, у нас получилось.

– Угу… Получилось, – сказала Юна. Они с воробьем переглянулись.

– Спать, – сказал Лёша Хряпов.

А утром они проснулись. Оделись во все эти свитера и куртки, – теперь обе были похожи на самых настоящих беспризорниц. Ничего у них с собой не было. Колбасу уже тоже всю съели. Лёша Хряпов и Простофедя провели их до остановки и посадили в автобус. Который должен был вывезти их за пределы города. Автобус тронулся – а Лёша Хряпов и Простофедя остались на остановке.

### 8. Паабапал дороги

Стояли беспризорница Юна и воробей по имени Нис. Юна стояла на одной стороне дороги, а Нис на другой. Когда Юна видела вдали появляющуюся машину, или грузовик, она начинала кричать, петь, возбужденно приплясывать и приговаривать, – а когда машина начинала приближаться, она переставала это делать, а вытягивала правую руку ладонью вниз. Но приговаривать не переставала:

– Давай! Сейчас мы тебе поверим! Мы тебе верим. Что ты нас хочешь повезти. Куда нам надо. А куда нам надо? Сейчас узнаем. Давай, ну! НУ!!! Аааа-а-а! у тебя шина лопнула! Карбюратор протек! И мост погнулся! Ты навернешься вооон за той гооооооор-кой!!!

Это уже причиталось машине вслед, когда та – вжжжжжжих! – не останавливаясь, проносилась мимо. Но после этого была следующая машина. Так что Юна молола языком просто не прекращая. У воробья уже уши заложило от этого трезвона. Поэтому она стояла на другой стороне дороги, и когда видела машину – то все равно Юна видела и эту машину, она кричала: – Воробей, дава-а-ай! – И начинала приплясывать и пританцовывать, а когда машины проносились мимо поднятой руки воробья: – Аааа-а-а! Там вас гаишник поджидает!!! Будете там торчать пять часов! В моторе мыши заведутся!!! – Пока что пять часов торчали тут они с воробьем. Солнце их кратковременно пригрело и даже утихомирило – в том смысле, что Юна где-то час делала все это молча – но теперь оно уже перевалило зенит; сразу начало становиться холодно, и Юна – видимо, желая поддержать воробья, – открыла рот, чтобы уже его не закрывать навсегда. Это она зря. Воробей некоторое время терпела; но потом она тоже открыла рот, чтобы спросить – зачем пропускать машины, которые едут туда, то есть обратно? Все равно не знаем, куда нам надо. (До этого они стояли на одной стороне дороги.) Будет в два раза больше, которых можно остановить.

Юна захлопнула свой и уставилась на воробья. Не потому, что воробей предложила что-то сильно умное – эка невидаль, Юна сама бы додумалась до этой идеи не более чем через три минуты. Тем более, что «туда, обратно» – это теперь была чистая условность. Был уже второй, или третий день с тех пор, как они покинули Лёшу Хряпова с Простофедей, и хотя за все это время вряд ли отъехали так же далеко от них, как за первый – от города, Лёша Хряпов с Простофедей казались теперь такими же далекими, как город. Может быть, даже дальше. Юна бы не взялась утверждать с уверенностью, что они вообще были. Если бы не… нет, постой, а как же куртки? – Которые не грели вообще! в которых они уже две ночи ночевали на скамейках на каких-то полустанках – до которых их довозили какие-то непонятные электрички, у которых конечная была через две остановки после того, как в них влезаешь на станции, – к которой, в свою очередь, тебя подкинут по пять километров сомнительные грузовики (один был с хлебозавода, и Юна с Нисом получили от шофера по горячей буханке – которые, но уже холодные, они и грызли на этих скамейках).

Так что всё окончательно перепуталось.

И тем не менее. А тем даже более: ни разу! За все это время воробей не захныкала, не запросилась к маме, и даже не указала беспризорнице Юне, что они заблудились. Предположим, они не заблудились. Трудно заблудиться, если с самого начала не знаешь, куда идешь, знаешь только, что ищешь, – а тогда все равно, где и искать. Но если оно не находится в первые три часа? Неизбежно приходят в голову мысли. У Юны было их уже штук пять – и она не переставала поражаться, искоса поглядывая на воробья. У воробья не было. Она вела себя спокойно. Можно было бы подумать, что ей все это нравится, – если бы не реплики, которые она себе время от времени позволяла. Например, сегодня утром, когда они выбирались со станции опять на дорогу, и Юна – от холода, конечно – принялась болтать и петь, она услышала от воробья – что? «Помолчи немного». – Еще пару-тройку было за эти дни в этом роде. Юна, слыша такое, лишь похмыкивала. А дело в том, что беспризорнице Юне нравилось все, что она не могла сама придумать. – А никогда в жизни она не могла бы придумать, или хотя бы угадать, что с такой попутчицей ей придется искать Белого Ворона. Она бы могла придумать что-нибудь вроде себя; ну, в крайнем случае – Санты. Даже никогда бы не узнала, что такое бывает!!! – не встреть она тогда ее на крыше. И теперь ей нравилось: как воробей умывается из-под колонки в деревне, через которую надо пройти, чтобы выйти на трассу; как потом аккуратно заплетает мокрые косички. Как она заснула первой ночью на станции после Лёши Хряпова и Простофеди – на лавке, нахохлившись, носом в воротник – Юна поняла, что будет драться не на жизнь, а на смерть. С полицейским, с кассиром, или с просто любым посторонним, – с любым, кто захотел бы разбудить воробья в эту минуту. Утром она про это забыла. Конечно, они бы все-таки поссорились, если бы воробей слишком бы сильно огрызалась с Юной и мешала ей делать то, что ей хочется, – но, вроде бы, воробью тоже нравилась беспризорница Юна. А главное – несмотря на путаницу в пути, ни по каким признакам, ни на одну секунду по ней нельзя было сказать, что ей хочется назад в город. Как будто внутри себя она с этим рассталась в один шаг; решительно и бесповоротно. Можно так сказать, что она оказалась вдруг большей беспризорницей, чем беспризорница Юна? – Когда в ней это произошло? – Не тогда еще, когда они ехали в поезде – нет, не тогда; а когда? – воробей вообще говорила мало; можно было не сомневаться, что и сейчас не скажет.

Поэтому они не поссорились. А наоборот. Воробей не мешала Юне особенно болтать, когда той того хотелось; а вместо этого перешла дорогу и тоже подняла руку – что было и правильнее всего. Потому что Юна сама собой заткнулась, когда огромный рефрижератор с кабиной, поднятой на полтора метра над землей, волшебным образом войдя в невидимый контакт с протянутой над обочиной, опущенной вниз ладонью, стал вдруг сбавлять свой неудержимый ход. И остановился. Метрах в ста за воробьем; или перед – если считать с того места, где стояла беспризорница Юна.

### 9. Как выбирать себе направление

– Куда вы едете? – запыхавшись, спросила Юна.

– А вы куда едете?

– Мы ищем Белого Ворона.

Юна резко оглянулась на воробья.

Разбалтывать тайну направо и налево? Она хотела еще тогда сделать Нису втык, после Лёши Хряпова и Простофеди, но тогда не успела – воробей сама поняла. Или так показалось. Зря, стало быть, показалось!

Но потом она посмотрела на водителя – перегнувшегося через всю кабину, чтобы открыть им дверь, – снова на воробья – опять на водителя – в общем: потом. Беспрекословно полезла наверх, когда водитель убрался на свое место за рулем, бросив перед тем наружу им: – Садитесь.

Следом полезла воробей. Она уселась, устроилась и захлопнула за собой тяжелую дверь обеими руками. Водитель повернул ключ, нажал на педаль, машина завелась и тронулась – так плавно и мягко, даже незаметно! Они сидели вот на какой высоте! – дорога стремительно шла под колеса, через секунду уже скорость была та, на которой он только начал остановку.

Солнце било в лоб сквозь стекло – тут могло бы неправильно показаться, что тепло на улице – тогда как на улице было – только что от – туда: они знали сколько! Водитель опустил себе полупрозрачный козырек сверху стекла. Деревья бесшумно качали ветками, на которых было уже полно желтых листьев. Осень! Внимание Юны обратилось опять к водителю.

Он был вот какой уже: старый. Лет тридцать. Или сорок. (Тут надо заметить, что для Юны, как и для воробья, это было, в общем-то, одно и то же.) Волосы давно не стриженные – нет, не это; а вот, может быть, то, что он был слишком загорелый? А вот бороды у него не было. Юна, когда не могла сразу что-то решить, она бросала думать: обычно само сходилось. Так и в этот раз.

– А вы что, знаете, где Белый Ворон? – с места в карьер начала она.

– Не-а, – сказал водитель, – я не знаю. А вы анекдоты знаете? Скучно уже, я давно еду.

– А как вас звать? – спросила Юна. Ей что-то сразу не приходило в голову ни одного анекдота.

– Ну может Ваня.

– Ну может – как? Иван Петров?

– Не-а, – сказал водитель, – меня по-другому зовут.

– Ну как? Меня вот – Юна. А она – воробей, то есть Нис. А вас?

– Ну, меня – Винато Инету.

– Че-го?? – Юна чуть с сиденья не слетела. – Такого имени не бывает!

– Бывает. – Оп! машина мягко переехала через рельсы. Они ехали дальше. – Я индеец. Ну что, знаете вы анекдоты? А то я вас ссажу. Возьму кого-нибудь другого.

– Сейчас, – сказала Юна. Мозги у нее работали, как отбойный молоток. Как два отбойных молотка! – в две смены!!! – Смотрите: мальчик приходит к папе и спрашивает – папа, что такое альтернатива? Папа говорит: у тебя есть белая гладкая курица. Например, она тебе сносит яйцо. Мальчик говорит: это альтернатива? Папа говорит – не перебивай. Она тебе высиживает это яйцо. И у тебя появляется желтый пушистый цыпленок. Мальчик говорит: это альтернатива? Папа говорит: подожди. Вот, проходит время, этот цыпленок растет, и вот у тебя по двору ходят уже две белые пушистые курицы! Мальчик говорит: папа, а альтернатива? Папа говорит – я тебя ремнем! Слушай, когда взрослые говорят. Они ходят, ходят, потом  начинают нестись… и вот спустя какое-то время у тебя по двору ходят двадцать белых куриц. Они несутся… И через месяц у тебя на летнем солнышке ходит несметное полчище куриц! Они несутся, бегают туда-сюда, жрут зерно и их становится больше и больше! Наступает осень, льет дождь. Во дворе появляется лужа. Куры ходят мокрые, грязные… Лужа становится все больше. Куры забиваются в курятник, лезут на шест… Они уже не несутся. Дождь все идет. Вода поднимается выше. Куры перебираются на другой шест, подальше. Многие тонут. И вот, спустя месяц, у тебя остается двадцать мокрых грязных куриц. Проходит еще месяц, и из двадцати выживает одна… – Папа, а альтернатива? – Утки, сынок.