Владимир Панин
Карельский блицкриг

© Владимир Панин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Пролог
Наркомовская оттепель

Приход весны всегда олицетворяется с началом новой жизни, чего-то светлого и радостного, что одним своим видом дарит людям надежды на лучшее. Именно это согревает порядком остывшие за долгую зиму души, заставляет биться сердца, строить планы на жизнь.

Весна – прекрасная пора, и как трудно и горестно встречать ее, находясь в темной и тесной камере. Когда все твое людское существование рвется наружу сквозь зарешеченное окно, а крепкие толстые стены тебя не пускают, и от осознания собственного бессилия хочется выть во все горло.

Комдив Константин Рокоссовский, находившийся в заключении в знаменитых «Крестах» вот уже второй год, по своей натуре был крепким и волевым человеком. Арестованный в конце тридцать седьмого года по так называемым «национальным спискам», он мужественно держался на многочисленных допросах, категорически отказываясь признать себя виновным в предъявленных обвинениях и давать какие-либо признательные показания, несмотря на тот широкий арсенал мер принуждения, что имелся в распоряжении следователя.

С детства привычный к тяжелой работе, сильный и выносливый Рокоссовский не испугался угрозы применения против него грубого физического воздействия. Чтобы добиться «чистосердечных признаний» и заставить несговорчивого комдива полностью «разоблачиться», следователь был вынужден звать на помощь еще двоих своих товарищей по нелегкому делу в розыске притаившейся «скверны» в рядах РККА.

Били они его со знанием дела, долго и упорно, днем и ночью, но Константин Константинович мужественно выдержал посланные ему судьбой и людьми мучения. Две недели простояв на непрерывном «конвейере», он не признал себя виновным ни по одному пункту из предъявленного ему обвинения.

Обозленный неудачей следователь засунул упрямца Рокоссовского на неделю в холодный карцер, после чего приступил к более изощренной осаде, под названием психологическое давление. Как показывала практика, этот метод довольно часто приносил успех там, где были бессильны дубовые кулаки и резиновые палки.

Суть его заключалась в том, что любому человеку в психологическом плане крайне трудно свыкнуться со своим пребыванием в тюрьме. Ведь совсем недавно он был свободным человеком со всеми правами и возможностями, и вдруг он бесправный арестант, без какой-либо перспективы на возможность скорого освобождения.

Столь сильный психологический удар люди переносят по-разному. Однако точно замечено, что люди, занимавшие до ареста высокие посты и должности, переносили подобные изменения гораздо тяжелее, чем простые смертные.

Ведь еще вчера он был всеми уважаемым и заслуженным человеком. От него зависели судьбы сотен и даже тысяч людей, многие из которых всеми силами пытались добиться от него расположения и поддержки. В руках его имелись рычаги власти, благодаря которым он чувствовал себя «почти небожителем», и вдруг всего этого нет.

Почетное оружие, которое было предметом твоей личной гордости и зависти для других, отобрано вместе с командирским ремнем и презрительно брошено в мешок с вещественными доказательствами. Высокие знаки различия и боевые награды вырваны с твоего мундира, что называется «с мясом». А сам ты оказываешься в маленькой камере, так плотно набитой людьми, что приходится спать сидя на корточках.

Так проходит день, другой, третий, после чего – полностью раздавленного подобным унижением – тебя ведут на допрос, где зеленый сопляк в чине «сержанта государственной безопасности» начинает над тобой откровенно издеваться. Он светит тебе в лицо лампой, пускает в лицо дым от папиросы. Хватает тебя за ворот гимнастерки и громко кричит в ухо: «Ты у меня, гад, сознаешься! Ты у меня дашь показания, тварь, на себя и своих дружков, врагов народа!»

При этом тычет в лицо окурком и хлестко бьет тебя по губам и носу, от чего у тебя бежит кровь, и ты вдруг ощущаешь никчемность своего существования. И по прошествию времени соглашаешься подписать нужные бумаги, лишь бы все поскорее закончилось.

Комдив Рокоссовский мужественно прошел и через эту пытку. На все крики и угрозы отвечал презрительным взглядом, а когда следователь разбил ему в кровь губы, он ухитрился смачно плюнуть кровью прямо на гимнастерку своего мучителя. А когда тот в порыве гнева ударил его по незажившим ребрам, он так пронзительно на него посмотрел, что тот больше не стал близко к нему подходить. Вдруг снова плюнет или ударит головой, такие случаи редко, но бывали в жизни следователя.

Не поддался Константин и искушению оговорить невинных людей, как это делали от чувства безысходности многие другие командиры, попав в «гости» к Николаю Ивановичу Ежову. Руководствуясь простым и гадким принципом «раз я страдаю, так пусть пострадают и другие», они в угоду следствию перевирали свои разговоры с людьми, на которых собрались дать показания, а зачастую их просто выдумывали. Некоторые, приходя с допросов, с гордостью говорили: «Сегодня дал признательные показания еще на пятнадцать человек!»

Трудно осуждать сломленных побоями и издевательствами людей за такие поступки. Каждый в экстремальной ситуации действует так, как подсказывает ему собственная совесть, но только участь этих людей была незавидная. В подавляющем числе случаев подобное соглашательство и помощь следствию заканчивались для них расстрельной стенкой. Специальные военные суды и заседания не знали жалости «к изменникам Родины», руководствуясь принципом «предавший один раз предаст снова».

Единственным слабым местом в броне комдива Рокоссовского была семья. Полная неизвестность относительно судьбы жены и дочери доставляла ему куда больше боли, чем побои, грубость и унижение со стороны следователя.

От арестованных командиров Рокоссовский знал о незавидной судьбе семей «изменников Родины». Сразу после ареста «изменника» его семья в 24 часа выселялась из казенных квартир и должна была самостоятельно искать себе жилье и средства к существованию. Многие под давлением обстоятельств были вынуждены публично отказываться от мужа и отца, доказывая этим самым свою непричастность к его «вредительской деятельности».

Черные мысли ежечасно точили душу комдива, но мир всегда был не без добрых людей. Непонятно каким чудом, но семья узнала, где содержится комдив, и даже смогла отправить ему сначала письмо, а затем и посылку. Ее содержимое было крайне скромным, но для Рокоссовского был крайне важен сам факт ее получения, благодаря чему он знал, что «у них все хорошо, мама работает, а дочь учится».

Эта маленькая весть с воли, прорвавшая невыносимо долгую блокаду неизвестности, придала Константину Константиновичу новые силы к сопротивлению и борьбе за свою жизнь, честь и доброе имя. С этого момента многое переменилось в жизни бывшего командира корпуса, а ныне арестанта Рокоссовского.

В конце 1938 года сменился нарком внутренних дел, и это сразу сказалось на поведении следователей. Не зная, чего ожидать от нового руководства, они уже не так активно выколачивали признания у подследственных. Следственная машина по разоблачению «врагов народа» стала работать на холостых оборотах, а в первых числах марта, после поступившего приказа с самого верха «разобраться!» и вовсе встала.

Прекрасно понимая, что заварившим кашу следователям самостоятельно будет крайне сложно ее расхлебать, нарком приказал создать специальные комиссии, в которые были включены представители различных ведомств и учреждений. Чтобы разбирательство было действительно разбирательством, а не попыткой сохранить «чистоту мундира».

Одна из таких комиссий и прибыла в «Кресты», чтобы решить вопрос о так называемых «висяках» – делах, по которым долгое время не было результатов. В числе тех дел, что были затребованы этой комиссией, было и дело комдива Рокоссовского.

Начальник комиссии, старший майор госбезопасности Громогласов был колоритной фигурой. Плотный, коренастый, невысокого роста, он всем своим видом напоминал больше лихого лесоруба, на которого совершенно случайно надели «почти генеральский мундир» чекиста.

С самого начала своей деятельности на посту начальника комиссии Громогласов не знал, что ему делать. По-хорошему, в его понятии следовало бы дать следователям нагоняй, чтобы лучше работали со своими подследственными. С кого надо – строго спросить, а кого-то по-отечески пожурить. Одним словом: «Проверка проведена, нарушения выявлены, на них указано, ждем результатов». Все ясно и понятно, комар носа не подточит.

При прошлом наркоме такого итога работы комиссии было вполне достаточно, но новая метла мела по-новому. Новому наркому такой результат был явно не нужен. Приведя с собой свою команду, он принялся чистить авгиевы конюшни своего предшественника. И первыми под эту чистку попали «кольщики», чьей работой так восхищался бывший генеральный комиссар государственной безопасности.

Все это наводило на неприятные размышления, от которых нужно было держать ухо востро.

Также большую настороженность и откровенное непонимание для Громогласова вызывал состав комиссии. Из чекистов в ее составе был только он да капитан Чайка, все остальные были для него чужими, и, следовательно, на полное понимание с их стороны старшему майору рассчитывать не приходилось.

Особое беспокойство Громогласову доставлял очкастый военный юрист 3-го ранга, неизвестно как попавший в состав комиссии. С самого начала работ он держался несколько обособленно. По прибытии в «Кресты» он отказался от предложения начальника тюрьмы перекусить чем бог послал и попросил предоставить дела заключенных согласно поданному списку.

В открытую конфронтацию с Громогласовым он не вступал. Ни одно из его распоряжений военюрист не подверг критике и не высказал свое несогласие с ними. Однако при этом постоянно делал записи в своем большом блокноте, что очень напрягало старшего майора.

– Сейчас все хорошо, а потом напишет за спиной черт знает чего, и тогда поминай как звали. Знаю я таких тихонь, – доверительно говорил Громогласов Чайке. – Ты смотри, приглядывай за ним. Чует мое сердце, оберемся мы с ним неприятностей.

Засев в «Крестах», комиссия работала ни шатко, ни валко. Уловив командный посыл сверху о необходимости вскрыть недостатки и восстановить законность, на несколько из предоставленных дел было вынесено решение об их прекращении. Часть дел были отправлено на доследование с новым следствием, с коротким сроком исполнения и взятием их на контроль. Оставшиеся дела были возвращены прежним следователям с грозным приказом: «Лучше работать надо!»

Поданное Громогласову дело Рокоссовского вызвало у него нескрываемое раздражение. Оно было толстым, а у старшего майора уже порядком устали глаза.

Ему очень хотелось покинуть тюрьму и отправиться на загородную дачу отдохнуть от трудов праведных.

– Рокоссовский Константин, – прочитал Громогласов фамилию арестованного командира, – поляк?

– Так точно, товарищ старший майор. Взят по польскому списку согласно приказу товарища Ежова от июня 1937 года, – бодро доложил следователь. То, что Ежов был только снят с должности, но еще не арестован и не осужден, оставляло следствию пространство для пусть малого, но маневра. Ведь исполнялось приказание наркома внутренних дел, а не разоблаченного шпиона иностранной державы.

Громогласов перевернул несколько страниц дела и все понял. Комдива арестовали как поляка, и главный упор делался на показания арестованных «забайкальцев». Начавший дело следователь хотел связать несколько дел в один большой заговор, но это у него не получилось.

«Раззява. Ломать нужно было быстрей, тогда бы все и срослось, и по срокам и по показаниям. А так время упущено, и вместо большого веника разрозненные прутья», – зло подумал про себя Громогласов.

– А что сослуживцы, почему от них так мало показаний на Рокоссовского?

– Хитрый и осторожный этот комдив. Все делал строго по приказу, никакой самодеятельности. Всегда выступал на собраниях в поддержку политики партии и правительства. С арестованными врагами народа имел контакты исключительно по службе, личных контактов нет. Единственный его прокол в том, что высказал сомнение по поводу ареста корпусного комиссара Шестакова, который, кстати, саморазоблачился и дал признательные показания, в том числе и на самого Рокоссовского, – следователь позволил себе усмехнуться. Самую малость, ибо того, что наговорил комиссар Шестаков, хватало на обвинение комдива в ротозействе и головотяпстве при проведении войскового учения, но никак не на расстрельную статью.

Громогласов перелистнул еще несколько страниц допросов и вздохнул. Имевшегося в деле материала не хватало, чтобы сделать из комдива «японского» шпиона или пустить по ленинградским и псковским делам о военных заговорах. Начавший расследование следователь вел дело исключительно по шаблону. Сделав главную ставку на то, что сумеет сломать подследственного, он вовремя не стал собирать на него дополнительный компромат, и вот результат.

«Сто чертей ему в печенку. Понабрали черт-те знает кого из всякого там Крыжополя, вот и результат», – зло подумал старший майор в адрес этого неумехи, чью плохую работу ему предстояло разгребать. Сам он, правда, был родом из Волочка и москвичом стал чуть более пяти лет назад, но это не мешало ему всей душой не любить «лимитчиков», понаехавших в столицы.

– В отношении комдива Рокоссовского просил разобраться нарком Тимошенко, – подал голос молчавший все это время военюрист.

– И что? Я таких указаний от товарища Берии не получал, – негодующе заметил чекист, развернувшись в его сторону на стуле. Он хотел повернуть голову, но из-за жесткого ворота мундира вынужден был повернуть все тело. Майор ожидал, что очкарик вступит с ним в перепалку, но этого не произошло.

– Я только посчитал должным проинформировать вас об этом, товарищ старший майор, – абсолютно нейтральным голосом сказал военюрист.

«Паразит, специально сказал это при свидетелях…» – понял Громогласов, и, словно подтверждая его опасения, в дело вступил Пикин из наркомата контроля. Сидевший там нарком Мехлис не особенно жаловал чекистов Ежова.

– Есть мнение направить это дело на дорасследование с заменой следователя и постановкой на контроль, – предложил Пикин, и очкарик тут же кивнул головой в знак согласия.

– Это будет уже двенадцатое дело… – многозначительно произнес Громогласов, пытаясь привести в чувство слишком далеко зашедших правдолюбцев. Передача дела на новое расследование после специальной директивы наркома о запрещении применения физического воздействия к арестованным с ограниченным сроком следствия в большей степени означала прекращение дела.

Голос чекиста и его воинственная поза возымели действие. Пикин с остальными членами комиссии несколько смутились, поняв, что может произойти перерасход отпущенного лимита, но военюрист моментально нашел лазейку.

– Хорошо. Давайте напишем протокол разногласий, где каждая из сторон выскажет свое мнение и подкрепит его фактами, – ловко плеснул маслицем на огонь крючкотвор, и Громогласов закачался. Писать, а уж тем более обосновывать свое мнение ему как-то не хотелось. Он вопросительно посмотрел на Чайку, но тот только скорбно молчал. Писать и обосновывать свое мнение ему тоже не хотелось. Дело ведь касалось не командарма или комкора, а простого комдива.

– К чему вносить раскол в наши ряды? Если есть мнение, то давайте направим на доследование… – нехотя согласился Громогласов, но и этого очкарику было мало.

– Если комиссия не возражает, я хотел бы задать несколько вопросов арестованному комдиву Рокоссовскому.

– Какие еще вопросы? – сразу насторожился чекист.

– Относительно условий его содержания.

– Зачем это? Условия содержания арестованных у нас одни и те же для всех, сносные. Других нет и не будет.

– Вот пускай он это и скажет.

– Что скажет?

– Что сносные условия.

– Глупости все это, – уверенно громыхнул чекист, но крючкотвор не унимался и вновь плеснул масла в огонек.

– Хорошо, я так и отпишу, что присланные мне вопросы признаны глупостью, – произнес юрист, хитро не уточняя, куда и кому следует отписать.

Весь кипя от негодования, Громогласов вперил в юриста свой тяжелый взгляд, готовый прожечь его насквозь, но в их ментальную дуэль вмешался Пикин.

– Товарищ Громогласов. Если товарищ военюрист просит, пусть приведут арестованного. Пусть он ответит на вопросы, если это надо. Много их у вас?

– Около десяти, товарищ Пикин.

– Вот видите, товарищ Громогласов. Пусть ответит, и секретарь начнет оформлять бумаги по результатам нашей работы.

Не будь в составе комиссии Пикина и товарищей из госконтроля, Громогласов послал бы крючкотвора ко всем чертям с его вопросами, но, увы, не мог этого сделать.

– Хорошо. Герасименко, распорядитесь! – приказал Громогласов чекисту, и тот пулей выскочил из кабинета. Прошло немного времени, и арестованный был доставлен в кабинет пред грозные очи комиссии.

Едва Рокоссовский переступил порог кабинета, как Громогласов впился глазами в военюриста. Чутье чекиста подсказывало, что тот неспроста потребовал к себе комдива, и весь напрягся, готовый в любой момент сорвать и разоблачить незаконные действия крючкотвора.

Однако ничего подозрительного не произошло. С усталым лицом, военюрист попросил арестованного представиться комиссии, не называя при этом причин, по которым она приехала в «Кресты».

Единственное, что он сделал – это встал со стула и, разминая затекшие ноги, подошел к сидевшему на табурете Рокоссовскому, точно так же, как это делали следователи, ведущие долгий допрос арестованного.

– Есть ли у вас претензии по вашему содержанию? – спросил юрист, открыв блокнот и взяв в руки тонко отточенный карандаш.

– Нет… – после короткой паузы ответил комдив. Он ожидал услышать все что угодно, но только не это.

– Получаете ли вы письма и посылки от семьи? – монотонным, ничего не выражающим голосом продолжил крючкотвор.

– Да, – с некоторым напряжением в голосе ответил Рокоссовский. Он внимательно смотрел на юриста, пытаясь поймать его взгляд и определить, знает его или нет, но тот не отрывал глаз от блокнота.

– Имеете ли вы возможность читать газеты, журналы и книги?

– Да, – прозвучал ответ, и юрист поставил на листке очередную галочку.

– Регулярно ли проводится у вас в камере санитарная обработка?

– Да.

– Хорошо, – сдержанно констатировал юрист и буднично перекинул страницу блокнота. Он был большой, с круглыми скобками вверху, и страницы можно было перелистывать одну за другой.

– Есть ли у вас жалобы на состояние своего здоровья?

– Нет… – с некоторой задержкой ответил Рокоссовский к огромной радости Герасименко и Громогласова.

– Были случаи отказа вам в медицинской помощи? – задал свой очередной вопрос зловредный очкарик.

– Нет, – произнес комдив и в этот момент уперся взглядом в надпись, сделанную карандашом на тыльной части перевернутой страницы. Перевернутая юристом, она оказалась точно перед его глазами, и Рокоссовский не мог ее не прочесть.

Короткая, всего в несколько строк, она содержала крайне важные для комдива сведения.

«Дело комдива Рокоссовского – тухлое. Все давшие против него показания расстреляны, новых материалов нет». Таково было резюме изучившего дело комдива военюриста, записанное в черновом варианте на странице блокнота.

Едва комдив прочитал эти слова, как сердце его застучало в бешеном темпе. Он с удивлением поднял глаза на юриста, но тот по-прежнему упрямо не посмотрел в его сторону.

– И последний вопрос. Есть ли пожелания в адрес администрации тюрьмы?

– Нет, – чисто механически произнес комдив, усиленно переваривая открывшуюся ему правду.

– У меня все… – военюрист закрыл блокнот и с видом исполнившего свой долг человека посмотрел на Громогласова, который тут же дал команду увести арестованного.

Кем был этот военюрист, знакомым, которого комдив так и не смог вспомнить, или просто хорошим человеком, которого бывшие сослуживцы попросили помочь арестованному Рокоссовскому, так и осталось неизвестно. Некоторое время Константин Константинович опасался, что все это хорошо подстроенная чекистами провокация, но чем больше он думал, тем сильнее убеждался в обратном.

О том, что написал юрист, он и сам догадывался, выстраивая логическую цепочку в своих рассуждениях, сидя в камере. Но одно дело предполагать и совсем другое – получить конкретные подтверждения своим догадкам, пусть и столь необычным способом.

Брошенным судьбой кругом следовало воспользоваться, и, вернувшись к себе в камеру, он принялся выстраивать тактику своего освобождения.

На очередном допросе комдив сказал, что готов к сотрудничеству со следствием, но только после очной ставки с теми, кто дал на него показания. К подобному повороту следователь оказался не готов. Как он ни напирал, как ни уговаривал Рокоссовского хорошо подумать, тот твердо стоял на своем.

Да, дам признательные показания, которые вы так хотите получить, но только на очной ставке. Представьте мне хоть одного человека, пусть скажет мне это в глаза, и я подпишу все нужные вам показания.

Вновь назначенного следователя поджимали сроки пересмотра, нового он ничего не смог найти на комдива, и дело было закрыто. В середине апреля специальная комиссия своим решением полностью оправдала командира корпуса комдива Рокоссовского К. К.

В пригожий апрельский день Константин Константинович вышел из тюремных ворот полный счастья и надежд. Однако, по злой иронии судьбы, он очень скоро вернулся туда вновь, причем по исключительно собственной воле.

Столь трагичный курьез заключался в том, что у комдива не было ни копейки денег, а тюремный писарь, оформлявший ему документы на освобождение, неправильно выписал ему проездные документы до Пскова, последнего места службы Рокоссовского.

Как ни пытался комдив убедить кассира воинской кассы Балтийского вокзала выдать ему билет до Пскова, все было бесполезно.

– У вас, гражданин военный, литера неправильно заполнена. Поэтому я не могу выдать вам проездной документ, – склочным голосом говорила кассирша худому, одетому в большую по размеру шинель комдиву.

– И что же мне делать? Я только что из тюрьмы освободился, у меня денег нет, – попытался пробудить у нее чувство доброты и сострадания к чужому горю Рокоссовский, но тетка была непреклонной.

– Знаете что, гражданин, идите вы снова к себе в тюрьму. Они вас неправильно выпустили, вот пусть и исправляют свои ошибки. – Фраза была насквозь гадкой и мерзкой, но бедному комдиву ничего не оставалось, как последовать совету кассирши.

Где «зайцем», где под неодобрительный взгляд кондуктора, прицепившись «колбасой», он на трамвае доехал до «Крестов» и стал настойчиво просить дежурного забрать его в тюрьму.

– Поймите, канцелярия уже закрыта, а мне ночевать негде. Заберите, товарищ сержант, я как раз к вечерней раздаче успеваю, – просил комдив дежурного на тюремной проходной, и после долгого раздумья тот согласился. Согласился не из жалости к вчерашнему арестованному, чего их брата жалеть, замерзнет, не велика потеря. А из кастовой солидарности к своим канцеляристам, совершившим эту досадную ошибку при оформлении документов, за которую может получить нагоняй от начальства.

– Ладно, проходи. Никифоров, определи его в шестую камеру, до утра… – Сержант открыл калитку, и «Кресты» вновь приняли в свои объятия будущего маршала Советского Союза.

Трудно сказать, что испытывал он в этот момент, но миске теплой пшенной каши и кружке горячего чая он был рад как никогда в жизни. Равно как и месту на деревянных нарах, на которых наконец можно вытянуться во весь рост и дать отдых гудящим от непривычки ногам.

Ночь пролетела в одно мгновение, а утром комдива охватил страх. А вдруг дежурный позабыл отдать его документы на исправление или, еще хуже, потерял их. Как же тогда выйти из «Крестов»? Эти простые, но далеко не смешные вопросы для просидевшего полтора года в тюрьме человека стали неудержимо терзать комдива, едва только он открыл глаза.

Сердце наполнялось неприятным предчувствием, но все обошлось. На этот раз чекистская машина сработала без всяких сбоев. К полудню дверь камеры открылась, и дежурный надзиратель громко произнес:

– Рокоссовский, с вещами на выход!

Потом был вокзал, поезд на Псков и полные изумления глаза бывших сослуживцев, считавших комдива давно расстрелянным.

Было возвращение звания и орденов, восстановление в партии и должности. Был приказ по наркомату обороны об отправке в отпуск с одновременным предоставлением комдиву Рокоссовскому путевки в южный санаторий вместе с семьей для поправки здоровья.

Все это было, а пока, получив документы на освобождение, он покинул «Кресты» с твердым намерением больше туда не возвращаться.

«Лучше сразу застрелиться, чем вновь пройти все эти круги ада, – твердо решил для себя комдив, делая первые шаги свободного и честного советского человека. – Больше я им в руки живым не дамся».

Примерно так же думали и сотни других военных, которым в этот год посчастливилось восстановить свое честное имя и вернуться в ряды РККА. Страшная страница чисток, связанных с именем наркома Ежова, была перевернута и начиналась новая.

Там не было массовых репрессий, но на всех парах приближалась новая Большая европейская война, о невозможности которой так много говорили на каждом европейском углу и громкую грозную поступь которой в Испании и Чехословакии было невозможно не услышать.

Глава I
Вальс тридцать девятого года

Лето 1939 года, а особенно его август месяц, было особенно жарким, как для Европы, так и для всего остального мира. С конца мая гремел выстрелами и орудийными разрывами Дальний Восток, где в районе реки Халхин-Гол японские милитаристы пробовали на прочность советско-монгольский военный союз.

Прошлогодний пограничный конфликт в районе озера Хасан вскрыл наличие больших проблем в Особом Дальневосточном округе. Краснознаменная и легендарная Дальневосточная армия под командованием маршала Блюхера оказалась полностью не готова к современной войне. Герои Спасска и Волочаевки не смогли не только быстро и достойно дать отпор врагу, как того предписывала советская военная доктрина, но даже обозначить свое присутствие в районе конфликта.

Вся тяжесть по защите рубежей Отечества легла на плечи пограничников, которые своим легким стрелковым оружием противостояли вооруженному до зубов агрессору. В течение нескольких дней с момента начала конфликта они не имели поддержки ни в артиллерии, ни в танках, ни в авиации, хотя до Владивостока, где находился штаб округа, было рукой подать.

В те тревожные дни выяснилось, что все заверения прославленного маршала о полной боевой готовности Дальнего Востока к отражению японских милитаристов это всего лишь слова. Неукомплектованность соединений, неумение и неготовность войск округа к выполнению боевой задачи обрушились на Сталина как снежный ком.

Еще больше осложнил положение тот факт, что утратив руководство войсками, командующий округа маршал Блюхер упорно врал Москве в своих донесениях и разговорах. Клятвенно заверяя Сталина, что в самое ближайшее время вверенные ему войска наведут порядок на границе, маршал ничего не предпринимал, видимо надеясь, что конфликт сам как-нибудь рассосется.

Только прямое вмешательство Москвы в руководство боевых действий и отправка на озеро Хасан комкора Штерна спасли ситуацию. Конфликт удалось погасить, не дав ему превратиться в большую региональную войну.

Теперь все было хуже и серьезнее. Ободренные начальными успехами на Хасане, японцы решили ударить по единственному союзнику СССР, чьи вооруженные силы переживали не самые лучшие времена. Сделав соответствующие выводы из прошлогодних боев, императорская армия вторглась на монгольскую территорию в районе реки Халхин-Гол большими силами, и быстро выбить их никак не получалось.

Благодаря быстрым и решительным действиям присланного из Москвы комкора Жукова, продвижение японцев в глубину монгольской территории удалось остановить. Брошенная на врага с марша, без поддержки пехоты и артиллерии, танковая бригада ценой огромных потерь остановила врага. Легкие танки светлой памяти маршала Тухачевского горели как свечки от огня японских противотанковых орудий, но танкисты разгромили врага и отбросили его за реку.

Прорыва японских войск на Улан-Батор удалось избежать, но противник успел основательно окопаться за Халхин-Голом и уходить оттуда не собирался. Генеральный штаб предложил нанести фланговый удар по японцам со стороны Маньчжурии и заставить противника покинуть территорию Монголии, но Сталин категорически запретил военным делать это.

– Любое вторжение наших войск в Маньчжурию превратит этот приграничный конфликт в большую войну с Японией, а мы к этому не готовы, – решительно отклонил вождь предложение Ворошилова, и для этого у него были веские основания.

На западных границах Страны Советов намечался куда более значимый и опасный военный конфликт с участием Германии и Польши, с одной стороны, и СССР – с другой.

Получив на основе Мюнхенского договора «мирное удовлетворение» в виде поглощения сначала Судет, а затем и Чехии, фюрер хотел решить вопрос относительно вольного города Данцига и сухопутного сообщения основных земель рейха с Восточной Пруссией.

Учитывая тот факт, что в результате раздела Чехословакии Польша получила свой бонус в виде Тешинского района, а польский министр иностранных дел Бек называл Гитлера первым другом и союзником Польши, фюрер полагал, что ему удастся решить эту проблему мирным путем. Тем более что судьбу Данцига должен был решить плебисцит, а за право проложить по польской территории железную и автомобильную дороги немцы предлагали хорошие денежные и торговые отступные.

Эти планы устраивали Берлин и Варшаву, но совершенно не устраивали Париж и Лондон. Произведя «умиротворительную» операцию в отношении Чехословакии, отдав потенциального союзника Сталина на растерзание Гитлеру, господа Даладье и Чемберлен решили, что следующей жертвой Германии должен стать Советский Союз.

Высокие стороны посчитали, что ослабленная репрессиями Красная армия не выстоит под совместным ударом немецких и польских войск и ее разгром приведет к смене власти в Кремле. За это Гитлер и Бек получали белорусские и украинские земли СССР, а Англия и Франция прибрали бы к рукам советское Закавказье с его портами и нефтеносными приисками.

По плану великих держав война Берлина и Варшавы с советской Россией должна была начаться летом 1939 года, но произошел серьезный сбой их плана. Еще не полностью уверенный в силе своих сухопутных армий, «танковых роликов» и бомбардировочной авиации, фюрер решил немного подождать с началом большой войны против России. Поднакопить силы, усилить флот и завершить чистку несогласных с его идеями генералов.

Шаг логичный и разумный, но, к огромному сожалению, он шел в полный разрез с планами Чемберлена и Даладье. Две великие державы Европы не собирались долго ждать начала Большой войны на востоке, которая должна была привести к разгрому и распаду СССР на множество подмандатных территорий. Именно ради этого они привели Гитлера к власти. Временно отказались от репараций, предоставили кредиты на развитие германской экономики. Закрыли глаза на интенсивное перевооружение рейхсвера, захват Рейнской области, аннексию Австрии и Судет, и вдруг их марионетка отказывается повиноваться. У него, оказывается, свои взгляды и свои планы.

Если зверь не прыгает по команде укротителя – он должен быть наказан. Это непреложное правило, иначе вся дрессировка пойдет насмарку, и, следуя ему, великие державы Европы решили наказать Гитлера. Дипломаты поднажали, и в день, когда поляки должны были сказать «да» мирным предложениям немцев, по наущению британцев Польша гордо и величественно произнесла презренным швабам «нет».

Получив от Чемберлена и Даладье пылкие заверения о всесторонней дипломатической и военной поддержке великих держав, министер Бек дал ответ в такой ультимативной форме, что Гитлеру не оставалось ничего другого, как отдать приказ своему генеральному штабу о разработке плана нападения на Польшу.

В день, когда британские дипломаты узнали, что фюрер одобрил план нападения на Польшу, Чемберлен отправил поздравительную телеграмму Даладье. Двум премьер-министрам было чему радоваться. Пусть с некоторыми изменениями и не в том объеме, как хотелось бы двум мировым державам, но большая многоходовая операция по уничтожению сталинской России вышла на финишную прямую.

– Вы отлично поработали с господином Беком, Пайп, – похвалил Чемберлен чиновника по особым поручениям из министерства иностранных дел, курировавшего польское направление. – Он так резко ответил Гитлеру на все его предложения, что тот просто был вынужден начать приготовления к войне с Польшей, чтобы сохранить лицо перед своими соратниками и недругами.

– Ах, господин премьер-министр, это было нетрудно сделать, зная болевые точки поляков. Стоило лишь сказать Беку, что мы видим Польшу почти равноправным игроком в большой европейской политике, как дело было сделано. Мне даже не пришлось касаться «голубой мечты» пана Пилсудского о Польше от моря до моря. Едва вы подтвердили, что Англия и Франция готовы в случае войны с немцами поддержать поляков всей мощью своего оружия, как дело было сделано. Теперь Польша будет делать все, что мы ей скажем.

– Да, наивные и простодушные поляки. Пример чехов, которым мы тоже гарантировали вооруженную поддержку и целостность их страны, так ничему их и не научил, – скупо усмехнулся Чемберлен.

– Но договор о помощи они все-таки попросили подписать, – не согласился с премьером чиновник.

– И что с того? По моей просьбе, он будет ратифицирован парламентом двадцать шестого августа. Именно в тот день, согласно данным нашей разведки, Гитлер нападет на Польшу, которой мы по ужасному стечению обстоятельств ничего не будем должны. Как быстро немцы разобьют поляков – неизвестно. Наши военные эксперты высказывают разные сроки, но Сталин просто будет обязан вмешаться в эту войну. Он непременно попытается вернуть себе Брест и Львов, а это незамедлительно приведет к военному конфликту с Германией. Чего, собственно говоря, мы и добиваемся.

– А если Гитлер осознает свою ошибку и решит вернуться к первоначальному плану, то совместные германо-польские войска ударят по Киеву и Минску. И по прошествию времени к ним присоединятся румыны с финнами, вместе с нашими и французскими войсками из Сирии и Месопотамии, – дополнил чиновник премьера.

– Все верно, Пайп. Вас что-то смущает?

– На мой взгляд, господин премьер-министр, есть одна комбинация, которая может помешать нашим планам относительно войны с русскими, – осторожно произнес чиновник.

– Вы имеете в виду возможность Сталина договориться с Гитлером?

– Вы как всегда проницательны, господин премьер.

– Глупости. Я полностью исключаю возможность сговора между Гитлером и Сталиным, – не согласился с собеседником Чемберлен.

– Но после Мюнхена Сталин снял Литвинова с поста министра иностранных дел и назначил вместо него Молотова – близкого к себе человека. Подобная рокировка дает возможность проведения диалога между Москвой и Берлином. Пусть даже чисто теоретически.

– Ерунда. Между ними большие идеологические разногласия. Коммунист никогда не договорится с нацистом. Они полные антиподы по отношению друг к другу. Тут не может быть двух мнений… – премьер недовольно посмотрел на собеседника из-под седых бровей, и Пайп увял.

Премьер-министр не любил менять свое мнение по политическим вопросам, особенно в беседе со своими подчиненными. Каждый сверчок должен знать свой шесток. Пайп хорошо знал это золотое правило британской дипломатии и больше этой темы в разговоре с Чемберленом не касался.

– Посол Майский говорит о полной готовности русских подписать с нами и Францией тройственный пакт о взаимопомощи, в связи с растущей напряженностью в Европе.

– А вот это нам совершенно не нужно, Пайп, – премьер задумался, что-то прикидывая в уме, – нашего представителя, конечно, следует отправить в Москву, но без письменных полномочий. Думаю, правильнее будет поручить эту миссию адмиралу Драксу.

– Но, сэр, как можно? – удивился Пайп.

– Без письменных полномочий, – отчеканил премьер. – Пусть вместе с французами обсудят, обговорят все важные аспекты дела и предложат провести окончательные переговоры в Лондоне. Известите о наших намерениях французскую сторону. Думаю, Даладье будет не против этого.

– Хорошо, сэр.

– Будет правильнее, если наша делегация отправится на переговоры не самолетом, а по морю, на корабле.

– Прикажете, чтобы приготовили крейсер?

– Зачем попусту гонять за счет казны военный корабль? Пусть отправляются на простом пассажирском пароходе, примерно в третьей декаде июля. Этим мы свяжем руки Сталину в проведении вашей гипотетической теории о сговоре с Гитлером. Главное сдержать любую политическую инициативу русских до двадцать шестого августа, а там будет уже совсем другая история, – важно изрек Чемберлен, откинувшись в кресле. Он наслаждался грядущим величием своего политического курса, но его острый глаз увидел на лице Пайпа тени невысказанных сомнений.

– Вас опять что-то смущает, Пайп?

– Только точность даты начала войны, сэр.

– Не беспокойтесь. Сведения о начале войны исходят от самого генерала Гальдера. Господа генералы боятся воевать и усиленно вставляют палки в колеса Гитлеру. Одно их предложение о смещении Гитлера, которое они передали нашим представителям перед началом вторжения немцев в Чехию, говорит о многом. Я полностью уверен, что война начнется точно в названный мною срок – двадцать шестого августа.

Мнение премьера было приказом для его подчиненных, и начался вальс-бостон между объединенной Европой, в лице дуумвирата Англия – Франция, с одной стороны, и советской Россией – с другой.

Строго следуя указаниям английского премьера, европейская делегация отправилась в путь на простом пароходе, в третьей декаде июля, и весь их путь от Лондона до Ленинграда занял пять дней.

По одному только этому факту советская сторона могла заподозрить, что господа европейцы прибыли не подписывать договор, способный остановить Гитлера в его конфликте с Польшей, а собираются элементарно «тянуть резину». В пользу этого предположения говорил и состав прибывшей в Москву делегации. Если с советской стороны были нарком обороны Ворошилов, начальник Генерального штаба Шапошников, командующие ВМС и ВВС, то состав объединенной европейской делегации был откровенно второстепенным.

Следуя примеру Лондона, Даладье отрядил на переговоры с русскими генерала Думенка. В отличие от адмирала Дракса, он имел полномочия договориться по вопросам, касающимся вступления в сотрудничество между вооруженными силами двух сторон. Но по своей значимости в военном министерстве он больше соответствовал роли эксперта в том или ином вопросе, но никак не серьезного переговорщика. Любой заместитель министра обороны или его помощник мог подвергнуть сомнению правильность действий генерала и дезавуировать поставленную им под договором подпись.

Будь премьеры Чемберлен или Даладье на месте Сталина, они бы не раздумывая отправили такую малопредставительную делегацию обратно, но у советского лидера не было выбора. Зная по линии разведки о приготовлениях Гитлера к войне с Польшей, он стремился использовать любую возможность, чтобы ее предотвратить. Ибо в случае начала войны любой шаг советского лидера приводил его к проигрышу.

Встань СССР на стороне Варшавы – и военный конфликт с Германией неизбежен со всеми вытекающими из него последствиями. При этом совсем не факт, что Лондон и Париж сразу же откроют на западе второй фронт против Германии. Судьба Чехословакии, когда в самый ответственный момент выяснилось, что обещания британского премьера поддержать Прагу вооруженным путем в случае агрессии со стороны Гитлера оказались только словами, дипломатическим блефом, была весьма наглядным примером.

Очень многое указывало на то, что что-то вновь может помешать объединенной Европе выступить против Гитлера единым фронтом, и Советскому Союзу придется воевать с Германией вместе с таким союзником, как панская Польша, от которой можно было ожидать всякой гадости, как в виде в ответственный момент коварно подставленной ножки ради своих интересов, так и откровенного предательства, например, внезапного перехода Варшавы на сторону врага. Слишком много было старых обид и претензий между странами.

Откажись Москва встать с поляками в единый строй, останься в стороне в надежде под шумок вернуть себе Львов и Брест – война с немцами была неизбежна. Просто так немцы никогда не позволили бы Сталину забрать эти земли.

Даже если бы СССР не стал переходить границу и сохранил полный нейтралитет в грядущей войне, он бы все равно оказался в проигрыше. Немецкие войска вышли бы на границу с Минском и Киевом и получили бы в союзники прибалтийских лимитрофов с их профашистскими режимами. В военном плане приобретение этих союзников было весьма сомнительным, но от эстонской границы до Ленинграда было рукой подать. Да и финны с их мечтой о «Великой Карелии», затеявшие у себя проведение летом 1939 года широкомасштабные маневры, тоже могли преподнести неприятный сюрприз для Москвы.

Таково было положение дел на европейском фронте советской дипломатии, где пока еще не свистели пули и не рвались снаряды, в отличие от фронта азиатского, где положение вновь приближалось к критической отметке. Здесь, по данным разведки, пришедшие в себя и получившие подкрепление японцы готовили новое наступление против советско-монгольских войск.

Одним словом, положение у Сталина было аховое. Война в Европе ему была не нужна, и он отчаянно хватался за любую соломинку, чтобы не допустить ее начала.

Следуя инструкции вождя, советская сторона с первого дня переговоров заговорила о необходимости скорейшего заключения военного союза трех стран против Гитлера, но все ее усилия натолкнулись на откровенный саботаж со стороны европейцев.

Вместо разработки конкретных действий, направленных на принуждение Германии к миру, англичане и французы занялись обсуждением регламента, по которому они намеревались вести переговоры с русскими. После долгих переговоров они добились того, что общее количество часов утренних и вечерних заседаний должно было составлять 3,5 часа и ни минутой больше. К чему торопиться, если через две недели Гитлер нападет на поляков и всякая нужда в переговорах отпадет сама собой.

Выдвинутые европейцами условия были откровенно унизительными, но Ворошилов согласился на них. Отбросив в сторону уязвленное самолюбие, нарком заявил, что советская сторона готова выставить против Германии сто двадцать дивизий. Сидящий рядом с ним маршал Шапошников любезно перечислил иностранным собеседникам количественный и качественный состав этих сил, заверив их, что все они будут выдвинуты к границе в точно обговоренные сроки.

В свою очередь Ворошилов надеялся услышать аналогичный ответ от противоположной стороны, но глава делегации генерал Думенк пустился в рассуждения. Вместо простых и ясных ответов о количестве дивизий, которые европейцы должны будут выдвинуть против Германии в случае начала войны, он заговорил о принципах, на которых объединенная Европа видит свое военное сотрудничество с Россией.

Главный его момент заключался в создании против Германии двух мощных фронтов на западе и на востоке. Они должны быть непрерывными по всему периметру границы и на них будут задействованы все имеющиеся у сторон силы.

От подобных слов нарком опешил. Не будучи высококлассным дипломатом и настоящим военным, даже он понимал всю иллюзорность и расплывчатость слов Думенка.

– Понятие «все имеющиеся силы» – довольно неопределенное. Нельзя ли уточнить численный состав сил, что будут размещены на германской границе, – попросил Ворошилов француза.

– На сегодняшний день Франция может выставить около ста – ста десяти дивизий после объявления о мобилизации. Как видите, господин маршал, наши силы почти равны.

– Советская сторона готова выставить свои дивизии без объявления мобилизации, – немедленно отреагировал маршал. – Прошу вас назвать точные данные о готовых к боевым действиям дивизиях.

– Сейчас на линии Мажино вдоль нашей границы с Германией сосредоточено общей численностью шестьдесят две дивизии. Двадцать четыре дивизии будут переброшены к границе из центральных и западных округов Франции в течение недели с момента начала войны.

– А остальные двадцать шесть дивизий из озвученных вами сил, когда они прибудут на границу?

– Остальные дивизии будут отмобилизованы на первой стадии войны и составят второй эшелон.

– Эти двадцать шесть дивизий второго эшелона, через какой срок они будут созданы и займут свое место на фронте?

– Могу вас заверить, господин маршал, что срок будет кратчайшим, – учтиво, как джентльмен джентльмена, заверил наркома Думенк.

Примерно в той же манере говорил с Ворошиловым и адмирал Дракс. К началу войны Британия была готова перебросить на континент целых шесть дивизий и в кратчайший срок отмобилизовать дополнительно еще шестнадцать дивизий из своих доминионов.

От названного европейцами «кратчайшего срока» у наркома сводило скулы. «Кратчайший» хорошо звучал на устах, но при подписании договора следовало указывать конкретный день от начала мобилизации или объявления войны. И могло так случиться, что проставленные там сроки англичанами и французами будут далеко не кратчайшими, в силу непредвиденных обстоятельств.

Однако это были только цветочки. Если с числом дивизий и временем их появления на границе Ворошилов смог получить от европейцев вразумительные ответы, то по другому важному для советской стороны вопросу был полный туман.

Общей границы с Германией у Советского Союза не было, и для оказания военной помощи Франции в случае нападения на нее немцев его войскам требовался проход по территории Польши или Румынии. Вопрос был очень важный, так как во многом из-за несогласия румын и поляков пропустить Красную армию Чехословакия была вынуждена подчиниться диктату Мюнхена.

Тогда, поясняя свою позицию, Бухарест и Варшава в один голос говорили о боязни допустить на свою территорию носителей «коммунистической заразы». Ведущие державы Европы охотно понимали и разделяли их законные опасения. Ни одна Чехословакия не стоит целостности «санитарного кордона», который специально и создавался отцами Версальской системы ради предотвращения проникновения опасных идей большевизма в страны Восточной и Западной Европы.

В условиях грядущей войны вопрос о проходе стал как никогда важен, но ни одна из сторон из стран кордона не была готова решать его, поступившись своими принципами.

– Советской стороне очень важно знать, окажет ли правительство Англии и Франции нажим на правительства Польши и Румынии для пропуска наших войск через свою территорию для борьбы с нашим общим противником? – спрашивал нарком, но вновь не получал прямого ответа.

– Если Варшава и Бухарест не сделают этого, то они очень скоро окажутся простыми германскими провинциями со всеми вытекающими из этого последствиями. Мы считаем, что они обязаны это сделать из одного инстинкта самосохранения, – заверял Ворошилова Дракс.

– Польша и Румыния будут вынуждены это сделать, если СССР, Франция и Англия будут союзниками. В этом не может быть никаких сомнений, господин маршал, – заливался соловьем Думенк. Ему сдержанно поддакивал Дракс, но одних слов и заверений Климентию Ефремовичу было недостаточно. Ведь все то, что говорили ему его собеседники, по большому счету было их личным мнением. Их личная позиция, но никак не позиция, а уж тем более не обещания правительств Англии и Франции.

Именно это и высказал Ворошилов в лицо европейцам, но дело не сдвинулось с мертвой точки. Оба военных принялись яро уверять наркома, что сказанные ими слова полностью отображают позицию их стран, и даже выражали определенную обиду на его излишнюю подозрительность и недоверие.

– Если мы будем в каждом сказанном слове видеть неискренность и обман, то стоит ли тогда вести эти переговоры. Не проще ли нам их завершить? – вызывающе спросил Думенк Ворошилова, но тот пропустил его вопрос мимо ушей.

– Советская сторона настаивает на получении официального ответа от представителей Франции и Англии о возможности вступления советских войск на территорию Польши и Румынии для нанесения удара по немецким войскам, – упрямо гнул свою линию нарком.

Вконец обиженные европейцы пообещали направить запросы своим правительствам, и на этом встреча была завершена. В ожидании ответов Парижа и Лондона прошло два дня, но к 17 августу они так и не были получены.

Узнав об этом, Ворошилов покрылся красными пятнами. Из Берлина поступали многочисленные сообщения, что немецкое вторжение в Польшу начнется в самое ближайшее время, до конца августа.

Дополнительный градус напряженности в переговорах поднимало назначенное на 20 августа наступление советских войск на реке Халхин-Гол. Впервые за все время своего существования Красная армия готовила широкомасштабное наступление с применением артиллерии, авиации и танков, не имея существенного преимущества в пехоте.

Чем оно закончится, провалом или победой, никто не мог предсказать точно. Все указывало на то, что противник не ожидает внезапного удара советских войск по своим позициям. Однако вполне могло быть, что японцы обнаружили наступательные приготовления комкора Жукова и в свою очередь готовят его войскам хитрую ловушку. Дух Мукдена и Цусимы, вместе с хасанским конфузом, незримо витал над Халхин-Голом, добавляя тяжести на душе и сердце у руководства страны.

Первый маршал очень надеялся добиться хоть какого-то успеха в этих крайне важных для Москвы переговорах, но его не было. Думенк и Дракс с деланым сожалением сообщили ему, что ответы от их правительств ожидаются со дня на день.

Бурные чувства, что переполняли Ворошилова, были отлично видны по его лицу. Но собрав волю в кулак и соблюдая дипломатический этикет, он попросил своих переговорщиков назвать точную дату, когда они ожидают получить ответы от своих правительств.

Думенк и Дракс выразили свое понимание озабоченностью господина маршала и выразили твердое убеждение, что ответы поступят в самое ближайшее время. А чтобы зря не собираться, французы и англичане объявили перерыв в работе на четыре дня, до 21 августа 1939 года.

Ход был чисто иезуитский, но Ворошилов согласился на него. Во-первых, чтобы не видеть эти лощеные лживые лица своих переговорщиков, а во-вторых, в надежде, что дело все же сдвинется с мертвой точки и договор все-таки будет подписан.

Двадцать первое число оказалось переломным. Переломным не в плане того, что начатое сутки ранее наступление советских войск в Монголии застало противника врасплох и развивалось весьма успешно. Выяснилось, что, несмотря на все заверения посланцев Лондона и Парижа, ответ правительств Англии и Франции вряд ли будет скоро получен. Что ставило на переговорах жирную точку.

– К моему огромному сожалению, я ничего не получил из Парижа, относительно вопроса о проходе советских войск по территории Польши. Я отлично понимаю нетерпение маршала Ворошилова и президента Сталина, но, к сожалению, ничего не могу с этим поделать. Вопрос оказался очень сложным, и мое правительство должно его всесторонне обдумать, прежде чем дать на него свой ответ. Прошу понять меня правильно… – Думенк театрально развел руки, отдуваясь в этот день за двоих. Адмирал Дракс передал через него советской стороне, что не сможет принять участие в этом заседании.

Возможно, что англичанин боялся возможного гнева Ворошилова, а быть может, по привычке подставил своего компаньона по переговорам. Все может быть, но на этом переговоры в Кремле завершились.

Француз и англичанин радостно информировали свои правительства о завершении своей миссии, когда Сталин предпринял неожиданный демарш. Плюнув на все приличия и неприличия большой политики, он сделал совершенно неправильный ход, по мнению премьера Чемберлена, но оказавшийся единственно верным для интересов Советского Союза.

Соблюдать верность своим идеологическим принципам большое дело, но когда на первый план выходят интересы государства, ими можно пренебречь. Предчувствуя, что переговоры с французами и британцами могут окончиться ничем, Сталин через своего личного представителя в Берлине с начала августа стал зондировать почву о заключении пакта о ненападении между Германией и СССР.

Советская сторона была единственной державой в Европе, которая не имела таких пактов с Германией. Англия, Франция, Бельгия, Италия, Венгрия, Румыния и Польша их имели, а у Москвы его не было. Его наличие гарантировало, что немецкая и советская стороны в случае их конфликта с третьими странами не будут втянуты в войну и решат возникшие между ними проблемы за столом переговоров.

Узнав от Риббентропа о возможности договориться со Сталиным, Гитлер обрадовался. По-прежнему считая, что для большой войны вермахту нужно нарастить мускулатуру, фюрер получал от Сталина гарантии о невмешательстве в его войну с поляками. Сталин также получал гарантии, что на его западных границах уже сегодня не возникнет война, а значит, это выигрыш во времени и возможность смыть со своих красных знамен позор двадцатого года.

После стремительного уточнения деталей и получения письма от Гитлера с предложением о начале переговоров нарком по иностранным делам Вячеслав Молотов передал германскому послу Шуленбургу согласие Сталина принять Риббентропа в Москве для подписания договора о ненападении. Все это было сделано в течение второй половины двадцать первого августа.

Известие о том, что Риббентроп собрался лететь в Москву, вызвало шок в Париже и Лондоне.

– Этого не может быть! Просто не может быть!! – гневался Чемберлен на чиновников, посмевших доложить ему на ночь глядя такое известие, но это было фактом.

Растерянность и раздражение охватило британцев от осознания, что их хрустальная мечта о большой войне на востоке разлеталась на куски.

В отличие от своих коллег, Даладье попытался не допустить подписания советско-германского договора. Поздно вечером генерал Думенк получил телеграмму, которая извещала его о согласии Франции на возможность прохода советских войск по территории Польши.

Об этом генерал немедленно сообщил Ворошилову и попросил встречи утром 22 августа. И вновь на ней не было англичанина Дракса, что хорошо объяснялось телеграммой, присланной из Лондона советским послом.

«Вчера в политических и правительственных кругах по поводу визита Риббентропа в Москву царил страх, сегодня – все в панике», – написал Майский, и это было правдой. Удар, нанесенный Сталиным, был столь сокрушителен, что для англичан требовалось время, чтобы прийти в себя, и вести переговоры вновь пришлось Думенку.

– Господин генерал сообщил мне, что получил ответ своего правительства по поводу нашего вопроса. Я прошу ознакомить меня с текстом этого документа. Также я хотел бы знать, имеется ли у английской миссии ответ по тому же вопросу… – голос Ворошилова звучал спокойно и размеренно. Весь его вид говорил, что наркому уже малоинтересно, что он услышит на этот раз, и это вызывало страх у француза.

– К сожалению, я не имею на руках такого документа. Я только получил сообщение моего правительства, что ответ на основной, кардинальный, вопрос положителен. Иначе говоря, правительство дало мне право подписать военную конвенцию, – осчастливил Думенк маршала, но на его лице не появилось долгожданной радости. Все так же сдержанно и холодно Ворошилов спросил, согласно ли правительство Великобритании подписать военную конвенцию, чем поставил генерала в затруднительное положение.

– Я не знаю, получил ли адмирал Дракс подобный ответ от своего правительства, но знаю, что адмирал согласен с тем, что конференция должна продолжиться, – выкручивался француз, и это вызвало усмешку у Ворошилова.

– Я очень рад за адмирала Дракса, но мне нужно официальное согласие британской стороны на подписание конвенции.

– Очень может быть, что такие бумаги будут у него на руках завтра, и мы сможем подписать военную конвенцию, – настаивал Думенк.

– Очень может быть, – согласился с ним нарком. – Скажите, господин генерал, а правительства Польши и Румынии согласны на проход Красной армии через их территорию. Ведь может получиться, что мы с вами согласуем этот вопрос, а они нам откажут, так как они не давали своего согласия на это.

Вопрос был задан напрямую, и было жалко смотреть на генерала, скромно потупившего свои очи.

– Я не знаю, какие были переговоры между правительствами, могу сказать только то, что сказало мое правительство.

– Благодарю вас, господин Думенк. Я немедленно доведу до сведения моего правительства о том, что вы мне сообщили. О времени нашей новой встречи вам будет сообщено дополнительно. Всего доброго, – учтиво попрощался с французом нарком и удалился.

Финальную точку в этих переговорах ни о чем поставил прилет Риббентропа в Москву. Там было все. И торжественный прием в Кремле, и визит в Большой театр, и необъятный букет хризантем от рейхсминистра балерине Улановой, и самое главное, подписание договора о ненападении.

На Спасской башне торжественно отзвонили куранты, а в Берлине немецкий фюрер поднял бокал сухого шампанского за здоровье товарища Сталина.

Глава II
Если завтра война, если завтра поход…

Скверно, очень скверно обстояло дело у Советского государства в лице товарища Сталина с Рабоче-Крестьянской Красной армией к началу 1939 года. И дело тут было не в тех репрессиях, которые обрушились на нее стараниями наркома Ежова, что по прошествию многих лет были квалифицированы прогрессивными историками как «уничтожение цвета армии, избиение лучших кадров и боевого костяка».

В действительности цвет армии был уничтожен несколько раньше, в начале тридцатых годов, во время проведения чекистами операции «Весна». Именно тогда органы вычистили из армии всех царских военспецов, руками и опытом которых и была одержана победа большевиками в Гражданской войне. И далеко не последнюю роль в этом деле сыграла плеяда «красных Бонапартов», поднявшихся до командных высот на гребне Гражданской войны.

С их молчаливого согласия были уничтожены талантливые люди, чье присутствие было неудобным напоминанием для красных командиров о допущенных ими промахах и ошибках при походе на Вислу, разгроме Врангеля и Деникина.

Впрочем, вскоре настал и их черед шагнуть в небытие из высоких кабинетов и просторных квартир, дав дорогу своим же сверстникам, что вместе с ними сражались на фронтах Гражданской войны, но только младшими командирами. Проходившие свои курсы и академии не в штабах за картами и телефонами и со смазливыми секретаршами, а в чистом поле, с шашкой наголо выполняя полученный приказ – разгромить и уничтожить врага.

Всего в результате репрессий 1937–1938 годов армия недосчиталась около двух с половиной тысяч человек высшего и среднего командного состава. В сочетании с потерями от «Весны» ущерб был чувствителен, но по большому счету не смертельный. Любого человека можно научить, с любого человека можно спросить, как учил товарищ Маркс и завещал великий Ленин. Беда таилась в другом.

Столкнувшись с делом Тухачевского и вникнув в реальное положение дел в армии, Сталин ужаснулся. Не все было гладко в «датском королевстве», очень многое не соответствовало тем бравурным заверениям военных о силе РККА и их докладам об успешно проведенных военных учениях. Очень многое, мягко говоря, не совсем соответствовало действительности. Соединения плохо ориентировались на местности, запаздывали с выполнением маневра, связь осуществлялась по телефону или через делегатов связи.

По своей боевой подготовке Красная армия мало чем отличалась от рейхсвера начала тридцатых годов, находившегося под всевозможными санкциями Версальской системы. Последнее боевое крещение ее соединения приняли в 1929 году в боях на КВЖД с белокитайцами, противником не очень сильным и имевшим на своем вооружении устаревшие образцы оружия и техники.

Первое боевое столкновение с японцами на озере Хасан, а также бои в Испании с итальянцами и немцами показали, что Красная армия не умеет воевать в современных условиях и ее вооружение уступает оружию потенциального врага.

Смелости, храбрости и злости к врагам Советского государства у бойцов Красной армии имелось в избытке, но не было знаний и опыта, как бить врага не числом, а умением. Молодежь рвалась на танки, самолеты, корабли, за пулеметы и винтовки, но в стране не было всеобщей воинской повинности. Армия имелась, но она была малочисленна по сравнению с армиями потенциальных противников. Но если с опытом и численностью еще можно что-то было сделать, то с вооружением дело обстояло очень плохо. Технический прогресс в области вооружения за несколько лет превратил все вооружение Красной армии из передового в морально устаревшее.

Так, огромные бомбардировщики, краса и гордость Страны Советов ТБ-3, которым завидовали чехи и поляки, итальянцы и французы, превратились в неповоротливых тихоходов, легкую добычу вражеских истребителей.

Все советские самолеты в основном имели фанерную обшивку, тогда как противник перешел на создание цельнометаллического моноплана. Боевое столкновение советских «чаек» и «ишаков» в небе Испании показало преимущество над ними немецкого «мессершмитта». Достойным ответом противнику мог бы быть поликарповский И-180, но конструктору никак не удавалось запустить его в серию.

Также бои в Испании показали уязвимость от огня немецких противотанковых орудий любимого детища маршала Тухачевского легких танков Т-26 и БТ-5. Именно их легендарный маршал хотел видеть на вооружении у РККА, числом не меньше тридцати тысяч машин. На них он делал ставку в будущей войне и при этом оставил армию без средних и тяжелых танков. Товарищ Сталин дал задание конструкторам устранить это упущение, но быстро создать хорошую машину так же невозможно, как и родить ребенка за три месяца.

Прогрессивное стремление Тухачевского вооружить Красную армию безоткатными орудиями и попытки создать универсальную пушку, сочетавшую в себе функции зенитки и полевого орудия, привели к тому, что к концу тридцатых годов страна оказалась как без скорострельных зениток, так и без дивизионной и корпусной артиллерии. В опале и забвении находились минометы, громко сказавшие свое слово на полях Первой мировой войны, автоматическое оружие, наработки по которому у русских оружейников давно имелись, а также радиосвязь.

Много проблем оставил товарищ Тухачевский с компанией в наследство сменившим его людям. Все они, конечно, были разрешимы, но для этого требовалось время, которого у товарища Сталина было в обрез. События в Испании, Чехословакии и Маньчжурии подтверждали, что большая война уже не за горами.

Необходимо было увеличивать численный состав Красной армии. Создавать новые полки, дивизии, бригады и корпуса, вдыхать жизнь в виде людей, техники и командиров. Чтобы пока еще существующие исключительно на бумаге формирования как можно скорее обретали черты полнокровных соединений.

Для решения этой задачи с 1939 года была введена всеобщая воинская обязанность, под которую попадали не только лица, достигшие 18-летнего возраста, но и старшего возраста, согласившиеся служить в рядах РККА.

Под этот призыв и попал уроженец города Покровска, а ныне Энгельса, волжанин Любавин Василий Алексеевич. Двадцати пяти лет от роду, русский, холостой, член ВЛКСМ, не состоявший, не привлекавшийся, закончивший Саратовский пединститут и трудившийся в одной из школ родного города. С большим увлечением он преподавал географию и историю, пользовался любовью у своих учеников и директора. Однако когда в апреле 1939 года пришла бумага из военкомата и пришлось выбирать между математиком, физиком и трудовиком, в ряды Красной армии был отправлен именно Любавин, поскольку все другие были старыми членами педагогического коллектива. Они добились определенных заслуг и имели семьи, в противовес молодому и неженатому человеку, трудившемуся учителем всего третий год. Какие тут могут быть разговоры? Пусть сходит, послужит Родине верой и правдой три года и вернется в трудовой коллектив.

Решение директора застало Любавина врасплох, спутав все его жизненные планы и намерения, но по большому счету не сильно огорчило. Как настоящий комсомолец, воспитанный на героическом примере предыдущего поколения, он с готовностью направился в военкомат отдавать долг служения Стране Советов.

Быстро пройдя докторов и получив справку о годности, он оказался у военкома, вместе со своим тощим личным делом. Готовясь к разговору с военкомом, он уже подготовил речь с просьбой направить его на флот. Из-за роста в метр восемьдесят шесть Любавину была закрыта дорога в авиацию и танковые войска, артиллерию он терпеть не мог и из всех остальных, престижных видов армии оставалась лишь кавалерия и флот, в пользу которого Василий и сделал свой выбор.

Он уже расправил плечи и, набрав в грудь воздуха, приготовился излагать военкому свою просьбу, но тот неожиданно предложил ему сесть. А когда Любавин сел, попросил рассказать о себе.

«Так чего говорить, в деле все написано…» – удивился про себя Василий, но чтобы завязать дружественные контакты с военкомом и получить его согласие на зачисление во флот, стал неторопливо излагать свою короткую биографию.

Его собеседник внимательно слушал, а когда Любавин заговорил о своей профессии, то неожиданно спросил:

– А какую историю вы преподаете?

– Да, разную историю, товарищ военком. Сначала преподавал историю средних веков, а с прошлого года поручили вести историю древнего мира.

– Интересный предмет?

– Очень. Так много интересных тем есть в этом предмете, который отдельные личности считают напрасной тратой времени.

– Правда? – удивился военком.

– Конечно. Вот, например, история восстания рабов под руководством Спартака, про которого великий итальянский писатель Джованьоли написал роман. Два года он воевал с римлянами, гоняя их непобедимые легионы по всей Италии, пока не погиб в неравном сражении с Крассом и Помпеем. И знаете, что самое интересное, он ведь мог победить. Плутарх об этом прямо пишет… – увлеченно говорил педагог.

– Так вы читали Плутарха?

– А как же. Как можно говорить о Спартаке, Ганнибале, Александре Македонском, Юлии Цезаре только по одному учебнику. Там всего пара строчек, а детям нужно рассказать полно и развернуто. Чтобы было интересно, а учебник они и без меня прочитают.

– Что-то у вас история с уклоном в военную сторону. Юлий Цезарь, Македонский, – упрекнул учителя военком, но тот с ним не согласился.

– Почему военный уклон? Цезарь был писателем, написал свои «Записки» и выпустил первую в Риме газету. Македонский создал лимонад и мороженое, отправил в плавание вокруг Индии Неарха.

– А еще великий Архимед кроме открытия физических законов изобретал метательные машины типа баллист и катапульт. Так?.. – военком хитро подмигнул Любавину.

– Да, верно, только вы еще забыли упомянуть зеркала, которыми он сжег римский флот… – обрадовался Василий появившейся возможности перевести разговор в нужное русло, но военком опередил его.

– Древняя история это дело хорошее, но у нас, Василий Алексеевич, своя история. В мире неспокойно. Немцы под себя Чехословакию с Австрией подмяли, Муссолини захватил Эфиопию, японцы на границе Монголии безобразничают. Непростое положение, сложное. Для того чтобы можно было дать всей этой нечисти отпор, нужна крепкая, хорошо образованная армия, иначе они полезут к нам, на наши родные просторы. Одним словом, мы решили направить тебя в Могилевское пехотное училище, на трехмесячные командирские курсы. Командиры нам сейчас вот как нужны, – военком приставил ребро ладони к горлу, – особенно такие грамотные и умные, как ты.

– Да я на флот хотел… – начал было Любавин, но военком в ответ только решительно покачал головой.

– Флот – это, конечно, дело хорошее. Адмиралы Ушаковы и Нахимовы, Лазаревы и Беллинсгаузены – просто прекрасны, но сейчас главным театром военных действий для нас является суша. Здесь мы будем стоять насмерть, чтобы сдержать вражескую силу на границе, чтобы ни одна сволочь не посмела позариться на нашу землю. Все ясно? – военком требовательно посмотрел на наголо стриженную голову Любавина, которой тот молча покачал ему в ответ.

– Ну, раз вопросов нет, то через два дня, в девять часов утра жду вас с вещами, товарищ курсант… – усмехнулся собеседник и пожал руку теперь уже бывшему педагогу.

Ускоренные командирские курсы пролетели как одно мгновение. Большинство его товарищей по казарме были заметно младше Любавина, и это давало ему малое, но все же превосходство. Неторопливый и рассудительный, с математическим складом ума, Любавин заметно отличался от тех, кто теми или иными путями попал на командные курсы.

Будучи высокий ростом, он всегда находился на правом фланге построения, и о его голову, с легким прищуром глаз, постоянно цеплялся взгляд начальника курсов при принятии решения, кого послать с тем или иным «ответственным» заданием.

В отличие от других курсантов, Любавин не стремился лихо козырять начальству и очертя голову бежать исполнять порученное ему задание. Перед тем как приступить к их выполнению, он сначала определял, что и как будет делать, и только потом приступал к исполнению приказа.

Спокойный и исполнительный волжанин сразу обратил на себя внимание начальника курсов. Имея всегда отличные показатели по учебе, он хорошо руководил порученным ему отделением и был аттестован командованием с самой лучшей стороны.

В конце августа они приняли присягу и вместе с ней получили красные офицерские петлицы с двумя маленькими кубарями. У всех было приподнятое настроение, сообщения с Дальнего Востока вселяли уверенность, что очень скоро там все закончится нашей победой. Некоторые горячие головы сожалели, что не успеют сразиться с японцами, как вдруг полыхнуло совсем рядом с Могилевом, по ту сторону границы.

В полку, в который прибыл Любавин для прохождения дальнейшей службы, все только и говорили о событиях в Польше. Что там творилось, никто точно не знал. Все как один твердили о сложной обстановке, о боях с переменным успехом и ничего конкретного, больше чем сообщало ТАСС.

По общему мнению, немцам предстояла трудная кампания, а особо продвинутые знатоки предрекали второе «Чудо на Висле».

– Уж больно драчливы они – эти поляки. Любят саблями помахать, да и не оставят их англичане и французы один на один с «германом», как не оставили во время нашего похода на Варшаву. Уже войну Гитлеру объявили, значит, со дня на день начнут свое наступление на границе, и немцы завязнут в войне на два фронта. Как это немецкие генералы не учли такой элементарной вещи? – искренне удивлялись предсказатели.

Так прошли первые дни, но затем настроение в полку изменилось. Сначала вполголоса, осторожно, стали говорить, что немцы бьют поляков и бьют крепко. Никто не знал, что на севере Польши, так называемый «польский коридор» уже прорван совместными ударами из Померании и Восточной Пруссии, а вольный город Данциг уже взят. Что под Ченстоховом немцы совершили глубокий прорыв и их танковые соединения вышли в тыл польским армиям «Познань» и «Лодзь» и рвутся к Варшаве. Что славные польские жолнежи гибнут, не успев занять рубежи обороны, а если успевали это сделать, то оставались без поддержки и прикрытия со стороны соседей.

Польская авиация, хотя и смогла рассредоточиться по полевым аэродромам и успела избегнуть уничтожения от бомб немецких самолетов, но серьезно уступала по своей силе противнику.

Ничего этого не было известно, но пришедший 8 сентября приказ о приведении полка в полную боевую готовность говорил о многом.

Теперь уже завзятые знатоки вполголоса говорили о скором наступлении французских войск к Рейну.

– Зря они позволили Гитлеру вернуть себе Рейнскую область. Ведь как было удобно, чуть что и прямой удар по Берлину, Гамбургу и Мюнхену. А теперь им столько лишних километров идти придется… – утверждали они, совершенно не подозревая, что французский главнокомандующий генерал Гамелен совершенно не собирается начинать войну с немцами, бессовестно кормя поляков очередными «завтраками».

Не отставали от своих французских коллег и британские военные. Начальник имперского генерального штаба генерал Айронсайд выражал главе польской военной миссии в Лондоне самые искренние сочувствия «мужественному польскому народу», но дальше слов дело не шло. На просьбу поляков оказать незамедлительную военную помощь истекающей кровью стране генерал честно признался, что британская армия не может распылять свои силы, необходимые для решительных действий, и посоветовал полякам как можно быстрее начать закупку оружия у нейтральных стран.

На фоне недавних заверений Чемберлена о том, что запад не оставит Польшу в случае начала войны с Германией, цинизм этих слов был ужасающий, но несмотря на это, поляки продолжали упрямо твердить, что Англия и Франция им помогут. Ведь точно известно, что рейнский заслон вермахта состоит только из тридцати одной дивизии. Все главные силы немцев находятся на востоке, и достаточно только одного удара, чтобы натиск немцев ослаб и они начали в спешке перебрасывать свои дивизии на запад. Всего только один удар – и Польша спасена.

Так говорили поляки, несмотря на то что танковые клинья вермахта уже выкатились к Модлину, Варшаве, Демблину, Кракову и Тарнуву. Только тогда для соблюдения приличия и чистоты мундира 9 сентября французы силами десяти дивизий перешли границу в районе Саара и заняли предполье линии Зигфрида на глубину от трех до восьми километров. После этого, посчитав свой долг перед мнением общества исполненным, 12 сентября объявили о прекращении своего наступления.

Действия французов никак не сказались на темпе наступления вермахта на востоке. Наткнувшись на очаг сопротивления польских войск, немецкие моторизованные соединения либо обходили его с фланга, либо, создав численное превосходство, его уничтожали. Отчаянно сопротивляющиеся поляки пытались наносить противнику контрудары, но у них ничего не получалось. Танковые ролики Гитлера уверенно катили на восток, через Лодзь и Белосток охватывая своим клещами Варшаву.

К 16 сентября они вышли на линию Белосток – Брест – Львов и, повернувшись на запад, стали добивать остатки польской армии в Варшаве и на юге Польши. До 26 сентября шли бои в районе Томашув – Любельски. Только 28 сентября немцы смогли добиться капитуляции столицы Польши. На два дня дольше продержался Модлин. Самым последним сложил оружие гарнизон полуострова Хель. Это произошло 2 октября, а уже 16 сентября правительство Польши бежало из страны в Румынию, приказав гарнизону Варшавы держаться и ждать прихода помощи от союзников.

Эти события застали Василия Любавина в украинском городке Жмеринка, в район которой был в спешном порядке переброшен его полк. В ночь с 16 на 17 сентября в полку был зачитан приказ о переходе границы с целью недопущения порабощения немцами братских народов Западной Украины и Западной Белоруссии.

– Вот уже почти двадцать лет страдают эти братские нам народы под пятой польских помещиков и капиталистов! Не сумев решить свои внешние проблемы, правительство панской Польши не смогло защитить свои границы и трусливо бежало из страны. Оно полностью обанкротилось и тем самым предало руководимые им народы. Советское правительство не может остаться в стороне и спокойно наблюдать за всем тем, что творится на восточных землях своего соседа. Поэтому сегодня мы отправляемся в освободительный поход, чтобы защитить наших братьев – западных украинцев и белорусов, открыть им дорогу в светлое сегодня… – надрывались на митингах комиссары, разъясняя простому народу политику партии и правительства.

Больших и серьезных столкновений с польскими прикордонными войсками не было. Лишь в некоторых местах по перешедшим границу советским войскам открывали огонь польские пограничники, жандармы и осадники, вооруженные польские колонисты, получившие землю от правительства для скорейшей «полонизации» восточных земель.

Именно они встречали огнем непрошеных гостей, но пулеметы бронемашин и орудия легких танков быстро приводили их в чувство. Случаи огневого контакта на границе были единичными, разрозненными, поляки просто не ожидали от своих соседей таких действий.

Куда больше желающих пострелять было в Тернополе, оказавшемся на пути следования Восточной группы войск, куда влился полк Любавина. Здесь стреляли много и от души, но организованного сопротивления «большевистским хамам» не было. На все запросы прикордонников «что делать?» высокое начальство сначала молчало, так как до него было невозможно дозвониться или связаться по радио, а затем отдавало приказ огня не открывать и отводить войска в Румынию.

Для зачистки Тернополя от «бандитского элемента» были брошены подразделения 5-й дивизии, с приказом комкора Голикова как можно быстрее навести в городе порядок. Все остальные силы были брошены к Львову, к этому времени находившемуся под угрозой окружения двумя немецкими дивизиями.

Львов был главным призом освободительного похода группировки войск Украинского фронта. Дубно, Ровно, Луцк и Галич были не так важны для Сталина, Ворошилова и Тимошенко, как Львов. Город, до которого двадцать лет назад почти дошли войска Первой конной армии и были вынуждены отступить из-за неудач Тухачевского под Варшавой. Для них он был чем-то сродни первой любви, которая отказала, но про нее не забыли и при удобном моменте были не прочь восстановить статус-кво.

Для скорейшего захвата Львова под носом у немцев из частей 2-го кавкорпуса были созданы подвижные сводные группы. Они состояли из легких танков и посаженных на них спешившихся кавалеристов. Своих пехотинцев корпус не имел, а ждать подхода стрелковых соединений, имея на руках грозный приказ наркома взять Львов как можно скорее, Голиков решил сымпровизировать.

Переправившись через реку Серет, группа комбрига Шарабурко устремилась по направлению ко Львову, беря в плен отставших от своих соединений поляков и пугая мирных обывателей.

Ударная подвижная группа хороша для первого, внезапного удара. Чтобы как гром среди ясного неба упасть на голову противнику, ошеломить, напугать его, но чтобы закрепить достигнутый успех или подавить оказавшего сопротивление врага, нужна пехота. Ее усердно гнали вслед комбригу рядами и колоннами, где на машинах, а большей частью «на своих двоих», по дорогам Западной Украины, что заметно отличались от остальных дорог Польши. По этой причине они оказались полностью забитыми, и солдатам приходилось двигаться на Львов по второстепенным дорогам.

По одной из таких дорог двигался батальон капитана Гусыгина, в состав которого входил взвод лейтенанта Любавина. Едва рассвело, понукаемый начальством, батальон начал свое движение на запад, не успев толком поесть. Кухня как всегда отставала, и весь завтрак солдат состоял из початков кукурузы, конфискованной воинами-освободителями с панских полей.

Прискакавшие на лошадях делегаты связи привезли капитану приказ комполка подполковника Бородавко, мало чем отличавшийся от того, что был получен вчера вечером. Командование требовало скорейшего выхода к новому рубежу и при этом ставило нереальные сроки.

Причиной этой нервозности был тот факт, что за ночь группа комбрига Шарабурко сумела достичь окраин Львова, но получила от поляков по зубам. Стоявшая в городе польская артиллерия открыла огонь по попытавшимся ворваться в город советским танкам. В ходе боевого столкновения две машины были подбиты, и комбриг вынужден был отойти.

С рассветом комбриг стал склонять поляков к капитуляции, но те упорно тянули резину, не говоря ни да, ни нет. Комендант города согласился сложить оружие, но только после консультации с командованием.

На это ему было дано четыре часа, после которого комбриг пригрозил начать штурм Львова.

Назначенное время еще не истекло, как в дело вмешались немцы, что полукругом охватывали Львов. Силами двух батальонов при поддержке роты танков они попытались захватить восточный пригород Львова и замкнуть кольцо. Между советскими и немецкими войсками произошло боевое столкновение, после которого немцы отошли, но советская сторона потеряла две бронемашины и один танк.

Все эти события значительно повысили градус накала. Начались переговоры – теперь с немцами, которые тоже не говорили ни да, ни нет, обещая связаться с командованием.

В этих условиях как никогда требовалось присутствие пехоты, которое если не сняло бы вопросы, то помогло их быстрому разрешению. Киев немедленно разродился грозными приказами корпусам и дивизиям, а те в свою очередь приказали полкам ускорить переброску пехоты. При этом стоило указать на одну очень важную деталь. Несмотря на торжественные доклады и заверения наркому о полной боевой готовности войск округа к походу, полного укомплектования соединений согласно штату военного времени не было и в помине. В течение всего похода войска получали пополнение, но так и не достигли нужной численности.

Для скорейшего выполнения приказа штаба округа в пехотные подразделения были направлены наблюдатели, быстро получившие название «толкачи». Одним из таких наблюдателей был комдив Рокоссовский. Проведя два с половиной месяца на отдыхе в санатории, он вновь оказался на действительной военной службе. Первоначально предполагалось направить его к прежнему месту службы, но события на Украине резко изменили эти планы.

Дать ему сразу под командование дивизию или корпус было невозможно в связи с отсутствием таковых. Пока они числились только на бумаге и едва лишь начали обретать свои боевые контуры. Кроме того, продолжал играть свою отрицательную роль «польский литер». Сам Ежов, придумавший и пустивший его в дело, уже был арестован и давал признательные показания по поводу своей вредительской деятельности, но литера никто не отменял.

О нем не говорили, но он незримо присутствовал при принятии кадровых решений. Да, реабилитирован, да, восстановлен в звании, но кто его знает, вдруг вспомнят о неотмененном приказе и тогда спросят по всей строгости.

Так назначение комдива повисло в воздухе, и он был временно прикомандирован в штаб Киевского Особого военного округа в распоряжение командарма Тимошенко. Тот хлопотал за Рокоссовского, когда он был «в гостях» у Николая Ивановича, и с радостью взял его к себе, невзирая на осторожный шепоток кадровиков. Один толковый и грамотный командир в сто раз нужнее и полезнее на поле боя, чем десяток исполнительных исполнителей приказов командования.

С одним из таких исполнительных исполнителей комдив столкнулся, занимаясь «проталкиванием» застрявшей пехоты по направлению к Львову. Отказавшись от положенной ему как наблюдателю машины, блестящий кавалерист, Рокоссовский, не раздумывая, поменял ее на коня. Ведь его не нужно было заправлять дорогим бензином, и он мог пройти по любой дороге, независимо от того, шоссе это или залитая осенней водой непролазная грунтовка.

Узнав в штабе армии, по каким дорогам идет переброска пехоты, комдив выбрал второстепенное направление, справедливо полагая, что на главном направлении «толкачей» хватает и без него. Двинувшись в путь по грунтовой дороге, ближе к обеду он натолкнулся на застрявший на ней пехотный батальон. В отличие от многих дорожных пробок, вызванных неправильной регулировкой идущих в наступление войск или ужасным состоянием дороги, этот затор возник в результате вооруженного сопротивления польских военных.

Засев в одном из местных фольварков, они огнем из пулеметов и ружей не позволяли целому пехотному батальону Красной армии пройти по проходящей вблизи его дороге. Главными очагами сопротивления поляков были каменные сараи и бетонная силосная башня. Столь надежная защита, в сочетании с открытой прилегающей к ним местности, позволяла им оказывать советским солдатам долгое и упорное сопротивление.

Первыми на фольварк натолкнулась группа солдат, выполнявших роль головного дозора. Попав под разрозненный огонь засевших за каменными стенами сарая поляков, они доложили комбату Гусыгину о малочисленности солдат противника. Привыкший к подобным одиночным очагам сопротивления, тот приказал командиру первой роты старшему лейтенанту Зорькину выбить «польскую сволочь» из фольварка и обеспечить свободный проход батальону.

То, что эта «сволочь» умеет больно кусаться, выяснилось, когда наступающие цепи роты угодили под шквальный огонь двух пулеметов и целого взвода стрелков. Свинцовый дождь, обрушившийся сразу с двух сторон на пехотинцев, заставил их попадать на землю и торопливо искать укрытия от пуль противника. Видя столь неподобающую для советского воина-освободителя трусость, политрук Заворыкин предпринял попытку поднять их в штыковую атаку, дабы быстрым и стремительным ударом выбить окопавшегося в фольварке врага.

Перебегая от одного лежавшего солдата к другому, он яростно размахивал револьвером и указывал им, куда следует наступать. В порыве праведного гнева он схватил одного солдата за ворот гимнастерки, заставляя парня встать во весь рост. Неизвестно, чем все закончилось бы дальше, но пулеметная очередь, ударившая со стороны фольварка, прошила несчастного солдата насквозь и ранила неистового политрука в левое бедро. Оба тела рухнули на землю, и, словно по неведомой команде, солдаты стали спешно покидать поле боя.

Итогом встречи освободителей с хозяевами местных земель стало семь человек убитых и восемнадцать раненых, среди которых был сам Заворыкин. Когда Гусыгину доложили об этом, капитан помертвел лицом, а затем разразился отборными проклятьями в адрес проклятых белополяков. Ругал он их искренне, но его крики не отменяли приказ командования идти на Львов. Обходить ощетинившийся огнем фольварк означало потерять несколько часов, а это значит не успеть выйти вовремя к назначенному командованию рубежу. Необходимо было любой ценой подавить сопротивление противника, и капитану предстояло определить эту цену.

Определенную помощь батальону оказали две бронемашины, нагнавшие его по пути следования. Огонь их пулеметов несколько сократил численность защитников фольварка и даже привел к молчанию один из пулеметов. Но когда по приказу комбата солдаты вновь поднялись в атаку, оба пулемета дружно встретили их огнем.

Если бы бронемашины двигались вместе с пехотными цепями, они, возможно, заставили бы противника умолкнуть, но этого не случилось. О совместных действиях пехоты и бронемашин двадцатидевятилетний капитан слышал только краем уха, но вот как проводить их – это он представлял слабо. К тому же у бронемашин вот-вот должно было кончиться горючее, и экипажи машин заглушили свои моторы.

От новой неудачи и новых потерь Гусыгин окончательно скис. Настоящая война разительно отличалась от тех маневров, в которых он участвовал прежде. За два года пройдя путь от командира роты до командира батальона, он так и остался хорошим исполнителем чужих приказов, но не более того. С хорошей анкетой и показателями строевой и политической подготовки, он прекрасно подходил на должность комбата в мирное время, но совершенно не годился в военное. Оглушенный и испуганный неудачей, Гусыгин никак не мог принять самостоятельного решения относительно судьбы вверенных ему трехсот с лишним людских жизней.

Отправив в полк нарочного с докладом о боевом столкновении с поляками, он с ужасом ждал решения комполка и ничего хорошего в нем для себя не видел. Единственным выходом до того, как начальство примет свое грозное и, скорее всего, карающее решение, капитану виделся штурм фольварка всеми силами батальона. На это его настраивал неутомимый политрук Заворыкин, дожидавшийся отправки в медсанбат.

– Только смелые и решительные действия смогут смыть ту постыдную трусость, которой покрыли себя солдаты из роты старшего лейтенанта Зорькина! Под прикрытием огня бронемашин надо смело атаковать позиции врага и выбить их из укрепления! – вещал недостреленный политрук, и комбат был в принципе с ним согласен. Но при этом он хорошо понимал, что батальон понесет ощутимые потери, и за них в первую очередь спросят с него, а не с Заворыкина. Поэтому для прикрытия своей спины он приказал собрать совещание командиров рот, чтобы принять нужное решение коллегиально.

Капитан был полностью уверен, что с помощью Заворыкина сумеет получить согласие на штурм, но неожиданно для себя встретил энергичное сопротивление со стороны лейтенанта Любавина.

– Бросать батальон на неподавленные огневые точки врага – это непродуманное решение, товарищ капитан. Атакующий позиции врага в лоб с неподавленными точками батальон рискует понести огромные потери. К тому же среди наших солдат много необстрелянных призывников, которые сразу залягут под огнем противника.

– Вы трус, Любавин! – взвился Заворыкин. – Только после вашего самовольного взятия на себя командования ротой, вместо того чтобы продолжить наступление, бойцы стали отступать! Ваши действия недостойны звания советского офицера.

От столь грозного обвинения все командиры взводов мгновенно притихли, а некоторые стали отодвигаться в сторону от лейтенанта. Момент был не из приятных, но Любавин и не думал пугаться.

– Если бы я не дал команду на отход, противник фланговым огнем всю роту бы выкосил. А команду над ротой я принял согласно Уставу в связи с выбытием из строя командира роты.

– Ваше действие по Уставу не оправдывает вашей трусости. Надо было быстрее атаковать, а не рассуждать! – политрук попытался развить свою любимую тему, но ему помешало появление врача. По настоянию медика Заворыкин покинул военный совет, уехав в тыл вместе с другими ранеными.

С его удалением обстановка моментально разрядилась и у командиров рот и взводов прорезался голос. Многие согласились с мнением Любавина, что атака в лоб приведет к большим потерям.

– Может, стоит под прикрытием пулеметов бронемашин послать несколько солдат с гранатами, чтобы они подавили пулеметные гнезда врага… – предложил комвзвода Нефедов, и Гусыгин моментально загорелся этой идеей.

– Верно, пустим несколько солдат, кто-то из них доберется и уничтожит пулеметы поляков… – он обвел взором офицеров, как бы спрашивая их согласия, но Любавин вновь был иного мнения.

– Неизвестно, сколько боезапаса осталось у пулеметчиков бронемашин. Очень может быть, что в самый нужный момент люди останутся без прикрытия.

– Это война, лейтенант. Здесь приходится рисковать жизнью ради выполнения боевого приказа.

– Если это приказ, то прошу оформить его в письменном виде, а если это обсуждение задачи, то это предложение сильно рискованное. Я считаю, что следует подождать подхода танков. Со слов командира бронемашины, они шли следом за ними и скоро должны подойти. Их орудия подавят пулеметы поляков, и мы сможем продолжить движение.

– Никто не знает, когда эти танки подойдут!

– Значит, надо послать на их поиск разведчиков и привести их сюда, – настаивал Любавин, но командный голос из-за спины разбил все его надежды.

– Танков долго еще не будет. У одного кончилось горючее, а у второго поломка двигателя. Я встретил их на дороге в десяти километрах от вас и могу с уверенностью сказать, что на их орудия рассчитывать не стоит, – произнес рослый комдив, неизвестно как очутившийся в этом месте.

– Товарищ комдив! – Гусыгина как пружиной подбросило при виде высокого начальства. – Во время выполнения приказа командования батальон встретил серьезное сопротивление со стороны поляков, засевших в фольварке и огнем своих пулеметов мешающих нашему продвижению на Львов. В настоящий момент проводится постановка задачи командирам подразделений о штурме силами батальона вражеских укреплений. – Все это было произнесено испуганным комбатом скороговоркой, страстно пожиравшим глазами Рокоссовского.

– Сколько пулеметов у противника?

– Два, товарищ комдив. Оба расположены по флангам, но мы сможем нейтрализовать их во время атаки огнем двух бронемашин.

– И сколько человек после этого штурма вы намерены привести к Львову. Сто? Сто пятьдесят? Пятьдесят? Сколько? – в лоб спросил комдив Гусыгина.

– Мы рассчитываем послать впереди цепей бойцов с гранатами, которые подавят огневые точки противника, и тогда возьмем фольварк, – попытался выкрутиться капитан, но комдив не согласился и с этим вариантом.

– И как много времени вам понадобится для этого. Час, два, три?

От столь конкретных вопросов комбат увял, и тут в разговор вмешался Любавин.

– Разрешите обратиться, товарищ комдив.

– Обращайтесь, товарищ лейтенант.

– Лейтенант Любавин. Согласно карте здесь должен быть овраг. Можно попытаться по нему скрытно обойти фольварк и ударить в тыл противнику.

– Какая карта?! Вы что, белены объелись, Любавин?! У нас нет карт этой местности! Только в штабе полка или дивизии! – взорвался в праведном негодовании Гусыгин, но комдив взмахом руки прервал его гневную тираду.

– Что за карта, лейтенант? Откуда?

– Это польская карта, товарищ комдив. Она изъята мною у офицера польского поста, которого мы вчера разоружали за рекой Серет… – Любавин достал карту из планшета и протянул ее комдиву.

– Вы знаете польский? Без знания языка в карте трудно разобраться, особенно с второстепенным направлением.

– Нет, товарищ комдив. Польский не знаю, но у меня были хорошие учителя по географии. Трудно было, но разобрался, – честно признался лейтенант.

– Так быстро? – усомнился комдив.

– Так ведь я над ней весь вечер корпел. Было время расколдовать.

– Молодец. Как зовут?

– Любавин Василий Алексеевич.

– Так вот что, товарищ Любавин. Вы эту карту нашли, вам и проверять ваше предложение. Пошлите бойцов в разведку, и пусть они узнают, насколько данные вашей карты соответствуют истине. На все у вас час, – комдив посмотрел на циферблат часов, давая лейтенанту возможность сверить свое время со временем командира. – Через час жду вас с докладом. Все ясно?

– Так точно, товарищ комдив. – Любавин козырнул и, взяв карту, отправился исполнять приказ.

– Но, товарищ комдив, мы и так много времени потеряли, теперь еще час на разведку, – заныл Гусыгин, но его опасения были напрасными.

– Не беспокойтесь, по поводу этой задержки я дам разъяснения товарищу командарму, – успокоил его комдив.

Весь отпущенный Рокоссовским час Гусыгин провел как на иголках. Он волчком крутился вокруг комдива, который вместо того, чтобы сидеть в тени и ждать донесения, стал знакомиться с батальоном капитана. Неторопливо прохаживаясь от одной группы бойцов к другой, он спрашивал, какие у них потери. Как давно они идут, кормили ли их сегодня, каково у них настроение и многое другое, что, по мнению капитана, ему было знать совершенно необязательно.

При этом было видно, что комдива действительно интересуют солдатские ответы и спрашивает он совсем не для проформы.

Вопреки надеждам комбата Рокоссовский дождался возвращения разведчиков. Узнав о том, что Любавин лично возглавил разведку, он сделал ему замечание. Сказав, что исполняя обязанности комроты, он не имел права этого делать.

– Такая оплошность мало простительна сейчас и совершенно непростительна во время большой войны. Запомните это крепко, лейтенант, – наказал комдив, к тайной радости Гусыгина. Затем приказал Любавину взять свой взвод и, скрытно обойдя фольварк, атаковать противника с тыла.

Комбат ожидал, что лейтенант попросит заменить его, но, к его удивлению, Любавин согласился и еще поблагодарил за оказанное ему доверие.

Когда в небо взвились две белые ракеты, обозначающие начало атаки, комдив приказал броневикам вести непрерывный огонь по фольварку, а затем, выждав несколько минут, бросил в атаку роту старшего лейтенанта Хлебовского. Двойной удар сломил сопротивление противника, и дорога на Львов стала свободна.

Храбрецам часто везет. Не стал исключением и случай с лейтенантом Любавиным. При осмотре захваченного фольварка солдаты обнаружили несколько заправленных грузовых машин. С разрешения комдива они были конфискованы, и, посадив на них солдат, лейтенант не только с лихвой наверстал отставание выдвижения к назначенному рубежу, но сумел прибыть раньше назначенного срока ко Львову, возле которого шла интенсивная перестрелка между немцами и поляками.

Первые попытались лихим наскоком захватить город раньше русских. Вторые, получив подкрепление в виде прорвавшихся ко Львову двух батальонов полковника Сосновского, пытались прорвать окружение врага и уйти в Румынию.

Ни те, ни другие к вечеру 20 сентября особо не преуспели в своих намерениях, к огромной радости командования Украинским фронтом, успевшего подтянуть и нарастить свой ударный кулак под Львовом.

Для переговоров с немцами прибыл комбриг Яковлев, потребовавший полного отвода немецких войск от Львова. Для считавшего Львов своей законной добычей немецкого генерала Бейера это требование было неприемлемым, но звонок из ставки ОКХ заставил его подчиниться.

В ночь с 20 на 21 сентября немцы покинули свои позиции, которые немедленно были заняты советскими войсками, умело отвлекшими внимание поляков артобстрелом Львова. Всю ночь генерал Лянгнер ждал атаки «советов», готовый отразить ее всеми имеющимися в его распоряжении силами, но ничего не произошло. Вместо этого утром к нему прибыли советские парламентеры с предложением о сдаче города в связи с его полным окружением советскими войсками.

Весь день прошел в интенсивных переговорах с Варшавой, которая разрешила генералу действовать по собственному усмотрению. Все это время ко Львову подходили новые советские подразделения, и к вечеру, ввиду безвыходной ситуации, господин генерал решил подписать протокол сдачи города Львова. Согласно ему польские войска 22 сентября оставляли город. При этом офицеры получали гарантии личной свободы и личной неприкосновенности, а также возможность выехать на территорию Румынии или Венгрии по своему выбору.

Решение генерала было воспринято в войсках и жителями города неоднозначно. Многие были против передачи Львова большевикам, и их несогласие проявилось в вооруженном противостоянии «освободителям».

После того как поляки стали складывать оружие и сдаваться в плен, советское командование решило провести парад победителей по улицам Львова, но с торжеством произошел конфуз. При продвижении по центральной части города советские подразделения попали под огонь засевших за баррикадами поляков, отказавшихся признать сдачу города.

Около часа они оказывали упорное сопротивление, не жалея патронов, пока подошедшие танки Т-28 огнем своих орудий не разнесли в пух и прах польские баррикады и их защитников. Также при помощи пушек, но только танков БТ-5, были уничтожены стрелки, засевшие на крышах некоторых львовских домов и на колокольнях костелов.

В отместку за пролитую кровь своих товарищей солдаты схватили группу сдавшихся в плен жандармов и расстреляли их возле одной из рогаток в предместье города. Поляки пытались протестовать, но все было бесполезно. До самой ночи польский город Львов стрелял и сопротивлялся, прежде чем стать советским городом.

Глава III
Бойтесь данайцев, дары приносящих

Сэр Невилл Чемберлен очень болезненно переживал пощечину, которую ему нанес Вячеслав Михайлович Молотов, подписав договор о ненападении с Германией. Если бы не его аристократическое воспитание, он бы сбросил с себя островную сухость и чопорность и дал волю чувствам.

Возможно, что он не кричал бы, не падал на ковер и не стучал по нему ногами. Возможно, это была бы какая-то иная форма проявления гнева, но с младых ногтей воспитанный в том, что другой не должен видеть твоих эмоций, Чемберлен стоически переживал свою неудачу, а она была огромна.

Не каждый день с грохотом рушатся имперские проекты, на реализацию которых было потрачено столько сил, времени и средств. Проект, который должен был стать главным украшением послужного списка Чемберлена как политика и государственного деятеля мирового масштаба. Большая европейская война, новый крестовый поход объединенной Европы против большевистской России, увы, пока не состоялся.

В долгом поединке, что продолжался ни много ни мало девять лет и должен был закончиться победой двух мировых держав, в самый последний момент хитрый Сталин поставил подножку – и английский лев упал лицом в грязь.

Прощать подобное унижение английский премьер не был намерен ни при каких обстоятельствах. Только кровь могла смыть нанесенный позор незыблемым британским интересам, и эта кровь обязательно должна была быть русской.

Даладье полностью разделял оскорбленные чувства своего коллеги, британского премьера, и решение о подготовке войны великих держав против Советского Союза было принято с редким единодушием. Вслед за этим последовала властная отмашка генералам, с радостью засевшим за создание плана большой войны, призванной жестоко наказать этих «неправильных» русских.

После недолгих консультаций союзники решили не мудрствовать лукаво и повторить план императора Наполеона и королевы Виктории в войне против России. Как и сто лет назад, для его осуществления великим державам требовались союзники. Точнее сказать, их солдаты, которым французские и британские военные гении отвели скромную роль пушечного мяса, которое по свистку сверху будет покорно таскать «каштаны из огня». Своих солдат Англия и Франция намеревались использовать в самом крайнем случае. Уж слишком много полегло их в землю в так называемой Великой войне.

Представленные на совместном заседании Генеральных штабов двух стран, они были одобрены министрами, после чего начались поиски союзников, и вот тут возникли проблемы. Турция, извечный соперник России в Закавказье, при всей пылкости речей ее президента в адрес «проклятых русских», не торопилась принять участие в войне против Советского Союза. Лишившись огромной части своих земель по итогам прошлой войны, она была готова поддержать боевые действия великих держав на последнем этапе, но никак не в роли застрельщика.

Румыны также не годились на роль боевого авангарда Европы. Правители Бухареста хорошо действовали в словесных баталиях, но боевые способности их армии оставляли желать лучшего. По общему мнению союзного генералитета, румын следовало использовать исключительно на второстепенном направлении, подобно тому, как французы и англичане использовали сардинцев в осаде Севастополя.

Что касается прибалтийских лимитрофов, объединенный штаб союзников их вообще не рассматривал как самостоятельные боевые единицы. Их единогласно отнесли в ранг карателей, для зачистки захваченной территории от нежелательного элемента. Ни на что другое эти карликовые армии совершенно не годились.

По всем параметрам на роль того, кто мог бы первым бросить перчатку вызова Сталину и отважно шагнуть на штыки его армии, была Польша. Идея раздвинуть границы своей страны «от моря до моря» прочно владела умами поляков, и они были готовы ради этого на что угодно. Британцы очень сильно рассчитывали на «гиену Европы», но произошел очередной раздел соседями Речи Посполитой, после чего ее правительство в спешном порядке перебралось в Лондон.

Единственным достойным кандидатом на роль союзника Англии и Франции оставалась Финляндия. Здесь тоже лелеяли идею расширения Финляндии «от моря до моря» и имелась вполне боеспособная, по европейским меркам и понятиям, армия. Правда финны несколько уступали темпераментом заводящимся с половины оборота полякам, но злость к русским и большевикам была одинакова. Впрочем, и тут имелись свои минусы, главным из которых был маршал Маннергейм.

Старый вояка, которого было трудно заподозрить в симпатиях к Кремлю, категорически не хотел воевать с СССР. И здесь не было никакого намека на ностальгию бывшего царского генерала в отношении России. Все его действия носили исключительно прагматический характер. Маннергейм как никто другой в финском правительстве отлично понимал, что финская армия может понести такие катастрофические потери при штурме советских укреплений, что может потерять свою боеспособность. Бывший русский генерал совсем не хотел, чтобы его солдаты «таскали каштаны из огня» просто так, и под видом ослиного упрямства желал получить от великих держав хорошие дивиденды. Например, помочь перевооружить финскую армию современным оружием и в первую очередь танками и самолетами.

К огромной радости англичан и французов, Финляндией управлял не маршал Маннергейм, подобно Пилсудскому в Польше, а нормальные политики, что были готовы ради личного обогащения и амбиций продаться Лондону и Парижу по гораздо меньшей и вполне доступной цене. С мая 1939 года британские и французские эмиссары усиленно обхаживали маленькую, но очень гордую северную страну, в результате чего в ее правительстве резко возросла нетерпимость к Советам. Желая показать себя полноправным участником «большой европейской политики», в августе месяце финны провели большие военные маневры с участием иностранных наблюдателей.

Смотрины прошли на «отлично». Большие европейские дяди радостно щупали мускулы у финского новобранца, смотрели зубы и ободряюще хлопали по его плечу. Для нанесения второстепенного удара, который должен был оттянуть на себя часть сил Красной армии, финская армия подходила по всем статьям.

– Сталин ослабил свою армию репрессиями! Из страха перед смертью его командиры не могут принять ни одного самостоятельного решения. Благодаря старым кадрам, русским еще удается нивелировать локальные конфликты на своей границе, но большая война обрушит этот глиняный колосс, – уверяли финнов немецкие наблюдатели.

– У вас не хватает только тяжелой артиллерии для сокрушения русских дотов на перешейке и ведения прямого обстрела Петрограда. Если ваше правительство примет нужное решение, мы охотно передадим вам орудия, снятые с русских линкоров в Бизерте, а также поможем со снарядами к ним. Мы умеем ценить своих старых проверенных друзей в борьбе с большевизмом, – вторили французы.

– Будьте смелее, решительнее в отношении русских. Заставьте Москву уважать себя, покажите им, что вы не бывшая провинция русской империи, а часть большой свободной Европы, где голос каждого государства равен друг другу, где на первом месте стоит закон равноправия и партнерства, где нет места азиатскому деспотизму и всесилию, – довершали британцы, и от этих слов у бравых финских парней кружилась голова.

Да – они Европа, да – у них свобода и демократия, да – они маленький, но гордый народ, в котором нуждаются такие зубры мировой политики, как Англия, Франция и Германия. И они были готовы с оружием в руках отстоять свою правоту и свои идеалы перед злобным русским медведем, что своей необъятной тушей закрывал солнце финскому льву.

Таково было положение дел до 1 сентября 1939 года, после него ценность страны озер в имперском раскладе стремительно изменилась. Теперь именно к ней переходила роль европейского авангарда в большой войне на континенте, и красавицу Суоми нужно было срочно подготовить к этому.

Дипломаты должны были убедительно разъяснить ей всю важность и ответственность нынешнего политического момента, что коварный Сталин, так подло поступивший в отношении Польши, должен быть примерно наказан. Иначе у него непременно возникнет желание сделать нечто подобное и в отношении других своих соседей – Финляндии и Румынии, к которым у советского диктатора были свои территориальные претензии.

Военным отводилась иная, более трудная, задача. Прекрасно зная боевой потенциал финнов, они должны были внушить им твердость и уверенность в предстоящей схватке с Красной армией. Умело налегая на сильные стороны финской армии и преувеличивая слабости противника, они убеждали финских генералов, что бросив вызов противнику, те смогут взять верх над ним. Естественно, с помощью двух больших братьев.

В качестве удачного примера подобного сотрудничества британцы приводили русско-японскую войну. Когда маленькая Япония, при поддержке большого брата смогла нанести поражение огромной России и отхватить у нее часть территорий.

Всю осень союзники единым фронтом давили на Хельсинки, но при этом они не забывали сделать реверанс в сторону польского правительства, часть которого находилась в Лондоне, а часть в Париже. Демонстрируя верность данным полякам обещаниям, французская армия перешла в наступление против немецкого заслона на западной границе рейха и вторглась на несколько километров в глубину территории противника.

Это позволило всем парижским и лондонским газетам выйти с громкими заголовками и репортажами с мест боевых действий. Специальная команда кинооператоров отправилась снимать хронику дня, но очень быстро весь этот ажиотаж сошел на нет. Французский главнокомандующий генерал Гамелен заявил, что на данный момент его армия сделала для Польши все возможное из-за пробуксовки объявленной в стране мобилизации.

Его слова сразу подхватил премьер Даладье, заявивший, что его страна вынуждена сосредоточить все свое внимание на войне с Германией и потому вся организационная тяжесть подготовки войны легла на плечи начальника имперского генерального штаба генерала Эдмунда Айронсайда.

Естественно, Чемберлен повозмущался столь мелким коварством союзников, но не очень сильно и не очень долго. Ибо был рад тому, что подготовка операции перешла в руки англичан и именно к Айронсайду. Трудно было найти среди британских военных другого такого человека, кто столь недоброжелательно относился бы к Советской России. «Барон Архангельский», как называли Айронсайда за глаза завистники, считал своим святым долгом поквитаться с «советами», чьи плохо вооруженные отряды во времена Интервенции заставили его экспедиционный корпус с позором покинуть Русский Север.

Истинный сын своего отечества, чья замкнутость от остального мира породила чувство островной неполноценности, умело спрятанное под маской чопорности, Айронсайд ненавидел всех русских без исключения.

«Красных» русских он объявлял врагами Англии открыто и был готов бороться с ними до последней капли крови финского, французского или туземного солдата. «Белых» русских генерал открыто называл неудачниками и бездельниками, божьим наказанием, сидящим на шее бывших союзников. При этом, имея столь разную оценку, все русские были для него врагами, чья страна должна непременно исчезнуть с карты Земли ради общего блага Британии.

Именно такому человеку Чемберлен поручил разработку войны против Сталина, и Айронсайд не подвел своего премьера. Уже к концу сентября он представил свои соображения заказчику, и тот в целом остался доволен его работой.

– Лишившись Польши, мы вынуждены сосредоточить свое главное внимание на флангах, сэр, – докладывал Айронсайд, аккуратно разложив на большом столе премьер-министра принесенную им карту. В целях конспирации она была изготовлена в одном экземпляре, и об ее существовании знали единицы.

– Главным театром боевых действий для нас является Финляндия. Ее армия, несмотря на свою относительную малочисленность, является весьма боеспособной. Она хорошо организована, мобильна и, главное, полна решимости воевать с русскими. Генеральный штаб империи намерен предложить финнам действовать на двух направлениях. На Петроград, с целью сковать часть его сил и отвлечь его внимание от Карелии, где финны нанесут свой главный удар с целью изоляции и отсечения Кольского полуострова от остальной России. Начало боевых действий мы предлагаем приурочить к Рождеству. Тогда полностью ляжет глубокий снежный покров, установится морозная погода, что даст большой плюс финнам в военных действиях против русских. В финской армии большое количество лыжных соединений, тогда как в Красной армии подобных соединений крайне мало. Зимой дороги не подготовлены для прохождения большого количества войск, и значит, Советы не смогут быстро воспользоваться своим численным преимуществом. Внезапное начало войны застанет врасплох привыкших воевать в основном летом русских. Пока они начнут переброску войск на север, финны перережут железнодорожное сообщение с Мурманском и, выйдя к Белому морю, изолируют Кольский полуостров с находящимися там кораблями… – рука генерала эффектно описала круг по карте и остановилась.

– Второй Порт-Артур? – живо откликнулся премьер.

– Можно сказать и так, сэр, – улыбнулся ему Айронсайд. Всегда приятно вспоминать о неудачах своего потенциального врага, к которым твое отечество приложило руку.

– Зная упертость Сталина, следует думать, что он приложит все силы для снятия блокады Мурманска.

– Все так и будет, и чтобы уменьшить силы русских на этом направлении, генеральный штаб считает необходимым проведение активных действий на Карельском перешейке. С этой целью предлагается передать финнам тяжелую артиллерию, снятую со старых линкоров и хранящуюся в наших арсеналах. Огнем этих орудий они если не прорвут русскую оборону, то основательно потревожат городские кварталы Петербурга и обитателей Смольного института.

– Насколько сильна оборона линии Сталина на этом участке?

– По заключению наших специалистов, по своей плотности и протяженности русская оборона немногим уступает финским укреплениям на Карельском перешейке, известным как линия Маннергейма.

– И вы считаете, что финны будут пытаться взять Петербург штурмом? Мне кажется, что он для них будет второстепенным направлением. Скорее всего, они будут имитировать активные боевые действия на его подступах, а наступать будут в Карелии, – высказал опасения премьер.

– Не могу с вами согласиться, господин премьер-министр. Петербург имеет для финнов большое значение. Я говорил с финскими генералами и дипломатами, и каждый раз, когда разговор касался Петербурга, у них загорались глаза. Они считают, что царь Петр завладел их сакральным местом, которое нужно обязательно вернуть Финляндии и полностью очистить его как от русских, так от всех их построек. Я считаю, что они будут драться за него и если не возьмут его силой, то станут разрушать огнем своих орудий.

– Бог с ними, с финнами. Возьмут Петербург – их счастье, не возьмут – оттянут на себя часть сил противника, с этим все ясно и понятно. Меня беспокоит другое. Сможет ли финская армия реализовать все то, что вы ей приготовили. Хватит ли у них сил, чтобы штурмовать Петербург, выйти к Белому морю и прочно блокировать Мурманск? – задал свой главный вопрос премьер, но у генерала имелся готовый на него ответ.

– Я недаром упомянул о боевом духе финнов, господин премьер-министр. Им пронизана не только армия, но и большинство гражданского населения страны. Почти все они ненавидят русских и готовы сражаться против них с оружием в руках. Помимо регулярных войск у финнов есть военизированные отряды гражданского ополчения – шюцкор. По финским данным, их общая численность превышает сто тысяч человек, и большинство из них проживает вблизи советско-финской границы. Все они умеют обращаться с оружием, прошли воинскую подготовку, и многие из них имеют свои счеты с большевиками. Со слов главного инспектора финской армии генерал-лейтенанта Хуго Эстермана, это серьезная сила, которая хорошо покажет себя в борьбе с Советами. Наши специалисты склонны ему верить и рекомендуют финнам использовать их на второстепенных направлениях боевых действий вместо регулярных войск.

– И все равно мне кажется, что подобная задача финнам не по плечу, – продолжал сомневаться Чемберлен.

– По сути дела, финнам надо продержаться чуть больше двух с половиной, в худшем варианте – три месяца. К концу марта мы сможем перебросить на север Финляндии свои войска, заставим сделать это и французов.

– Сколько вы намерены отправить войск в марте?

– Пока в наших планах отправка одной нашей дивизии и одной дивизии французов.

– Но почему так мало?!

– Особенности местного климата не позволяют нам отправить туда индусов, африканцев или австралийцев. Приходится рассчитывать на местные ресурсы, из которых трудно быстро создать полноценную дивизию в условиях неполной мобилизации.

– Привлеките к этому делу поляков. У них тоже есть много своих счетов к русским.

– Отличная идея, сэр. Я обязательно переговорю с генералом Гамеленом и генералом Сикорским.

– Разговаривайте, – милостиво разрешил генералу премьер, – но почему так поздно, в конце марта? Что мешает отправить войска на север в конце февраля, например? Появление союзных войск, пусть даже в Петсамо, коренным образом изменит всю обстановку. Даже не вступая в боевые столкновения с русскими, они одним своим присутствием уменьшат решимость Сталина воевать и прибавят уверенности финнам.

– Лично я полностью согласен с вашими словами, но действовать так нас заставляют французы. Генерал Гамелен, прикрываясь договором о коллективной безопасности, постоянно требует у нас действенной помощи в борьбе с немцами. В противном случае грозится свернуть участие французских войск в финских делах. По этой причине мы вынуждены отправлять все вновь формируемые на острове войска за пролив во Францию. В сентябре в экстренном порядке были отправлены две дивизии, еще две дивизии уйдут на континент в октябре и декабре. Без этих жертв Парижу мы не сможем рассчитывать на их поддержку на северном фланге.

– Я обязательно переговорю с Даладье, чтобы добиться от французов более ранней отправки войск в Финляндию, – пообещал Айронсайду премьер. – Так, что у нас на другом фланге?

– На южном фланге дела обстоят несколько лучше, чем в Финляндии. В плане посылки дополнительных сил… – генерал быстро поменял карты, представив взору Чемберлена вместо холодного севера пламенный юг. – Сюда никого не надо отправлять, ибо все необходимое здесь уже есть. Я имею в виду наши войска в Ираке и французские войска в Сирии. Именно они должны начать боевые действия против Советов, которые вначале свяжут русским руки, а затем подтолкнут к боевым действиям турок и персов. На первом этапе операции наши и французские самолеты нанесут бомбовые удары по нефтеносным приискам Баку и порту Батуми. Зенитная защита этих городов слабая и не сможет помешать нашей авиации выполнить эту задачу. Пока русские перебросят на их защиту свою авиацию, все прииски будут разрушены, и на их восстановление уйдет время. Баку – единственный источник нефти у Советов, и своим ударом мы поразим их ахиллесову пяту. Срок этого этапа пятнадцать-двадцать дней, после чего должен наступить этап боевых действий на земле, и здесь мы видим два варианта.

Первый вариант – война с СССР руками турок и персов. Видя бедственное положение Советов после наших ударов, они нападут на русских в надежде вернуть себе утраченные при царях земли. Турки спят и видят вернуть себе Батуми, а персы – часть Северного Азербайджана. Согласно второму варианту, воевать с русскими будут наши войска, но не дальше границы Батуми и Ленкорани. Эти боевые действия должны будут подтолкнуть к активным действиям турок и персов, плюс вызвать волнение среди горцев Кавказа, недовольных советской властью.

– Каковы сроки начала этой операции?

– Вы будете смеяться, но ее начало мы определили на Благовещенье, – усмехнулся генерал, но премьер не поддержал его.

– Что мешает начать это на месяц раньше? Надеюсь, не местная зима?

– Нет, господин премьер. Здесь все сроки диктуют наши дипломаты, в обязанность которых входит обработка турок и персов, а также вождей местных племен. Нужны взятки, поставка оружия и внимание белого человека к этим азиатам.

– Если надо, я поговорю с дипломатами, чтобы они ускорили этот процесс, – предложил Чемберлен.

– Я бы предпочел, чтобы все действия были подготовлены хорошо, на совесть, а не быстрые отчеты об их выполнении.

– Как знаете, – развел руками премьер. – Хотя вы эту операцию разработали и вам виднее, но я беспокоюсь за финнов.

– Не стоит волноваться. Даже если они потерпят неудачу и не смогут выйти к Белому морю и к Петербургу, свою задачу они выполнят. Главное, чтобы они продолжали воевать и приковывали к себе внимание Сталина. После того как мы ударим по Баку, русским придется воевать на два фронта, и их боевая активность против финнов будет существенно снижена.

– Все верно. Ваш замысел прекрасен и безупречен, но он требует продолжения и развития. Война с финнами и турками только затруднит положение Сталина, а нам нужно, чтобы оно было сравнимо с катастрофой. Чтобы земля колебалась у него под ногами. Поэтому два ваших фланговых удара следует усилить!

– Вы предлагаете нанести третий удар?

– С вами приятно работать, Эдмонд. Вы все понимаете с полуслова. Да, необходимо нанести третий и четвертый удары, которые потрясут основы власти Сталина до основания, и после успехов первого и второго удара организовать их будет не так уж и трудно. Думаю, что наши дипломаты справятся с этой задачей.

– Вы говорите о японцах, сэр?

– И не только о них. Необходимо будет нанести удар по южному подбрюшью русских – в районе Памира и Туркмении с территории Афганистана. Там по-прежнему есть много желающих попробовать на прочность русскую границу. Ну и, конечно, в этом деле не обойтись без японцев. После того как им дали по рукам в Монголии, они стали еще злее, и я очень надеюсь, что мы сможем убедить их в третий раз скрестить свои мечи с русским штыком. Русские говорят, что господь бог любит Троицу, – на лице Чемберлена появилось подобие улыбки. – Где им это лучше сделать?

– Я думаю, что лучше всего им стоит попробовать силы в районе Хабаровска. Там есть спорные территории на границе. Если вы разрешите, я переговорю по этому вопросу с японским военным атташе в Лондоне. Несмотря не некоторые разногласия в вопросах политики, японцы поддерживают отношения с нашим генеральным штабом.

– Отлично. Значит, японцы за вами. Дорабатывайте детали своей «Божественной комедии», а я займусь обеспечением ее дипломатической поддержки.

Получив приказ от премьера, работники британского МИДа из Форин Офис принялись за дело с утроенной силой. Многие из них подобно Чемберлену расценивали советско-германский договор как личное оскорбление и не жалели ни сил, не времени для своей духовной реабилитации.

В Хельсинки, Стамбуле и Тегеране шли интенсивные переговоры между Англией и местными властями о вовлечении их в войну против СССР. В ход шли всевозможные обещания и посулы, оказывалось прямое и скрытое давление на лидеров трех стран и их окружение. Почти каждый день в Лондон шли отчеты и доклады о проделанной работе, а в ответ дипломаты получали новые инструкции и циркуляры.

Когда министр иностранных дел принес доклад Чемберлену о результатах первых недель, выяснилась довольно необычная картина. Флегматичные финны вспыхнули и загорелись гораздо быстрее и ярче, чем горячие и темпераментные южане. В отличие от северян, с готовностью веривших джентльменам на слово, несмотря на трагическую судьбу Польши, турки и персы не торопились встать под знамена высокой Европы. Они не просто торговались, пытаясь получить для себя дополнительные выгоды, имея свои обиды на русских, они не хотели выступать застрельщиками в предстоящей войне.

И Стамбул, и Тегеран были готовы присоединиться к большим европейцам сразу после того, как финны добьются успехов на севере, а британская и французская авиация сотрет с лица земли Баку и Батуми. Это была их твердая позиция, и как господа дипломаты ни нажимали на них, южане твердо стояли на своих позициях.

Аналогичное положение было и с японцами. Эти азиаты любезно улыбались, жали руки и были полностью согласны с намерениями европейцев наказать Сталина, но не спешили сомкнуть свои ряды с ними. Японский военный атташе рассыпался в благодарности за идею нападения на Хабаровск, обещал известить свое правительство, но дальше никаких действий не последовало. Токио, как и южане, занял выжидательную позицию, не спеша брать на себя какие-либо обязательства.

Единственно, кто открыто изъявил готовность ударить по русским, были остатки банд басмачей, нашедших приют в Афганистане. Получив богатые подарки, они охотно согласились перейти границу и пустить Советам «красного петуха», но одних их было мало для реализации громадных планов Чемберлена и Айронсайда. Басмачи и поддерживающие их племенные вожди были оставлены про запас, и все свои силы британские дипломаты бросили на финнов, которые загорелись буквально с одной спички.

Идея новой войны с русскими вместе с остальным свободным миром полностью захлестнула умы «горячих финских парней», заседающих в высоких правительственных креслах. Чувствуя поддержку локтя «большого брата», они были готовы свернуть горы и шагнуть на восток так далеко, насколько это им позволяла длина ног и крепость штанов.

Настроение было бодрое, задиристое, и в этом в определенной мере была виновата Москва. Это она плескала масло на горячие угли финского костра, предлагая Хельсинки заключить договор по укреплению безопасности в Финском заливе. И чем больше она это делала, тем сильнее становилась уверенность правителей Суоми, что они идут по правильному пути.

Твердость и бескомпромиссность позиции Финляндии в полном блеске показала себя на октябрьских переговорах в Москве, куда она была приглашена Молотовым для обсуждения актуальных вопросов советско-финских отношений.

Глава IV
Ах, Понтий Пилат, умыть руки ты рад

Суровые хмурые тучи висели над Москвой все время, пока в Кремле шли переговоры с финской правительственной делегацией. Холодно и неуютно было в столице Страны Советов, но, несмотря на осеннюю непогоду, в сердцах и душах посланников Суоми светило огромное яркое солнце.

Да и как ему было не светить, если это был долгожданный момент торжества и исторической справедливости для маленького, но свободолюбивого народа.

Долгое время страна озер и лесов, полученная в качестве военного приза от шведского королевства, находилась под властью русского царя, именуемая Великим княжеством Финляндским. Его жители не платили налогов, не служили в армии, имели местное самоуправление и даже выпускали собственные деньги и почтовые марки. Последние вызывали злое недовольство у императора Александра III, но он ничего не мог поделать, эти права были оговорены финской конституцией, которую даровал финнам брат его венценосного деда.

Подобных вольностей не имела не только ни одна провинция Российской империи, но даже ни одна провинция просвещенной Европы на всем протяжении XIX и в начале XX века. Им о такой привилегированной жизни можно было только мечтать, однако «угнетенные и порабощенные русским царизмом» финны хотели большего.

Только полная свобода была нужна славным детям Севера, чью славную столицу Хельсинки оккупанты именовали Гельсингфорсом, а их самих – чухонцами. Пепел Клааса гулко и яростно стучал в сердцах пылких финских парней, и они самозабвенно ждали момента, когда появится возможность освободить светлоокую Деву Финляндии из лап страшного русского медведя.

Терпеливым и настойчивым людям всегда везет, повезло и финнам. После столетнего ожидания дети лесов и озер получили благосклонность от госпожи Фортуны, да еще какую. Словно извиняясь за свое прежнее невнимание к этой далекой стране, она высыпала на Финляндию из своего знаменитого рога изобилия целую охапку всевозможного счастья.

Вначале в декабре 1917 года, воспользовавшись внутренними смутами русского государства, финны получили из рук большевиков долгожданную независимость, не сделав при этом ни единого выстрела и не потеряв ни одного человека. Одновременно с этим новорожденная европейская держава удержала за собой хранимый в Хельсинки золотой запас Великого княжества, а также город Выборг вместе с губернскими землями, который либеральный государь Александр I подарил Финляндии.

Затем при помощи германских штыков финский шюцкор спас свое обретенное государство от «красной заразы», доставшейся стране в наследство от мрачной русской оккупации. Бывший царский генерал Карл Густав Маннергейм кровью и железом решительно навел по всей стране твердый порядок. Беззаветно борясь с большевистской крамолой, он безжалостно убивал и изгонял за пределы Финляндии толпы отщепенцев, для которых идеи красного интернационализма были выше пламенной любви к бело-голубому флагу. А тех, кто не успел убежать, сначала убивали на городских площадях, потом отправляли в тюрьмы, и те, кому самый гуманный суд оставил жизнь, отправлялись в лагеря на перековку.

Когда генерал вступил в очищенную от красных банд столицу, вся свободолюбивая Финляндия со слезами на глазах рукоплескала ему. Сотни добропорядочных буржуа и лавочников, стоя на залитой кровью отщепенцев мостовой, громко славили своего спасителя, финского Камилла и Муция Сцеволы, имевшего шведское происхождение.

Окрыленный успехом и пылкой любовью сынов Суоми, Маннергейм решил подарить своему новому отечеству вслед за свободой все исконные финские земли, которые остались под пятой русских оккупантов. По этому поводу столичным историкам был сделан срочный запрос, и вскоре вся Финляндия узнала о своих истинных границах, о которых она ранее и не подозревала.

Светясь от осознания важности исторического момента, господа историки доложили Карлу Густаву Маннергейму, что финская нация может по праву претендовать на всю территорию от Кольского полуострова до устья Енисея.

Подобное историческое открытие весьма обрадовало господина барона, но, будучи человеком практичным и рассудительным, он внес существенные коррективы в вопросе о восточных границах возрождаемой им Великой Финляндии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.