# Инвестком

Леонид Подольский

«Инвестком» – это эпический роман о новой России в начале двухтысячных, о российском капитализме и всевластии денег, о выживании и приспособлении к рынку, о дегуманизации и глубоком кризисе общества. Это роман о риэлторах, но не только…
«Инвестком» – это история нравственных потерь героев…
Роман Леонида Подольского чем-то напоминает «Процесс» Кафки и «Сто лет одиночества» Маркеса, но – это роман глубоко реалистический. В одном очень кратком резюме о романе Маркеса «Сто лет одиночества» предмет повествования был охарактеризован как притча о колумбийской жизни: «Люди занимаются любовью, совершают революции и воюют». Роман «Инвестком» о том, как люди в России выживают, приспосабливаются, делают деньги, обманывают друг друга, занимаются сексом, пьют водку и умирают.
Содержит нецензурную брань.

1

Игорь Полтавский встретил Ирину Барзани в Инвестторгбанке на Кутузовском. Он в первый же момент обратил внимание, как быстро и уверенно Ирина вписывает в договор условия доступа к ячейке, давая одновременно пояснения клиентам. Те, в отличие от Барзани, выглядели растерянными. Они, по-видимому, не очень хорошо понимали, о чём идёт речь и лишь молча, с напряжением, но и доверчиво ловили каждое её слово. Игорь почувствовал лёгкую зависть. В последнее время он оказался не у дел, Ирина же, похоже, преуспевала. Между тем совсем недавно всё было наоборот: Полтавский успешно работал, доллары текли рекой, а Ирина казалась неудачницей.

Пути их пересеклись несколько лет назад в «Жилкомплексе». У Игоря была своя группа, почти фирма в фирме: помощница, которая занималась оформлением, а нередко и подделкой документов и относила их в «Мосжилсервис», агенты, диспетчеры, секретари на телефоне. В основном Игорь занимался неприватизированными комнатами – это был конвейер, в месяц продавали пять-десять неприваток. Ему удалось договориться с гендиректором Алексеем платить всего десять процентов, но Алексей был доволен, потому что Игорь приносил «Жилкомплексу» наибольший доход. Между тем Ирина лишь время от времени появлялась на фирме вместе с подругой Милой, когда у них – не слишком часто – находились клиенты. Игорю она, с ее утрированными кавказскими чертами лица, с большим, с горбинкой носом, с заметным акцентом, особенно проявлявшимся, когда Ирина волновалась, казалась чурковатой неумехой, случайно подавшейся в риэлторы. Мало ли людей в ту пору пытались заниматься недвижимостью. Работа вроде бы чище и интеллигентней, чем в торговле, в немалой степени бумажная, с документами, и притом, считалось, денежная.

Это было время, когда жизнь рушилась, наука умирала, институты закрывались, заводы стояли, миллионы людей теряли работу и профессии, зарплату не платили месяцами, десятки тысяч семей, сотни тысяч людей поодиночке или группами срывались с насиженных, ставших неприютными мест и ехали на заработки в Москву, где сливались финансовые потоки из всей обездоленной, разворованной России, а нередко и из ближнего зарубежья, где бурлили и рождали жизнь нефтедоллары.

Россия хирела и обезлюдевала, Москва строилась и росла. Нувориши, нефтяники из Тюмени, газовики, разбогатевшие чиновники, прокурорские работники и прочие силовики, предприниматели средней руки, нередко из бывших союзных республик, изредка беженцы из Чечни, пристроившиеся в Москве на рынках, директора, нажившиеся на приватизации, картёжники, преуспевающие торговцы, мошенники разных рангов, наркокурьеры, золотодобытчики, проститутки, уволенные из нищей армии офицеры, тысячи иногородних, в поисках лучшей доли устремившиеся в Москву, среди них даже беглый металлургический барон из Казахстана – все ехали в столицу, покупали квартиры и комнаты. Кто – жить, кто-то на всякий случай или для регистрации. Купить жильё в Москве считалось отличной инвестицией и великой удачей.

Игорь предпочитал работать с людьми небогатыми и непритязательными. Эти не гнули пальцы, не артачились, неприватизированные комнаты шли нарасхват. Набрать агентов представлялось делом несложным: страна была охвачена безработицей. Игорь подсчитал: с каждых четырёх объявлений в газете «Из рук в руки» приходил один человек. Потом, правда, не из всякого получался агент. Одни исчезали, находили другие занятия, у кого-то работа не клеилась, но и тех, кто оставался, вполне хватало. У Полтавского имелось важное преимущество – он купил для оформления подставные дома в Тверской области вокруг города Вятичи. С первым домом его обманули местные маклеры, всучили полуразвалившийся бревенчатый домик за полторы тысячи долларов. Но вскоре Игорь освоился и стал покупать развалюхи с участками за двести зеленых. В документах почерневшие от времени избушки на курьих ножках числились жилыми домами. Через эти халупы и шло оформление. Сначала на имя покупателя приобретали давно заброшенное жильё, потом мнимое жилище через «Мосжилсервис» обменивали на комнату в Москве, продавец комнаты получал деньги, на него переоформляли развалюху в Вятичском районе, почти всегда без оконных рам и дверей, а иногда и без крыши, но выписывался он не в деревню, а по какому-то своему адресу. У Полтавского оставались доверенности, – всё то же самое повторяли по новой. Каждый дом перепродавали десятки раз. Это напоминало вечный двигатель, но считалось совершенно законным; Игорь все отладил, как на настоящем конвейере.

В отличие от него агенты своими подставами не обзаводились, тем самым они оказывались надолго привязаны к Полтавскому. Через некоторое время самые ушлые из них уходили. Редко кто заводил своё дело, чаще начинали заниматься квартирами. С квартирами, а особенно с приватизированными комнатами работать было намного сложнее. Там сделки происходили значительно реже, зато новичок мог со временем начать работать самостоятельно, то есть превратиться в чёрного маклера (иногда они оставались в «Жилкомплексе», но работали на свой страх и риск) – такой агент срубал бывало со сделки не двести долларов, как у Игоря, а две-три тысячи баксов, но не чаще, чем раз в несколько месяцев.

Ирина Барзани когда-то начинала агентом в том же «Жилкомплексе». Однако быстро сориентировалась и ушла – фирм в Москве к середине девяностых развелось великое множество, – но через год вернулась вместе с Милой. В «Жилкомплексе» имелись немалые преимущества: Алексей и Борис – гендиректор и заместитель – не давали рекламу, на всех приходился лишь один телефон и всего одна комната для переговоров (если второй риэлтор приводил клиентов, Алексей с Борисом уступали свою), зато они располагали печатью и брали по-божески, но главное, в «Жилкомплексе» не нужно было платить налоги, и Алексей с Борисом ни во что не вмешивались. Так вот, у Ирины с Милой сделок было немного, да и те нередко сопровождались скандалами. После того, как они снова исчезли из «Жилкомплекса», Алексею долго пришлось ездить в суд – Ирина с Милой продали квартиру и получили деньги, а запивший продавец забыл купить новую и не стал выписываться.

С Ириной Барзани Полтавский в прошлом почти не общался. Он был человек не слишком общительный, вовсе не душа нараспашку, в «Жилкомплекс» приходил строго по делу, для встреч с клиентами и со своими агентами и мало интересовался делами других. К тому же в какой-то момент у него с Ириной случился конфликт, так что дело едва не дошло до драки. Вышло это так: Ирина попросила оформить продажу ведомственной неприватки для своей клиентки Таранцевой, которая покупала квартиру. Та оказалась женщиной с нелёгким характером и дурацкими принципами, завистливой и скандальной: она упорно не хотела собирать документы для обмена и получать разрешение у собственной давней знакомой, считая, что всё обязана сделать фирма. При этом она постоянно пеняла, что Игорь берёт за работу немалые деньги. Продолжалась эта история довольно долго, пока не взбунтовалась Рита, агент, много раз попусту ездившая в Кунцево.

– Представляете, – запинаясь от злости и обиды рассказывала Рита, – завод уже несколько лет не работает. На территории одни бомжи и собаки. Заводоуправление закрыто, везде железные двери и амбарные замки, только изредка появляются непонятные девочки. Женщины, что должна дать разрешение, нет неделями, и никто не знает, когда она будет. Это её соседка, нашей Таранцевой, они раньше сидели в управлении в одной комнате, вместе пили чай, с мужиками гуляли. Таранцевой ничего не стоит зайти к ней домой и взять бумагу. Это она нарочно, сволочь, чтобы я каждый день ездила в тмутаракань… Там даже телефон отключили. Её заело, что фирма берёт с нее деньги. Будто мы обязаны бесплатно корячиться.

В конце концов, пришлось пожаловаться Ирине. Барзани обещала поговорить с Таранцевой, но обещание не сдержала. И вот, когда комната с великими муками была продана и Таранцева получила свои доллары, Ирина потребовала заплатить ей двести долларов за вариант.

– Я полагал, что оказываю вам услугу или что заплатит Таранцева, – возразил Игорь. – Если вы хотели получить деньги, нужно было предупредить заранее.

– Я могла бы обратиться к Воронскому, – со свойственной южанам вспыльчивостью, так что даже акцент стал резче, почти закричала Барзани. – Вы взрослый человек, сами должны понимать. Давайте двести долларов.

Она наступала на Игоря со всей своей двухсотдолларовой яростью, теснила грудью и прижимала к стене: Игорю показалось, что Барзани хочет его ударить – он не знал, что делать с этой одержимой, не бить же и не отталкивать женщину.

В тот день они расстались почти врагами, некоторое время даже не здоровались. Но постепенно страсти улеглись, ни Игорь, ни Барзани никогда не возвращались к этому неприятному эпизоду, и со временем Игорь убедился, что Ирина Барзани очень даже неглупая женщина. Примерно год спустя она обратилась к Игорю снова. На сей раз Ирине требовалось устроить российское гражданство для своих грузинских родственников.

Сама Ирина была из Грузии, из Тбилиси, как оказалось, йезидка[1] – раньше Игорь про йезидов никогда не слышал. Ирина приехала в Москву с родителями и почти взрослыми детьми в период короткого, но слишком бурного правления Гамсахурдиа. Хотя она и её родные внешне совсем не отличались от грузин, их напугали лозунги победившей на тот момент партии: «Грузия для грузин», начинающаяся гражданская война и нарастающая разруха. В Москве Ирина почти сразу устроила себе российское гражданство и приобрела квартиру. Позднее Игорь поинтересовался у Алексея, как она сумела это провернуть.

– Обыкновенно, как все, – усмехнулся Алексей; он как раз собирался в суд и злился на Барзани, – через фиктивный брак. С настоящим мужем она развелась специально ради фиктивного брака, а он воспользовался случаем и женился на бывшей любовнице, грузинской еврейке, и уехал с ней в Израиль. А Ирина выселила из Москвы алкоголика.

2

У Игоря к тому времени имелся налаженный канал для оформления гражданства и регистрации в Смоленской области. Года за два до того он продавал комнату таджикской семье, зарегистрированной в Холм-Жирковском. К удивлению, у таджиков, недавно зарегистрированных в Кулябе, оказалось российское гражданство. Рахматулло, глава семейства, человек продвинутый, недавний инженер, занимавшийся теперь мелкой торговлей, похвастался, что оформил гражданство в Холм-Жирковском, и предложил Игорю помощь, за деньги, конечно, – регистрировать в этом райцентре и делать гражданство всем желающим.

Потребность оформить регистрацию появилась у Игоря очень скоро, однако канал дал осечку. Рахматулло привёз из Холм-Жирковского паспорт с печатью о регистрации, но сопровождающие документы оказались перепутаны, из Москвы человека не выселяли. Рахматулло поехал снова и опять привёз не те бумаги. Его вины в этом не было, документы неправильно оформляли в милиции. Но Игорь больше не мог ждать, дело прогорало, он потребовал адрес следующего посредника. Рахматулло, слегка посопротивлявшись, сдался и навсегда выпал из цепочки.

Следующей оказалась Татьяна. Игорь, предварительно созвонившись, купил билет – четыре часа в купе до станции Сафоново и он попал в другой мир. В Сафоново было темно и безлюдно, жалкие домишки тонули среди сугробов. Игорь переночевал в пустой и убогой гостинице с удобствами в конце коридора и с первым семичасовым автобусом отправился в Холм-Жирковский.

Татьяна с семьёй – муж, родители и дети-школьники – как и Рахматулло и ещё несколько десятков семей, были то ли беженцы, то ли мигранты из охваченного гражданской войной Таджикистана. В самый разгар войны, оставив семью в посёлке, где жили почти одни русские, но всё равно стало опасно, где давно закончилась всякая работа и люди сидели без денег и без надежды выбраться в Россию, где иные, не выдержав, всё бросив, уезжали в никуда – Татьянин муж с бригадой строителей отправился в Смоленскую область: в Холм-Жирковском строителям обещали за работу жильё. Они проработали почти год, но их обманули. Тогда на помощь неумелым мужьям отправились жёны, более искушённые в тонкостях жизни, человеческих душ и поселковой дипломатии, с последними запасами быстро обесценивающихся денег. Татьяне, отчасти благодаря этим деньгам, а отчасти благодаря проявленной к ней жалости, удалось зацепиться за нищий посёлок почти на самом западном краю необъятной, но недоброй к своим российской земли, получить кособокий домик с двориком и маленьким садом у самой околицы, где давно никто не жил.

Когда Игорь вышел из автобуса, было ещё совсем темно. Он долго не мог сориентироваться. Вместо автостанции перед ним располагался пустырь, на пустыре – маленький домик. Безлюдье, сугробы, метель. Чуть поодаль чернели разбросанные пьяно дома, так что невозможно было определить, где проходит улица. Пока рассветёт следовало дожидаться на крошечной автостанции, но там оказалось очень жарко и грязно, свободные места отсутствовали напрочь и прямо на полу вперемешку спали похожие на бомжей мужики и бабы. К тому же Игорю требовалось спешить, чтобы застать Татьяну дома. Её дом должен был находиться в конце перпендикулярной улицы. Впрочем, назвать это улицей было нельзя: широкое поле с глубокими ямами, занесёнными снегом, куда провалишься – погибнешь, не докричишься; со стогами сена под снегом, напоминающими горы. Понять, где тротуары, не было никакой возможности; дома, вместо того, чтобы располагаться по прямой линии, разбросаны были самым причудливым образом, и ко всему – метель. Игорь, проклиная всё на свете: эту глушь, российскую дикость и неустроенность, мороз, свои городские сапоги и слишком тонкую дублёнку – ноги и уши даже под опущенной бобровой шапкой начинали мёрзнуть – шёл вдоль улицы, стараясь держаться ближе к заборам, но заборы не были сплошными, по ту сторону время от времени злобно бесновались собаки. Иногда собаки выскакивали на улицу или на заменявшее её снежное поле, тогда приходилось их обходить, делая большой крюк и сильно рискуя провалиться. Наконец, Игорь добрался до Татьяниного домика. Тот оказался кривой, приземистый, чуть ли не до окон врос в засыпанную снегом землю, но какое это сейчас имело значение – в нём были свет, тепло, жизнь. Во дворе залаяла собака, Игорь долго стучался в заледеневшее слепое окно, пока, наконец, к нему вышел – в валенках и телогрейке – Татьянин отец. Сама Татьяна уже с час, как ушла торговать на рынок. Вслед за Татьяниным отцом Игорь прошёл в дом.

– Будет часа через два-три, – сообщила Татьянина мать. – Вот так каждый день, до рассвета. Бывает, совсем ничего не продаст, только замёрзнет. Люди-то сидят без денег. Не думала я, что так повернётся жизнь. Я в Таджикистан в своё время ехала по комсомольской путёвке…

Она предложила Игорю позавтракать и он сидел в тепле, на старом, потёртом, перевезенном из Таджикистана диване, смотрел старенький телевизор и наслаждался домашним уютом, пока не появилась Татьяна. Она оказалась пышной – Игорь заметил, что в Холм-Жирновском чуть ли не все женщины отличались полнотой из-за хлебно-картофельной диеты, – но крепкой, с золотыми зубами, выдававшими уроженку Средней Азии или очень глубокую провинциалку. Татьяна быстро перекусила и повела Игоря в центр, где располагалась районная администрация; там же, рядом с администрацией, находилась и торговая площадь. Собственно, никакую площадь Игорь не обнаружил, скорее это был пустырь, кое-где окружённый деревьями, среди которого одиноко стояла парочка летних киосков. По периметру пустыря вдоль забора стояли женщины, разложив прямо на снегу сумки и развесив на деревьях и заборе нехитрый товар. Татьяна торговала в основном одеждой, которую привозила из Лужников.

– Вот моё место, – показала она Игорю на пару огромных клетчатых сумок для челноков и тут же обратилась к стоявшей рядом с такими же сумками женщине. – Макаровна, посторожи ещё немного, только сбегаю в администрацию.

– Тоже наша, из Таджикистана, – сообщила Татьяна, едва отошли, – несчастная женщина. Муж у неё был водитель, передовик, как получили независимость, связался от безвыходности с наркоторговцами. Одни его кинули, другие что-то заподозрили и зарезали. Перерезали горло крест накрест.

Расспрашивать про наркоторговцев было некогда. Татьяна с Игорем вошли в двухэтажный уродливый дом с облупившейся штукатуркой – это и было здание районной администрации, – и прошли по пустынному тёмному коридору со скрипучими полами. Татьяна, велев ожидать, юркнула в одну из дверей. Через пару минут навстречу Игорю вышла глава администрации, бедно и просто одетая женщина с грубыми чертами лица. Вместе с Татьяной они отвели Игоря в дальний угол коридора.

– У вас всё неправильно, – Игорь достал документы, – надо переделать листок убытия и регистрационный талон. Не понимаю, почему ваши милиционеры ничего не умеют. А лучше верните деньги, я всё сделаю в другом месте. С вами замучаешься… – Игорь разговаривал слишком резко, он это сознавал, но остановиться не мог – устал от дороги, от снега, от холода, а главное, от этого убогого места, от которого невольно портилось настроение. Хотелось побыстрее закончить все дела и уехать в Москву, никогда больше сюда не возвращаться.

Во взгляде главы администрации появилось что-то жалкое, жадное. Никогда раньше Игорь не встречал такой взгляд. Так могут смотреть только задавленные нуждой люди.

– «Не отдаст, – понял Игорь, – за эти деньги она скорее удавится».

– Всё сделаем, – подтвердила догадку Игоря глава администрации, – научимся. Не боги горшки обжигают. Вы погуляйте пока, я сама сбегаю в милицию к начальнику. Это здесь рядом. Через час приходите.

Проводив Татьяну к её торговому месту, Игорь принялся бродить по площади. Обойдя десятка два женщин, торговавших кто чем прямо из одинаковых клетчатых сумок, вернее, просто стоявших на морозе, потому что покупателей совсем не было, Игорь свернул в переулок, где располагались несколько маленьких магазинчиков. Народ толпился лишь у одного, где торговали водкой, дешёвым вином и ещё какой-то жидкостью для протирания стёкол, похожей на самогон. Игорь начинал мёрзнуть. Чтобы согреться, он зашёл в фанерный магазинчик напротив, где продавали соленья. В магазинчике было пусто, только двое мужиков, купив по солёному огурцу, стояли в углу и пили, крякая, мутную дрянь. Потом и они, слегка пошатываясь, вышли.

– А вам чего? У меня тут огурчики малосольные высшего класса. Совсем недорого, – обратилась к Игорю дородная золотозубая продавщица в полушубке с большими красными руками; она едва помещалась за прилавком, забитым ящиками.

– Если можно, погреться, – попросил Игорь.

– Да, я смотрю, вы не здешний, в таких ботиночках по морозу, – словоохотливо пожалела продавщица.

– Они с мехом, – возразил Игорь.

– А толку-то что. Мы здесь все ходим в валенках. Россия. Я сама тут недавно, не могу привыкнуть. Одни алкаши, – гигантше явно хотелось поговорить с приезжим. – Мы сами из Таджикистана. Посёлок недалеко от Душанбе. Там так не пили. Хорошо жили, фруктов много. Пока они не сбесились, все передрались между собой.

– Я так и не понял, кто там с кем воевал? – спросил Игорь.

– Так и мы не очень понимали. Кланы… Исламисты… То какие-то юрчики[2] с вовчиками[3], то кулябские с курган-тюбинскими, то гармские, то какая-то «молодёжь Душанбе»[4], то Народный фронт Таджикистана… Там одно время всё возглавлял уголовный авторитет Сангак Сафаров… Вроде бы за конституционный порядок… Друг друга резали как барано́в… Израиль вывез своих евреев спецсамолётом, а мы, русские, как всегда, оказались никому не нужны. Наших стали резать просто за то, что русские… В феврале в девяностом году устроили бойню. Несколько сот человек… Женщин заставили раздеться догола и бегать по кругу, пока те выбирали… Я сама видела в Душанбе: подошли к офицеру человека четыре и порезали ножами. Как овец режут. Кровь хлестала, кишки вылезли на землю. Никто не подошёл, боялись. Женщин насиловали и убивали. А бывало наоборот. Сначала убивали, потом издевались над мёртвыми… – лицо продавщицы задёргалось и пошло красными пятнами. – У нас в посёлке шахта была, цветные металлы добывали, руду. Всё разрушилось. Мы им промышленность десятки лет строили, ехали по комсомольским путёвкам, а теперь всё, ничего не осталось. И наших там больше нет, разве что самые несчастные…

Её рассказ прервал вошедший в магазин пьяный. Игорь, погревшись ещё минут пять, вышел на улицу.

Через час документы в самом деле были в порядке.

– Приезжайте, – приветливо и, как показалось Игорю, заискивающе, попрощалась глава администрации, – выручайте нас. Мы тут, сами видите, как сидим. Можете прямо ко мне, без Татьяны.

– Не хочется Татьяну обижать. Хорошая женщина, – промямлил Игорь.

Выйдя от главы администрации, Игорь забежал на торговую площадь попрощаться с Татьяной. Она уже складывала вещи. Торговать было бесполезно. Покупателей не было.

– Приезжайте, Игорь Григорьевич, будем вас ждать, – ласково сказала Татьяна, сверкнув золотыми зубами. Игорь хотел уйти, минут через пятнадцать отходил автобус в Сафоново, но Татьяна его остановила.

– Извините, Игорь Григорьевич, я вот что хотела спросить. Можно в Москве купить комнату? Для дочки, хочу пристроить в институт. Пусть живёт по-людски. Сами видите, как мы тут маемся. Перспектив никаких. Ни заработков, ни пенсии. Начудили Горбачёв с Ельциным.

– Самые дешёвые комнаты стоят тысяч десять долларов[5], – сказал Игорь.

– Сколько лет работать, – вздохнула Татьяна.

Игорь больше в Холм-Жирковский не ездил. Пристроил посыльным дальнего родственника, журналиста. Тот за пятьдесят долларов всегда был готов подработать. Этот родственник первым делом сократил цепочку посредников, выбросив из неё Татьяну. Игорь промолчал. Для дела так действительно было лучше. Да и не было у него никаких обязательств перед Татьяной.

Когда родственник отправился в очередной рейс регистрировать кого-то в Холм-Жирковском, Игорь попросил его узнать, нельзя ли сделать гражданство для сестры Ирины Барзани с мужем. К тому времени пару раз гражданство в Холм-Жирковском уже оформляли. На сей раз, однако, Александр Суворин вернулся с категорическим отказом.

– Не только гражданство, вообще запретили регистрировать чурок. Одних славян. Особенно строго с Грузией. Из Грузии не только грузин, но и славян велели не регистрировать; и вообще от лиц с грузинскими фамилиями, даже граждан России, советовали держаться подальше.

Существовала ли действительно какая-то письменная инструкция, кто её составлял, каким эвфемизмом обозначалось слово «чурки», был ли это устный приказ, узнать не представлялось возможным, но повеяло чем-то давно знакомым, советским, ясно было – не местный начальник милиции придумал такую инструкцию. За деньги Холм-Жирковский жадюга зарегистрировал бы любого, даже после того как вернулся из командировки в Чечню, где, по слухам, участвовал в допросах с пристрастием, так что на него заведено было уголовное дело, и где, по словам главы администрации, подхватил серьёзную ксенофобию. Да, явно не от него исходило – начальник был так напуган, что отказался оформить гражданство даже по двойному тарифу.

«Точно по Льву Толстому, – подумал про себя Игорь, – мы любим людей за то добро, что им сделали. И, соответственно, наоборот: ненавидим за причинённое зло». Игорь не стал говорить это Александру Суворину. Тот был наполовину славянин и мог обидеться за Россию. К тому же не так давно в своей «Новой русской газете» он писал довольно пасквильные статьи о Шеварднадзе и Грузии и брал интервью у Ардзинбы[6]. Причём не просто брал интервью: целую неделю за счёт абхазов отдыхал в санатории, развлекался, охотился с тамошними политиками и привёз домой целых два чемодана вина. Спорить с ним Игорю совсем не хотелось.

После неудачи в Холм-Жирковском пришлось использовать корейца Цоя, хотя этот канал был для Игоря совершенно не выгодный. Цой не так давно приехал из Казахстана, куда несколько десятилетий назад по воле Сталина, позаимствовавшего опыт ассирийских и вавилонских тиранов, сослали предков Цоя подальше от японских границ. Поначалу, когда Цой пришёл покупать приватизированную комнату, Игорь принял его за очередного неудачника, заброшенного в Москву распадом Союза. Таких в те годы встречалось великое множество. Почуяв, что почва разверзается под ногами и что привычная жизнь рушится, что они в считанные дни стали чужаками, люди срывались с насиженных мест и бежали в Россию, в Москву – бродили неприкаянно и хватались за любую работу в почти несбыточной надежде устроиться. Цой, однако, оказался вовсе не неудачником. Напротив, он был очень даже успешен. Он, как рыба в воде, плавал в ельцинской взбаламученной России, заводя знакомства и делая одновременно множество разных хитрых дел. Комнату, как оказалось, Цой покупал вовсе не для жилья, а исключительно для своих комбинаций – для каких, Игорь догадался много позже, когда арестовали полковника с Арбата, через которого Цой оформлял российское гражданство для особо важных персон. И выписаться в Холм-Жирковский Цою потребовалось совсем не от безысходности. У него к тому времени имелась московская регистрация, но вовсе не по адресу недавно купленной в дорогих переулках недалеко от Курского вокзала квартиры (регистрироваться по месту жительства Цой не хотел, как и почти все занятые рискованным бизнесом дельцы), а по ложному; на самом деле это оказался адрес известного московского кинотеатра. Однако начальник паспортного стола, зарегистрировавший Цоя по сходной цене, неожиданно умер, и комбинатору потребовалась помощь, чтобы сняться с фальшивой регистрации, а заодно и замести следы.

Вскоре после знакомства с Игорем Цой успешно развернул свой новый бизнес: раза два в неделю он возил на автобусе клиентов, всё больше из разных республик СНГ, на регистрацию в Московскую область – для этого Цой обзавёлся домами в Рошали, в Егорьевске, в Орехово-Зуевском районе и где-то ещё. Параллельно с регистрацией Цой занимался оформлением российского гражданства с помощью подмосковной милиции. Игорю он клялся, что делает всё по закону, с соблюдением всех формальностей, что у него везде есть нужные люди на местах и в центральном аппарате в министерстве, так что документы проходят все инстанции без сучка и задоринки, но Игорь не очень в это верил. Скорее, новоявленным россиянам просто выдавали паспорта нового образца вместо устаревших советских.

Вот к этому Цою почти бескорыстно, если не считать ста долларов, полученных в благодарность за клиентов (Ирина Барзани об этих долларах, естественно, не знала), Игорь и отправил родственников Ирины Шотаевны, и вскоре они сделались россиянами. Выходило, Ирина Барзани была Игорю очень даже обязана.

3

Ирина закончила писать бумаги, подняла голову и увидела Полтавского.

– А, Игорь Григорьевич, какими судьбами, очень рада вас видеть, – Игорю показалось, что она в самом деле обрадовалась. Ирина обернулась к клиентам. – Мой старый знакомый. Подождите пару минут.

– Приятно наблюдать за вами. Вы очень выросли над собой. Где вы сейчас?

Ирина сделала вид, а может и в самом деле не уловила иронию.

– Я сейчас зав. отделом в «Инвесткоме» на Арбате, – сказала гордо, уверенно, перед Игорем стоял совершенно новый человек. Из Ирины просто сочилось самодовольство. Весь вид её словно говорил: «Вот она я! Вот видите, чего я достигла! А вы во мне сомневались». – А вы, Игорь Григорьевич?

– Да так, – неопределённо отвечал Игорь. С тех пор, как он закрыл свою фирму, дела шли не слишком хорошо. Даже совсем нехорошо. В самом конце девяностых неприватизированных комнат стало мало, к тому же изменились правила регистрации: если раньше зарегистрировать куплю-продажу подставного дома можно было за один день, теперь приходилось ожидать целую неделю, да и то только в Тульской области, из Тверской же вообще пришлось уйти – золотая жила истощилась, а новой не намечалось. Оставалась рутинная, нелёгкая работа риэлтора, но это было не то, совсем не то. Не те заработки и не то настроение. Игорь стал зарабатывать за год столько же, сколько в середине девяностых за месяц.

Ирину, к счастью, не особенно интересовали его дела и спрашивала она, скорее, для проформы. Игорь быстро сообразил, что нужен ей он сам.

– Приходите в «Инвестком». С вашим опытом и деловой хваткой. Мы боремся за звание лучшего отдела в корпорации, это очень хорошие деньги. С вами мы уж точно будем первыми.

Это едва ли была лесть. Ирина – прагматичная женщина; она знала, чего хотела и говорила с ним прямо. Но он колебался. С «Инвесткомом» у Игоря имелись старые счёты.

– В «Инвестком»? – переспросил он, выигрывая время. – Я недавно пытался работать в «Инвесткоме». Ничего хорошего. Ушёл через два месяца.

– В каком отделении? – заинтересовалась Ирина.

– В Перовском.

– У них действительно. Там один Гейдар. Я вам открою секрет. У нас инвестиционные сделки. На них можно очень хорошо заработать.

– А что это такое, инвестиционные сделки?

– Вам даже не объяснили? – удивилась Ирина. – Выкупаем квартиры на себя… Этот Гейдар из Перовского отделения прославился на инвестициях.

– А… – Игорь только сейчас сообразил, отчего в Перовском отделении так много говорили про Гейдара. А он, Игорь, полагал, что Гейдар просто хороший работник. Однако сейчас нужно было думать не о Гейдаре, а о себе. На инвестиционных сделках действительно можно хорошо заработать. Это не то, что тупо сидеть у телефона и ждать, пока позвонят. Нужно копнуть старые связи. В «Жилкомплексе» Игорю не раз предлагали такие варианты. Но он лишь несколько раз выкупал комнаты и всего два раза квартиры, причём на второй квартире серьезно влип. На большее не хватало денег, а главное, смелости. Инвестиции – это очень рискованно. Но рисковать инвесткомовскими деньгами совсем не то, что собственными. Действительно, можно хорошо заработать. Только не следует спешить, нужно сначала всё как следует обдумать…

Ирина, словно угадав его мысли, сказала:

– У вас ведь в «Жилкомплексе» были хорошие связи…

– Что вы имеете в виду? – осторожно поинтересовался Игорь.

– Ну, всякие варианты… – так же осторожно сказала Ирина, – помните, был у вас такой Зелимхан…

– Он потом сел. После тюрьмы я его не видел, – уклончиво сказал Игорь. Непонятно было, откуда Барзани могла знать про Зелимхана. Игорь познакомился с ним, когда Барзани и Милы в «Жилкомплексе» уже не было.

Ирина тактично перевела разговор.

– Кстати, при перевыполнении плана из сверхплановой прибыли у нас платят шестьдесят процентов вместо тридцати.

Это было приятно, но малореально. Игорь знал, что в «Инвесткоме» всё очень хитро придумано. Вроде приманки на ниточке. Висит перед носом, а не достанешь. Специально, чтобы риэлторы не уводили сделки. Ну уж нет, синица в руке всегда лучше, чем журавль в небе. Во всяком случае в отношениях с «Инвесткомом».

– За инвестиционные сделки тоже? – на всякий случай поинтересовался Игорь.

– За инвестиционные – нет, – призналась Барзани.

– Вот видите, как всё хитро, – Игорю захотелось осадить Барзани, но тут же он пообещал, – хорошо, я подумаю. Выглядит очень заманчиво. Скоро я еду отдыхать в Турцию. Вернусь, позвоню.

– Обязательно. Я буду ждать вашего звонка, – многообещающе заулыбалась Барзани.

4

Хотя для солидности Игорь пообещал Ирине Шотаевне подумать, решение он принял практически сразу. В самом деле, о чём думать? Ему давали шанс. Шансом следовало воспользоваться, другого не будет. В последние годы окно возможностей стремительно сузилось…

… Сразу после того, как Игорь закрыл «Мегаполис-недвижимость» (решил не рисковать, важнее было сохранить заработанные деньги – в последний год фирму трясло как на американских горках, хорошие прибыли сменялись столь же большими убытками, люди потихоньку разбегались), он с остатками своих риэлторов подался в «Бест». Там, по слухам, был приличный генеральный. Но генеральный, Полторак, сидел на проспекте Мира, возле дворца спорта «Олимпийский», Игоря же направили на Фрунзенскую во Дворец Молодёжи. Помещение было тесное – дорогая аренда, и разделено на множество мелких клетушек. В каждой клетушке стояли стол или два и сидели человек пять или шесть риэлторов. Игорю с его кадрами – сколько их будет, он не знал, люди сами решали идти ли за ним, но рассчитывал человек на десять – выделили одну такую клетушку. Из-за дорогого паркета требовалось обязательно менять обувь; есть, даже пить чай, не разрешали, чтобы не развести тараканов. В середине дня Игорь ходил обедать в кафе, остальные риэлторы – свои и чужие – покорно голодали. Телефоны в отделении молчали, клиентов Игорь не встретил ни разу. Беременная заведующая собиралась в декретный отпуск, дела её интересовали мало. Игорь честно пытался, но не мог понять, на что живут и что делают в тесном офисе десятки людей и как они выдерживают с утра до вечера голод и ничегонеделание. Его собственная команда разбегалась с каждым днём, через неделю Игорь остался один.

Несколько лет спустя, случайно встретив офис-менеджера Викторию, Игорь узнал, что заведующая филиалом, хотя и была членом совета директоров, вернувшись из декретного отпуска, увела остатки людей и организовала новую фирму. Вообще, Полтораку постоянно не везло на помощников: он организовывал всё новые отделения, а заведующие уводили их у него из-под носа. В «Инвесткоме» такого не случалось. Боялись? Эти мысли, естественно, пришли к Игорю много позднее. Он подумал (не в первый уже раз), что в бизнесе накладно быть приличным и мягким человеком; ты не обманешь – обманут тебя. Он сам, вероятно, вынужден был закрыть свою фирму, потому что не был достаточно крут…

Но это много позже… Тогда же Игорь просто доложил заведующей, что у него не осталось людей. К удивлению Полтавского, она проявила полное безразличие.

– Вот и хорошо. Теперь набирайте новых.

Игорь не понял, зачем. Лишь один раз за всё время на его дежурстве зазвонил телефон. Кто-то хотел оформить неприватизированную комнату. Игорь доложил управляющему (непонятно зачем, но, кроме заведующей, имелся ещё и управляющий).

– Сколько за это можно взять? – лениво спросил тот, зевая.

– Не больше тысячи долларов.

– Зачем мне головная боль из-за этой тысячи? Да и вам – из-за трёхсот долларов? – Игорь посчитал: с учётом накладных расходов получалось гораздо меньше, почти ничего. Неприватизированные комнаты не имело никакого смысла оформлять на чужой фирме. Ему стало печально. Короткое время он ещё ходил на работу, испытывая смешанное чувство скуки, сонливости, печали и уплывающего зря времени. Запасясь терпением, несколько недель Игорь ожидал, что заявки поступят во время дежурства и что появятся новые сотрудники, но телефон молчал ещё упорнее, чем прежде, порой казалось, что он вообще не работает и что смена дежурных перед безмолвной трубкой – всего лишь ритуальная пантомима, как у мавзолея. Через некоторое время Игорь обнаружил: в «Бесте» встречно ожидают, что он вот-вот достанет из рукава собственных клиентов, а может, сотрудников, но клиентов у него не было, иначе зачем бы ему «Бест»? Получалось, что он и руководство, та же дохаживающая последние дни заведующая, обманывали друг друга и одновременно испытывали взаимное разочарование. Заведующая как-то не сдержалась – упрекнула, что у него нет сделок. Это была последняя капля. Игорь ушёл по-английски.

Покинув «Бест», Полтавский всерьёз задумался, не оставить ли работу риэлтора. Перспектив он больше не видел.

Пытаться стать частным риэлтором не имело смысла – у него не было наработанной клиентуры. На «Мегаполис» клиентов приводили агенты, у них и оставались контакты, идти же на очередную фирму после «Беста» было тошно. Он не сомневался: не будет ничего хорошего. Риэлторов стало слишком много и с каждым годом становилось всё больше, по существу так проявлялась скрытая безработица. Фирмы набирают людей в надежде, что те принесут им сделки. Бесплатные работники заменяют дорогую и неэффективную рекламу. Своеобразный сетевой маркетинг.

Игорь знал, что риэлторы месяцами не получают зарплату, что у большинства сделки редки, что дикие деньги, которые якобы зарабатывают риэлторы – миф. Ему не нравилось, что клиентов заманивают бесплатными консультациями и пустыми посулами, он не любил, когда риэлторы устраивали скандальные шоу перед клиентами во время сделок, чтобы доказать свою мнимую преданность и нужность, и запугивали дичайшими историями. Он очень хорошо понимал, что работа риэлторов – скандальная и что конфликт заложен в саму технологию сделок. Риэлторы и клиенты почти всегда спорят, иногда чуть ли не до драки, из-за условий доступа к банковской ячейке, особенно при сделках-цепочках, потому что все очень боятся и никто не доверяет друг другу. Эти страх и недоверие стали расплатой за бандитские девяностые. К тому же и сами риэлторы люди нередко скандальные – самоутверждаются перед клиентами и друг перед другом; мягкий, спокойный и покладистый в риэлторы не пойдёт, его облапошат в два счёта. Это раньше, в советское время, Игорь верил в великую силу конкуренции. Как-то, ещё школьником, он слышал по «Голосу Америки», что конкуренция – одно из главных преимуществ капитализма и что советская система так и не смогла придумать настоящих трудовых стимулов. Теперь он видел обратную сторону – конкуренция делает людей хитрыми волками. Ещё недавно он и сам был волком; нет, конечно, не самым хищным, даже по-своему добрым, делал немало хорошего для людей, но, если требовалось, а требовалось часто, Игорю ничего не стоило сцепиться с конкурентами, перехитрить или обмануть слабого. Он, как и все, был вынужден жить по волчьим рыночным законам. Однако сейчас он устал. Волчья хватка, видно, не была в его натуре. Со временем она начала Игоря тяготить. Одним словом, с годами он очень хорошо узнал работу риэлтора, и она ему больше не нравилась, ему перестало быть интересно, он захотел уйти…

5

C того времени, когда Игорь занимался неприватками[7], у него оставался десяток деревенских домов-халуп в Тверской области и ещё пять – в Тульской, но бизнес с комнатами закончился, и дома эти больше не были нужны. Из всех своих домов Игорь видел только первый – в деревне Любодицы недалеко от Вятичей – тот дом, на котором его обманули посредники и который Игорь продал через некоторое время за те же деньги странноватому молодому человеку для регистрации, жить там было невозможно. Этот блаженный, по воле родителей или судьбы носивший имя Велемир Хлебников, по совету друзей, таких же странных, как и он сам, но и корыстных одновременно, продал в Москве свою комнату и с одним рюкзачком отправился бродить-бродяжничать по Святой Руси.

Тот домик, первый, был маленький, кособокий, квадратов[8] в тридцать, бревенчатый. Игорю он напоминал курную избу из XVII- XVIII века. Соседи давно вытащили из него оконные рамы и сняли с петель единственную дверь. Эта хибара стояла на пустыре посреди давно заросшего сорняками огорода. За огородом под низким пасмурным небом до самого горизонта тянулись пустые, много лет не сеянные поля – рассказывали, что запустение началось ещё при Советах лет за двадцать до конца. Деревня похожа была на призрак – везде такие же хромые, почерневшие от времени дома, но в ней жили: кое-где на скамеечках сидели беззубые бабушки, во дворах чернели старые стога, изредка лаяли собаки и кудахтали куры, возле одного из домишек Игорь заметил прицеп.

Перед соседским домом, почти таким же кособоким, Игорь с посредниками встретили мужика навеселе. Одет он был очень странно: в резиновых сапогах, грязной фуфайке и в драной зимней шапке с опущенными ушами, хотя было сухо и стояла ранняя тёплая осень. В руках у мужика была коса.

– Трудимся? – спросил Алексей, местный бизнесмен-посредник. – Как живётся на новом месте?

– Да как. Марья приболела, слегла от палёнки. Иду травы накосить для коровы. А так ничего. Где водка, там и Родина, – мужичок осклабился, показав чёрные зубы.

– Мы им дом продавали, – сообщил другой посредник, Валера, любивший называть себя «средним классом». – Не им, конечно, людям, которые с ними работали. Алкаши из Москвы. В первопрестольной продали квартиру. Живут второй год. Мы им помогли купить корову, чтобы хоть было, чем запить.

– И много здесь таких? – спросил Игорь.

– Полдеревни, – засмеялся Алексей. – Так что вы поторопитесь. Последний дом остался. А так всё продали.

Самый первый дом Игорь купил по неведению за полторы тысячи долларов, но скоро освоился и стал покупать дома, минуя посредников, через глав администрации за двести-триста долларов, всегда заочно. Теперь же эти дома-развалюхи в заброшенных деревнях, где никто не жил, или оставались одни старики и алкоголики, стоили сущие копейки. Игорь не стал терять время на их продажу. Всё равно найти покупателей было нереально. Дома эти оформлены были на последних продавцов московских неприваток (у Игоря имелась доверенность на перепродажу в течение трёх лет), но бывшие продавцы государственных комнат даже не подозревали, что являются собственниками. А между тем… Игорь представил как завертится в какой-то момент неповоротливая бюрократическая машина и налоговые инспекторы, сами нищие, начнут разыскивать по всей России ничего не подозревающих бумажных хозяев домов-фантомов, чтобы получить копеечный налог на имущество – становилось смешно, это было похоже на «Мёртвые души». Дома, существующие только на бумаге, в которых невозможно жить и бумажная карусель вокруг них – вот и всё, что останется в память о его былой риэлторской деятельности.

В какой-то момент, пока он работал с комнатами, Игорь сообразил, что вовсе не обязательно покупать дома, трястись в автобусах, ночевать в убогих гостиницах, возить подарки главам администраций и тратить деньги на нотариусов, чтобы законным образом обойти закон. Достаточно подделать печати и можно продавать неприватки, не выезжая из Москвы. Он попробовал. Всё прошло отлично. Налаженная схема работала. Но Игорь слишком сильно нервничал. Он понял (не в первый раз), что разведчик из него бы не вышел. И через некоторое время решил не искушать судьбу. Доходы и так были хорошие.

6

Самое денежное время началось для риэлторов вместе с началом приватизации. К расселениям Игорь успел к самому концу – в девяносто втором и девяносто третьем он занимался совсем другим. В то время у него имелись немалые деньги: в течение нескольких месяцев, пока не напали рэкетиры. Квартиры стоили ещё недорого, а прибыли от расселений выходили огромные, но Игорь не сумел сориентироваться вовремя, а потом стало не до того…

В девяносто пятом, когда он впервые пришёл в «Инвестком», расселений ещё было много, но поток уже слабел, а прибыльность операций с недвижимостью стремительно падала (долларов, возможно, не становилось меньше, но доллары, как и рубли, пожирала инфляция), – он ещё вкусил от сладкого пирога, но только последние крохи. Основная прибыль доставалась «Инвесткому», а у Игоря к тому времени не осталось ни денег, ни команды, чтобы работать самостоятельно. Время оказалось упущено. Сливки с расселений сняли самые первые, кто открыл эту жилу. Среди них были «Инвестком», «Интероксидентл», «Миэль», «Московская центральная буржа недвижимости»[9] и ещё несколько десятков фирм помельче, а также банки, бандиты, ссужавшие деньгами и выселявшие жильцов из Москвы, встречались и отдельные шустрые частники, но таких было очень немного, единицы. Капитализм нахраписто и нередко жестоко (совков из коммуналок очень часто обманывали) демонстрировал свою деловитость. Коммуналки, наследие развитого социализма, расселены были очень быстро. Москва менялась на глазах. Элитного строительства ещё не существовало. В бывшие коммуналки въезжали первые бизнесмены, бандиты, разбогатевшие мошенники и первые коррупционеры-чиновники. Параллельно с расселением шёл и другой бизнес – с неприватками. Здесь, конечно, масштабы были не те, требовались совсем другие деньги и занимались неприватками люди не столь крутые. Среди этих людей – не первым – утвердился и Игорь. К тому времени, когда он стал заниматься неприватизированными комнатами, все схемы были уже разработаны и опробованы, он сам очень мало чего изобрёл. Сейчас Игорь понимал: чудо, что он продержался на неприватках целых пять лет. На них Игорь заработал свои основные деньги. Однако чудо закончилось, нужно было искать что-то другое. Но что?

7

Возвращаться к прежней профессии врача смысла не имело. За девяностые Игорь забыл очень многое, а медицина, несмотря на разруху в стране, сильно ушла вперёд. После падения железного занавеса появились десятки импортных лекарств, о которых Игорь раньше никогда не слышал, импортное оборудование, новые методы – он отстал безнадёжно. Правда, почти так же, как Игорь, отстало множество врачей в поликлиниках, для них время словно не двигалось, но Игорь не мог и не хотел на них равняться. Пойти в поликлинику означало для него падение, крах; к этому он не был готов. К тому же Игорь не слишком любил медицину. Несколько лет в свое время работал с увлечением, но потом интерес угас, из медицины он ушёл легко и никогда потом не жалел. Так же легко, как забывал мимолётные романы и случайно встреченных женщин. У него в характере вообще не было свойства жалеть о прошлом, обычно он думал о будущем. Даже сейчас, когда стал немолод и будущего оставалось совсем немного. Игорь даже стал забывать, что является кандидатом медицинских наук. По крайней мере, он никому об этом не рассказывал. Да и что рассказывать: защита диссертации состоялась в совсем другой жизни…

О возвращении в науку Полтавский тоже не думал. Наука отстояла ещё дальше по времени. К тому же науки в России больше не существовало. Четверть века назад, когда Игорь работал мэнээсом, её тоже было не очень много, он оказался на обочине и сильно от этого страдал, его честолюбие было ущемлено. Он не умел, как другие, просто ходить на работу и получать деньги – хотелось яркой карьеры, открытий, славы. Когда Игорь вынужден был признаться себе, что из него, увы, не выйдет большой учёный, он ушёл и сразу почувствовал облегчение. Теперь же возвращаться было практически некуда. Произошла катастрофа, наука погибла окончательно вместе с прежней страной, но это была не его катастрофа. Игорь, напротив, бывало, радовался, что вовремя покинул корабль, – прежде, чем тот дал течь и разбился о рифы в девяностые годы. Учёные и врачи вместе с педагогами стали главными жертвами реформ. Иные из них, лучшие, отправились на Запад, кое-кто устроился в иностранные фирмы торговать оборудованием и медпрепаратами, остальные, большинство, бедствовали. Он, Игорь, никогда не пошёл бы работать за такие ничтожные деньги. Это было бы слишком унизительно. Да его бы и не взяли.

Оставалось устраиваться менеджером. Игорь считал себя хорошим организатором, энергичным, самодисциплинированным, очень толковым человеком; ему казалось, что он доказал это своей биографией. В газете Игорь нашёл несколько интересных, денежных предложений – так, по крайней мере, казалось – и разослал резюме. Но в ответ – молчание. Он не знал, читали ли его резюме. Возможно, не устроил возраст, возможно, что-то ещё. Гадать было бесполезно. Новорусский мир, создать который он когда-то стремился и к которому Игорь Полтавский когда-то принадлежал, повернулся к нему жестокой, безразличной своей стороной. Новое общество оказалось не лучше прежнего, советского: в мире чистогана никто никому не был нужен. Если вам больше тридцати пяти, на вас смотрели, как на отработанный материал. Больше Игорь не стал терять время, не стал снова рассылать резюме. Сам он позвонил только в одну фирму. Это была небольшая индийская компания на Пречистенке, торговавшая медикаментами. Индус-директор Санджаб Сингх пригласил Игоря на собеседование.

– Вот новые препараты, очень эффективные, – можно сказать, последнее слово фармацевтической науки, – говорил Санджаб Сингх, – вот статьи о них. Для начала переведите эти статьи. Подумайте, как лучше организовать распространение препаратов в России.

С виду это было серьёзное предложение, именно то, чего хотел Игорь. Он почувствовал воодушевление. Индус-директор, молодой, смуглолицый, почти годившийся Игорю в сыновья, вызывал огромную симпатию. Едва вернувшись домой, Игорь принялся за перевод, ему действительно стало интересно. К удивлению, старые навыки сохранились. Он переводил легко, с воодушевлением, поднял энциклопедию, пошёл в Ленинку, как раньше называлась РГБ, чтобы разобраться в механизме действия новых препаратов и почитать отзывы, наметил, где можно провести конференцию, каких пригласить специалистов, продумал, как выйти на региональные минздравы, как организовать систему распространения.

Игорь, видно, всё-таки соскучился по науке, пожалуй, это было его дело, оно увлекло его не меньше, чем в своё время неприватизированные комнаты или финансовая компания. По своей природе Полтавский, видимо, был не столько учёный, сколько популяризатор и менеджер. За несколько дней он подготовил доклад и был уверен, что доклад его блестящий и что он произведёт немалое впечатление на Санджаба Сингха. Скорее всего так оно и произошло. Индус, слушая Игоря, причмокивал языком и всё время кивал, не перебивая. Когда Игорь закончил, он сказал с видимым уважением:

– Очень впечатляющий план. Пожалуй, так и надо. Я чувствую, вы могли бы развернуться… – Санджаб Сингх помолчал и добавил не совсем понятно. – Я не могу вас использовать как этих женщин, что ходят по поликлиникам, хотя все они врачи (женщин, очень деловых с виду, Игорь заметил в коридоре перед кабинетом директора и даже слегка позавидовал им, потому что в объявлении написано было про высокооплачиваемую работу). Для вас нужно действительно что-то более серьёзное. Позвоните мне через неделю.

Игорь вышел в приподнятом настроении. У входа стояли две женщины с сигаретами в руках. Это были те самые, которых он видел в коридоре перед кабинетом директора, но теперь они не казались такими деловитыми, скорее усталыми.

– Простите, вы здесь работаете? – спросил Игорь. Интересно было хоть что-то узнать о фирме.

– А вы хотите устроиться? – вопросом на вопрос ответила одна из них, красивая, высокая, со слегка вздёрнутым носиком, которая ещё в коридоре понравилась Игорю. Теперь он разглядел, что у неё были красные руки и лёгкие морщинки у глаз.

– Да, хочу, – подтвердил Игорь. – Как вам работается?

– Можно сказать, неплохо. А разве есть выбор? – красавица снова отвечала вопросом на вопрос. – Вы знаете, как платят врачам? У меня двое детей, муж тоже врач. Только он фанат своего дела, готов работать бесплатно. А я бегаю.

– Здесь хорошо платят? – спросил Игорь.

– Везде хорошо, где нас нет, – сказала женщина, затягиваясь дымом, – конечно, лучше, чем в поликлинике. Долларов пятьсот. Если очень постараться, бывает до тысячи, но редко.

– А я из Мари-Эл, – сказала вторая, с раскосыми глазами и смуглым лицом слегка увядшей восточной красавицы. – У нас вообще почти не платили зарплату. По нескольку месяцев. А в Москве, сами знаете, везде нужна регистрация. Вот и бегаю. И не одна я такая. У нас в республике много врачей разбежалось…

«Вроде не очень хорошо», – подумал Игорь, но не стал на этом зацикливаться. Индус-директор ставил его выше этих женщин, у него совсем другой полёт, он не станет бегать по поликлиникам, постарается завести связи в министерстве, в областях, фирма будет процветать – и он тоже. Игорь был так добро настроен, что даже решил про себя при случае помочь восточной красавице с московской регистрацией.

Как и договорились с Санджабом Сингхом, Игорь позвонил через неделю. Трубку снял охранник.

– Фирма съехала, – сообщил он.

Игорь понял: придётся остаться риэлтором.

8

Так и случилось, что Игорь оказался в только организованном Перовском отделении «Инвесткома». Если точно, «Корпорации «Инвестком-недвижимость». Недавний знакомый Полтавского, бывший частный предприниматель-риэлтор Лёня Трегубов, устроился там зав. отделом и пригласил Игоря к себе. Особого выбора не было и оттого Игорь Полтавский решил попытать счастья. «Инвестком» – не самый худший вариант. По крайней мере, реклама всегда на первой странице. И ещё: в других фирмах риэлторов называют агентами, а в «Инвесткоме» – экспертами. Вроде мелочь, практического значения это не имело никакого, однако приятно. Игорь знал, что глупо, но разве волен человек над своим мелким тщеславием? Тем более недавний директор.

Лёня Трегубов совсем недавно был Игорю подельником-конкурентом и товарищем, то ли по несчастью, то ли по афере. Они оба, Лёня как частный предприниматель, а Игорь от своего «Мегаполиса», заключили посреднический договор со строительной фирмой «Стройдекор-М», не то, чтобы однодневкой, но какой-то очень уж невнушительной фирмочкой.

Фирма эта, «Стройдекор М», занимала пару грязноватых комнат с цементным полом и ободранной мебелью, с картиной Матроны московской и дешёвыми иконами на стенах в хозяйственном блоке Московского областного научно-исследовательского клинического института (МОНИКИ). Кроме гендиректора Людмилы Яковлевны Мищенко, с виду простоватой и никак не тянувшей на гендиректора солидной строительной фирмы, в этих двух комнатах находились ещё бухгалтер, солидного вида крупная женщина с распятием на шее (она всегда сидела молча и слушала или читала Евангелие; ни компьютера, ни одной бумаги, ни даже, похоже, собственного стола у неё не было), и странного вида бородатый мужчина в скуфейке. Иногда возле него лежал добродушный пёс.

Стол самой Людмилы Яковлевны, в отличие от главного бухгалтера, всегда был завален бумагами, договорами, разными планами и духовными книгами, но всё это находилось в таком беспорядке, что ничего найти там было совершенно невозможно.

Квартир, которые по договору требовалось продавать, пока не существовало в природе, их только предстояло построить в результате перепланировки общежития в Солнцево. Имелся лишь договор, подписанный Мищенко с Институтом и завизированный сразу тремя областными министрами – строительства, имущественных отношений и здравоохранения – о выселении и реконструкции институтского общежития. Между тем, дело представлялось исключительно заманчивым: Мищенко продавала будущие квартиры баснословно дёшево, на посредничестве можно было здорово поживиться. Игорь сначала сомневался: подписи подписями и печати печатями, но к Мищенко доверия у него не возникло никакого, всё вроде правдоподобно и вместе с тем похоже на аферу, многие нужные бумаги отсутствовали, но устоять перед соблазном он не смог – никто бы не устоял, потому что светили очень хорошие деньги, а он ни за что не отвечал. В задачу «Мегаполиса» входило всего лишь найти покупателей и привести к Мищенко.

Квартиры, естественно, продали очень быстро – покупатели все видели, догадывались (в отличие от Игоря все они ездили на объект и разговаривали с жильцами), но от дешевого сыра потеряли головы. «Мегаполис» нашёл десять покупателей и Лёня Трегубов ещё четырёх, как оказалось, самых скандальных (они бегали потом за Игорем, хотя именно перед ними у «Мегаполиса» не было никаких обязательств). Словом, «Мегаполис», то есть Игорь Полтавский, гендиректор и частный предприниматель Трегубов законнейшим образом получили свои деньги. И вот тут, едва только получили деньги, грянул давно ожидаемый Полтавским скандал. Дирекция МОНИКИ и министерства, дав добро на продажу квартир и даже гарантии кому-то из покупателей, – Мищенко с ними сильно была аффилирована: все подряды в МОНИКИ вопреки закону без конкурса отдавали ей – и пальцем не пошевелили, чтобы переселить своих же сотрудников, так что реконструкция сразу застопорилась. Мищенко, правда, пыталась копошиться: через пень колоду начала работы, не получив ни одного разрешения, что-то вроде самостроя, говорили – вкривь и вкось, рабочие были пьяные, но до последнего все надеялись, что дело каким-то чудом сдвинется с места. В МОНИКИ обещали, вроде вели переговоры, только с кем, совершенно неизвестно. Жильцы же в это время писали письма-жалобы: то требовали оставить их в покое, то предоставить квартиры, обещанные лет десять-пятнадцать назад. Приходили комиссии, что-то обсуждали, шла обычная в таких случаях деловитая суета. По слухам, состоялось и ещё заседание, тайное: замминистра строительства предлагал квартиры не выделять, все оставить, как есть, а инвесторов послать к чёрту – знали, мол, что шли на халяву. Как говорил Лёня, опыт кидалова у подмосковных чиновников имелся немалый, не только даже против мелких инвесторов. В свое время сломали и обанкротили «Гуту», главного кредитора области, которому задолжали миллионы долларов[10]. В общем, рядили и решали, а дело с места не двигалось. Позднее Игорь догадался, что это такая чиновничья тактика – тянуть дело до края, писать бумаги, чтобы ничего не решать по существу и со временем утопить.

Покупатели квартир приходили к Полтавскому и требовали назад свои кровные, не идти же им к Лёне, его ищи-свищи, но деньги находились у Мищенко, а она стала малодоступна. Неизвестно, чем бы всё закончилось, но вдруг решилось сразу – Людмила Яковлевна погибла в автокатастрофе, пьяный водитель КАМАЗа наехал на её «Жигули». Стало ясно: ничего не будет. Мищенко не приходовала деньги, счёт «Стройдекора М» оказался пуст. Бухгалтер, что с распятием на шее, сдававшая фальшивый баланс, уехала или скрылась в Смоленскую область, а у престарелого замдиректора «МОНИКИ» случился инсульт. Отвечать стало некому.

В начале девяностых, когда Игорь Полтавский организовал финансовую компанию, её удалось закрыть тихо. Он так никогда и не узнал, происходили ли какие-то волненья. Он опасался за свою жизнь и вынужден был прятаться от бандитов. Тогда он завис над пропастью – между рэкетирами и милицией. Вкладчики, вероятно, роптали и жаловались, быть может, писали письма в прокуратуру, но его никто не нашёл, а он он был так напуган, что и близко не приближался к Госкомстату, где раньше находилась его кридитная контора. Потом он сам много раз становился вкладчиком и инвестором, не раз и не два терял свои деньги, видел, как протекают банкротства, как собираются толпы и требуют кровные. Не слишком приятное зрелище, особенно когда не можешь спрятаться за строем охраны.

На сей раз Игорь не на шутку испугался инвесторов. Он, вроде, не сильно виноват, но всё равно, бегать станут за ним…

Нет, не только из-за этой истории закрыл он свой «Мегаполис». Фирму давно лихорадило, прибыли сменялись убытками, он словно находился на качелях, могущих в любой момент оборваться, но эта история с Мищенко, с «МОНИКИ» и с подмосковным правительством стала последней каплей. Если бы не инвесторы, Игорь, вероятно, ещё продержался бы несколько месяцев. Но и Леонид, тот тоже закрыл свой бизнес.

Вот так и получилось, что Леонид Трегубов устроился зав. отделом в «Инвестком» и пригласил Игоря. Вообще-то Игорь не очень хотел в «Инвестком», с корпорацией у него были давние счеты. Если бы в «Инвесткоме» существовал чёрный список, Игорь, вероятно, оказался бы в нём.

Выяснилось, однако, что никакого чёрного списка не существует в природе. Заведующая Перовским отделением – ещё несколько недель назад она работала главным экспертом на Чистых прудах и не очень понимала, в чём состоит её новая работа, – с Игорем была чрезвычайно приветлива: «Вы опытный человек, умеете работать. Леонид мне о вас рассказал. Желаю удачи». И всё, никаких инвестиционных сделок, деталей, никакой информации, будто Игорь всю жизнь проработал в «Инвесткоме». Леонид тоже молчал. Вскоре стало ясно, почему – недели через две он перешёл в «Миэль». Игорь встретил его года через три. К тому времени Трегубов давно ушёл из «Миэля» и подвизался на государственной службе. «В нашей стране лучше всего быть чиновником, – со знанием дела самодовольно изрёк он. – Главное, ладить с начальством».

Секретарша – она в отделении бо́льшую часть времени оставалась за главную – дала Игорю подписать трудовой договор. Как он и ожидал, Игорь уже знал немного местные порядки, в одном экземпляре.

– Положено в двух, – напомнил Игорь, – один хранится в «Инвесткоме», другой у меня.

– У нас положено только в одном, – отрезала секретарша. Девица была из породы дрессированных исполнителей, не привыкших подвергать сомнению распоряжения свыше, спорить с ней было бесполезно. Не согласен, уходи.

Дежурств Игорю сразу дали много, однако дежурства оказались исключительно странные: телефон звонил почти непрерывно, но это не были звонки от потенциальных клиентов. По дежурному телефону звонили эксперты, разыскивавшие друг друга и заведующую, которой никогда не оказывалось на месте, секретарша болтала с кавалерами, звонили домой и из дома. Вообще жизнь в отделении текла удивительная: люди бродили по коридорам, стояли группами, часами курили на ступенях у входа, обсуждая текущие новости, клиентов практически не было, лишь изредка кто-то заходил на консультацию и совсем уж редкие счастливцы заключали договора. Перекусить в Перовском отделении было негде. Раньше в «Москомрегистрации» имелась большая столовая, единственная на весь район – теперь на её месте располагался «Инвестком». В восемнадцать часов в «Москомрегистрации» закрывали центральный вход. В «Инвесткоме» имелась вторая дверь, но никто не удосужился сделать вывеску и повесить объявление, клиенты об этой двери не знали, в вечерние дежурства эксперты сидели как в бункере в полной тишине. За два месяца Игорь почти ни с кем не познакомился. Да и с кем знакомиться, если люди постоянно менялись? Лишь немногие ожидали, что что-то изменится. Игорь тоже ожидал, а пока старался бывать в «Инвесткоме» пореже, приходил только на дежурства. Работал один Гейдар. Игорь не был любопытен и общителен, но и до него доходили слухи: Гейдар – азербайджанец, на него работают родственники, чуть ли не вся диаспора… Одни говорили с завистью, другие почти с восторгом… Сейчас Игорь корил себя. Его, как это часто с ним бывало, подвело отсутствие любознательности. Разговоры про Гейдара он пропускал мимо ушей. Не узнал даже, что Гейдар делает инвестиционные сделки. А ведь не только по углам про Гейдара говорили, но и лекторы тоже… Эти не прямо, намёками… Игорь слушал – и ничего не понял… из-за жоп…

9

Собственно, лекторы и были главным впечатлением за два месяца, проведённых в Перовском отделении…

10

Игорь нередко задумывался о том, как устроен «Инвестком». Вроде новорусская фирма, хитрая. Не платит налоги, зарплаты – по липовым ведомостям, трудовые договора – в одном экземпляре, то есть риэлторы у неё на крючке, и она, если что, их подставит. Все документы хитроумно составлены юристами, естественно, в пользу «Инвесткома». А с другой стороны, что-то было в «Инвесткоме» советское, а может, новорусское перемешалось с советским, не разберёшь. Во-первых, план. Плановый отдел на целый этаж в главном офисе на Щербаковской во главе с бывшим госплановским чиновником. И система советская: каждому отделению спускается разнарядка. Тоже, как в Советском Союзе, – с потолка… или нет, от достигнутого. Или, скорее, от желаемого. То есть вечный рост. Всё по-прежнему, только компьютеры вместо арифмометров. Во-вторых, идеологическая работа. Когда стало ясно, что Перовское отделение тонет и занимает место в самом хвосте, прислали нового командира – Кулика, но главное – лекторов…

…Кулик, главный менеджер, брошенный на прорыв, был поначалу малозаметен. Пообещал побеседовать с каждым риэлтором персонально и объявил с завтрашнего дня лекции: строго обязательно, вплоть до увольнения. Он, видно, верил в магическую силу этих лекций – и заперся на время за бронированной дверью.

11

Итак, в строго назначенный час в сопровождении Кулика, который, показалось Игорю, отчего-то заискивал перед лектором, появился главный идеолог «Инвесткома» – толстопузый, криво- и коротконогий, рябоватый, рыжеватый, с узким лбом, маленькими глазками, огромным носом и сразу с несколькими перстнями на коротеньких жирных пальцах. Но самое яркое впечатление – жопа. С каждым шажком она колебалась от собственной тяжести. Размера эдак не меньше восьмидесятого. Судя по виду, еврей. Игорь генами, что ли, потому что тоже был евреем, или по сильно измятому, мешковатому костюму почуял в Разбойском, такова была фамилия лектора, какую-то неистребимую, даже нарочитую, местечковость. Притом сразу видно, плут. Одним словом, Шейлок[11]. Очень обаятельный, жовиальный, как говаривал Бабель, и вместе с тем донельзя уродливый Шейлок. Каким, собственно, Шейлок и должен быть.

– У вас, мне сказали, отстающее отделение, – начал Шейлок-Разбойский; впрочем, это позже Игорь поименовал его Шейлоком, тогда же присутствовало лишь лёгкое любопытство, – руководство «Инвесткома» послало меня научить вас делать настоящие деньги. Из всех искусств – это самое главное. Не кино, как, если вы помните, говорил Ленин, а именно – делать деньги. Большие деньги. Нас учили в прошлой жизни, что всё зло в мире – из-за денег, из-за презренного металла. Что из-за денег люди ненавидят друг друга. Что надо устранить деньги, и сразу наступит рай на земле. А сами в это время посылали зэков на золотые и платиновые рудники, продавали из-за денег сокровища Эрмитажа, открывали в Швейцарии тайные счета партии. Деньги партии и сейчас работают, есть уполномоченные люди, а может, и лежат где-то. Счета за границей. Никто не знает, сколько этих денег и где они. Есть красные олигархи, выросшие на деньгах партии. Может быть, не самые видные, но зато их много. Последний, кто знал про деньги КПСС всё, – Николай Ефимович Кручина. Выпал с балкона собственной квартиры на пятом этаже сразу после ГКЧП. Вы верите, что он свалился сам? А ведь он унёс с собой тайну. Тайну миллиардов долларов, которыми кто-то распоряжается. Я так думаю, вернее, слышал от умных, знающих людей, – поправился Разбойский, – что ГКЧП устроили специально, из-за больших денег. Не поделили и устроили оперетку…

Помните, писали «жёлтый дьявол», «золотой телец» – это и есть Бог, которому тайно, стыдясь, всегда поклонялось человечество. Лгали, стыдились, а поклонялись. Потому что деньги – вот он, Бог. Свобода – это когда поклоняются деньгам, а не усатым вождям…

Вот вы думаете, Советский Союз развалили демократы, Ельцин. Да ничего подобного. Кишка тонка. Советский Союз развалил КГБ, потому что гэбисты решили его приватизировать. Вам и не снилось, какие деньги вывозили в последние годы перед крахом… Вся наша жизнь крутится вокруг денег, вокруг прибыли… как Земля вокруг воображаемой оси… Мир так устроен…

Знаете, почему Бог изгнал Адама и Еву из рая? Потому что они вкусили от древа познания и увидели, что Бог любит деньги как простой смертный, что он жадный. А Бог был лицемером.

Я вам так скажу: деньги – это главное. Всё остальное можно купить. Деньги сделали обезьяну человеком. И продолжают делать. Помните поговорку: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек». Только на месте бумажки из ДЕЗа или откуда-нибудь ещё представьте толстенькую пачку зелёненьких купюр.

Я за что люблю современную Россию, – продолжал Разбойский, – за то, что мы перестали лицемерить. От рабочего до министра всем нужны деньги.

Почему-то в «Миэле» давно поняли, – подошёл к главной своей теме лектор, – что надо делать деньги, деньги, деньги. А мы всё ещё занимаемся благотворительностью. Жалеем бабушек-дедушек. С каждой сделки в «Миэле» получают десять тысяч баксов, – Разбойский остановился, обвёл взглядом зал, убедился, что никто не спит и все внимательно слушают, удовлетворённо хмыкнул, поднял вверх свой толстенький, пухленький палец и повторил, слегка возвысив голос, – десять тысяч зелёных. Я подчёркиваю: десять тысяч баксов. Зелёненьких. Хрустящих. С Бенджамином Франклином. А у нас в «Инвесткоме» только пять. И то – это в среднем по «Инвесткому». А у вас – не стыдно? За всё отделение пашет один Гейдар. Главный эксперт, главный передовик, главный санитар, наша главная гордость – всё в одном лице. Гейдар, если хотите знать, – не просто риэлтор, пользующийся инвестициями как инструментом. Он – строитель новой Москвы. Москвы XXI века. «Инвестком» именно в такие проекты, как у Гейдара, делает свои инвестиции. Не только потому, что выгодно, но и из идейных соображений.

«Что-то очень мудрёно, – подумал Игорь, – какие-такие проекты? Какие идейные соображения?» – он решил спросить об этом после лекции, но быстро забыл.

– Москва – вы не смейтесь – это город для богатых, даже для очень богатых, – продолжал между тем Шейлок. – В Париже, Лондоне, Нью-Йорке есть специальные районы для бедных и богатых. Да, отдельно резервации для бедных и отдельно районы для сливок общества. Совсем два разных города. И в Москве, пройдёт лет десять, будет то же. Полная сегрегация. Зачем какой-нибудь бедной бабушке жить в Москве, да ещё в центре, где метр площади стоит десять тысяч зелёных. Не хватит ей дальнего Подмосковья? У нас разница в доходах между богатыми и бедными намного больше, чем в Америке, я не говорю о Европе. Значит, и жить нам сам Бог велел раздельно. Мы идём к тихому апартеиду. Семнадцатый год не должен повториться. Вы думаете, наши богатые, наши форбсы так безумны, что не извлекли никаких уроков? Нет, они сделали выводы. Есть такая закономерность: революции совершаются в столицах, а побеждают в провинции. Так вот, есть план – в столице не будет бедных, рабочих, никакого горючего материала. Москва станет городом только для богатых. Да и вообще, России – если жить от нефтяной трубы и от газа, – население нужно вдвое меньшее. Бедные, алкоголики – это балласт, который постепенно вымрет.

Разбойский буйно фонтанировал гигантскими проектами. Художественный тип, он, не стесняясь, рисовал свою антиутопию. «Или в самом деле близкое будущее?» – засомневался Игорь. Моментами Игорю начинало казаться, что Разбойский-Шейлок сумасшедший. Есть такие виды нарушений психики, когда бред проявляется в каком-нибудь одном пункте, а во всём остальном человек совершенно нормален. Объелся Оруэлла и не переварил. Однако, было ли то, что говорил лектор, действительно сумасшествием или циничной правдой?

Между тем Разбойский продолжал рисовать любимую свою картину.

– Представьте себе огромное ядро в центре. Оно состоит из элиты и суперэлиты, форбсов. Это нефтяные и газовые короли, металлургические и угольные бароны, финансисты, банкиры, крупные чиновники и политики, девелоперы, богатые инвесторы и бизнесмены, телезвёзды, спортсмены, артисты, отдельные учёные, писатели, художники, врачи, успешные риэлторы, депутаты. Форбсы живут внутри Садового кольца, на Золотом острове, Остоженке, в тихих арбатских переулочках, на Золотой миле. Вокруг них вроде оболочки – врачи, учителя для богатых, институтские преподаватели, журналисты, юристы, повара, прислуга, охранники, обслуживающая форбсов интеллигенция, госслужащие рангом повыше. Следующая оболочка – опять обслуга, но помельче: продавцы, учителя, врачи, но не для форбсов, юристы, адвокаты, но не модные, журналисты из оппозиции, писатели, но которых мало кто читает, чиновники помельче или те, что не берут взятки, вернее, те, которым не дают взятки, всякая обслуга для обслуги. И, наконец, самое дальнее кольцо – пролы. Эти в самых отдалённых районах, вроде Бирюлёва и Капотни.

– Кто такие пролы? – поинтересовался у Разбойского кто-то из риэлторов, – пролетарии, что ли?

– Рабы. Читайте Джорджа Оруэлла[12], – подсказал Игорь.

– Можно считать и так, – согласился Разбойский, – пролетарии-рабы, – он сделал характерный жест, пощёлкав себя по горлу. – Их время закончилось.

– Это новая Москва, – продолжил фантазировать Разбойский, – Москва Дерипасок и Прохоровых…

– И Ксении Собчак, – подсказал кто-то с места.

– И Ксении Собчак, – подтвердил Разбойский. – О ней мы как-нибудь поговорим с вами отдельно. Все богатые люди из России и СНГ, – продолжил Разбойский, – покупают недвижимость в Москве, потому что это самые лучшие инвестиции. Вечный двигатель. Пусть стоят пустые кварталы для богатых, с охраной, с обслугой. Современная экономика так устроена, что ей необходимо неравенство и перепроизводство. Пустые дома, всё новые и новые квадратные метры, новые инвестиции… Экономика как велосипедист, – перестанут крутить педали, она рухнет… В Москве процентов десять инвестиционных квартир, а будет больше… Значительно… Чем больше таких квартир, тем выше цена, тем больше прибыль… Один мой знакомый из Казахстана, заслуженный металлург, Герой соцтруда и всё такое… он очень здорово погрел руки на приватизации… Приехал в Москву и купил сразу десять квартир в высотках. Потом поехал в Лондон… Сидит на берегу, то Темзы, то Сены, ест-пьёт, а цены растут. И будут расти…

Новая Москва встанет на семи холмах, отстроится, подобно граду Китежу. Вширь и ввысь. Главная линия «Инвесткома» – всех расселить по своим местам, всем воздать по заслугам и на всех заработать. Форбсам – форбсово, пролам – пролово. Ради этого стоит работать в «Инвесткоме». Стать богатыми как финансисты. Риэлтор – это звучит очень гордо, – провозгласил Шейлок-Разбойский-Мюнхаузен, – у меня есть друзья среди риэлторов, которые купили квартиры в Париже и в Лондоне.

Закончив рисовать картину будущей классовой Москвы, города для инвестиций и супербогатых, поделённой на белые и чёрные районы, Разбойский принялся объяснять, как заработать много денег. Оказалось, что некий его знакомый, то ли сдуру, то ли, наоборот, по заранее досконально разработанному плану, энное количество лет назад вступил в ЛДПР. После успешных выборов, когда спонсорские деньги не были ещё истрачены, новоиспечённые депутаты отправились прожигать жизнь в речной круиз. Приятель Разбойского, естественно, с ними. Вот тут, между пивом, водкой и девочками и настало время нашего героя – он сумел убедить депутатов покупать квартиры в Москве, причём исключительно через него. ЛДПРовцы на радостях деньги особенно не считали – понятно, что немалая их часть оказалась в карманах дружка Разбойского. Этот дружок со временем так освоился в партии, что даже приглашал Разбойского выпить на брудершафт с самим Владимиром Вольфовичем; он, ни много ни мало, стал личным риэлтором самого Жирика…

– Да что ЛДПР, – продолжал Разбойский, плутовски улыбаясь, – есть ведь и «Единая Россия». Там тоже нужны квартиры. Владимир Владимирович и его друзья, тот же Тимченко[13] – превосходные клиенты. Депутаты из «Единой России» звонят напрямую Козлецкому. Но бывает и мне, иногда, – не смог удержаться оратор.

Шейлок, впрочем, оказался вполне беспринципным. Вслед за «Единой Россией» призвал вступать в КПРФ, поскольку деньги не пахнут и поскольку это партии-сёстры, вышедшие из одного чрева. Ради денег можно молиться даже на Ленина. А уж Зюганов и компартия – эти не настоящие коммунисты, у них просто бизнес такой: делать вид, что защищают пролов.

– Сколько квартир в Москве у Абрамовича? – неожиданно поинтересовался Разбойский. – А ведь каждому олигарху нужен свой риэлтор.

Оказалось, что не только олигархам, но и деятелям искусства, спортсменам, иностранцам. Впрочем, можно и не гоняться за знаменитостями. Один из друзей поклонника Мамоны вместо этого ходил в баню: парился, сидел голый, пил пиво и раздавал визитные карточки, предлагая свои услуги. Вскоре собралась большая компания – наш голенький герой всем помог купить по квартире, а у кого не хватило денег – обменять старую. Другой приятель Мюнхаузена – вообще приятелей у Разбойского, судя по его рассказу, было что песчинок на берегу – любил играть в футбол. Понятное дело, компания там собралась серьёзная, статусная, и этот приятель обеспечил риэлторскими услугами целую армию футболистов.

– А вот ещё пример, – продолжал Разбойский, – рейдер. Этот выселяет алкоголиков из Москвы. Делает благое дело. Очень, кстати, хорошо зарабатывает. И алкаши всегда у него довольны, потому что он поселяет их – хоть в Вязниках, хоть в Петушках, хоть в Орехово-Зуево – недалеко от пивного магазина. Даёт им денег на первое время, но, главное, смотрит, чтобы была компания.

– Как-то на пари, – начал хвастаться Разбойский, переключившись с алкоголиков, – я без труда перечислил сто пятьдесят способов найти денежных клиентов и ещё двадцать пять, как растрясти их кошельки. Но это мало знать, это надо уметь, – заключил он.

– Так что, какое главное качество риэлтора? – спросил вдруг Шейлок.

Все молчали. Разбойский, явно торжествуя, провозгласил:

– Главное для риэлтора вовсе не недвижимость. В недвижимости разберётся каждый дурак. Самое важное качество: компанейский характер. Вам нужен язык без костей и чудовищное бесстыдство. Врать в глаза – вот что вам нужно. Брать деньги и не стесняться. Цыгане – прирождённые риэлторы. Учитесь у них. У нас есть специальные курсы в центральном офисе не только для начинающих, но и для маститых риэлторов. Мы не учим собирать документы. Мы две недели учим наглости. Только наглости. Психологические тренинги. Всё остальное приложится. Ради воспитания нужной ментальности мы даже водим мужчин и женщин в общую баню.

Вы знаете, что такое сетевой маркетинг? У нас те же приёмы. Каждый риэлтор обязан быть психологом. Использовать, если хотите, психотропное оружие.

А теперь повторяйте за мной, – приказал Разбойский и стал диктовать:

Я люблю деньги. Я хочу быть богатым.

Я люблю «Инвестком». Я предан «Инвесткому».

«Инвестком» – самая лучшая фирма.

Я буду работать в «Инвесткоме».

Я заставлю клиентов поверить в меня.

В «Инвестком» и в меня, и заработаю много денег.

Он заставил повторять эти слова раз пятнадцать или двадцать, всё ускоряя темп, так что в конце концов всем стало очень весело и все начали думать, что так всё и есть на самом деле. Что все они любят «Инвестком» и заработают много денег.

12

Вторая лекция состоялась через неделю. Лектор вроде был тот же – такой же толстопузый, криво- и коротконогий, рябоватый, рыжеватый, узколобый, с маленькими глазками и огромным семитским носом, и говорил примерно то же самое: про «Миэль», про Москву для богатых, про силу и власть денег, про «Инвестком», заглатывающий конкурентов, подобно тому, как факир заглатывает огонь. Опять же повторялись байки об ЛДПРовце и о голом риэлторе. Из нового Разбойский рассказывал о знакомой, бравшей с клиентов двойную цену, потому что ей требовались дорогие лекарства. Знакомая эта была так непосредственна и самоуверенна, так безапелляционно умела разговаривать, что клиенты терялись и платили по полной катушке, вдвойне, а потом, повозмущавшись, очень охотно посылали к ней своих приятелей и знакомых, так что у риэлторши не только не было отбоя от заказов, но и стояла длинная очередь – люди вовсе не добрые твари, им приятно, когда других дурят не меньше, чем их.

Да, всё было вроде то же, и лектор как будто тот же самый, но что-то всё же не так. Это что-то мешало Игорю сосредоточиться. У второго лектора (вроде тот же самый?) гузка явно была меньше. То есть сказать «гузка» было неправильно, она была большая, размера шестьдесят шестого или восьмого, правильнее назвать задница или жопа, – но явно меньше, чем в прошлый раз. Не мог же Разбойский так сильно похудеть за неделю; тем более казалось странным, что похудела только задница, во всём остальном лектор оставался совершенно прежним. Большую часть лекции Игорь промучился, пытаясь угадать, что произошло с лектором, он начинал думать, что забыл за неделю, что в прошлый раз померещилось, а на самом деле гузка была меньше. Не могло же быть двух совершенно одинаковых людей с разными гузками. Или могло? Порой Игорю казалось, что он сходит с ума. Это было навязчивое состояние: тот или не тот? Клоны? Но ведь и лекция была та же, чуть ли не слово в слово. Надо бы у кого-нибудь спросить, но было неудобно.

Только после лекции Игорь подошёл к Гейдару. С тем всегда было легко разговаривать. Он, хоть и звезда отделения, но был приветлив, весел и уважителен. К тому же Гейдар был чуть ли не единственный знакомый, другие оставались на одно лицо.

– Их два брата, клоны, – сообщил Гейдар. – Один заведует отделением на Октябрьском поле, другой – в самом центре, на Арбате. Бывшие фарцовщики. У них имелась своя фирма: шили тапочки, помните кооперативы при Горбачёве? Потом занялись книгами, а уже оттуда – в недвижимость. Дружили с Выхинскими бандитами.

– Откуда ты знаешь? – заинтересовался Игорь.

– Мои соседи. Бандитский район. Бабушка у них всю жизнь торговала в керосиновой лавке. Мотя Беньяминовна.

– А что за курсы «Долой стыд», не знаешь?

– Старший, это тот, у которого жопа больше, психолог. Вроде бы даже профессор. Он и организовал курсы в «Инвесткоме». Они там здорово зомбируют на этих курсах. Гипноз, аутотренинг, ещё какая-то хрень. Я работал с одним парнем после этих курсов. Он был зомбированный, точно. Трудился двадцать четыре часа в сутки. На улицах, в транспорте заговаривал, всем раздавал визитки. Подъезжать умел здорово. Женщину как-то во время секса начал уговаривать насчёт расселения.

– Уговорил?

– Получил в глаз, – усмехнулся Гейдар, – ходил с фонарём недели три.

– А младший? – полюбопытствовал Игорь.

– С младшим, Ионой, мы учились в школе, только он на два класса старше. Карьерист, рвался пролезть в ВКШ![14] Что-то у него там не срослось, может потому, что еврей. До «Инвесткома» он успел несколько лет побыть чёрным маклером. Очень прыткий, ни от чего не отказывался, ни от каких вариантов, тем более имелась бандитская крыша.

13

Видимая деятельность Кулика в Перовском отделении началась с собрания отдела, в котором числился Игорь. К этому моменту сотрудники, промаявшись больше месяца на бессмысленных дежурствах и прослонявшись от скуки по коридорам, начинали разбегаться, а некоторые ушли в «Миэль» вслед за Леонидом Трегубовым. Люди в отделе по большей части были новые и мало знакомы друг с другом, никто точно не знал, сколько в отделе сотрудников и скольких недосчитались за последнее время.

– Будем принимать кардинальные меры, – бодро пообещал Кулик, открывая собрание, – я связался с кадровым центром, со дня на день нам должны прислать нового заведующего. Его рекомендовал сам Генрих Исаевич. Научит работать по новой системе. Скажу по секрету: за него очень большая конкуренция, но я решу вопрос, чтобы он пришёл к вам.

– Это с курсов «Долой стыд», что ли? – спросила немолодая риэлторша, знакомая с Куликом ещё по Чистым прудам. – Будет нас зомбировать? А может, лучше по-старому, просто навести порядок? У нас есть и свои кандидаты. Например, Валентина Зайчатова, очень серьёзная девушка. Суперответственный человек.

Кулик, к удивлению Игоря, не стал настаивать на своём кандидате. Минуты две он стоял молча, словно собираясь с мыслями, потом проговорил неуверенно:

– Пожалуй, мы пообщаемся и примем решение. Люди с курсов у нас на вес золота. Есть ещё кандидаты?

Игорь подумал, что, наверное, самый достойный кандидат – он. Много лет возглавлял фирму. Наверняка справился бы лучше, чем эта Зайчатова. Но было очевидно, что никто его не предложит. Никто его здесь не знал. Да и он сам – сказалось отсутствие интереса к людям и необщительность – ни с кем не познакомился из отделения. Сейчас, на собрании, присутствующие казались ему серой однородной массой, он не различал лиц. Если он предложит свою кандидатуру, они, скорее всего, будут против. Уж точно никто не выступит за. Игорю даже почудилось что-то враждебное в людях, сидевших вместе с ним в зале. К тому же имелось и ещё одно обстоятельство: его инцидент с Козлецким. Тот наверняка помнит. Если Игорь предложит себя в заведующие, его фамилия может дойти до директора. Пожалуй, не стоило светиться.

Пока Игорь размышлял и сомневался, стали говорить о другом, так что вопрос решился сам собой. Но в душе оставался осадок – непонятная смесь разочарования и одновременно облегчения, к этим чувствам примешивалось нехорошее чувство к Зайчатовой. Скорее всего зависть. Игорь не был с ней знаком, но ему неприятно было от мысли, что, возможно, придётся работать под руководством молодой, неопытной девочки.

14

Кулик, как и обещал, встречался с каждым риэлтором персонально. Очередь Игоря подошла почти в самом конце. Для себя он решил – уйти после разговора с Куликом, если, конечно, не произойдёт чуда. Тайно Игорь надеялся – знал, что совершенно напрасно, но всё равно надеялся, – что Кулик предложит заведовать этим отделом, или другим. Стоит Кулику узнать его послужной список и как здорово несколько лет назад он сумел раскрутить свою фирму.

Кулик восседал за столом, вальяжно развалившись в широком кресле. Игорь обратил внимание на его дорогой костюм, усыпанные бриллиантами запонки и заколку на галстуке. Этот бонвиван словно прилетел с другой планеты и казался совершенно чужеродным среди скромно одетых небогатых риэлторов. Кулик улыбался вполне доброжелательно, но свысока, что сразу покоробило Игоря, – у себя на фирме он никогда такого не допускал. Сбоку у стола примостилась Зайчатова.

– Ну-с, вы человек опытный, где вы работали раньше? – не без апломба поинтересовался Кулик. Игорю показалось, что это слегка похоже на допрос, но он решил допить чашу до дна.

– У меня была своя риэлторская фирма, несколько лет я работал очень успешно. И до этого тоже: был председателем кооператива, директором финансовой компании, – Игорь надеялся, что его сообщение должно произвести впечатление, особенно в сравнении с Зайчатовой.

– Вот как, – насторожился Кулик, – что же с вашей фирмой?

– Решил закрыть. Доходы упали, риски выросли. Аренда, реклама… Люди, сами знаете… игра не стоит свеч. Конъюнктура изменилась… Происходит концентрация капитала.

– Бывает, – согласился Кулик. – Бизнес – это искусство. Не у каждого получается.

В его словах Игорю послышалась издёвка. Конечно, у него был не «Инвестком», где Козлецкий мог позволить себе ни за что выгонять риэлторов. Кулику явно не требовался его опыт. Кулика вполне устраивала эта девчонка Зайчатова. Бессловесная, смотрит в рот, ловит каждое его слово. Интересно, какой он сам бизнесмен и кем был раньше? Говорили, что Кулик познакомился с Козлецким во время катания на лыжах в Италии. Козлецкий будто бы сильно грохнулся на склоне, а Кулик подоспел первым – помог подняться и стал обхаживать будущего хозяина. Вот и все его заслуги перед «Инвесткомом», чтобы Козлецкий назначил его главным менеджером. Впрочем, тут и ещё имелась интрига – Козлецкий как раз решил избавиться от прежнего главного менеджера, Петрова, бывшего школьного приятеля и одного из самых первых сотрудников «Инвесткома».

– И что же, у вас осталась серьёзная клиентура? – продолжал допытываться Кулик. – Или только для себя, любимого?

– Клиентура осталась, к сожалению, у агентов, – стал объяснять Игорь. – Я платил агентам шестьдесят процентов за те варианты, что они приводили сами. Оттого, может быть, и пришлось закрыть фирму, – сообщил Игорь не совсем впопад.

– Да, демпинг, – кивнул Кулик, – у нас это не годится. «Инвестком» – фирма номер один. Крупнейшая в Европе. Самая известная. Мы даём нашим экспертам стол и имя корпорации и берём за это семьдесят процентов.

– Скорее, пол-стола, – уточнил Игорь. Он решил резать Кулику правду-матку.

Кулик недовольно нахмурился, но ненадолго.

– Вы слушали лекции? – перевёл он тему. – Братья Разбойские – очень большие эрудиты.

– Да, – согласился Игорь, – клоны. Я промучился целую лекцию, пытаясь понять, один это человек, Разбойский, или два. Предположил, что один, но обнаружил одно серьёзное различие между ними.

– Задницу? – улыбнулся Кулик.

– Да, задницу, – подтвердил Игорь. – Что касается содержания: «Москва для богатых» ничем не лучше, чем «Россия для русских» или «Чемодан, вокзал, Россия»[15].

– Вы настроены негативно, – констатировал Кулик.

– Скорее, да, – согласился Игорь.

– Генрих Исаевич очень серьёзный психолог, блестящий пиарщик, разработал очень действенный метод внушения, его даже за границей переводят, – обиделся Кулик.

– Может быть. Я не специалист, – пожал плечами Игорь.

– Ну, вот мы с вами и поговорили, – улыбнулся Кулик, – вы сказали мне больше, чем собирались. Мы нашли общую точку.

– Пятую? – хотел было сострить Игорь, но промолчал. Он не понял, что имел в виду Кулик. Тоже какие-то психологические штучки.

Минуту назад Игорю казалось, что после шутки насчёт задниц Разбойских Кулик потеплел. Главный менеджер явно не был лишён чувства юмора. Может, и лекции – своеобразное проявление этого чувства. Начальству позволительно чудить.

Кулик поднялся.

– Подумайте и решайте насчёт работы. Вы знаете, мы очень многих уволили, – похвастался Кулик.

– Да, обязательно, – поспешно сказал Игорь, тоже поднимаясь.

До последнего он не исключал, что Кулик сообщит ему об увольнении со всем своим инвесткомовским чувством юмора. Ведь многих так и уволили – после собеседования и без видимых причин. Без всякого объяснения. Люди так и не догадались, почему. Скорее всего, Кулик решил, что людей в отделении слишком много, нужно сократить часть риэлторов, закрутить гайки и укрепить дисциплину, а потом набирать заново, а заодно и показать собственную крутизну. В «Инвесткоме» подобные децимации[16], или чистки, на управленческом языке они назывались «освобождением от балласта», практиковались регулярно. Но Игорь узнал об этом много позже из ораторских упражнений Разбойского. Такова была инвесткомовская феодальная система, однако в корпорации отчего-то считали, что это и есть управление персоналом.

В этот раз Игорь не стал прощаться по-английски. Он позвонил Валентине Зайчатовой, которая за всё время разговора с Куликом так и не проронила ни одного слова, и сообщил о своём решении.

Года через два Игорь случайно встретил риэлторшу, которая предложила Зайчатову в заведующие.

– Как дела у Валентины? Заведует? – с внезапно проснувшейся ревностью поинтересовался он.

– Нет, ушла. Её в «Инвесткоме» сильно подставили, – сообщила риэлторша.

– А вы?

– И я тоже, – нехотя призналась та.

15

За шесть-семь лет до Перовского отделения, в самой середине девяностых, Игорь чуть больше года проработал в «Инвесткоме». В то время «Инвестком» не стал ещё огромным спрутом-монополистом, разбросавшим отделения, словно щупальцы, по всей Москве и ближнему Подмосковью, в которых трудились тысячи подневольных риэлторов; корпорация не поглотила ещё ни Московскую Центральную Биржу недвижимости, ни десятки разных мелких фирм. Концерн, правда, являлся одним из крупнейших в Москве и занимал целый этаж в здании захиревшего НИИ на Щербаковской улице недалеко от Измайловского шоссе, где в высотке Госкомстата располагался флагман российского вторичного рынка недвижимости «Интероксидентл». Именно «Интероксидентл» в те дни считался первым в России – сразу в Санкт-Петербурге, в Москве и в Нижнем Новгороде.

Имя Дэна Коркорана, заезжего американца из Калифорнии, как говорили, асса в торговле недвижимостью, внедрявшего американскую систему, напоминавшую сетевой маркетинг, но в конечном итоге так и не прижившуюся, – возможно, он придумал эту систему специально для России, потому что неизбалованных русских агентов можно было как угодно эксплуатировать, – так вот, имя Дэна Коркорана гремело среди риэлторов, а о Козлецком никто пока не слышал. Но всё менялось на рынке очень быстро. «Интероксидентл» рухнул в конце тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Говорили, что Коркоран позаимствовал на фирме полтора миллиона долларов, уехал на Кипр и не вернулся, но не исключено, что крах был подстроен конкурентами. Так ли, нет ли, совершенно верно лишь то, что все расчёты за недвижимость проходили в это время через фирмы[17], деньги неоднократно прокручивались, вкладывались в недвижимость, в ГКО, в голубые фишки, иногда их банально тратили в расчёте на новые – это была пирамида и, как всякая пирамида, она должна была раньше или позже обрушиться. Так и произошло. Вслед за «Интероксидентл» в Санкт-Петербурге из-за начавшейся паники разорились ещё с десяток фирм, продавцы квартир в какой-то момент оказались без денег, началось многолетнее следствие. В московском офисе «Интероксидентл» вслед за Санкт-Петербургом начались обыски, он закрылся и, как оказалось, навсегда. Вот тогда «Инвестком», объединившийся вскоре с Московской Центральной Буржей недвижимости, и вышел в безусловные лидеры на вторичке[18], намного опередив конкурентов. Это произошло в самом конце XX века, но когда Игорь в девяносто пятом году пришёл в «Инвестком», тот был всего лишь крупной фирмой с единственным офисом.

Ещё продолжался, склоняясь к закату, золотой век риэлторов, уместившийся в одну пятилетку. По всей России, а в Москве особенно, шло расселение коммуналок. В коммуналках, по новорусской терминологии, жили лохи, то есть люди нетребовательные и податливые, на них можно было заработать тысячи, а нередко и десятки тысяч долларов. В гонке расселения коммуналок «Инвестком» находился среди безусловных лидеров – зарабатывал капитал, позволивший вскоре стать монополистом. Впрочем, и в девяносто пятом году «Инвестком» был очень богатой фирмой, хотя мало кто знал, откуда происходило это богатство.

Перепадало от расселений и риэлторам. В те годы платили всего восемнадцать процентов от прибыли – не тридцать, как стали платить позже, – но эти восемнадцать были значительно весомее. Именно в начале лихих девяностых, когда миллионы людей бедствовали, родилась легенда, отчасти справедливая, об очень высоких заработках риэлторов. На самом деле далеко не все, кто занимался недвижимостью, процветали, многие едва перебивались, но в «Инвесткоме» действительно очень неплохо зарабатывали на расселениях.

К середине девяностых, когда Игорь пришёл в «Инвестком», старые сотрудники начали забывать, а новые и вовсе не знали, что ещё недавно фирма работала как биржа[19]. Мода на биржи проходила по всей стране и в то же время не было ещё ни тысяч полубезработных агентов и экспертов, перебивающихся случайными сделками, то есть жестокой внутренней конкуренции, ни пустых, поглощающих время дежурств, а фирмам достаточно было обычной рекламы и не требовались многочисленные уловки, чтобы заполучить клиентов.

Игорь пришёл в «Инвестком» почти вовремя, лишь чуть-чуть опоздал, это было ещё золотое время. Позже он подсчитал – выходило тысячи две долларов в месяц. Не самые большие деньги, но раз в десять больше средней зарплаты.

16

С конца восьмидесятых жизнь у Игоря протекала словно на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз. В самом начале, при Горбачёве, едва вышел закон «О кооперации», он, с полгода протолкавшись в очередях, зарегистрировал большой медицинский кооператив. Это оказалось очень успешное начинание – кооператив процветал, в регистратуре на запись постоянно стояла очередь, но сам Игорь скоро стал жертвой. Тогда ещё не знали такое слово, «рейдерство», но он стал жертвой именно рейдерства. В законе о кооперации, вышедшем из недр советской системы, – недаром Горбачёв, проталкивая закон, ссылался на Ленина, хотя Ленин имел в виду совсем другую кооперацию, – имелся роковой недостаток. Члены кооператива могли работать по-разному, могли и вообще не работать, но на собрании все имели равные голоса. Ложный дух коллективизма явно превалировал над здравым смыслом и частной инициативой. Не случайно очень многие кооперативы оказались вскоре поражены склоками, немалое их количество распалось, погрязло в судах, в иных по многу раз менялись председатели, с кооперативов начались заказные убийства. Это была несовершенная помесь социализма с капитализмом. Кооперативы оказались столь же противоречивы и двойственны по своей организации, как и вся горбачёвская перестройка.

Игорь Полтавский проходил это на себе – он стал одним из первых председателей, кого подсидели. Он подал в суд и выиграл – то был один из самых первых процессов по кооперативам, а потому дело рассматривали сразу в Мосгорсуде, но от одержанной победы ничего не изменилось. Суд длился очень долго и к тому времени, когда он выиграл суд, Игорь давно создал новый кооператив. В этот раз Игорь Полтавский пробыл председателем до конца, но в девяносто втором кооператив умер естественной смертью – у людей, потерявших сбережения и замученных гиперинфляцией, не стало денег на врачей. К тому же раньше до трети пациентов приезжали из Закавказья, но теперь в Закавказье полыхали межнациональные войны.

Проявилась и ещё одна закономерность: с началом российских реформ кооперативы ускоренно вымирали, как реликты позднесоветской эпохи, уступая место более совершенным капиталистическим формам.

Пока кооператив приносил доход, Игорь вместо того, чтобы развивать бизнес, занялся политикой. Он был демократом и либералом по убеждениям, участвовал в создании партии конституционных демократов и боролся за лидерство, два раза баллотировался в Мосгордуму, пытался пробиться на выборы в Государственную и недолго возглавлял московское отделение Демпартии.

Увы, в демократическом движении вместо того, чтобы бороться с коммунистами и отстаивать собственные принципы, вожаки отчаянно сражались за власть. Игорь тоже стремился стать генералом. Он и в самом деле был намного грамотней серой массы новообращённых. Но в генералы не получилось, и он ушёл разочарованный. Прежде всего в людях. В демдвижении, как и в кооперативах, повсюду процветали интриги и склоки. Полтавский больше не видел для себя перспектив и решил уйти из политики. На землю он спустился как раз вовремя: медицинский кооператив больше не приносил прибыль, требовалось искать новые средства для существования. Игорь купил акции Московской инвестиционной биржи, так, на всякий случай, в надежде чему-нибудь научиться. Слово «биржа» звучало модно. Но это оказался обман, хитроумных бирж в то время возникло великое множество. Занимались тем, что собирали деньги у населения и выдавали кредиты молодым бизнесменам без всякого обеспечения. Идея совершенно дикая, абсурдная, но Игорь осознал это много позже, лишь когда улеглась горячка.

Увы, он оказался крепок задним умом. К тому времени и Московская инвестиционная биржа, и его собственная фирма лопнули, словно мыльные пузыри, да это и были типичные пузыри. Один из заёмщиков биржи, двадцатидвухлетний мальчишка-бизнесмен из Волгограда, растративший деньги, повесился, а сам Игорь в течение нескольких месяцев вынужден был скрываться от рэкетиров. Впрочем, наверное, иначе и быть не могло. То было время всеобщего сумасшествия и слепоты, великих иллюзий и самообмана. Время невиданного воровства, столкновения популизма и кабинетных теорий с суровыми реалиями жизни.

Игорь оказался в водовороте, предоставленный сам себе. У него оказалось много энергии и явно недостаточно знаний и здравого смысла. Он очень хотел делать большой бизнес: создал финансовую компанию (тогда всё было можно) и скопировал чужую идею. Как и Московская инвестиционная биржа, Игорь стал собирать вклады у населения и выдавать кредиты…

О, это были несколько лунатических месяцев процветания. Деньги текли рекой, Игорь Полтавский мечтал открыть банк и вкладывать деньги в нефтянку. Он представлял себя миллиардером, одним из немногих, но скоро всё рухнуло…

Если бы Игорь был жуликом, он с собранными деньгами сбежал бы за границу. Так многие делали. Но он остался.

Когда-то, задолго до этого времени, в другой жизни, Игорь разбирал шахматную партию в матче Карпов-Корчной в Багио. Любой ход Корчного вёл к победе (так, по крайней мере, Игорю казалось), но гроссмейстер сделал единственный ход, который привёл к поражению, проиграл партию, а за ней и матч. Видно, не судьба. То же и у него. Если бы, собирая обесценивающиеся рубли, он покупал недвижимость (в действительности он покупал, но тут же и продавал через месяц-два, взяв свою маржу в десять процентов в валюте), обменивал рубли на доллары, покупал приватизационные чеки, а тогда их везли в Москву огромными сумками и баулами – курьеры колесили по всей России, скупали в деревнях за водку и задёшево продавали на бирже. На этих чеках вспухали состояния Дерипаски, Мельниченко[20], Цветкова[21], тысяч дельцов помельче, строился новорусский капитализм – да, будь Игорь Полтавский чуть-чуть умнее и удачливее, он стал бы долларовым миллионером и прославил свою фамилию, но вместо этого он выдавал кредиты без обеспечения.

Формально Игорь ничем не рисковал. Он давал деньги под векселя и авалировал векселя в страховой компании. В случае невозврата кредита заёмщиком выплачивать деньги должна была страховая компания, учреждённая, как позже узнал Игорь, бывшими ментами с не слишком хорошей репутацией. Но это в теории. А на практике страховая компания подсылала заёмщиков-кидал, а потом навела бандитов. Игоря дважды похищали – отчасти он был виноват сам: пожалел деньги вкладчиков и не нанял надёжную охрану (охрана существовала, но при первой же опасности разбежалась), деньги ушли бандитам, остались у кидал-заёмщиков и отчасти – в виде страховых платежей и откатов – в страховой компании у бывших ментов. Но Игорю дважды повезло: его не убили бандиты и не обвинили в мошенничестве. Всё закончилось вполне дружелюбным рукопожатием с убэповцем: «Мне в банке выдали толстую пачку платёжек, которые вы переводили вкладчикам. Вижу, что пытались работать честно. Не каждому суждено стать банкиром…»

На остаток денег Игорь организовал риэлторскую фирму. Но люди пришли с улицы, это был случайный сброд, деньги быстро закончились, а дело не пошло. В самом конце разворовали ортехнику и снова наехали бандиты; на сей раз Игорь их не очень боялся – грабить было нечего, он тихо закрыл фирму.

От всей затяжной семилетней комбинации с бизнесом у Игоря остались квартира в Чертаново (он не догадывался, что из-за квартиры предстоит шестилетний суд с бывшей хозяйкой) и две тысячи долларов. Так мало денег у Полтавского не было никогда в жизни, требовалось что-то срочно предпринимать. При закрытии последней фирмы Игорю перепала сделка по покупке квартиры в Бутово. Впервые в жизни он осуществлял сопровождение[22], но держался очень уверенно и не дал ни малейшего повода заподозрить, что у него нет никакого опыта. На этой сделке Игорь заработал восемьсот долларов. Он приободрился. Понял, что сможет заработать ещё.

Из других активов от лопнувшей фирмы оставалось расселение на Шаболовке: когда люди разбегались и тащили всё подряд, Игорь оставил себе документы. На сделке можно было заработать несколько тысяч зеленых. Расселение, однако, оказалось очень сложным из-за того, что соседи – в четырёхкомнатной квартире их было две семьи – жестоко враждовали между собой. В очередной показ – Игорь назначил встречу во дворе дома – в роли покупателя перед ним предстал бандитский босс. Игорь понял это сразу, едва тот вышел из «Мерседеса»: крутой человек в длинном чёрном пальто. Босса сопровождали два амбала, телохранители. Главный молча осмотрел квартиру и, не говоря ни слова, стал спускаться по лестнице. Амбалы неотступно следовали за ним. У подъезда крутые неожиданно остановились. Они явно ожидали, когда уйдёт Полтавский. И он действительно собирался уйти, потому что не в его силах было запретить им вернуться в только что показанную квартиру.

В этот момент, в летних туфлях на босу ногу (а стояла ранняя весна, почти зима, снег лежал в почерневших сугробах) из подъезда стремительно вышла расселенка Марья Семёновна. Увидев Игоря, она слегка смутилась, но тут же нашлась и солгала, что решила прогуляться.

Игорь, чуть помедлив, попрощался. Уходя, он заметил, что крутые разговаривают с Марьей Семёновной и что она протянула им какую-то бумажку. Наверняка это был номер её телефона.

Выходя со двора Игорь снова обернулся: вслед за Марьей Семёновной босс с амбалами входили в подъезд.

В тот день он вернулся домой сильно расстроенный, но скоро успокоился – в самом деле, неужели Марья Семёновна со всем своим ушлым семейством, с взрослым сыном, дочерью и невесткой настолько глупы, чтобы добровольно совать голову в петлю? К тому же и соседи наверняка будут против. Да и насчёт бандитов не факт, что босс захочет купить именно эту квартиру. Игорь настолько успокоился и отвлёкся, что на следующий день, когда Марья Семёновна попросила его по телефону прийти поговорить и захватить с собой документы – ей кое-что нужно посмотреть – Игорь не заподозрил никакого подвоха, не вспомнил даже, что у Марьи Семёновны должны быть ксерокопии. Да и трудно было её заподозрить: голос Марьи Семёновны был как никогда мил, в её ворковании Игорю послышались извиняющиеся интонации.

– А что эти, о чём вы с ними говорили? – На всякий случай спросил он. – Хотят квартиру? Вы разве не поняли, что это бандиты?

– А, глупости, – очень правдиво, как показалось Игорю, отвечала Марья Семёновна, – квартира им не понравилась. Я хотела поговорить с ними насчёт соседей, – Игорь больше не стал расспрашивать.

Он приехал и позвонил, без всякой задней мысли, она открыла дверь, Игорь вошел и сразу понял, что влип. В квартире находилось человек десять бандитов. Что бандиты – это он сразу почувствовал безошибочно, ему не требовалось ни золотых цепей, ни наколок на пальцах. На этот раз были не те, что в прошлый – тогда приезжал босс, а эти скорее шестёрки. Игорь не успел их разглядеть. Марья Семёновна, улыбаясь, провела Игоря в дальнюю комнату, предложила сесть и тут же коварно исчезла. Не успел Игорь опомниться, как вошёл их главный, крутого вида, со шрамом на лице.

– Ты понял, кто мы? – спросил он у Игоря.

– Да, – бандит, как показалось Игорю, посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Отдай документы от квартиры. Иначе тобой займётся милиция. Ты закрыл фирму, а документы оставил, это незаконно, – главарь с усмешкой назвал адрес чертановской квартиры, где Игорь в это время жил, но не был зарегистрирован. – А лучше я пошлю ребят, они тебя встретят у дома и как следует поколотят. Мы везде тебя найдём, если понадобится.

Насчёт милиции, конечно, это был полный блеф. Но с милицией бандит, похоже, всё-таки как-то был в связи. Иначе откуда он так быстро «пробил» адрес?

– Зачем вся эта инсценировка, – обиделся Игорь, – очень уж вы любите всякие мелодраматические эффекты. Прямо хлебом не корми… А зачем? Я всё равно не смогу никого расселить против их воли, – Игорь расстегнул портфель и достал документы Марьи Семёновны.

– Документы соседей тоже отдай, – распорядился бандит.

– У меня их нет… с собой.

– Поедем к тебе домой. Я пошлю ребят.

– Нет, лучше встретимся в метро, – у Игоря было только одно желание – побыстрее выбраться из западни, в которую заманила его Марья Семёновна. Больше он ничего не хотел. О соседях, что это их документы и что он не имеет права их отдавать, Игорь сейчас не думал – не до них. Пусть разбираются сами.

– Через два часа на Белорусской-кольцевой, – согласился уголовник со шрамом.

– Через три, раньше я не успею, – попросил Игорь.

– Хорошо, ровно через три. Без фокусов, – предупредил бандит, смерив Игоря грозным взглядом.

Едва вырвавшись из квартиры, Игорь позвонил по автомату сыну и попросил приехать на Белорусскую подстраховать, на всякий случай.

Встреча на Белорусской напомнила Игорю шпионский фильм. Бандит со шрамом тоже пришёл не один. В нескольких метрах от него стоял другой, молодой, с розой в руках для конспирации. Игорь подошёл и передал документы. Бандит перелистал листы – интересно, что он в них понимал? – и с угрозой сказал Игорю:

– Смотри, чтобы духу твоего больше не было. Иначе…

Он не договорил. Игорь отвернулся и хотел уйти. В этот момент подошёл младший, смерил Игоря враждебным и одновременно презрительным взглядом и сунул ему в руки розу. Растерявшись, Игорь взял цветок.

Он стоял и смотрел, как удаляются эти двое. Они шли быстро, словно чего-то опасались. Игоря охватила ярость. Оцарапав пальцы, он разломал розу на мелкие части, и так и стоял с этим мусором, урны поблизости не оказалось.

Игорь пытался позвонить соседям, предупредить, но их никогда не было дома, трубку снимала Марья Семёновна. Игорь так и не узнал, чем всё закончилось. Для себя он сделал вывод: нужно идти на большую фирму. Иначе слишком опасно.

17

В «Инвесткоме» Полтавскому повезло. Он оказался в отделе расселений у Валентины Антоновны Саблиной, но название это было чисто формальным: не возбранялось заниматься ни куплей-продажей, ни обменами, ни сделками с альтернативой. В той же комнате, разделенной на две части прозрачной перегородкой, размещался и отдел купли-продажи, что нисколько не мешало сотрудникам заниматься расселениями.

Игорь не помнил Валентину Антоновну, но она его узнала сразу – в недавнем прошлом Саблина работала на МИБе[23] в отделе недвижимости, где Игорь Полтавский был акционером. Он с трудом припомнил: в одной из комнат на бирже сидели девочки, прозванивавшие заявки на куплю-продажу квартир, но он всегда проходил мимо, не обращая на них никакого внимания. Так вот, одной из этих «девочек», на которых акционеры смотрели свысока, и была Валентина Антоновна.

Куда ярче запомнился Игорю тамошний аукцион: на продажу выставлены были четыре квартиры, за которые развернулась нешуточная борьба. Во время аукциона цены сенсационно взлетели в несколько раз – квартиры раскупили какие-то очень крутые бизнесмены. Однако некоторое время спустя Игорь по очень большому секрету узнал: аукцион был инсценировкой, придуманной специально для акционеров. На самом же деле квартиры никто не продавал. Мало того, из четырёх якобы выставленных на продажу квартир две вообще не подлежали продаже. Одна из них принадлежала жене аукциониста, другая находилась в собственности у кого-то из сотрудников биржи.

Валентина Антоновна была сдержанная, почти без эмоций, – Игорь впоследствии не мог вспомнить, чтобы она когда-нибудь улыбалась, – скорее некрасивая, но зато очень неглупая и деловая, совершенно без возраста. Игорю казалось, что Валентина Антоновна существенно младше его, но сколько ей лет, он абсолютно не мог предположить – могло быть чуть больше двадцати пяти, но столь же вероятно, что около сорока. Игорь обращался к ней по имени-отчеству и она к нему тоже; отношения сложились официальные, деловые, очень удобные, но не близкие. Игоря это устраивало.

Он был доволен работой в «Инвесткоме». За неполный год сделал шесть сделок, из них четыре больших расселения. По его подсчётам чистая прибыль корпорации составила тысяч семьдесят пять долларов.

Работать в то время было относительно легко. Никаких дежурств и связанной с ними потери времени. Игорь приходил на работу, получал у Валентины Антоновны кучу заявок, а вечером с домашнего телефона обзванивал потенциальных клиентов и вёл с ними переговоры.

Расселяли коммуналки на инвесткомовские деньги: вначале приобретали жильё для расселенцев, одновременно выкупая их доли; оформляли эти доли на риэлторов или на специально зарегистрированные фирмы и лишь потом освободившиеся квартиры продавали свободными. Для выкупа жилья «Инвестком» брал кредиты в Московском городском банке. Работать подобным образом было значительно удобнее, чем расселять квартиры на деньги клиентов, несмотря на то, что проценты по кредитам съедали немалую часть прибыли. Но «Инвестком» не оставался внакладе. Наоборот, к банковским процентам он прибавлял свои и как бы условно выдавал кредиты риэлторам – эти проценты уменьшали расчётную прибыль и, следовательно, зарплату экспертов. Это было не очень справедливо, но ради удобства стоило терпеть, тем более, что доходы всё равно выходили хорошие. Однако месяцев через восемь после прихода Игоря в корпорацию Московский городской банк лопнул. Говорили, что к его банкротству приложили руку владельцы «Инвесткома» – не рассчитались по кредитам. Не рассчитались они вроде бы и потом, какая-то тёмная история, будто бы были повязаны, что-то об этом писали в газетах. Но Игорь так и не узнал ничего определённого, до него долетали только противоречивые слухи.

Без кредитов расселять квартиры приходилось на деньги толстосумов-покупателей. Это было намного сложнее, потому что крутые гнули пальцы и выкупать квартиры приходилось сразу целиком, а не по частям, как раньше. Получались очень сложные цепочки, однако именно в этот момент Игорю повезло на покупателей – попались хорошие, нескандальные люди, так что в итоге он оказался в выигрыше. Словом, Игоря всё устраивало в «Инвесткоме», он не собирался никуда уходить, даже, напротив, рассчитывал со временем получить повышение. Он ведь ничем не хуже Валентины Антоновны…

…Игорь слегка удивился, когда его вызвали к Козлецкому. Возможно, предстояло продолжение недавнего разговора. Он скорее ожидал хорошего. До этого общаться с Козлецким приходилось всего дважды. Первый раз, когда Игорь только пришёл в «Инвестком». Тот, первый разговор, показался ему очень странным.

– Какой у вас знак зодиака? – вместо вопросов по существу поинтересовался генеральный директор.

– Не знаю. Я этим не интересуюсь, – Игорь искренно удивился, не сумел даже скрыть усмешку. В то время подобные странности ещё не вошли в моду.

– Напрасно, – настойчиво сказал Козлецкий, – это важно. Когда вы родились?

– В конце января.

– Водолей, – воскликнул Козлецкий, – это скорее плохо.

– Почему? – удивился Игорь.

– Среди водолеев нередко встречаются ненадёжные люди. Вас могли бы не взять в разведку, – Козлецкий спохватился. – К вам это, скорее всего, не относится.

– У них что, нет других критериев отбора? – поинтересовался Игорь. – До сих пор я полагал, что каждого человека надо оценивать индивидуально. По личным заслугам. Сказать честно: я не верю в эту хиромантию, – получилось нехорошо, будто он, Игорь, поучает Козлецкого. Тому это могло не понравиться.

– Ладно, идите, – Козлецкий неожиданно поднялся, лицо расплылось в детской застенчивой улыбке, – желаю успеха. («Застенчивый человек. Не знал, о чём говорить», – пожалел его Игорь).

Скорее ошарашенный, чем огорчённый, Игорь вернулся в отдел.

– Как поговорили? – поинтересовалась Валентина Антоновна.

– Очень странный разговор, – признался Игорь, – ни слова по делу. Спрашивал мой знак зодиака. Почему-то ему не нравятся Водолеи.

– Это его пунктик, – понизив голос, сказала Валентина Антоновна, – у нас в отделе был такой Петя Ломакин, очень толковый риэлтор. Козлецкий его уволил. Не понравилось, что он то ли Козерог, то ли Овен.

– А в приказе что написал?

– Какой приказ, Игорь Григорьевич? – удивилась Валентина Антоновна. – У нас не Советский Союз. Профсоюза нет, трудовой договор – вы ведь сами уже знаете – в одном экземпляре, только у администрации. Приказал охраннику не пускать, вот и весь приказ. Он и меня может выгнать точно так же. И целый отдел.

1

Йезиды – курды-христиане.

2

Юрчики – юрчиками называли сторонников Народного фронта Таджикистана, который выступал на стороне бывшей коммунистической номенклатуры. Полагают, что название «юрчики» возникло в честь Ю. Андропова.

3

Вовчики – так называли сторонников исламистов

4

«Молодёжь Душанбе» – так именовались участники волнений в Душанбе (в основном действительно молодёжь) в официальных сводках летом 1992 г., а также участники захвата резиденции незадолго до того (24 ноября 1991 года) избранного президентом Р. Набиева, который уже 07 сентября 1992 г. вынужден был написать заявление об отставке после неудачной попытки бегства из Душанбе в Хаджент.

5

Цены в масштабе 1996-97 годов.

6

Владислав Ардзинба – первый президент Абхазии. Владислав Ардзинба возглавлял самопровозглашённую Республику Абхазия с 1990 по 2005 год. С 1990 года – председатель Верховного Совета Абхазской ССР, провозгласившего независимость Абхазии, с 1994 по 2005 год – первый президент Республики Абхазия. Сыграл ведущую роль в отделении Абхазской ССР от Грузии и в последовавшей за отделением войне, в ходе которой из Абхазии было изгнано грузинское население.

7

Неприватки – на риэлторском сленге неприватизированные комнаты или квартиры.

8

Квадратов – квадратных метров.

9

Московская центральная буржа недвижимости (МЦБН) – одна из первых крупных компаний, занимавшихся недвижимостью. Первоначально: Московская центральная биржа недвижимости. Когда биржам было запрещено законодательством заниматься небиржевой деятельностью, переименована в «буржу».

10

«Гута» – «Гута-банк». При губернаторе А. Тяжлове Московская область получила у «Гута-банка» кредитов на сумму в 40 млн. долларов. К моменту избрания губернатором Б. Громова в 2000 году требовалось возвращать кредиты; область находилась под угрозой банкротства. С целью не возвращать кредиты были организованы милицейские проверки банка, арестованы документы и ценные бумаги, выяснялись источники доходов руководства банка в прошлом. В результате силовых действий руководству банка пришлось спасаться за границей, «Гута-банк» был обанкрочен, но Московской области удалось не возвращать кредиты.

11

Шейлок – герой пьесы В. Шекспира «Венецианский купец», хищный ростовщик, еврей по национальности.

12

Джордж Оруэлл (1903–1950) – известный английский писатель. Известен прежде всего повестью-притчей «Скотный двор», где в аллегорической форме изображена революция 1917 года в России и романом-антиутопией «1984».

13

Тимченко Геннадий Николаевич – предприниматель, гражданин Финляндии, основу бизнеса которого составляет торговля энергоносителями, владеет значительными долями в торговых, нефтегазовых и транспортрных компаниях, в частности в компании «Gunvor», основатель инвестфонда «Volga Resources». По неподтвержденным данным Тимченко имел(ет) контроль над российским нефтяным гигантом компанией «Сургутнефтегаз». По утверждению британской «Financial Times» успехами в бизнесе Г. Тимченко обязан близким отношениям с В. В. Путиным.

14

ВКШ – высшая комсомольская школа.

15

«Чемодан, вокзал, Россия» – лозунг прибалтийских националистов в начале девяностых.

16

Децимация – казнь воинов (легионеров) в Древнем Риме в случае позорного поражения. Казнили каждого десятого, подлежащих казни определяли посредством жеребьёвки.

17

Банковские ячейки для расчетов стали активно внедряться только с середины девяностых.

18

На вторичке – вторичный рынок недвижимости.

19

Работала как биржа – в начальном периоде рыночных реформ в России существовала повальная мода на биржи, всего в стране их было создано около тысячи. Первые риэлторские фирмы были устроены по принципу бирж, т. е. работали ещё не эксперты и агенты, а брокеры; одни брокеры принимали заявки и вели сделки от покупателей, другие от продавцов. Это, конечно, было не слишком рационально, и от подобной системы работы ушли очень быстро. «Биржевому» этапу предшествовал совсем кратковременный «аукционный», когда на рынке имелись единичные квартиры на продажу при относительно большом количестве покупателей. Оба эти механизма укладывались в принципы работы бирж.

20

Андрей Мельниченко – в будущем основатель МДМ-банка и МДМ-групп, один из наиболее крупных российских финансистов, в то время – студент МГУ, занимался обменом валюты и чековыми спекуляциями.

21

Николай Цветков – основатель ряда чековых инвестиционных фондов, компании «Брокинвест», инвестиционной компании «НИКойл», позднее трансформировавшейся в группу компаний и банк «Уралсиб».

22

Осуществлял сопровождение, т. е. сопровождал сделку – обеспечивал проведение сделки по покупке квартиры, подобранной самим клиентом.

23

МИБ – Московская инвестиционная биржа.