Олег Якубов
Реактор. Черная быль

Пролог

– Профессор, он проснулся! Проснулся! – кричала что есть сил медсестра, и эхо ее звонкого голоса разносилось по длинному и гулкому коридору госпиталя.

– Тише, деточка, тише, – попытался урезонить ее профессор. – Не знаю, кто там у вас проснулся, но вы сейчас всю больницу точно разбудите.

– Ну как кто? – недоуменно переспросила медсестра. – Этот… как его… Электроник.

– Какой еще Электроник? – уже не на шутку рассердился профессор Левин. – Извольте, голубушка, выражаться ясно и точно, вы в конце концов медработник, а не торговка базарная, чтобы голосить тут истошно. – И словно устыдившись излишней резкости, добавил уже вполне миролюбиво: – Выкладывайте по порядку, что случилось и какой-такой проснулся Электроник, что об этом надо кричать во весь голос.

– Так это, Геннадий Семенович, мы про себя того, что в колбе, так называем. Ну, фильм такой есть – «Приключения Электроника», неужели не видели?

– Это вы, в силу своего весьма юного возраста, детские фильмы пока еще смотрите, а я про этого Электроника только со слов внука знаю. – Профессор внезапно запнулся и снова строго спросил: – Погодите, погодите, это вы что, Гелия Леонидовича Электроником прозвали?

– Ну да, его, – смущенно подтвердила медсестра. – Я же говорю, проснулся он…

– Быть такого не может, ему спать еще как минимум часа четыре. А ну, пойдемте, посмотрим.

Больной лежал в прозрачной капсуле, сплошь обмотанный и обвешанный трубками, шлангами, всевозможными медицинскими приборами и датчиками. Он не шевелился, но смотрел вверх широко открытыми глазами.

– Что ж вам не спится, Гелий Леонидович? – недовольно пробурчал профессор, но увидев, что больной шевельнул губами, мгновенно запротестовал: – Не отвечайте, голубчик, не отвечайте. Сейчас мы вам в капельницу добавим кое-чего, и вы у нас еще поспите, а то вы нам всю картину портите.

Через пару минут больной снова сомкнул веки. И снова он оказался в кошмаре того жуткого сна, который снился ему здесь, в госпитале, всякий раз, когда он засыпал даже на несколько минут.

…В каком-то невероятном рубище, состоявшем всего из нескольких лоскутов ветхой ткани, он стоял посреди бескрайнего выжженного до черноты поля. Вокруг не было ничего живого – ни зверя, ни птицы, ни даже кустика какого. И весь ужас заключался в том, что он отчетливо понимал – больше во всей Вселенной не осталось ничего и никого живого. Только он. Он один. С этого бескрайнего поля нельзя было уйти – ноги не слушались его. В предчувствии безысходности мутнело сознание. И когда остатки разума, казалось, уже покидали его, он просыпался. Еще несколько мгновений лежал с закрытыми глазами, пока не веря, но уже понимая: черное поле осталось в небытии, а он снова живет…

Часть первая. Вундеркинд

Глава первая

Соседи семью Строгановых называли «зажиточные», определив этим словом не только материальное положение, но и социальный статус. В конце пятидесятых, осуществляя «гениальный план дорогого Никиты Сергеевича», в стране развернули невиданное по размаху и масштабам жилищное строительство. «Хрущобы» росли как грибы. В кинохрониках того времени радостные лица советских граждан, переезжающих в новостройки из коммуналок, стали непременным сюжетом. Счастливые новоселы ходили по своим квартирам, для чего-то пытались ногтем отколупнуть обои, видно, проверяя качество строительства, и обязательно открывали краны в кухне, радуясь воде, как папуасы стеклянным бусам. В трехкомнатную квартиру одной из таких пятиэтажек в Марьиной роще и вселились Строгановы – мать, отец и восьмилетний Гелий.

Гелька рос пацаном тщедушным, хилым и неповоротливым. Математические задачки и примеры он щелкал, как семечки, а вот на уроках физкультуры его обгоняли даже девчонки; о том же, чтобы перепрыгнуть через гимнастического «коня», он и мечтать не мог. Обидная кличка «Костыль» приклеилась к нему на долгие годы, отравляя все его мальчишеское существование. Школу он в итоге возненавидел и проявлял чудеса изобретательности, чтобы найти причину пропустить урок физкультуры.

Может, переезд в новый дом на ребенка так подействовал, может, была какая иная причина, но только в новой квартире он сразу как слег, так и не поднимался. Врачи ходили в дом табунами – у бабы Ани, вдовы известного московского врача, связи в медицине были обширные. Но все эти светила, осмотрев мальчишку, только руками разводили. Градусник всякий раз показывал всего лишь на одну десятую выше температуры трупа, но никаких заболеваний, явных или скрытых, врачам обнаружить так и не удалось. Бедняге все вены, указательные пальцы и мизинцы иглами искололи, но ни вирусов, ни воспалений, ни каких либо других недугов не выявили. В итоге, поставив невнятный диагноз «упадок сил», велели усиленно питаться, непременно включив в рацион икру, вонючий и противный рыбий жир, сливочное масло и другие калорийные продукты, от которых его тошнило. Он капризничал, сжимал зубы, даже плакать пытался, но кормившая его баба Аня (родители вечно пропадали на работе) была непреклонна и своего в итоге добивалась.

Через несколько месяцев после переезда, когда уже мебелью обзавелись, родители устроили новоселье. Собрались гости, в основном коллеги отца, но за стол долго не садились, кого-то ждали. Наконец раздались радостные возгласы: «Приехал, приехал, Игорь Васильевич приехал!» Оказывается, ждали академика Курчатова, под непосредственным началом которого работал профессор Леонид Петрович Строганов. Уселись за стол. Выпили, как водится, за новоселье, какое-то время спустя кто-то предложил выпить за молодых ученых, подающую надежду смену корифеев советской атомной науки. Вот тогда-то Курчатов и спросил:

– А где ваш наследник, Леонид Петрович, у вас ведь сын, я не ошибаюсь?

– Сын, сын, – подтвердил профессор. – Только он приболел.

– А что с ним?

– Да врачи сами толком понять не могут. Говорят, упадок сил.

– С чего бы это? – удивился Курчатов и скомандовал: – Пойдемте-ка навестим молодого человека.

Когда взрослые вошли в его комнату, Гелька полулежал на высоких подушках и учился свистеть. Научиться гонять голубей – а свистеть при этом просто необходимо – было его давней мечтой. Пока получалось плохо. Засовывая в рот то по одному, а то и по два пальца каждой руки, он лишь извлекал жалкое шипение. Но именно в тот момент, когда вошли отец и какой-то дядька со смешной бородой мочалкой, наконец из его рта вырвался долгожданный залихватский свист. Отец нахмурился, но дядька рассмеялся и сказал с явным одобрением:

–Достойное занятие, я так не сумею. А ну-ка повтори!

Потом присел на краешек дивана, где лежал мальчик, и спросил:

– Стало быть, тебя назвали Гелий. А в честь чего, знаешь?

– Знаю, знаю, – неохотно ответил больной.

Историю своего имени, которое ему доставляло в общении со сверстниками немало неприятных моментов, была ему хорошо известна. И монотонно пробормотал давно заученное: «химический элемент атомной группы номер два, температура кипения самая низкая из всех известных на Земле веществ».

Ответ привел Курчатова в неописуемый восторг.

– Феноменально! Не зря мы пили сейчас за нашу смену, вот она, смена эта, перед нами! – и спросил строго:– Так что же с вами случилось, молодой человек, что у вас болит?

И Гелька, неожиданно для себя, сказал этому человеку с необыкновенно проницательным взглядом то, чего не говорил ни родителям, ни врачам:

– Ничего не болит. Просто вставать неохота.

– Ну, это понятно. Чего ж тебе вставать, если у тебя, в соответствии с именем, самая низкая температура кипения. Вот тебе кипеть и неохота. Но надо, просто необходимо нам в этой жизни кипеть. Всем надо кипеть, и мне, и тебе, и вот отцу твоему. Иначе жизнь остановится. А этого допустить никак невозможно. Ты понимаешь, о чем я говорю? – и ласково погладил мальчика по голове.

Вряд ли восьмилетний мальчишка понял в тот день глубинный смысл слов великого академика Курчатова. Но слова эти и даже интонацию, с какой они были сказаны, запомнил накрепко. И спустя годы вспоминал их не раз.

А Игорь Васильевич, распрощавшись с гостеприимными хозяевами, сказал: «Я, конечно, не врач, но смею полагать, что у мальчишки вашего интереса к жизни никакого нет. Его бы в спорт отдать, все бы хвори отступили. А так – прекрасный парень. И память какая – ну просто вундеркинд…

***

О том, как отец, молодой ученый-физик, попал на бал выпускников химического факультета МГУ, в семье ходило несколько легенд – одна противоречивее другой. Неизменным было только одно: Лариса сама пригласила на танец Леонида, который пытался отказаться, ссылаясь на то, что совершенно не умеет танцевать. Девушка самонадеянно заявила, что враз его научит, и уже вскоре пожалела о своем решении, с тоской думая, что ее новые белые босоножки, с таким трудом добытые к выпускному балу, теперь, скорее всего, придется выбросить. Кавалер, топчась, как конь в стойле, не замечал, что беспрестанно наступает на ноги своей партнерше. К тому же он оказался на редкость молчаливым, слова из него приходилось клещами вытаскивать. Но не зря ж на химфаке среди студентов бытовало мнение, что любовь – это процесс скорее химический, нежели физический. Узнав, что ее новый знакомый – физик, Лариса взяла инициативу в свои руки. Она еще сама не понимала, чем ей так приглянулся этот молодой мужчина, явно намного старше ее по возрасту. Молчаливый, довольно нескладный, давно не стриженные вихры торчат в разные стороны – он тем ни менее обладал какой-то огромной притягательной силой.

Леонид исчезал внезапно и надолго, иногда не появлялся по нескольку недель кряду. На вопросы Ларисы отвечал уклончиво – мол, ездил в командировку. А куда и по каким делам, не отвечал вовсе. Просто молчал, будто и вопроса не слышал. Ларису эта его манера невежливо отмалчиваться злила, но каким-то внутренним чутьем она понимала – не врет, уезжал действительно по делам. Сама-то она была откровенной полностью.

Уже вскоре после знакомства рассказала Строганову, что ее отец, профессор-гинеколог Аркадий Соломонович Заславский, которого боготворили все женщины Москвы, в свое время был арестован по знаменитому «делу еврейских врачей-вредителей», после тюрьмы так оправиться и не смог и вскоре скончался. Мама, Анна Яковлевна, как работала участковым врачом, так и работает. Сама Лариса с отличием окончила химфак, но даже красный диплом не помог открыть перед ней двери аспирантуры, приняли только после вмешательства кого-то из ныне влиятельных друзей покойного отца. Да и то не в МГУ, а в Бауманку.

Слушать Леонид умел. Вот что он хорошо умел, так это молчать и слушать. Только на свадьбе, которую отметили в узком кругу коллег жениха, Лариса кое-что узнала о своем избраннике. Вернее, свадьбу пришлось отмечать дважды. Сначала в квартире новоявленной тещи Анны Яковлевны собрались немногочисленные родственники. В основном со стороны невесты, у Леонида из родни в Москве никого не было. Потом, отдельно, пригласили коллег Строганова – таково было его условие. «По роду деятельности моим коллегам не рекомендуется широкое общение»,– так туманно высказался жених. На свадьбе Лариса с удивлением услышала, что муж ее практически гений в своей области и именно поэтому так внимателен к нему сам Игорь Васильевич. Имя неведомого Игоря Васильевича на свадьбе упоминали не раз. «А кто это?» – поинтересовалась у мужа Лариса.

– Курчатов, – коротко ответил Леонид.

– Ты работаешь с Курчатовым?! – обомлела Лариса. Только теперь она поняла, почему Лёня никогда не рассказывал о своих командировках и вообще предпочитал на вопросы о его работе отмалчиваться.

В те годы имя Курчатова на страницах советской печати практически не появлялось, но в научных кругах о главном атомщике СССР, разумеется, кое-что было известно. Уникальные способности молодого ученого Леонида Петровича Строганова Курчатов подметил сразу. Леонид был блестящим аналитиком, как никто другой мог в самом начале испытаний увидеть конечную цель и шел к ней непреклонно. Самые сложные расчеты поручал Игорь Васильевич Строганову. Одна из работ Леонида Петровича легла впоследствии в основу его докторской диссертации и учебника, появлению которого в немалой степени способствовал академик Курчатов. По этому учебнику и по сей день учатся студенты-физики не только России, но и многих других стран. И именно за завершение проекта, в разработке которого участвовал в том числе и Строганов, получил он орден Ленина. Это событие совпало с его сорокалетним юбилеем. Но только много лет спустя из рассказов отца узнал Гелий, чем тогда занимался Курчатов и его сподвижники.

На сорокалетие снова собрались в их квартире, и опять в самом тесном кругу. Заранее договорились, что все явятся при полном параде. У Гельки, когда все собрались, в глазах зарябило от блеска орденов и лауреатских медалей, которыми были украшены костюмы гостей. А от трех золотых Звезд Героя Социалистического Труда Курчатова он просто взгляда отвести не мог. Тем более что Игорь Васильевич сам усадил сына юбиляра рядом.

Отца в этот вечер ждал еще и сюрприз. Когда готовились документы, выяснилось, что в годы Великой Отечественной войны капитан Строганов был представлен к ордену Красной Звезды, но награду не получил – его часть была срочно передислоцирована. И вот теперь, как сказал академик, «награда нашла героя».

Игорь Васильевич недолго тогда побыл в доме Строгановых. Ему нездоровилось и он вскоре, извинившись, уехал. Леонид Петрович пошел проводить гостя до машины. Взял с собой и Гелия. Уже стоя возле открытой дверцы блестящей черным лаком «Чайки», Курчатов обратился к Гелию:

– Вижу, подрос, окреп. Так что? Теперь тебе жить охота? – и, не дожидаясь ответа, произнес: – Живи, и обязательно радуйся жизни. Поверь мне, это так здорово – просто жить.

Через месяц академика Игоря Васильевича Курчатова не стало.

Глава вторая

Имя, которого Гелька стеснялся все свое детство, ему придумал отец. Буквального накануне родов аспирантка Высшего Бауманского училища Лариса Заславская (в память об отце решили, что Лариса сохранит его фамилию) закончила работу над своей кандидатской диссертацией, посвященной исследованию гелия. Узнав, что у него родился мальчик, Леонид Петрович тотчас помчался в ЗАГС и оформил свидетельство о рождении, где в графе «имя» значилось «Гелий». Он искренне полагал, что жене это будет чрезвычайно приятно.

Первой свидетельство о рождении увидела теща. Анна Яковлевна, отдавая должное тому, что зять ее незаурядный ученый, считала его человеком к жизни абсолютно неприспособленным, а посему нуждающимся в постоянном контроле, если не сказать диктате и помыкании. Вот и теперь, увидев, что долгожданного внука нарекли каким-то непонятным именем, теща подумала не о том, что это зять чего-то напортачил, а о том, что именно она недоглядела, отпустив его в ЗАГС без своего присмотра.

– Леонид!– Имя зятя теща произносила нараспев, делая явное ударение на «о» и заметную паузу между слогами, так что получалось как бы два отдельных имени: Лео Нид, —Ну что такое Гелий? Почему нельзя было назвать мальчика в честь Ларочкиного папы – Аркадий, или, в крайнем случае, в честь вашего отца – Петр?

Леонид Петрович пропустил мимо ушей обидное «в крайнем случае» и лишь заметил:

–А по-моему очень красиво – Гелий, в будущем – Гелий Леонидович.

Поставив стакан с недопитым чаем прямо на новенькое свидетельство о рождении, Строганов удалился на маленький застекленный балкончик, где было оборудовано некое подобие его кабинета. Он уже давно научился легко проникать за неприглядную оболочку жизненных неурядиц, уходя в собственный, замкнутый и закрытый от всех посторонних мир, где царили цифры, формулы, исследования и логический анализ того огромного дела, которое ему было поручено. Это дело поглощало его полностью. До такой степени, что обо всем ином просто подумать как-то было недосуг. Выходя из дому, он частенько забывал завязать шнурки на ботинках. Если Лариса не напоминала: «Надень пальто», – мог в январскую стужу выйти на улицу в одном костюме. Галстук завязывать так и не научился и искренне недоумевал, почему завтракать, обедать или ужинать нужно непременно сидя, а не расхаживая, – ведь так думалось лучше. Его, наверное, можно было бы назвать смешным, нелепым или чудаковатым, если бы не те достижения, которых он добился в науке. А о том, что его достижения получили к тому же еще и явное практическое применение, убедительно свидетельствовали многочисленные награды – ордена и две медали лауреата Государственной премии СССР.

***

…Детские болезни маленький Геля «собирал» с той истовостью, с которой пополняет любимую коллекцию коллекционер. К нему липло абсолютно все – корь, коклюш, ветрянка, а скарлатиной умудрился заболеть дважды и даже легкую форму тифа невесть где подцепил. Анна Яковлевна была теперь с внуком постоянно, ложилась с ним в больницу, давала ему свою кровь для переливания – благо группа крови у них оказалась одинаковой. Свой протест к странному имени внука она выражала по-своему, называя его исключительно «сыночек» и никогда не произнося «Гелий» – ни полностью, ни ласкательно. И мать, и бабушка называли его сыном, так что в раннем детстве малыш считал, что у него две мамы – мама Лара и мама Аня. А потом, уже по укоренившейся привычке, так и продолжал к ним обращаться. Да и остальные члены семьи тоже.

Внука мама Аня боготворила, считая самым гениальным ребенком на свете, рассказывала сказки, своим чудовищно скрипучим голосом пела колыбельные, чуть позже – учила читать и считать, бурно радовалось каждому, даже мало-мальскому успеху.

Как и все медики, ежедневно имеющие дело с человеческими нечистотами, Анна Яковлевна была в высказываниях резка и порой даже грубовата, в суждениях достаточно цинична и «сыночку» жизненные сентенции внушала сообразно собственному пониманию окружающего ее мира.

***

Совет Курчатова «отдать парнишку на спорт» семья Строгановых – Заславских восприняла как указание к действию. Долго спорили, какой именно вид спорта следует ему предпочесть. Внезапно в спорвмешался сам Гелий:

– Хочу заниматься боксом.

– Боксом? – скептическим тоном переспросил Леонид Петрович. – Значит, ты хочешь, чтобы тебя каждый день били по твоему «хрустальному сосуду», методично вышибая мозги и превращая в идиота?

– По какому еще сосуду? – не понял Гелька.

– Древние голову называли хрустальным сосудом, полагая, что голова, предназначенная думать, самое драгоценное, что есть у человека. – и терпеливо-просительно добавил: – Ну рассуди сам, сынок, зачем тебе этот бокс и вообще какой из тебя боксер? Займись лучше бегом или прыжками в высоту, очень здоровый вид спорта и голове не вредит. Вот взять, к примеру, Валерия Брумеля. Вполне успешно занимается наукой…

– А олимпийский чемпион по боксу Геннадий Шатков защитил диссертацию и стал доктором юридических наук. Я знаю, я читал книжку, «Мальчик из Дворца пионеров» называется. Шатков тоже в детстве слабым был, а потом стал олимпийским чемпионом.

– Не вижу ничего плохого в том, что в нашей семье вырастет мужчина, который сумеет за себя постоять, – неожиданно для всех поддержала внука мама Аня.

– Ну знаешь, мама, от кого, от кого, а от тебя я этого не ожидала, – возмутилась Лариса Аркадьевна. Но зная, что властную Анну Яковлевну переубедить невозможно, умолкла.

Сказано – сделано. На следующий день Анна Яковлевна повела внука записываться в секцию бокса. Тренер скептически оглядел тщедушного мальчишку, помял ему плечи, двумя пальцами для чего-то больно прижал кончик носа, пристально поглядел в глаза, потом высказал свой вердикт:

– Мне кажется, у мальчишки есть характер и со временем из него действительно может получиться неплохой боксер. Но сейчас он слишком слаб, чтобы выдержать наши тренировочные нагрузки. Я бы вам посоветовал на полгодика, ато и на год отдать его на плаванье. Очень хорошо укрепляет. А потом – милости просим.

В тот же день мама Аня записала внука в бассейн. А через год Гелий уже сам явился в секцию бокса. Тренер узнал его сразу. И, похоже, даже обрадовался, что мальчишка проявил такую настойчивость. В прошлом сам известный боксер, Анатолий Иванович Топчий стал замечательным тренером. С мальчишками он возился без устали и с явным удовольствием. Гельке все нравилось – «бой с тенью», работа на боксерских мешках и грушах, даже скакалку он осваивал с удовольствием, чувствуя, как с каждым днем крепнут ноги. Угнетало только одно – в ринг на спарринги Анатолий Иванович его не пускал. Видя искреннее огорчение своего нового ученика, однажды задержал его после тренировки и счел нужным серьезно с ним поговорить.

– Не обижайся, но скажу тебе напрямую. Ты только-только набираешься силенок, да и техники пока никакой. Упорство твое вижу, вижу и ценю. И запомни: Гераклом тебе не стать никогда. Твоей силой должна быть техника. И перво-наперво необходимо освоить технику защиты. Ну, если говорить яснее, на ринге ты должен пропустить как можно меньше ударов, а атаковать в тех случаях, когда атака точно достигнет цели. Тогда и удар будет настоящим ударом.

Беседу с тренером паренек понял по-своему. В домашнем книжном шкафу отыскал «Анатомический атлас» и стал изучать строение человеческого тела. Свой первый спарринг он практически не запомнил – слишком волновался. Бестолково размахивал руками, разом позабыв все, чему учился почти год. Через минуту, дабы не доводить до беды, Анатолий Иванович этот бестолковый поединок остановил. Но уже к третьему тренировочному бою собрался, был сосредоточен и заслужил похвалу тренера.

***

В школе и во дворе Гелий скрывал, что занимается боксом. Сверстники считали, что он по-прежнему ходит в бассейн. Но однажды произошел инцидент, когда ему пришлось продемонстрировать свои новые навыки. Мечтой всех пацанов была тогда офицерская линейка. Сделанная из прозрачного пластика, с множеством геометрических фигур, эта линейка продавалась только в Военторге и стоила немыслимых для школьников денег – 50 копеек. Экономя на школьных завтраках и на мороженом, Гельке удалось скопить эту внушительную сумму, и однажды перед уроком математики он извлек из портфеля чудо-линейку.

В их классе учился Вовка Куликов по кличке Папаша. Был он тупоголовым лентяем, по два, а то и по три года остававшимся в каждом классе. Старше всех по возрасту он, понятное дело, – на голову выше даже самого рослого одноклассника. Увидев в руках у Строганова новенькую офицерскую линейку, Папаша вразвалочку приблизился к его парте, не слова не говоря, вырвал линейку из рук Гелия, повертел ее в руках и, хмыкнув, изломал на мелкие кусочки, бросив искореженные обломки на пол. Вот тут-то и произошло непредвиденное, повергшее всех одноклассников в восхищенный ступор. Гелька вскочил на парту и, оказавшись лицом к лицу со своим могучим обидчиком, нанес ему удар в челюсть. Ударил коротко, без замаха, так, как долго и тщательно учил его Анатолий Иванович. Это был классический хук. Никто из находившихся в классе этого удара даже не заметили. Только увидели, как Гелька повел плечом, а Папаша после этого почему-то грузно рухнул на пол.

– Что за шум, что здесь происходит?! – раздался грозный оклик пришедшего на урок учителя математики.

– А это, Сан Саныч, Костыль Папашу уделал! – восторженно заверещала главная ябеда класса Лидка, и тут же, ойкнув, поправилась: – Ну, в смысле, Строганов ударил Куликова, прям по лицу…

– Видно, Строганов хорошо анатомию изучал, если нашел у Куликова лицо, – пробурчал себе под нос учитель и велел всем занять свои места.

С этого дня Гелия Строганова никто Костылем не называл. Никогда.

***

История с Папашей стала известна во дворе в тот же день. Надо сказать, что отношения между соседями, как взрослыми, так и детьми, складывались совсем не просто. Воздвигнутая в одном из переулков Марьиной рощи хрущоба казалась дворцом на фоне покосившихся от времени бараков, которые стояли здесь с незапамятных времен, чуть ли не с первой советской пятилетки. Марьина роща во все времена считалась в Москве районом, мягко говоря, не самым спокойным. Обитали здесь ворье и жулье, пьянь да дрань, драки были делом обыденным, и если по улице с визгом бежала полуобнаженная растрепанная баба, а за ней гнался пьяный муж с топором или кухонным ножом, то никто бедной женщине на помощь не спешил и милицию вызывать не торопился.

Обитатели бараков с жильцами нового дома находились в состоянии холодной войны. Исключение составляли только те случаи, когда нужно было одолжить деньги, которых барачным на выпивку хронически не хватало. И когда надо было стрельнуть трешку или пятерку, то говорили «пойду в дом», что означало «пойду займу денег». Впрочем, понятие «займу» было весьма условным, так как долги эти практически никогда не возвращались. Пьяницы полагали, что у зажиточных не убудет, а им нужнее, иными словами, осуществляли ту самую экспроприацию, к которой еще с начала двадцатого века призывал большевиков вождь мирового пролетариата и что впоследствии в песне гениального Высоцкого звучало так: «У них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает».

Самой легкой добычей становился Леонид Петрович, «профессор», как его немедленно окрестили во дворе. Если очередному просителю везло и дверь открывал профессор, то дело было решенным. Леонид Петрович пропускал мимо ушей объяснения, что деньги срочно нужны на перевод больной мамаше-старушке, молча извлекал из кармана деньги и спешил вернуться к прерванным занятиям. Случалось, что у него пытались одолжить трешку, а в кармане обнаруживалась пятирублевка, он и на такую мелочь внимания не обращал. Благодарить за одолженные деньги здесь было не принято, да Строганов никаких изъявлений благодарности и не ждал. Узнав, что зять опять кому-то ссудил деньги, – а она каким-то неведомым образом узнавала об этом практически всегда, – теща корила зятя с присущей ей грубоватой прямотой:

– Ах, Леонид, Леонид, ну сколько вам можно повторять: ни-ко-гда не торопитесь целовать чужую жопу и отдавать собственные деньги. Ну что вам стоило сказать, что у вас нет сейчас денег? А еще лучше – сразу в таких случаях зовите меня, а то мы с вашей добротой, которая хуже воровства, скоро сами по миру пойдем.

– Но деньги же у меня были, отчего же не дать? – смущенно оправдывался зять, и мама Аня, махнув рукой на незадачливого родственника, удалялась на кухню, что-то сварливо бормоча про горб, могилу и лопату.

***

Свои отношения складывались и у дворовой ребятни. Верховодил здесь Колька, сын местного дворника, мужичка невзрачного, худосочного, всегда полупьяного; для всех – дяди Коли. «Дражайшая супружница», как ее почтительно величал дядя Коля, муженька частенько поколачивала, и не за какую-то там провинность, а срывая так на нем раздражение от жизненных невзгод. Ширококостная, громогласная Антонина, «Тонька», как называли ее соседи, была первой в округе скандалисткой, а материлась так виртуозно, что мужики рты открывали, когда она входила в раж.

Сын пошел в мать – не по годам рослый, плечистый, сильный и ловкий. Даже старшие ребята держались с ним уважительно, как с равным, зная, что кулаки у Кольки Доронина тяжелые. Впрочем, обращаться к нему с пренебрежительно-фамильярным «Колька» он мало кому позволял, требуя, чтобы называли его не иначе, как Николай Николаич. На такую же мелюзгу, как Гелька, предводитель дворовой шпаны и внимания не обращал – пацан из пятой, «профессорской» квартиры, вот и все, что он о нем знал. Услышав, что какой-то задохлик посмел ударить Папашу, да еще и с ног его сбил, Колька сильно усомнился – Папашу он знал хорошо. Как-то раз сам с ним сцепился и силу Папашиных кулаков ощутил на собственных ребрах, а фингал под глазом после той драки не заживал еще долго.

– Эй, ты, ну-ка поди сюда, – поманил он Гельку, едватот появился во дворе. – Это ты, что ли, Папашу уделал? Чем ты его, соплей? Или тетрадкой по арихметике?

– Ну, так получилось, – замямлил вдруг оробевший Гелька. – Наверное, случайно.

– Случайно, – передразнил Колька и тут же догадливо спросил напрямую: – Занимаешься чем?

– Боксом.

– Ну и молоток; я тоже ходил в секцию, а потом бросил, скучно стало – на прыгалке, как девчонку, скакать заставляют, по мешку этому лупи до посинения. Надоело. Тебя как зовут?

«Сейчас опять начнутся насмешки, – тоскливо подумал Гелька и буркнул:

– Строганов.

Колька закатился смехом, он хохотал так, что даже не сразу отдышаться смог, а потом спросил:

– Ты, значит, мясо с подливкой?

– Почему это мясо с подливкой?

– Ну, хавка есть такая – бефстроганов, мясо с подливкой.

Антонина работала в привокзальном кафе буфетчицей, домой возвращалась с неизменными разбухшими сумками, таская еду и продукты, так что познания его в кулинарии были не случайны.

***

Их странная дружба продолжалась много лет. Но в тот вечер, когда Леонид Петрович пришел с работы, сын огорошил его нежданным вопросом:

– Папа, а почему у нас такая мясная фамилия?

– С чего ты взял? – поразился Леонид Петрович.

– Еда есть такая, бефстроганов, мясо с подливкой…

– Ах вот оно что, – понял отец. – Ну идем, сынок, я тебе кое что расскажу.

Они устроились вдвоем на диване, и отец рассказал Гелию, что был в девятнадцатом веке такой граф Александр Григорьевич Строганов. Человек широкой души, щедрый, он в своем городе устраивал так называемые открытые столы, куда мог зайти любой прилично одетый человек. Одним из основных блюд на этих столах было горячее блюдо, приготовленное поваром графа французом Андре Дюпоном. Дюпон соединил в этом блюде две кухни – русскую и французскую. Мясо он обжаривал по-французски, но соус подавал не отдельно, как это принято на его родине, а смешивал в качестве подливы вместе с мясом, как привычно в России. Блюдо, приготовленное искусными руками Андре Дюпона пришлось по вкусу всем горожанам, и о «мясе по-строгановски» вскоре стали ходить легенды. Ну, а когда этот рецепт попал под названием «бефстроганов» в знаменитую кулинарную книгу Елены Молоховец, блюдо покорило всю Европу и стало популярным не только в небольших кафе и харчевнях, но и в самых изысканных ресторанах.

– Так что фамилией Строганов следует гордиться, а не стыдиться ее, – подвел итог сказанному Леонид Петрович. – К тому же, сын, существуют кое-какие данные, что граф Александр Григорьевич Строганов даже является каким-то дальним нашим предком. Но об этом лучше помалкивать, – спохватился отец, опасаясь, чтобы Гелий не проговорился кому-нибудь о своем аристократическом происхождении. – А то, знаешь, может нескромно получиться. Каждый человек должен гордиться тем, чего он достиг сам.

Глава третья

Особенно радовался Гелька, когда к ним в дом приходил киноартист Евгений Жариков. Когда-то семьи Жариковых и Строгановых соседствовали, И хотя Леонид был старше Евгения, они подружились, и дружба их продолжалась долгие годы. Особенно сблизила их общая страсть к шахматам. Жариков играл просто блестяще, Строганов, пожалуй, не хуже, но в силу своей рассеянности проигрывал чаще. В самый напряженный момент шахматной партии мог о чем-то задуматься и «зевнуть» самый незамысловатый ход. В таких случаях Жариков говорил с упреком: «Опять ты, Петрович, в космос улетел. – Он укладывал фигуру короля своего незадачливого соперника на шахматную доску и непременно добавлял: – И учти, эта победа не доставила мне никакого удовольствия – это не я выиграл, это ты проиграл».

Строгановы часто вспоминали забавный случай. Однажды, Гельке тогда лет пять было, Леонид Петрович попросил тещу:

– Анна Яковлевна, не могли бы вы завтра фаршированную рыбу приготовить. Ильич придет, а он вашу рыбу очень любит.

– Как Ильич придет? – воскликнул услышавший этот разговор Гелька. – Он же в Мавзолее.

Взрослые смеялись от души, позабавил этот рассказ и артиста. После шахматной игры взрослые садились за стол. Артист с удовольствием ел рыбу, нахваливал от души.

– У меня жена долгие годы жила в Одессе, а там фаршированную рыбу готовили все женщины без исключения, вне зависимости от национальности, – рассказывал Евгений Ильич. – Теща моя прекрасно готовила это блюдо, жена тоже научилась. Как-то раз ехали мы поездом на гастроли. Наташа¹ приготовила в дорогу фаршированную рыбу. Жили тогда бедновато, вагон-ресторан был для нас непозволительной роскошью, так что еду всегда брали с собой, стараясь дома что-нибудь повкуснее приготовить. Ну так вот. В одном с нами купе в той поездке оказался Марк Григорьевич Фрадкин.

– Сам Марк Фрадкин! – изумлялась мама Аня. – Это который «Течет Волга» написал?

– Именно так, драгоценная Анна Яковлевна. Тот самый композитор Марк Фрадкин, который уписывал Наташину рыбу за обе щеки и приговаривал при этом: «Наташа, ты настоящая еврейская жена. Такую рыбу-фиш может приготовить только еврейская жена, поверьте, я в этом толк знаю». Наташа смеется и говорит ему: «Позвольте, Марк Григорьевич, а кого вы, собственно, ввиду имеете, говоря о еврейской жене? Мы с Женей русские…». Фрадкин хитро так улыбнулся и отвечает: «Наташа, не сбивай меня с толку и не мешай мне есть еврейскую рыбу».

После того как на экраны вышел фильм «Три плюс два», Жариков реже стал бывать в доме Строгановых. Популярность его зашкаливала, и артист постоянно находился либо на гастролях, либо на съемках. На советского зрителя картина произвела ошеломляющее впечатление. В общем-то достаточно целомудренные купальники, гладкие ножки и оголенные плечики двух Наташ – Фатеевой и Кустинской – произвели впечатление чуть ли не порнухи, а красавцы Евгений Жариков, Андрей Миронов и Геннадий Нилов влюбили в себя все женское население страны. Бывало, приедет Жариков к Строгановым в Марьину рощу, а в подъезд полчаса войти не может: его окружали люди, брали автографы, задавали бесконечные вопросы. И тут не обходилось без курьеза. Способ избавить артиста от чрезмерного внимания изобрела мама Аня. Увидев, что актера окружило плотное кольцо соседей, Анна Яковлевна выходила на балкон и кричала громким голосом: «Евгений Ильич, поднимайтесь скорее, водка стынет». Толпа немедленно расступалась. В Марьиной роще это понятие – «водка стынет» – было свято. Уж коли стынет водка, человека задерживать никак невозможно, не по-людски это.

***

Не кто иной, как народный артист Евгений Жариков открыл в Гелии способность, о которой не подозревали даже родители. Да что там родители, обожающая внука бабушка, хотя в гениальности любимого «сыночка» не сомневалась, и та не ведала о его скрытых возможностях. Дело в том, что Жариков обладал феноменальной способностью складывать, умножать, делить любые числа. Демонстрируя однажды в доме Строгановых эту свою способность, он внезапно спросил открывшего от удивления рот Гельку:

–А ну-ка, скажи мне, мой юный друг, сколько будет семьдесят девять умножить на восемьдесят два?

– Шесть тысяч четыреста семьдесят восемь, – не задумываясь выпалил мальчик.

Опешили все, и Жариков первый:

– Как это у тебя вышло?

– Не знаю, – честно ответил десятилетний Гелий.

– А две тысячи четыреста восемьдесят шесть разделить на девяносто три сможешь? – загорелся отец.

И снова Гелька ответил мгновенно:

– Двадцать шесть и семьдесят три сотых, но дальше еще цифры есть, все перечислять?

Много лет спустя Гелий узнал, что таких людей, которые обладают способностями быстрого устного счета, называют «феноменальными счетчиками».Он был одним из них, хотя феноменальностью своей особо не бахвалился и вообще сильно не задумывался, отчего так получается. Его тогда не на шутку увлекла шахматная игра, но отец был постоянно занят, а сверстники предпочитали игры более подвижные. Поглощая один за другим шахматные учебники, разбирая партии прославленных чемпионов, он играл преимущественно сам с собой.

***

После шестого класса, по рекомендации тренера, родители отправили сына в спортивный пионерский лагерь. За лето он вытянулся и привез из лагеря кучу грамот за участие в самых разных спортивных соревнованиях – по футболу, волейболу, легкой атлетике и, кончено, грамоту чемпиона межлагерного турнира по шахматам. В седьмой класс он пошел в новую школу. Лауреату Государственной премии СССР Леониду Петровичу Строганову выделили новую квартиру в центре Москвы, да и Ларисе Аркадьевне, ставшей к тому времени доктором наук, тоже полагалась отдельная комната.

Этот огромный многоподъездный семиэтажный дом, занявший целый квартал в Новоспасском переулке, строили заключенные знаменитой в те времена Таганской тюрьмы. Квартиры здесь получили преимущественно те, кто работал в Кремле. В годы Великой Отечественной в дом попала фашистская бомба, изрядно его повредив. После войны дом капитально отремонтировали, достроив для скрепления два этажа сверху. Получить здесь жилье простому смертному было нереально.

Квартира, в которую вселились Строгановы, была не просторной даже, а просто огромной, к тому же с балконом и застекленной лоджией.

В новой школе о некогда позорной кличке «Костыль» никто и не ведал. Напротив, рослый новичок на уроках физкультуры явно превосходил одноклассников по всем показателям. Но школу он по-прежнему не любил. Ему попросту было там скучно. Математические задачки казались ему детскими, на уроках физики и химии была программа, рассчитанная, по его собственному выражению, «на дебилов». Да и книжки он к тому времени читал совсем не те, о которых говорили в школе.

Читал он запоем, проглатывая книги с той же скоростью, с которой считал. Гелий и предположить не мог, что относится к той редкой категории людей, о которых говорят – «человек с зеркальной памятью». По мнению ученых, память этих уникумов способна впитать в себя и сохранить до десяти тысяч книжных томов. Но больше всего его привлекала физика. Комната Гелия была заполнена какими-то замысловатыми приборами, на полу валялись мотки проволоки, спирали, устойчивый запах гари от многочисленных опытов и экспериментов выветрить было невозможно.

Школьные учителя физики и математики отчетливо понимали, что у них учится поистине юное дарование. Преподаватели других предметов вундеркинда явно недолюбливали. Классная руководительница, училка русского языка и литературы, на родительских собраниях выговаривала бабе Ане, не скрывая раздражения:

– Не спорю, у вашего внука есть определенные способности к точным предметам, но это вовсе не освобождает его от знания других дисциплин. К тому же он весьма несдержан на язык. Недавно на уроке внеклассного чтения он назвал Татьяну Ларину восторженной идиоткой, а про Анну Каренину сказал такое, что я и повторить не решаюсь. Кстати, Анна Яковлевна, почему родители Гелия никогда не приходят на собрания? Я до сих пор их даже в глаза не видела.

Такая тягомотина продолжалась два года. А в восьмом классе Гелька выиграл четыре олимпиады кряду. Ученик московской школы Гелий Строганов стал победителем городской и всесоюзной олимпиад по математике, выиграл всесоюзную и международную школьные олимпиады по физике.

До этого попасть на международную олимпиаду у него не было ни единого шанса. Работа профессора Леонида Строганова была засекречена до такой степени, что о выезде за рубеж ни его самого, ни членов его семьи даже речи идти не могло. Но в тот год физическая олимпиада школьников проводилась в Ленинграде. В город на Неве приехали школьники всех стран соцлагеря и даже их сверстники из Швеции, Финляндии и Великобритании. Юный Строганов был единственным восьмиклассником. Тут уж расстарался его школьный учитель физики. Он обивал пороги гороно и добрался даже до Министерства просвещения. Поскольку в олимпиаде участвовали только ученики старших классов, Строганова допустили в порядке исключения.

***

Заседание кафедры на физмате Московского государственного университета завершилось весьма нетрадиционно. Сначала обсуждали кандидатские диссертации двух аспирантов, потом утверждали новое расписание. И когда все уже решили, что пора расходиться, попросил минутку внимания собравшихся академик Гольверк. Михаил Борисович в кругу коллег слыл известным оригиналом, вот и сейчас, когда все устали и хотели побыстрее разойтись, он потребовал внимания. Но академикам, тем более таким маститым и титулованным, отказывать не принято, все покорно расселись по своим местам.

– Как вам, коллеги, должно быть, известно, я недавно сподобился быть председателем жюри на международной олимпиаде школьников в Ленинграде. Меня это поручение сначала даже обидело, но в министерстве мне сказали, что такое международное мероприятие в Советском Союзе проводится впервые, моя миссия чисто представительская, а престижстраны требует, чтобы жюри возглавил известный ученый. Подхалимское утверждение, что я известный ученый, меня, естественно, подкупило, и я дал согласие. О чем теперь не жалею. Победителем стал советский школьник, москвич, и я полюбопытствовал, чем же отличился сей юноша, тем более мне сказали, что он был самым младшим из всех участников. Я прочитал его работу с истинным наслаждением. Поверьте старику на слово, это уже готовая кандидатская диссертация. Причем из тех, какие можно развивать в дальнейшем безмерно. Имя этого юного дарования, – академик извлек из портфеля канцелярскую папку, глянул на наклейку и произнес: – Гелий Строганов.

– Позвольте, позвольте! – вмешался профессор Денисов. – А не отпрыск ли это профессора Строганова?

– Вполне возможно, – согласно кивнул академик Гольверк. – Я, признаться, как-то не сопоставил. А сейчас припоминаю, что Леонид Петрович что-то такое говорил про своего сына. Он вроде из этих, как их бишь называют, феноменальных счетчиков. Оперирует в уме любыми цифрами.

– Ну, это скорее талант цирковой, нежели научный, – сварливо буркнул кто-то из присутствующих.

– Весьма спорное утверждение, коллега, весьма, – возразил Михаил Борисович. – Впрочем, речь сейчас не об этом. Полагаю, что нам ни в коем случае нельзя терять из виду этого парнишку. Мы вот как сделаем. Я вечерком позвоню Леониду Петровичу, узнаю, его ли это сын, но даже если он просто однофамилец, это ровным счетом ничего не меняет. Надо про этого Гелия узнать все поподробнее.

Михаил Борисович Гольверк относился к тому разряду ученых, которые считают, что школа – на то она и школа, что не может существовать без учеников. Своих же выучеников, если видел в них научный потенциал, он лелеял, берег и опекал всячески.

***

Через две недели Гелий с отцом поехали в МГУ, на встречу с академиком Гольверком. На семейном совете решили, что столь важное событие должно проходить непременно с участием отца. И как ни ссылался Леонид Петрович на занятость, аргумент тещи оказался неоспоримым:

– Ради будущего сына вы должны ехать вместе с ним, Леонид, – сказала Анна Яковлевна, как припечатала.

Когда после почти часового разговора с Гелием ученые остались вдвоем, его попросили обождать в коридоре, Михаил Борисович сказал Строганову-старшему:

– Ваш сын далеко пойдет, Леонид Петрович. Это, простите за сравнение, алмаз, истинный алмаз. Но, как и всякий драгоценный камень, он нуждается в огранке и шлифовке. И начинать надо немедля. В его возрасте так мыслить – это дорогого стоит. Он уже сегодня знает больше, чем многие выпускники физмата. Он должен учиться на нашем факультете, – решительно заявил академик.

– Но позвольте, Михаил Борисович, – возразил Строганов. – Он же еще школьник, только-только в девятый класс переходит.

– Я еще не знаю, как это правильно сделать, но я подумаю, посоветуюсь с ректором.

Разговор с ректором получился тяжелым. Поначалу он и слышать ничего не желал: пусть мальчик окончит школу, а там видно будет.

– В конце-концов, есть закон, который нарушать никто не вправе, – сердился ректор. – Не может стать студентом школьник, не получивший аттестата зрелости.

– Из всякого правила есть исключения, – настаивал Гольверк.

– Из правил есть, из закона – нет, – не уступал ректор.

Но сломить напор академика было не так-то легко. В итоге соломоново решение нашел сам ректор и даже пообещал утрясти его в Министерстве высшего образования. Гелий два года будет посещать лекции физико-математического факультета МГУ в качестве вольнослушателя, затем экстерном сдаст школьные экзамены, получит аттестат и уж потом станет полноправным студентом.

Первого сентября вольнослушатель физмата МГУ Гелий Строганов впервые переступил порог студенческой аудитории. В этот день ему исполнилось пятнадцать лет.

Глава четвертая

Сокурсники приняли «вундеркинда» в общем-то радушно, хотя несколько все же покровительственно – двух-трехлетняя разница в возрасте давала себя знать. Но это скорее напоминало покровительство старшего брата над младшим и Гелию ничуть не мешало. Тем более что по уровню знаний он тридцати своим «старшим братьям» и трем «старшим сестрам» ничуть не уступал. Вот только на свои студенческие вечеринки они его не звали – мал еще.

Учеба Гелия увлекла, особенно нравились ему лабораторные занятия. Его бы воля, так он из лаборатории не выходил бы вовсе. Академик Гольверк, сразу подметивший эту увлеченность своего протеже, ненавязчиво подкидывал Строганову то одно задание, то другое, постепенно их усложняя. И когда в конце первого учебного года писали курсовые работы, выяснилось, что лучшую работу представил Вундеркинд – теперь это прозвище приклеилось к нему накрепко. Правда, ненадолго. И если отец школьным делам сына внимания почти не уделял, целиком доверившись маме Ане, то теперь, в редкие свободные минуты, живо интересовался его университетскими успехами. Леонид Петрович даже изъявил желание ознакомиться с курсовой работой сына. Прочитав, долго сидел задумавшись, потом спросил:

– Значит, практические исследования тебя увлекают больше, чем теоретический анализ?

– «Суха теория, мой друг, а древо жизни зеленеет», – озорно процитировал Гелька.

– Мерзавец. Как с отцом разговариваешь? Вот вытяну тебя ремнем, – незлобиво пригрозил отец. – Ну, а если серьезно?

– А если серьезно, то я, папа, сам еще не определился. На лекциях нам читают много того, что я и сам уже знаю. А вот в лаборатории Михаил Борисович задает такие заковыристые задачки, что нужно голову поломать.

– Задачки задавать нельзя, задавать можно вопросы, – машинально поправил отец. – Перед тобой лично ставит задачи или перед всем курсом? – заинтересованно уточнил Леонид Петрович

– Передо мной, как ты сказал, – лично. А что тут такого?

– Ладно, пока тебе знать не надо, что тут такого, а то зазнаешься. Одно тебе скажу. Умных профессоров у вас на факультете достаточно, а мудрый один – Гольверк. Ну и хватит пока об этом, – заявил Строганов-старший и резко переменил тему. – Как твои дела в спорте? Бокс не бросил, или теперь не до этого?

– Нет, не бросил, хотя иной раз приходится тренировки пропускать. В лаборатории проводишь какой-нибудь опыт и, сам понимаешь, пока не закончишь, уйти нельзя. А Анатолий Иванович сердится. Он вообще считает, что вы со мной непедагогично поступили.

– Это в честь чего он так решил, твой новоявленный Макаренко? – скептически поинтересовался Леонид Петрович.

– Папа, ну причем тут Макаренко? Анатолий Иванович считает, что всему свое время. Надо было сначала школу закончить, а потом уже в университет поступать.

– Вот что я тебе скажу, Гелий, – Леонид Петрович придвинул к себе лист бумаги, начал чертить какую-то схему, так ему, видно, было привычнее. – В свое время спорт очень помог тебе физически и в какой-то мере даже психологически. Ты окреп, стал более решительным, собранным. То есть задачу-минимум ты выполнил. Теперь вопрос: готов ли ты посвятить свою жизнь боксу? Ответ очевиден – нет. По крайней мере, я так полагаю. Пойдем дальше. Генетика наука весьма и весьма пока еще не точная. И утверждение, что природа отдыхает на детях, весьма спорно. Ты тому яркое доказательство. Не хотел тебе пока говорить об этом, считал, что еще рано, но раз уж зашел у нас с тобой такой разговор – тем более, что мне предстоит надолго уехать, – скажу сейчас. Твои способности в физике очевидны. И это, к счастью, не только мое мнение. Ты, не сомневаюсь, прекрасно знаешь, что такое шкала приоритетов. Так вот, по этой самой шкале у тебя на первом месте должны стоять наука, на втором месте наука и на третьем тоже. Все остальное – по усмотрению. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Время ученого бесценно. Потерянные минуты, да-да, не годы, месяцы и даже не дни, а именно минуты возвратить бывает очень трудно, а иногда и вовсе не удается. И давай мы пока на этом поставим точку. Тебе все нужно как следует обдумать. А мне собрать в дорогу кое-какие бумаги. Чемодан, я думаю, мама уже сложила.

– А куда, пап, ты едешь?

– На полигон, – скупо ответил отец.

В семье уже знали, что если Леонид Петрович сообщал, что едет «на полигон», уточняющих вопросов ему задавать не следовало – все равно не ответит.

***

И все же перед отъездом Леонид Петрович выкроил несколько минут для одного телефонного разговора. Плотно закрыв дверь – у него теперь в квартире был собственный кабинет, – он набрал номер академика Гольверка. Вообще-то Строганов телефоны не жаловал. Он не понимал, о чем люди могут говорить по телефону часами, искренне полагая, что сие изобретение существует исключительно для обмена и передачи самой необходимой информацией, и не более. Вот и теперь, услышав в трубке протяжное «але-у» Михаила Борисовича, он сразу перешел к делу:

– Профессор, вы и теперь считаете, что мы не ошиблись, забрав сына из школы и в пятнадцать лет определив его на физмат?

Видно, мнение Гелькиного тренера все же посеяло в нем некоторые сомнения.

– Не просто считаю, но теперь даже и убежден в том, что поступили абсолютно правильно. Моя бы воля, я бы вообще составил для вашего сына, уважаемый Леонид Петрович, индивидуальную программу обучения, – категорично заявил Гольверк.

– Ну, коли так, не смею более отнимать ваше драгоценное время.

– Помилуйте, профессор, по этому поводу я готов потратить своего, как вы выразились, драгоценного времени сколько угодно.

Но Строганов не оценил любезности своего собеседника и, выдавив из себя два коротеньких слова «всех благ», которым его долго и кропотливо обучала жена, повесил трубку. Все, что ему было надо, он услышал.

***

Весной Гелий отправился в свою школу, где разыскал учителя физики и математики Сан Саныча, как его называли и ребята и учителя.

В свое время Александр Щербаков и сам с отличием окончил физмат МГУ. Однако путь в науку сыну репрессированного был закрыт семью печатями. Не помог и красный диплом. Он устроился в школу, стал преподавать физику и математику, благо обе должности были вакантными. И неожиданно обрел свое призвание в педагогике. В классе Щербаков никогда не повышал голоса, но на его уроках всегда была тишина. Своими предметами он мог увлечь даже самых ленивых, и если видел нестандартное решение задачи или необычное доказательство теоремы, радовался успеху ученика так, будто получил долгожданный подарок. Своих учеников, за редким исключением, называл на «вы», а они завидовали тем, кому Сан Саныч говорил «ты».

Увидев своего любимца, Щербаков искренне обрадовался, шутливо приговаривал, цитируя Гоголя:

– А ну, поворотись-ка, сынку! Да, вижу, студенчество пошло тебе явно на пользу: повзрослел, право слово, повзрослел. Так что привело тебя к родным пенатам? Только не ври, что старика проведать зашел.

– Врать не буду, – признался Гелий. – Зашел по делу. Хочу сдать экзамены на аттестат в этом году. – И спросил напрямик: – Поможете?

– Эка ты за дело берешься, – не то восхитился, не то усомнился учитель. – Ну что ж, коли так, пойдем к директору, попытаемся убедить его вместе. А впрочем, не стоит нам идти вместе, – тотчас передумал Сан Саныч. – Пойду-ка я сначала один. А ты пока по двору погуляй, понадобишься – позову. Только не кури там, студент, не подавай дурного примера.

– Да я не курю, Сан Саныч, – смутился Гелька. – Я же спортом занимаюсь.

– Ну вот и молодец, – одобрил учитель и отправился к директору.

Разговор получился нелегким. Поначалу директор ни в какую не соглашался: пусть сдает экзамены вместе со своим классом на следующий год, чего это ему приспичило сейчас сдавать. Аргумент, чтопарень хочет быть зачисленным в университет на общих основаниях, а не ходить туда вольнослушателем, на директора не подействовал – мало ли кто чего хочет, есть порядок, инструкции и нарушать их по чьей-то прихоти он, директор школы, не намерен. Но Сан Саныч отступать не собирался, он привык, если знал, что делает праведное дело, горой стоять за своих учеников.

– Вот у нас на первом этаже есть доска почета, где мы вывешиваем фотографии наших знаменитых учеников. Фотографий, как вы сами знаете, там не густо. Парочку, прямо скажем, мало кому известных актеров, глава районной администрации – тожене пуп земли, ну и им подобные. Фотографию Строганова, уж поверьте моему чутью, мы тоже повесим на эту доску почета, и возможно, весьма в скором времени. Его ждет большое будущее, если не сказать больше. И как мы с вами будем себя чувствовать, если окажется, что некогда мешали развитию этого таланта?

– Да кто мешает, я, что ли? – вспылил директор. – Вечно вы, Сан Саныч, из меня какого-то бюрократа делаете.

– Совершенно ошибочное мнение, – возразил директору учитель. – Напротив, я считаю вас человеком весьма прогрессивно мыслящим, но, скажем так, несколько скованным административной должностью.

– Старый вы льстец и лукавец, – уже добродушно рассмеялся директор. – Умеете убеждать.

– За «старого» ответите, – тоже позволил себе вольность Щербаков и спросил уже серьезно: – Ну так что же мы решим со Строгановым?

– Да что уж тут решать? – вздохнул директор. – Поеду завтра в городской отдел образования, попробую добиться разрешения.

– Не сомневаюсь, что вам это удастся, – завершил разговор учитель и поспешил на школьный двор, где Гелька беззаботно гонял в футбол со своими бывшими одноклассниками.«Его судьба решается, а он тут мяч пинает», – сварливо подумал педагог и окликнул Гелия:

– Товарищ Строганов, не соизволите ли вы прервать свое увлекательное занятие и уделить мне немного вашего драгоценного времени?

Гелька подбежал, запыхавшись, раскрасневшийся, расстегнутая рубашка выбилась из брюк. Он меньше всего походил сейчас на тот образ, который всего лишь несколько минут назад Сан Саныч рисовал перед директором.

– Иди домой, готовься, – сказал учитель. – Директор обещал похлопотать за тебя в гороно, а он слов на ветер не бросает и своего добиваться умеет.

Одного только не учел Гелий: что школьные выпускные экзамены по срокам совпадут с летней экзаменационной сессией в университете. Он спал буквально по два-три часа в сутки, его письменный стол был завален учебниками, конспектами, даже заготовленными на всякий случай – исключительно по школьным предметам – шпаргалками. И все же он справился. Особенно радовалась мама Аня, когда внук показал ей одновременно и школьный аттестат зрелости, и студенческую зачетку, где в графе «оценка» стояли сплошь «отл.»

Отдав в канцелярию МГУ аттестат об окончании средней школы, он через месяц расписался в приказе: «Строганова Гелия Леонидовича зачислить студентом второго курса физико-математического факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, с повышенной стипендией».

Глава пятая

В сентябре студентов отправили на «картошку». Накануне к Гелию подошел комсорг курса Стасик Гуральский:

– Строганов, тебя почему нет в списке на сельхозработы? – строго спросил он.

– Понятия не имею, – ответил Гелий.

– Но ты же комсомолец, значит, обязан поехать.

– Да разве ж я возражаю? Меня только недавно зачислили, может, поэтому не успели в список включить, – предположил Гелий.

– Ладно, – покладисто согласился комсорг. – Я сам в деканате выясню, а ты собирайся. С собой надо взять раскладушку, матрас, постельное белье, одежду на смену, зубную щетку, пасту, мыло и на сутки еды, – скороговоркой выпалил Гуральский и поспешно удалился, всем своим видом демонстрируя чрезвычайную занятость и озабоченность.

Станислав Гуральский был своего рода достопримечательностью курса. В школе – круглый отличник, он почему-то выбрал физмат, куда с золотой медалью поступил без труда. На первом комсомольском собрании курса, когда предстояло выбрать комсорга, Гуральский выступил первым:

– Я считаю, что комсоргом нужно выбрать человека, уже имеющего опыт комсомольской работы. Вот я, например, был секретарем комсомольской организации школы и членом бюро райкома комсомола. Я, конечно, себя не навязываю, но повторяю, нужен человек с опытом.

– Вот тебя и порекомендуем, – сказал присутствующий на собрании представитель комсомольского бюро факультета. – Ребята, кто за кандидатуру Гуральского, прошу голосовать.

Все дружно подняли руки. Хлопотные обязанности комсорга на фиг никому не сдались, и если нашелся доброволец, то и спасибо, и флаг ему в руки. Все же въедливая Танька Туманова, которую, против ее желания, недавно назначили старостой, после собрания поинтересовалось: «Стасик, зачем тебе это? Я вот от старосты отбивалась, как могла, но меня никто и не спрашивал, а ты добровольно свою шею под это ярмо подставляешь.

– Знаешь что, Танюша, вы тут все из себя гении, победители всяких-разных олимпиад, вон Вундеркинд в свои пятнадцать лет даже международную олимпиаду выиграл. А я кто? Среднестатистический круглый отличник, пятерочник без продыха, и никакими особыми талантами не обладаю. А вот по общественной линии могу продвинуться, с дипломом физмата МГУ – даже далеко, – признался он с предельно циничной откровенностью.

У Стаса была идеальной формы круглая голова, абсолютно правильные и пропорциональные черты лица. В одном из фотоателье на Сретенке в витрине на самом видном месте висела его портретная фотография. Когда Стасик назначал свидание девушке, он старался выбрать такой маршрут, чтобы непременно пройти мимо этой витрины. Благодаря своей внешности он получил на курсе благородное прозвище «Пан Станислав» – с ударением на втором слоге, а вот комсомольская должность прилепила ему кличку куда менее благозвучную – «ВЖД», что расшифровывалось«в жопу деловой». Гуральский вечно куда-то спешил, что-то организовывал, в папке вместо конспектов лежали какие-то непонятные ведомости, протоколы собраний и прочая мура. Но, в общем, парень он был незлобивый, компанейский и не стукач. Будучи человеком последовательным и организованным, пан Станислав поставленной перед собой цели достиг – незадолго до распада Советского Союза и отмены КПСС уже работал в Московском горкоме партии.

А в те, пока еще студенческие годы, он стоял возле открытой двери автобуса и, пропуская каждого однокурсника, отмечал фамилию «галочкой».

– Ты нас потом еще по головам пересчитай, – хохотнул кто-то из ребят.

– Это уж как водится, не сомневайся, – совершенно серьезно отреагировал комсорг и действительно всех севших в автобус пересчитал.

Ехать было далеко, почти до самой Калуги, но очень весело. Горланили песни, пустили по кругу кем-то прихваченную в дорогу бутылку модного в те времена болгарского «рислинга», но пьянели не от вина, а от чувства свободы – остались наконец без родительской опеки, без строгого надзора преподавателей.

Добрались до подшефного совхоза поздним вечером, разместились в щелястом деревянном бараке, построенном специально для горожан, которых сгоняли в колхоз каждую осень. Таких бараков здесь было с десяток. Наскоро обустроились, поужинали собственными запасами и, уставшие за день, завалились спать.

Утром пришел колхозный бригадир, хмурый небритый дядька, от которого за версту разило перегаром и чесноком.

– Щас трактор приедет, надо будет продукты разгрузить. Готовить себе будете сами, так что либо постоянного повара назначьте, либо по очереди кашеварьте, как хотите. Меня зовут Михалыч, а когда не зовут, я сам прихожу, – тяжеловесно пошутил бригадир и, закурив, уселся на чью-то постель.

– Я умею готовить, – вызвалась Танька Туманова. – У меня бабушка повар, она меня всему научила, а гуляш я вам такой сделаю – пальчики оближете.

– Татьяна, тебе нельзя поваром, – строго оборвал ее Пан Станислав. – Ты староста, должна будешь за порядком следить, учет вести.

– Знаешь что, ВЖД, иди ты туда, откуда ты деловой! – Туманова за словом в карман не лезла. – А если туда дорогу не найдешь, я тебя еще дальше пошлю.

– Куда это? – не сразу сообразил Стасик, но, поняв, залился краской и стушевался.

Бригадир Михалыч отвел студентов на поле.

– Копать будете, как в армии говорили, вот отседа и до обеда. Потом пошамкаете и – снова в поле.

Работа была тяжелой и изнурительной. Никаких механизмов, понятное дело, не было. Допотопная лопата – вот и весь инструментарий. Вечером еле-еле до барака доползли, мечтая только об одном – вытянуться на раскладушке. Даже поесть, и то сил не было, хотя Танька не обманула – гуляш приготовила на славу. Ох, как они потом вспоминали тот гуляш, когда закончились продукты и не то что мяса – макарон не осталось.

Отдохнуть в тот вечер им так и не пришлось – заявились гости. Как выяснилось, в окраинном бараке расквартировались студенты, вернее, студентки третьего курса филологического факультета МГУ. Если с физиками в совхоз приехали три девушки, то у филологов все было как раз наоборот – на картошку отправилась группа из тридцати пяти девиц и четырех парней. В гости к физикам пришли несколько девчонок и смазливый паренек с гитарой. С собой филологи притащили пару бутылок крепленого вина.

– Представляете, захожу вчера в их сельский маг и глазам своим не верю, – беззаботно тараторила худенькая вертлявая блондинка, которая велела называть ее Ланой. – На прилавках стоит крымское вино «Било мицне». Я в прошлом году в Коктебеле отдыхала, так мы там только его и пили. Классное винцо, мы его «биомицин» называли. Каким торговым ветром его сюда занесло, даже продавщица не знает. Но это и не важно. Главное, что местное население «биомицин» не хавает. Они люди простые, в будни пьют самогон, а по праздникам «чернила» – плодово-ягодное за семьдесят две копейки бутыль.

– Ну, чего стоим, кого ждем? – поторопила другая девушка – с копной растрепанных темных волос. – Доставайте кружки, выпьем за дружбу и согласие между физиками и лириками. Если есть чего пожрать, мы тоже не откажемся. А то наша повариха сегодня такую бурду приготовила, что даже сама есть отказалась. Хотели сучку в ее же вареве утопить, но передумали – потом котел не отмоешь, – И она весело рассмеялась.

Танька Туманова приосанилась:

– Есть гуляш, немного, правда, но ребята говорят, очень вкусный. Я сама готовила. Кстати, девчонки, может, для начала познакомимся? Я – Таня, а это, – она показала на подруг, – Регина и Алла.

– А мы обе Светланы, – снова засмеялась темненькая. – Познакомились еще на вступительных, три года назад, и чтобы нас не путали по именам, решили по-честному тянуть жребий. Мне выпала Света, а ей – Лана. – И тут же представила остальных своих подруг и единственного в их компании парня: – Прошу любить и жаловать: лучший голос филфака – Георгий Коваль. Гарик, спой нам что-нибудь, а то физики совсем заскучали, – попросила Света.

Гарик взял гитару. Пел он в основном бардов – Окуджаву, Визбора, тогда еще мало известного и только входившего в моду Высоцкого. У него был очень приятный голос, а исполняя Высоцкого, Гарик своему голосу еще и хрипотцы добавлял, так что получалось вообще здорово.

***

В самом начале вечеринки, как только откупорили вино, Гелька незаметно отсел подальше от общей группы. Спиртного он не любил, да и тренер Анатолий Иванович повторял подросткам из своей группы беспрестанно: или бокс, или стакан. Возьметесь за стакан, там спорт и утопите, а может, и всю жизнь свою. Похоже, знал, о чем говорит, уж больно был убедителен.

Песни в исполнении Гарика Гелию очень понравились. Особенно Высоцкий. У них дома было несколько магнитофонных бобин с записями певца – отцу кто-то подарил.

– Гарик, – опрометчиво обратился он к певцу из своего угла, – а «Товарищи ученые» знаете? – чем немедленно себя обнаружил.

– О! Это что еще за киндер? – воскликнула растрепанная Света и высказала предположение: – Сын вашего препода?

– Не киндер, а вундеркиндер, – солидно, хотя и не без юмора, пояснил Стасик, прочно приклеившийся возле одной из студенток филфака. – Представляю: юное дарование – Гелий Строганов. Прошу запомнить эту фамилию прямо сейчас. Через несколько лет вы будете гордиться знакомством с академиком Строгановым, возглавляющим Курчатовский институт.

– И никак не меньше? – в тон поддержал его Гарик.

– «Я бы взял меньше, но мне нужен миллион», – удачно ввернул цитату из «Золотого теленка» Гуральский, чем вызвал неподдельный восторг филологов.

Света, соскочив со своего места, тут же пересела поближе к Гелию и закричала настойчиво:

– Налейте нам немедленно вина, я желаю выпить на брудершафт и скрепить целомудренным поцелуем вечную дружбу с будущим академиком, чтобы он потом не посмел отказываться от нашего знакомства!

К счастью для Гельки, вина больше не оказалось, что вызвало скептические реплики разбитных гостей: «Тоже мне физики, не могли рассчитать, сколько вина потребуется!» «Кто ж знал, что у нас гости будут?» – вяло оправдывались ребята. Пришли к компромиссу, что следующим вечером пирушку надо непременно повторить – в складчину. А Гарик пел ставшую впоследствии незабываемой «Товарищи ученые, доценты с кандидатами, замучались вы с иксами, запутались в нулях…».

***

Светка росла девчонкой чрезвычайно общительной. Отец был военным, и они беспрестанно переезжали с места на место, живя то в больших городах, то в глухомани. Некогда лейтенант, Валерий Андреев полковничьи погоны выслужил сполна. На его парадном мундире теснились награды не только за выслугу лет, но и боевые ордена, которые человеку посвященному могли рассказать намного больше, чем любые аттестации. Полковник слыл командиром строгим и бескомпромиссным, и слабость у него была только одна – его дочь. Ей он прощал проказы, взбалмошность, слишком смелые наряды, не по возрасту поздние прогулки с мальчиками. И если учителя либо соседи говорили про его Светочку что-то дурное, лицо полковника тотчас становилось багровым, он прерывал разговор, огромной ладонью рубил воздух и зычным командирским басом рычал: «Отставить! Не желаю слушать, сам разберусь!»

После окончания школы Светлана, не спросив отца, упорхнула в Москву, где каким-то чудом поступила на филологический факультет МГУ. Завистливые соседки по общежитию злословили, что Метла – эту кличку они ей прилепили за вечно растрепанную, «под Бабетту», прическу – слишком усердно получала домашние консультации у молодого доцента Сергея Ивановича Зинина.

В первый же день занятий она нос к носу столкнулась в аудитории с ее давним, со школьной еще поры, воздыхателем, генеральским сынком Сашкой Букреевым. Когда-то их отцы служили в одном гарнизоне, теперь генерал Букреев преподавал в столичной военной академии. Старая любовь, как известно, не ржавеет, чувства у друга детства вспыхнули с новой силой, да до того ярко, что через две недели Сашка зазвал ее в кафе-мороженое, заказал бутылку шампанского и вручил избраннице анодированное обручальное кольцо, старомодно предложив охрипшим от волнения голосом руку и сердце.

Когда, разомлевшие от шампанского, Света и Саша, считавшие в тот момент, что их любит весь мир, явились в родительский дом жениха и тот с пьяненькой улыбкой объявил о своем решении, генерал Букреев зарычал аки лев и попросту выставил их обоих за дверь, прокричав вслед: «Женилка у него, вишь, выросла. Под куст идите, шелудивые!» Правда, генерал не знал тогда, что сын привел в дом дочь его бывшего однополчанина, но вряд ли это могло что-нибудь изменить. Кто знает? История жизни, как и история вообще, сослагательных наклонений не имеет…

Первую «брачную» ночь молодые провели в квартире богатого однокурсника из Еревана, которому родители, чтобы дитя не мыкалось по общежитиям, сняли жилье не в самом хилом районе Москвы. С недельку пожили у Размика – он не возражал. До ЗАГСа так и не дошли – паспорт жениха остался дома, а в дом, пока не одумается, генерал пускать не велел, к тому же и паспорт, забрав на всякий случай из квартиры, закрыл в своем рабочем сейфе.

Через две недели гостеприимный Размик собрал дома друзей и подруг. Друзья пришли охотно, предвидя обильную выпивку, малознакомых подружек привлекло приглашение «на первую свадьбу нашего курса». Выпивки было море, закусок почти не наблюдалось, все опьянели быстро, разбрелись «по интересам». У Размика, вдруг прозревшего, интерес проснулся к Светке. Она не была красавицей, но милая мордашка со вздернутым носиком, озорные ярко-синие глаза, не тронутые целлюлитом ножки, упругая грудь и прочие прелести молодой нерожавшей женщины делали ее весьма привлекательной и сексапильной.

Дальше все было до банального неинтересно. Перманентному жениху стало дурно, он отправился в уборную, но судя по надрывным звукам, там уже прочно обосновался кто-то из товарищей по хворобе, тоже, видимо, смешавший крепленую жидкость «Агдам» со «столовым вином № 6», как некогда на Руси называлась водка. Жених решил воспользоваться ванной, где и застал ненаглядную невесту Светлану в объятиях верного друга Размика. Они целовались самозабвенно, издавая при этом хлюпающий звук, схожий с лошадиным чавканьем. Суровый жених, не в силах держать внутри себя обиду, изверг содержимое своего желудка в раковину, после чего отправился на кухню в поисках ножа, чтобы исполнить то, что много веков назад совершил Отелло. Правда, венецианский ревнивец проткнул супругу кинжалом, но за неимением гербовой пишут на простой, столовый нож тоже мог сгодиться. Но, видно, Сашка слишком долго искал оружие возмездия – когда он вернулся, в ванной уже никого не было. Заперев дверь изнутри, Сашка решил, что жить теперь незачем и начал пилить себе тем же тупым столовым ножом вену.

Их однокурсник, балагур, весельчак и главный на факультете враль Андрюха Герасимов, почуял все же неладное, взгромоздился на табурет и через окошко в ванную увидел, чем занимается сокурсник.

– Букрей, ты чего там, вскрываешься? – будничным тоном осведомился он.

– Ага, – так же спокойно ответил Букреев.

– Нет, старичок, так дело не пойдет. На дорожку, как говорится, надо выпить, – и показал наполненный доверху стакан.

От вида мутного вина ревнивца снова стошнило, этого времени вполне хватило, чтобы открыть хлипкую дверь ванной, настучать незадачливому самоубийце по шее и потом спровадить его спать. Когда утром спавшие вповалку студенты очухались, Сашки Букреева в квартире не было.

Он появился в аудитории, как ни в чем не бывало, в Светкину сторону не смотрел и вообще вел себя так, будто ничего и не произошло. Светка вернулась в общежитие, Букреев вскоре перевелся на географический факультет, Размик едва унес ноги из Москвы. Его задержали было за фарцовку, но богатые родственники из Армении и тут не дали «малчику» пропасть. Одним словом, мало кто из участников этой истории вспоминал о несостоявшемся браке однокурсников. Вот только Андрюха Герасимов придумал продолжение истории.

Этот Герасимов был не просто враль, а враль с большой фантазией. О себе он говорил, что является родным племянником самого Сергея Аполлинариевича Герасимова, хотя к выдающемуся режиссеру даже касательного отношения не имел. Про Гарьку Коваля, что так здорово пел песни бардов, сочинил, что тот непосредственно участвовал в съемках фильма «Вертикаль» и дублировал Высоцкого, когда артист был «не в форме». И все верили, наивно полагая, что актеры песни исполняют непосредственно на съемочной площадке.

Кто-то – авторство приписывают многим – сказал, что ложь без корысти – это поэзия. Сентенция весьма спорная, вряд ли ложь бывает без корысти. Вот так и Андрюха сочинял свои небылицы, дабы постоянно быть в центре внимания. Продолжение «лав стори» Букреева и Андреевой в его похабном изложении звучало так: «Вскрыл, значит, Букрей себе вены, ну я его подхватил на руки и в Склиф. Еле-еле откачали Сашка. А наутро генерал узнал, что сын его чуть лапти не сплел, и сразу вызвал к себе полковника, папашу Метлы. Орет на него, ногами топает. „Полковник, – кричит, – ваша дочь блядь!“ Полковник стоит, как положено перед генералом, по стойке смирно, но не робеет:„Никак нет, – говорит, – товарищ генерал. Моя дочь не блядь“».

***

…На второй вечер филологи снова пришли к своим соседям, чтобы продолжить братание физиков с лириками. На сей раз «биомицина» было в избытке. Вместе с сокурсниками пришел в этот раз и Герасимов, длинный и худой, как жердь, в тельняшке. С порога начал врать, что до универа служил в морской пехоте, был «черным беретом» и выполнял задание особой важности и секретности. Потому и тельняшка у него особенная – ему подарил ее адмирал, который просто-таки горючими слезами плакал от горечи разлуки с Андрюхой.

Погода была безветренной, дождя не предвиделось. Ребята расположились поблизости от бараков, развели костер, куда покидали картошку. Дров у них оставалось совсем мало, экономили для приготовления еды, поэтому срубили стоящий поблизости ветхий деревянный столб. Когда-то, видимо, именно на этом столбе висела лампочка Ильича. Причем первая, настолько столб был древним и трухлявым. Горел, однако, хорошо. К слову сказать, после возвращения в университет студенты узнали, что у каждого из них из зарплаты вычли по пять рублей за порчу совхозного имущества. Золотым оказался тот трухлявый ветеран отечественной электрификации.

Но тем вечером они были веселы и беззаботны, таскали из золы картофелины и ели их, обжигаясь, прямо с обгорелой кожурой, уверяя друг друга, что лучшей закуси под «биомицин» не придумаешь.

Гелька снова уселся в сторонке и, чтобы к нему не приставали, налил себе в кружку чаю. По настоянию девчонок устроили танцы.

Светка отыскала глазами «киндера», не спрашивая, схватила за руку и потащила в общий круг.

– Правду ребята ваши говорят, что тебе всего шестнадцать лет? – спросила она.

– Уже шестнадцать, – поправил он девушку.

Светка засмеялась, потом прижалась к нему грудью и вдруг резко толкнула. От неожиданности Гелий не удержался на ногах и упал. Светка с размаху рухнула на него и заорала что было сил:

– Девки, на физмате девственник обнаружился. Держите киндера покрепче, я его сейчас дефлорировать буду. Кто знает, сколько по закону дают за изнасилование малолетнего?

Этой оторве было весело, она беззаботно смеялась , дыша на него винным перегаром. Гельке стало противно и он вырвался, сильно ее оттолкнув.

– Ну чего ты? – обиделась Светка. – Мне же больно. Фу, какой, шуток не понимаешь.

Он отчего-то устыдился и безропотно пошел за ней, когда она скомандовала: «Проводи меня, тогда прощу». По дороге сама его поцеловала. И запаха вина он теперь не чувствовал.

Глава шестая

Зарядили дожди. Холодные и нудные, нескончаемые. Они заливали бараки, затыкать щели было бесполезно, да особо и нечем. Бригадир Михалыч, хоть зови его, хоть не зови, не появлялся. Продукты закончились, их, как пошли дожди, уже не привозили, да и проехать по этим размытым тропам было немыслимо. И никого не беспокоило, что студенты едят и как они вообще живут в этих продуваемых и промокаемых бараках. Из продуктов остались только опостылевшая всем картошка, да еще халва. Долгие годы он потом ни на то, ни на другое смотреть не мог.

По вечерам привычно собирались вместе. Злые, голодные, инертные от безделья. Строганов был единственным из всех, кому скучать было некогда. Пришла в голову одна идейка, и теперь он занимался расчетами, чертил всякие мудреные формулы, интегралы, схемы в толстой тетради, которую предусмотрительно захватил с собой.

Вечером являлась Светка, молча пристраивалась к нему под бок, обхватывала руками и укрывала их обоих полами его ватника. Так сидеть они могли часами, иногда подолгу не произнося ни слова, лишь изредка целуясь. Влюбился ли он в эту взрослую для него девушку, и сам не понимал. Но ждал ее каждый вечер. Иногда они уединялись в одном из дальних и укромных уголков барака. Потом возвращались к общей компании, щеки его пылали, ему казалось, что все видели, чем они там занимались. И было отчего-то нестерпимо стыдно, словно что-то гадкое тайком совершил.

В один из таких невыносимо нудных вечеров кто-то придумал пить одеколон. Идею без особого восторга поддержали, потом завелись, стали собирать склянки, пузырьки, флаконы с одеколонами, лосьонами и всем, что хоть частично могло содержать спирт. Все это вылили в большой алюминиевый ковш. Приготовили на запивку холодной воды, а на закуску – халву. Перемешанная парфюмерия сначала вспенилась, пошла по поверхности крупными пузырями, потом осела и превратилась в отвратительного цвета бурую жидкость. Гелька с содроганием смотрел, как глотали однокурсники эту отраву, и стараясь выглядеть по-молодецки, сдерживали гримасы отвращения, быстро пропихивая в себя куски халвы и запивая водой. Мерзкое зелье тем не менее свое черное дело сделало, парни захмелели изрядно, начали беспричинно смеяться, стали рассказывать скабрезные анекдоты, один хлеще другого. Андрей Герасимов ни с того ни с сего вдруг привязался к Гельке.

– Слышь, киндер, а тетя Света тебя за ручку водит, сопельки вытирает, перед сном колыбельную поет? А кормит она тебя чем, сисей?

Гелий попытался вскочить, но Света его удержала.

– А хочешь, мальчик томный со взглядом влюбленным, я расскажу тебе быль про нашу Светочку? – не унимался приставала, непонятно кому подражая, нарочито гнусавым голосом.

Андреева женским чутьем безошибочно почувствовала, что сейчас может наговорить этот враль, и прошипела угрожающе: «Заткнись, а то язык вырву!»

– Ох, какие мы страшные и грозные, – захихикал Герасимов. – Да вот только что-то я не очень испугался. Потому что правда, она всегда себе дорогу пробьет. И вы, братцы, послушайте поучительную историю про любовь и коварство, кровь и разлуку.

Светлана вскочила и стремглав выскочила из барака. А Герасимов уже вошел в раж и рассказывал собравшимся о неудачном сватовстве Букреева и Андреевой, добавляя все новые и новые «пикантные» подробности. Кто-то из ребят пытался его урезонить, но остановить мерзавца было невозможно. Гелий стоически выслушал весь этот пасквиль до конца, потом подошел к Герасимову и сквозь зубы скомандовал: «Встань»! Тот поднялся, оказавшись на голову выше юнца: «Ну, встал, и что дальше?..» – но, не договорив, рухнул на пол, получив короткий резкий удар в солнечное сплетение. Поджав коленки, завыл тонко и протяжно.

Наутро, после скудного завтрака, пан Станислав созвал комсомольское собрание курса. Стас с пеной у рта доказывал, что драка «в общественном месте», да еще со студентом другого факультета, – это ЧП. Однокурсники так не считали. Староста Танька Туманова высказала общее мнение: «Ну, какая же это драка, не было никакой драки. Дал подлецу по морде, и правильно сделал». На том и разошлись. Комсорг был доволен: инцидент не остался без его руководящего вмешательства, а он отреагировал правильно.

Герасимов в бараке у физиков больше не появлялся, но и Светка перестала приходить. Несколько раз Гелий наведывался к филологам, через Лану пытался ее вызвать, но она не выходила. Так и разъехались, не увидевшись.

***

Отец, как обычно, находился «на полигоне», а Гелию необходимо было с кем-то поделиться своей новой идеей, той, что пришла в голову еще на «картошке». К Гольверку обращаться было как-то неудобно, и все же он решился. Узнав, в какой день состоится заседание кафедры, он долго и терпеливо ждал, когда профессор появится в коридоре. Поздоровавшись, протянул листок бумаги, испещренный формулами, произнес смущенно: «Михаил Борисович, вы не посмотрите?..» Гольверк взял листок и, ничего не ответив, поспешно удалился в кабинет – опаздывал на заседание.

Прошла неделя, Гелий уж было решил, что либо его идея оказалась никчемной, либо профессор попросту потерял его каракули. Но как-то, в перерыве между лекциями, секретарь деканата предупредила его:

– Строганов, сегодня в пять часов вечера тебя ждет в лаборатории Михаил Борисович. – И тут же полюбопытствовала: – Это чего ж ты такого учудил, что тебя персонально сам Гольверк вызывает?

В лаборатории никого в этот час не было, даже верхний свет был погашен. Только в отгороженном закутке горела настольная лампа. Академик выглядел уставшим, даже каким-то болезненным. Сгорбившись над столом, потягивал чай из стакана в старинном подстаканнике. Ему и впрямь в этот день нездоровилось. Покалывало сердце, пришлось даже достать из портфеля пузырек с нитроглицерином. Увидев вошедшего студента, встряхнулся, указал рукой на стул, предложил чаю. И когда Гелий смущенно отказался, пожурил:

– Напрасно, юноша, отказываетесь. Я чай по своему, особому способу завариваю. Я ведь коренной москвич, к чаям да сахарам отношусь вдумчиво. А знаете ли вы, что в Средние века мастера и ученые брали своих учеников к себе на пропитание? Ученик жил в доме, столовался вместе со своим наставником и вообще не расставался с ним до тех пор, пока мастер не считал, что научил уже всему, чему мог. Хорошая, кстати, была традиция, я бы и сейчас ее возродил. Помните знаменитое: «Учитель, научи ученика, чтоб было у кого потом учиться»? Ну да ладно, что-то я разболтался, перейдем к делу. Ваши соображения представляются мне достаточно интересными. Но вот что меня смущает. Не растекаетесь ли вы, так сказать, мыслями по древу?

– Не совсем понимаю, – признался Гелий.

– Поясню, – охотно согласился ученый. – Я достаточно хорошо помню вашу работу, которую вы представили на олимпиаде. То, что вы предлагаете сейчас, это, образно говоря, скачок не вверх даже, а как бы в сторону. Причем скачок резкий. А вот что дальше – пока не улавливаю. Пропасть или трамплин? Не скрытничайте, поделитесь со стариком своими соображениями.

Гелий стал объяснять и уже вскоре так увлекся, что позабыл, что перед ним известный ученый с мировым именем, академик, по учебникам которого учится уже не одно поколение физиков. В пылу спора он даже воскликнул: «Ну как же вы не понимаете, это же очевидно!»

– Да уж простите старика великодушно, видно, мозги отсырели, – ехидно, но без озлобления ответил Гольверк.

Гелий осекся, забормотал смущенно:

– Извините, Михаил Борисович, я совсем не то хотел сказать.

– Будет, будет вам извиняться, я не в претензии, в пылу спора еще и не такое случалось говорить. А вы молодец, – неожиданно похвалил он и широко улыбнулся. – Только так и надо отстаивать свои идеи, особенно если убежден, что прав. – И неожиданно предложил: – А знаете что, поедем-ка мы сейчас ко мне домой. Моя Рива Юрьевна страсть как не любит, когда я к ужину опаздываю. Вот мы с вами и возродим, хоть частично, древнюю традицию столоваться учителю и ученику вместе.

Гелий лишь молча кивнул головой, не сообразив в тот момент, что вежливость требовала поблагодарить профессора за приглашение. Ему сейчас не до правил этикета было. Всю дорогу до дома профессора он думал о том, что этот великий ученый назвал его своим учеником. Уже возле самого подъезда своего дома Гольверк спросил водителя:

– Дима, а вы не знаете, какая дата сегодня? А то Рива Юрьевна предупредила, что у нас вечером праздничный ужин…

– Знаю, – ответил водитель. – У вас сегодня, Михаил Борисович, годовщина совместной жизни. Я вас, кстати, поздравляю. А вот сколько лет, не скажу, не знаю.

– Ох, батюшки, – смешно запричитал академик. – Надо ж было подарок какой-нибудь купить, «Красную Москву» или еще чего…

– Да какую «Красную Москву», – прервал его Дима. – Сейчас этими духами никто и не пользуется. Надо к метро подъехать, там тетки цветы продают. Купите какие-нибудь хризантемы, Рива Юрьевна рада будет, вы ей цветы, поди, давно не дарили.

– Ох, давно, так давно, что и не припомню даже когда. Давайте подъедем к метро, только, пожалуйста, побыстрее, мы и так уже опоздали. Гелий, вы мне поможете выбрать букет?

Выбирать, однако, не пришлось, не из чего было. Одни лишь гвоздики. Правда, разных цветов. Остановились на махровых белых, и Михаил Борисович попросил завернуть ему двадцать пять штук. Торговка посмотрела на него с удивлением: такие покупатели попадались ей нечасто – не то у метро было место, где большие букеты покупали. А этот не спросил даже, почем гвоздичка. Зато практичный водитель Дима, услышав, что шеф заказывает двадцать пять гвоздик, тут же поинтересовался их стоимостью. И, услышав, что за каждый цветочек дерут по рублю, запротестовал: «Мы много берем, давай дешевле!» – и тут же, зная непрактичность профессора, поинтересовался: «А у вас деньги-то есть при себе, Михаил Борисович?»

Его опасения были не праздными. Михаил Борисович знал абсолютно все, что относилось к области его специальности, и почти ничего из других областей жизни. Профессор мог спокойно выйти из дома без бумажника, если жена не успевала проконтролировать его. Частенько случалось, что в университетской столовой ему нечем было заплатить за обед, но деньги он скрупулезно приносил на следующий день. Гольверк мог забыть все, что угодно, но только не долги свои.

В итоге благодаря Диминым стараниям за букет заплатили не 25 рублей, как требовала торговка, а 20. Гелий счел неловким приходить в столь торжественный день в гости с пустыми руками и купил пять гвоздичек, отдав за них все, что наскреб в карманах. Хорошо еще, что он в этот день собирался зайти в букинистический магазин и у него при себе оказалась такая приличная для студента сумма денег.

Увидев в дверях мужа с букетом пышных гвоздик, супруга профессора не смогла скрыть удовольствия.

– Признаться, не ждала, что ты запомнишь эту дату. А уж цветов не ждала и подавно. Признавайся, что с тобой случилось?

– Что значит «случилось»? Просто я галантный мужчина и заботливый муж.

– Преувеличение – это ложь честного человека, – покачала головой хозяйка дома и тут же спохватилась: – Что же мы стоим в прихожей? Проходите, мойте руки и сразу к столу, у меня уже все готово. Кстати, познакомь меня с нашим гостем. – Она не выказала никакого неудовольствия по поводу того, что на семейный праздник муж пригласил постороннего человека. Напротив, ее глаза излучали доброту.

– Да, действительно, позволь тебе представить, – церемонно провозгласил профессор. – Мой студент Гелий Леонидович Строганов.

– Гелий Леонидович? – переспросила Рива Юрьевна. – Так вы, стало быть, сын Ларисы Аркадьевны и Леонида Петровича?

– А вы и маму знаете? – удивился Гелий. К тому, что в научных кругах хорошо известно имя его отца, он уже привык, а то, что жена Гольверка, оказывается, знакома и с мамой, его удивило.

– А мы с ней учились на одном факультете и даже в одной группе, – пояснила Рива Юрьевна. – Я даже и бабушку вашу знаю, почтенную Анну Яковлевну. Мы с ней постоянно по телефону рецептами тортов обмениваемся. Кстати, сегодня я вас угощу рогаликами, которые испекла по рецепту Анны Яковлевны.

Когда они вошли, в квартире была полнейшая тишина. Но едва переступили порог столовой, раздалось многоголосое «По-здрав-ля-ем!» Гелий растерялся, он не ожидал, что в доме окажется столько народу. Потом, разобравшись, кто есть кто, понял, что на юбилей совместной жизни к родителям пришли двое их сыновей с женами и пятеро внуков. Ему стало неловко, что он лишний в этом семейном кругу, но чуткая Рива Юрьевна, очевидно, это заметила и уделила гостю столько неназойливого, но искренне ласкового внимания, что чувство неловкости у него вскоре прошло.

Когда сыновья вышли покурить на балкон, а женщины стали пересервировывать стол к десерту, Михаил Борисович сам подошел к Гелию:

– Знаете, коллега, поговорить нам сегодня, похоже, уже не удастся. Я, признаться, и сам понятия не имел, что вся семья соберется. Завтра пятница, я весь день в Академии наук буду, в субботу тоже кое-какие дела намечены. Мы вот как поступим. Если вы свободны, то подъезжайте ко мне в воскресенье часикам эдак к двенадцати. Вам удобно будет, вы в воскресенье не заняты?

Ошеломленный обращением «коллега», Гелий растерялся и не сразу ответил:

– Конечно, удобно, – и уточнил: – К двенадцати в лабораторию приехать?

– Ну зачем же в лабораторию? Сюда приезжайте. Не волнуйтесь, гостей не будет, так что в моем кабинете нам никто не помешает.

Когда Гелий прощался с гостеприимными хозяевами, Рива Юрьевна на пороге протянула ему небольшой сверток: «Ларочке и Анне Яковлевне от меня большой привет, а в свертке рогалики, на пробу». Он пытался отказаться, но его и слушать никто не стал.

Дома мама Аня сначала огорчилась, что внук отказывается от ужина, но узнав, что он был в гостях у Гольверков, успокоилась. И когда он рассказал, что принес на пробу рогалики по ее рецепту, бабушка рассмеялась:

– Это она тебе из вежливости так сказала. На самом деле это я всегда ее рецептами пользуюсь.

– Это точно, – подтвердила зашедшая на кухню мама. – Ривочка кулинар известный, а таких тортов и пирожных, как у нее, – по всей Москве не сыщешь.

***

Тот воскресный разговор в доме Гольверка Гелию врезался в память на долгие годы. «Не будем терять времени», – предложил профессор и подошел к стоящей на ножках возле книжных стеллажей доске. Вернее, это была даже не обычная учебная доска, а переворачивающееся матовое стекло – парень таких сроду не видел, профессор привез ее из Франции, где был на симпозиуме. Ученый быстро начертил цветным мелком несколько схем. Затем, перевернув стекло, загородив спиной, встал так, чтобы не было видно, еще что-то. Вернул стекло на прежнее место. Через несколько минут от Гелькиной идеи, которой он втайне, чего уж греха таить, гордился, не осталось камня на камне.

Гольверк снова перевернул доску, показал свои схемы. Гелий сидел удрученный. Поясняя, в чем ученик ошибся, учитель острых углов не сглаживал, говорил резко, даже тон его стал каким-то неприязненным. Потом губкой стер все с «доски», жестом пригласил присесть в кресло, сам устроился напротив.

– А теперь самое время запить горечь ароматным чайком, – предложил он светским тоном радушного хозяина и стал колдовать над чайником. Когда действительно ароматный напиток был готов, заговорил снова.

– Вы думаете сейчас, что это крах, конец, а это на самом деле – начало. Начало того пути, который вам предстоит пройти. Я сейчас скажу вам кое-что, а вы запоминайте, ну а если не захотите – воля ваша. Как говорится, каждый сам кузнец своего несчастья. Вы человек, безусловно, одаренный. Говорю об этом прямо. И я, скорее всего, не первый, кто вам об э том говорит. Неудивительно, что вы в это верите. И правильно. Верить в свой талант необходимо, без этого нельзя. Но сегодня вам кажется, и ваша работа меня в этом убедила, что жизнь ученого складывается по формуле «пришел – увидел – изобрел». А это не так. В любую идею надо вдохнуть жизнь. А для этого необходимы глубочайшие знания, широкий кругозор и еще много чего такого, о чем вы даже и не догадываетесь сегодня. Понимаю, что говорю сейчас вещи, на первый взгляд, банальные, но на то она и жизнь, что состоит из огромного количества тех самых банальностей, без которых не может быть самой жизни. Вам это еще предстоит понять. Поэтому сейчас не нужно задумываться над моими словами и анализировать их. Просто примите, в порядке исключения, как аксиому.

– А почему в порядке исключения? – не понял Гелий.

– А потому что аксиомы тоже нужно проверять, иначе никакой вы не ученый. Что же касается мною сказанного, то приведу такой пример из собственной жизни. У меня был друг детства. Мы ходили вместе в детский сад, учились в одном классе, даже сидели все школьные годы за одной партой. Вместе «заболели» физикой, поступили в университет, одновременно защищались, стали кандидатами, а потом и докторами наук. Все эти годы бытовало мнение, что мой друг – талант, даже гений. Обо мне же говорили, что я человек способный. В наших компаниях мой друг любил разглагольствовать так: «Без ложной скромности скажу, что действительно чувствую себя на пороге гениального открытия. Но Мишка, – это он обо мне, – пойдет дальше меня. Пусть у него нет таких задатков, зато у него есть железобетонная задница, и он своей усидчивостью добьется всего». Речь сейчас не о моих научных успехах, – счел нужным пояснить Михаил Борисович. – Речь о моем друге. Уверовав в свою гениальность, он только на это и уповал. Человек действительно с большим потенциалом практически прекратил развиваться. Он так и остался рядовым доктором наук, которых тысячи, не сделав в жизни ни единого стоящего открытия. Мне бы не хотелось, мой новый юный друг, чтобы вы повторили судьбу моего старого товарища.

– А я не знаю, о ком выговорите, Михаил Борисович? – не сдержался Гелий.

– Нет, – отрицательно покачал головой Гольверк. – Он купил себе домик в ближнем Подмосковье, живет отшельником. У нас с ним осталась одна общая страсть – рыбалка. Потому что во время рыбалки вовсе не обязательно о чем-то говорить, можно просто смотреть на воду и молчать. Кстати, вчера я ездил именно к нему. Ну а теперь, нам пора прощаться, я, знаете, устал что-то, да и нездоровится. И имейте ввиду, Гелий, отныне двери этого дома для вас всегда открыты. Запишите мой домашний телефон.

– Я запомню.

Когда Гелий уже вышел на лестничную площадку, ученый окликнул его и спросил:

– А как у вас с английским языком?

– Посредственно, – откровенно признался Гелий.

– Ну что же вы! – заметно огорчился профессор. – Немедленно начинайте учить английский, немедленно! Вам необходимо читать зарубежные научные журналы.

Глава седьмая

Михаил Борисович Гольверк выскочил из кабинета декана вне себя от ярости. Щеки его пылали, сердце щемило, и он никак не мог трясущимися руками извлечь из кармана трубочку валидола. Только что декан, всегда такой сдержанный и корректный, отчитывал его, как мальчишку. Его, всеми уважаемого и почитаемого академика, лауреата, чье имя было известно ученым всего мира!

Поначалу разговор складывался весьма миролюбиво. Николай Федорович поинтересовался, как идет подготовка научного сборника, немного поговорили о предстоящем международном симпозиуме, где Гольверк должен выступать с докладом. И вдруг декан резко изменил тему:

– Скажите, Михаил Борисович, давно ли вы занялись частным репетиторством? – спросил декан.

Вопрос был настолько нелепым и неожиданным, что Гольверк поначалу даже не понял, о чем идет речь.

Декан пояснил: стало известно, что студенты посещают дом профессора, где получают у него частные платные консультации.

– И много вы можете назвать таких студентов? – саркастическим тоном поинтересовался профессор.

– Точное количество и имена всех мне неизвестны, но одного могу назвать, извольте – это Строганов. Сей юноша охотно делится на факультете подробностями и даже считает возможным озвучивать сумму гонораров, которые выплачивает вам за репетиторство.

Произнеся эту фразу, декан, что называется, сорвался. На повышенных тонах стал говорить о долге, чести и ответственности советского ученого, о чистоте мундира. Слушать это было невыносимо, тем более обидно от того, что все сказанное звучало как оскорбление. Особенно кощунственное оттого, что было несправедливым, не имеющим к нему, Гольверку, ни малейшего отношения. Не в силах больше выносить этого позора, профессор выскочил из кабинета, оглушительно хлопнув дверью.

И надо ж было случиться такому, что первый, кого он увидел в коридоре, был именно Строганов. Собственно говоря, узнав, что Гольверк сейчас в кабинете декана, Гелий поджидал его, чтобы отдать последние лабораторные записи. Издав какой-то нечленораздельный горловой звук, Гольверк прорычал:

– Вас-то мне и надо. Скажите, милостивый государь, какие это вы мне платите деньги за частные консультации?

– Какие деньги, вы о чем, Михаил Борисович?

– Вы клеветник и лгун, человек без чести и совести! Знать вас больше не желаю! – и круто развернувшись, зашагал прочь.

Гелий еще долго стоял в растерянности, совершенно не понимая, что произошло и о каких деньгах шла речь. Кое-что прояснилось в обеденный перерыв, когда в студенческой столовке Гелий подсел к столу, за которым обедала секретарь декана Ниночка. Ниночка была глупа, как пробка, но проворна и исполнительна, с пулеметной скоростью стучала на пишущей машинке и, как никто другой, умела заваривать кофе. Обо всем, что происходило на факультете, она знала досконально.

–Ты не знаешь, за что на меня накричал Гольверк? – без всяких вступлений и обиняков спросил ее Гелий.

– Конечно, знаю, – беззаботно промурлыкала Ниночка. – Они с Николаем Федоровичем так кричали, что мне даже подслушивать не пришлось, – простодушно пояснила она. – Николай Федорович ругал Михаила Борисовича за то, что он занимается платными, ну этими, как их, тренировками, или репетициями, что ли…

– Платным репетиторством? – уточнил Гелий.

– Ага, точно, он так и сказал – «репетиторством», и назвал твою фамилию.

– Мою?! – изумился Гелий.

– Твою, твою, – подтвердила секретарь и тут же с наивностью, граничащей с идиотизмом, поинтересовалась: – Послушай, Строганов, а зачем ты об этом всем ребятам рассказывал? Ну, ходил бы себе потихоньку да получал потом свои пятерки.

– Похвастать хотел, – пробурчал Гелий и поднялся из-за стола.

– А, ну я так и подумала, – проворковала ему вслед Ниночка.

Из университета Гелий поехал домой к профессору. Позвонил своим отличительным звонком – два коротких. Дверь долго не открывали. Потом на пороге появилась Рива Юрьевна. Ледяным тоном, не поздоровавшись, она произнесла явно заготовленную вычурную фразу:

– Велено передать, что вам от дома отказано, – и хотела захлопнуть дверь.

– Рива Юрьевна, ну хоть вы меня выслушайте! – взмолился Гелий. – Я никогда никому ни словом не обмолвился ни о чем таком, в чем меня сегодня обвинил Михаил Борисович. Даю вам честное слово. Я даже дома подробностями не делился, только про рогалики рассказал.

Почему-то именно упоминание о рогаликах больше всего убедило профессоршу, что молодой человек говорит правду.

– Подождите здесь, – коротко велела Рива Юрьевна и захлопнула дверь. Когда через полчаса Гелий решил, что дальше ждать уже не имеет смысла, дверь снова распахнулась и Рива Юрьевна произнесла лишь одно слово: – Проходите.

Глубоко вздохнув и переведя дыхание, он с невероятным волнением открыл дверь кабинета. Профессор, по своему обыкновению, расхаживал из угла в угол, но был не в любимой им домашней велюровой куртке, а в том самом костюме, в котором утром приехал на факультет.

– Слушаю вас, – каким-то несвойственным ему скрипучим голосом произнес он.

Гелий начал что-то говорить в свое оправдание, потом сбился, снова стал объяснять, что ни о чем подобном и слыхом не слыхивал.

– Это какое-то недоразумение, Михаил Борисович, – пробормотал он в итоге.

– Вы называете это недоразумением! – снова возмутился Гольверк. – Вы слишком снисходительны к себе.

И тут Гелий, неожиданно даже для самого себя, поднялся, подошел к стеклянной «доске», выбрал из коробки мелок зеленого цвета – когда-то сам профессор его и научил, что из всех цветов зеленый является самым успокаивающим, умиротворенным – и быстро стал чертить схему. Профессор засопел сердито и встал у него за спиной. Чуть повернув голову, Строганов пояснил: «Оставим эмоции и обратимся к логике и фактам». Через минут двадцать, никак не раньше, профессор готов был признать доказательства своего ученика в том, что он действительно ни вчем не виноват и про их домашние занятия и многочисленные разговоры никому и никогда не произнес ни слова.

– Скажите, Михаил Борисович, а декан вам не сказал, откуда у него эти сведения? Или, может, вы сами его об этом спрашивали?

– Нахал, он мне еще вопросы задает, – осерчал было профессор, но тут же ответил: – Нет, он не говорил, а мне спросить и в голову не пришло, так я был всем услышанным потрясен. А почему, собственно, вы этим интересуетесь?

– Да я сейчас вспомнил, что однажды, выходя из вашего подъезда, случайно встретил Сиф… ну то есть Слащинина, и он меня спросил, что я делаю в вашем доме.

– А кто такой Слащинин и что вы ему ответили?

– Юра Слащинин с нашего курса. Ну как же вы не помните, он, кажется, все рекорды побил по пересдаче вам зачета, раз тринадцать сдавал. Да так и не сдал. Точно, тринадцать, я вспомнил, как он говорил, что на «чертовой дюжине» вы его снова завалили и пришлось ему потом другому преподавателю сдавать.

– Ну, я таких лоботрясов не запоминаю, – пробурчал Гольверк. – Так что же вы ему ответили?

– Сказал, что приехал сдать вам курсовую, потому что сегодня последний день сдачи, а я утром не успел. Он меня еще спросил, приняли ли вы у меня работу. А я говорю: «Не знаю, мне дверь жена открыла, я через нее и передал профессору тетрадь». Да, точно, так и сказал. Мне тогда что-то не понравилось, чего он такой любопытный. Стал меня расспрашивать, откуда я вашу жену знаю, ну, я и говорю, что не знаю ее, она сама представилась, мол, жена профессора. У нас вообще на факультете поговаривают, что Юра Слащинин того, – и Гелий постучал костяшками пальцев по столу.

– Что это значит? – недоуменно спросил Гольверк.

Гелий смутился:

– Ну, стучит, значит.

– Ах, вот оно что. И вы уверены, что встретили его возле моего дома случайно?

– Теперь не уверен, ему возле вашего дома и точно делать нечего, живет он совсем в другом районе города…

На следующее утро Гольверк зашел в кабинет декана. Николай Федорович искренне обрадовался.

– Михаил Борисович, извините вы меня ради всего святого! – взволнованно заговорил он. – Сам не знаю, какая муха меня вчера укусила. Сорвался самым недопустимым образом, простите великодушно.

– Я принимаю ваши извинения, Николай Федорович, – несколько чопорно, но вполне серьезно ответил академик. – И в знак нашего примирения и, так сказать, восстановления дипломатических отношений прошу, если можете, ответить на один вопрос: каким ветром занесло к вам этот навет? Анонимку получили?

– Да в том-то и дело, что нет. Есть у нас такой студент – Юрий Слащинин. Он недавно благополучно всю сессию завалил. Его даже вроде бы в список на отчисление включили. А тут приходит ко мне начальник первого отдела и просит: помогите парню. Отец, мол, у него ответственный сотрудник КГБ, надо дать студенту еще один шанс, а не отчислять сразу. Я, признаться, пошел на поводу. Сами понимаете, ссориться с первым отделом – себе дороже. Так вот этот Слащинин недавно подписывал у меня направление на пересдачу и говорит: «Если бы у меня были возможности, я бы частного репетитора нанял, но в нашей семье живут на зарплату, приходится самому все зубрить, не то что некоторым». Я, конечно, поинтересовался, кого он имеет ввиду. Тут он и назвал ваше имя и фамилию Строганова. Я спрашиваю, откуда ему это известно, а он ответил, что об этом весь факультет знает, Строганов сам охотно рассказывает.

– Гелий Строгонов – исключительно порядочный молодой человек, я в этом уверен и имел возможность убедиться. К тому же вам ли не знать, Николай Федорович, что Строганов – гордость нашего факультета, незаурядный ум. Ему ли нуждаться а дополнительных консультациях, тем более платных? И вот еще что. Вы говорите, он сессию завалил, а известно ли вам, что он мне тринадцать раз сдавал и не сдал? А потом каким-то волшебным образом получил направление на сдачу к другому преподавателю, – не удержался от упрека Гольверк.

– Помилуйте, Михаил Борисович, я уже извинился и к тому же признался честно, что не захотел портить отношения ни с нашим первым отделом, ни с сынком высокопоставленного чина с Лубянки.

***

Отец Юрия Слащинина – Иван Константинович Прутков-Слащинин никаким важным чином не был, а работал старшим механиком гаража КГБ СССР. Коренастый, красномордый, с ежиком коротко остриженных рыжих волос, этот человек с двойной фамилией и жизнь вел двойную. Отменный механик, на службе беспрекословно исполнительный, он дома превращался в деспота. Сразу после Великой Отечественной ему удалось где-то раздобыть потрепанный войной «виллис». Приведя его в идеальный порядок, оснастив огромными желтыми противотуманными фарами, Иван Константинович ездил на этом музейном экспонате еще несколько десятилетий. Получив, благодаря своей службе, такие номера, что его ни один гаишник не останавливал, Прутков на дорогах превращался в лихача.

После работы он подгонял свой «виллис» к дверям небольшого гастронома, где ежедневно, кроме субботы и воскресенья, покупал четвертинку водки, бутылку пива и консервную банку «Килька в томате». В выходные дни алкогольная норма удваивалась, а банка кильки заменялась кульком копченой мойвы.

Дома он устраивался в кресле перед телевизором, обкладывался свежими газетами, и жена бессловесно-рабски подавала ему на низкий столик ужин. Голос его в доме раздавался редко. Все здесь привыкли угождать главе семейства, так сказать, по умолчанию. Если супруга забывала подать соль или перец, салфетки или что-либо еще, он ее не звал и не ругал. Он попросту переставал есть. Тогда она, наблюдающая за мужем со стороны, подбегала и тревожно оглядывала стол. Обнаружив промах, исправляла его немедленно. Выпив и отужинав, Иван Константинович рычал: «Юрка!» – и протягивал открытую лапищу, поросшую рыжим пухом. Сын приближался на негнущихся ногах и вкладывал в отцову длань школьный дневник. Учился Юрка ни шатко ни валко, четверки перемежались с тройками, редко проскакивали пятерки, случались и двойки, которые выделялись противно-красным цветом.

Увидев «пару», отец пристально, не мигая, смотрел Юрке прямо в глаза, потом прокуренным своим басом, без всяких эмоций, вопрошал: «Ну как ты мог так жидко обосраться?» и швырял дневник на пол, снова поворачиваясь к телевизору. Других методов педагогического воздействия он не знал. Да и вообще делами семьи не интересовался, полагая, что отданная вовремя получка избавляет его от какого-либо участия в семейной жизни. Так и жили – молча.

Когда Юрка уже закачивал десятый класс, отец, чуть ли не впервые, заговорил с ним:

– Гостиницу «Россия» знаешь?

– Знаю, – несколько растерянно ответил сын, не ожидавший такого вопроса. – Новая, недавно открыли.

– Во-во. Завтра в восемнадцать ноль-ноль явишься в Северный корпус, пятнадцатый этаж, номер пятнадцать – ноль ноль.

– А кого спросить или передать чего надо?

– Ничего передавать не надо и спрашивать тоже не надо. Себя назовешь. Там все узнаешь и смотри, не обоср… короче, слушай внимательно, от этого разговора в твоей жизни много чего зависеть может.

Этому «оживленному» разговору с сыном предшествовала встреча, случившаяся накануне. В гараж частенько заглядывал солидный подполковник, у которого была «Волга»-универсал. Водителем подполковник был аховым, из тех, кого называют «не водитель, а наездник», так что машина постоянно требовала ремонта. Подполковник называл ее «Антилопа» и доверял только «золотым рукам» Ивана Константиновича. После очередного ремонта пламенный чекист извлекал из багажника неизменную бутылку перцовки, и они выпивали с механиком «по махонькой». В этот вечер, заехав в гараж, офицер сразу начал с «перцовки». После первой сразу перешел к делу:

– Я тут, Константиныч, твою анкету полистал… Да расслабься ты , чего напрягся, чистая у тебя анкета, иначе бы не работал у нас. Просто посмотрел, сколько лет твоему сыну, справки навел и выяснил, что он через месяц школу оканчивает. И вот что я подумал. У нас в вузах слишком много всяких вольнодумцев развелось – и среди студентов, и среди педагогов. Все в сторону Запада косятся, и дороги у них лучше, и магазины и вообще не жизнь, а сказка. Совсем нюх потеряли. Короче, нам нужны ребята, преданные общему делу, из таких вот семей, как твоя. Мы парню поможем в вуз поступить, а он, по мере сил, поможет нам. А там, как знать, может, и чекистом станет. Как тебе такая перспектива?

Прутков-Слащинин молча потянулся к бутылке, наполнил стаканы, выпил и протянул руку подполковнику.

***

Ровно в шесть часов вечера Слащинин-младший постучал в номер 1500 гостиницы «Россия» и, услышав громкое «войдите», переступил порог. Мебель здесь была не гостиничная, а канцелярская, за письменным с толом сидел немолодой уже полноватый мужчина. Пиджак его висел на спинке стула, рукава рубашки были закатаны до локтя, узел галстука приспущен.

– Я…

– Знаю, знаю, ты Юрий Иванович Слащинин. А меня можешь называть Иван Иванович. И фамилия моя – Иванов. Проходи, присаживайся, сейчас будем чай пить с баранками. Любишь баранки с маком?

Иван Иванович долго и пространно распространялся о той важной миссии, которую выполняют советские чекисты, охраняя безопасность своей родины, то и дело повторяя, что сегодня КГБ – это передовой и самый мобильный отряд партии. Потом поднялся и спросил подчеркнуто торжественным тоном:

– Комсомолец Слащинин, ты готов служить делу защиты и безопасности нашей Родины?

– Готов, – Юрка тоже поднялся со стула.

Подполковник придвинул ему лист бумаги, ручку, велел написать расписку: «Я, Слащинин Юрий Иванович изъявляю добровольное желание сотрудничать с органами государственной безопасности…», ну и так далее. Потом предложил придумать какой-нибудь псевдоним, каким новоиспеченному стукачу предстояло подписывать, говоря языком официальным, «сообщения», ну а попросту – доносы. Юрка задумался:

–Меня в школе «Сладкий» дразнят, может, подойдет?

– Нет, это не годится, – отверг подполковник. – Слишком явная ассоциация с фамилией. Придумай что-нибудь другое.

Слащинин призадумался, погрыз кончик ручки и написал внизу листа: «М. Горький».

– Это почему же так? – поинтересовался его нынешний куратор.

– Ну, если не сладкий, то значит – горький. А «М.» для маскировки – вроде как Максим Горький, но только не Максим, а просто «М».

– А ты молодец, хорошо соображаешь. Мы с тобой поработаем, – ободряюще сказал куратор. – Значит, так. Поступать будешь на физико-математический факультет МГУ.

– Да у меня как-то с физикой и математикой не очень, вряд ли я туда поступлю – засомневался Юрка.

– Это не твоя забота. И поступить поможем, и в учебе тоже. Нам необходим там свой человек. Есть сведения, что этот самый физмат – рассадник диссидентских настроений. И немудрено – не факультет, а самая настоящая синагога. Жид на жиде сидит и жидом погоняет. Вот и будешь приглядываться и прислушиваться, какие там настроения, какие разговоры говорят, какие анекдоты рассказывают. Да, и учти, о нашем разговоре и о наших договоренностях никому ни слова. Даже домашним.

***

Однокурсники Юрку не жаловали, недоумевая, как мог попасть на такой факультет, где конкурс не меньше, чем в знаменитое МГИМО, человек со столь скудным запасом знаний. К тому же его манера вечно все вызнавать и расспрашивать была довольно назойливой и неприятной.

На втором курсе Слащинин начал курить, предпочитая престижные в те годы болгарские сигареты «ВТ». Из-за этих сигарет, а вернее, из-за своей природной жадности получил он позорную кличку. Сигареты стоили дорого, делиться ему не хотелось, а студенты то и дело стреляли друг у друга сигаретку, а то и вовсе курили одну на двоих. Дабы у него драгоценное курево не клянчили, Слащинин придумал, как ему казалось, остроумную отговорку. И когда он однажды достал едва початую пачку и кто-то обратился к нему с просьбой дать сигаретку, с доверительностью поведал: «Да я бы дал, но ты сам не захочешь – у меня сифилис». Студенческого люду вокруг было полно, раздался смех, улюлюканье. А острая на язык Танька Туманова выкрикнула: «Слышь, Сифилис, ты у меня больше конспекты не проси, а то заражусь еще». С тех пор и до самого окончания университета, никто из студентов ни по имени, ни по фамилии его не называл. «Сифилис», и точка.

***

…Подойдя к Слащинину, Гелька с присущей ему прямотой спросил, не скрывая презрения:

– Ты зачем, Сифилис, про меня и Гольверка декану гадостей наговорил? Стукач!

– Сказал то, что думал, и не гадостей наговорил, а вовремя сигнализировал, а ты поосторожней на поворотах. И выражения выбирай. Не стукач, а честный принципиальный комсомолец. Ты же не будешь утверждать, что не платишь ему за консультации. Станет с тобой еврей бесплатно день и ночь возиться, да еще и распевать на всех перекрестках: «Ах, Строганов, ах, талант, ах, наша надежда». А вообще-то я тебе так скажу: держался бы ты от этой сионистской семейки подальше. Он со своей Ривочкой того и гляди не сегодня-завтра или в Израиль, или в Америку сбежит, а там, как пить дать, все государственные секреты продаст. Вот тут и вспомнят, кто был его любимым учеником.

Гелий до боли сжал кулаки, так ему хотелось врезать по этой отвратительной харе. Но, сдержавшись, он лишь сказал: «У меня, к твоему сведению, мама тоже еврейка…», – но не закончив фразы, круто развернулся и ушел. Не знал он в тот день, да и предположить не мог, что судьба спустя годы еще раз сведет его с этим мерзавцем. А тогда он просто прекратил со Слащининым всякое общение, вычеркнув того из своей жизни. Увы, как оказалось впоследствии, не навсегда.

***

Годы летели вскачь. Он и опомниться не успел, как перешел на пятый курс. Лекции, лабораторные занятия, тренировки в боксерском зале, даже короткий и какой-то невнятный студенческий роман с третьекурсницей мединститута – все потом смешалось в памяти в калейдоскопном мелькании.

В конце августа состоялись соревнования по боксу среди студентов Москвы Финал, по многолетней традиции, проводился 1 сентября. В этот день Гелию Строганову исполнилось девятнадцать лет. На его финальный поединок явилась чуть не толпа болельщиков. Пришли отец, мама Лара и мама Аня, рядом с ними он увидел Михаила Борисовича. Целый ряд в зрительном зале занимали однокурсники и даже студенты других курсов физмата, что удивило его безмерно – свои занятия боксом он по-прежнему старался не афишировать, а уж как ребята узнали о финальном поединке, и понятия не имел.

Соперник ему достался грозный – мастер спорта СССР, победитель и призер многих союзных и даже международных турниров. Тренер, Анатолий Иванович Топчий, волновался куда больше своего воспитанника. «Он выше тебя, значит, будет работать на дальней дистанции. Твое преимущество в том, что ты левша. Навязывай ему ближний бой, но в удары по корпусу особо не вкладывайся, у него пресс, что плита бетонная – я знаю. Силы не трать, береги для третьего раунда. Просто фиксируй удар, очки все равно идут. Измотай его, и главное, не попадись на встречный. А в третьем раунде ловимомент для сближения и – твой коронный хук. Но только наверняка», – наставлял Анатолий Иванович.

Прозвучал гонг. Боксеры сошлись на середине. Несколько отягощенный грузом своих титулов и наград, чемпион со снисхождением смотрел на свою «безусловную жертву», как выразился перед поединком его тренер, забыв, что в финал подобных турниров «жертвы» проходят не часто. Не отвечая на длинные прямые, Гелий лишь уклонялся и «нырял» под удары соперника. Покружив так почти до конца первого раунда, увидел открытый подборок мастера. Перенеся тяжесть тела направую ногу, он выбросил вперед свою «коронную левую». Когда судья открыл счет, прозвучал гонг, извещающий об окончании первой трехминутки. Выскочивший на ринг врач помог упавшему боксеру подняться, усадил его на табуретку в углу ринга. Был то нокаут или нокдаун, сказать трудно – по существующим тогда правилам поединок продолжался.

Спортивная злость – подспорье на ринге хорошее; ярость, что в боксе, что в жизни, способна только ослепить. Чемпион, ослепленный яростью от удара, нанесенного каким-то «ботаником», опрометчиво бросался вперед, нанося либо скользящие удары, не приносящие сопернику никакого вреда, либо вовсе попадая в воздух. В начале третьего раунда Гелий нанес еще один точный удар – нокдаун. Исход поединка был ясен. Когда рефери в ринге поднял руку победителя и объявил, что чемпионом среди вузов Москвы по боксу в своей весовой категории стал студент физмата МГУ Гелий Строганов, выполнивший норматив кандидата в мастера спорта СССР, в зале началась настоящая овация. Прорвавшиеся к рингу однокурсники схватили Гельку и начали его качать, чуть не уронив от восторга. Он еле-еле вырвался от них.

Возле раздевалки его ждали родственники и Михаил Борисович. Чуть поодаль в вызывающе коротком и открытом легком платьице стояла с нарочито скромным видом та самая, из мединститута, с которой они расстались около года назад.

– Когда вас ударили по голове, я думал, что инфаркт получу, – заговорил, перебивая поздравления остальных, академик. – Так же нельзя, бить по голове. Это надо вообще запретить.

– Да не было никакого удара, – успокаивал его Гелий. – Так, мазнул вскользь.

– Все равно нельзя, – упорствовал Гольверк. – Но тем ни менее поздравляю. Кстати, Гелий просветите меня: кандидат в мастера спорта – это вроде в спорте что, как у нас кандидат наук?

Гелька беззаботно рассмеялся такому неожиданному предположению ученого и, показав своей внезапно объявившейся подружке на пальцах, что будет через пять минут, убежал переодеваться.

Глава восьмая

Диплом Гелий Строганов защитил, что называется, шутя. Просто Гольверк, просмотрев его очередную курсовую работу, протянул тетрадь Гелию и сказал коротко: «Не пойдет».

– Почему? – удивился студент.

– Слишком жирно для курсовой. По этой работе будешь защищать диплом, а курсовую я тебе и так зачту. Не распыляйся и помни: твоя (после долгих просьб Гелия Михаил Борисович стал наконец обращаться к нему на «ты») главная работа – впереди.

К этому времени Гелий уже собирал материал по своей собственной теме, и профессор считал, что именно эта тема должна лечь в основу его будущей кандидатской диссертации. В итоге так оно и получилось. И снова профессор проявил недовольство:

– Опять торопишься, через ступеньки перепрыгиваешь, да не через одну, а сразу через десяток, торопыга ты этакий. – И видя, что Гелий не понимает, пояснил: – Есть определенные правила, условия, догмы – называй как хочешь, но не нами придумано, не нам и отменять, – поморщился Михаил Борисович. – Чиновникам от науки тоже надо свой хлеб отрабатывать, вот они и придумывают всякие ограничения. Не может стать доктором наук человек, не защитивший кандидатской диссертации, при этом, вместо того, чтобы посвятить себя единому исследованию, надо сдавать кучу никому не нужных экзаменов. А в ВАКе заседают люди, которые понятие «талант» понимают только применительно к себе. – И неожиданно предложил: – А знаешь что, покажи-ка ты эту работу Леониду Петровичу. Мне интересно будет услышать его мнение, а тебе так просто необходимо.

***

В те годы Леонид Петрович Строганов уже стал одним из руководителей легендарного Курчатовского института.

Он отбивался от этой должности, как только мог, уверял, что ничего не смыслит в административной работе, совершенно не умеет руководить людьми – ничего не помогло. Приказ о его назначении был подписан в одном из тех «высоких» кабинетов, где возражать не то что не принято, а исключается по определению и где признают только слова «Есть! Будет сделано!»

Вместе с должностью новый руководитель получил и государственную дачу в непосредственной близости от института. В пристройке у ворот сидел дежурный милиционер, утром приходила домработница по имени Марина, прибирала комнаты и готовила еду, раз в неделю являлся садовник. Обслуга прилагалась к даче, присутствие этих людей тоже не обсуждалось.

Леонид Петрович теперь в городской квартире почти не появлялся, Лариса Аркадьевна ездила на дачу по выходным. Вот туда и отправился Гелий. Ждать пришлось долго, отец приехал уже в одиннадцатом часу вечера. Гелию редко приходилось видеть отца «при полном параде», и сейчас он застыл от удивления, завороженно глядя на отца в темном костюме, где плотно теснились ордена и медали. Сын и не подозревал, что у отца столько наград. Увидев взгляд Гелия, Строганов-старший буркнул, что «сегодня наверх вызывали, велено было явиться при всех регалиях», и поспешил переодеться в домашнее. Прошли в летнюю беседку.

– Что-то случилось? – с тревогой в голосе поинтересовался отец.

– С чего ты взял?

– Так я и забыл уже, когда ты сюда приезжал, вот и подумал…

– Нет, все в порядке. Простоя закончил писать кандидатскую, и Михаил Борисович порекомендовал, чтобы ты с моей работой ознакомился.

– А без рекомендации Михаила Борисовича тебе и мысль в голову не пришла показать отцу свою первую научную работу? – с обидой спросил Леонид Петрович. – Ну ладно, это я так, к слову, бурчу по-стариковски, да и устал сегодня чертовски. Знаешь, сын, я от этих заседаний и совещаний устаю больше, чем от самой напряженной работы в лаборатории. Честное слово, лучше трое суток без сна и еды провести в лаборатории, чем сидеть на этих бессмысленных многочасовых говорильнях. Делом надо заниматься, а они все задачи какие-то перед нами ставят, как будто лучше нас знают, что и как надо делать, – добавил он с явным раздражением, но тут же, взяв себя в руки, предложил: – Ну давай, показывай, что ты там изобрел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Актриса Наталья Гвоздикова. – Прим. авт.

Вернуться