Alexander Maximoff
Наставник для девственницы

В последних классах школы с ним случился прямо-таки гормональный нокаут: всегда тихий и замкнутый мальчик в одночасье стал яркой и буйной «зажигалкой» с экспрессивным и провокационным поведением. Впрочем, для него самого это прошло абсолютно незаметно: год-два перехода воспринимались тогда, как десять. Но весь новый временный характер как ветром сдуло, лишь только он встретился с ней. В жаркий южный майский день он ехал на велосипеде к приятелю и, уже подъезжая к цели, догнал белоснежный девчачий складной «Стелс» с маленькими двадцатидюймовыми колёсами. Когда вы встречаете девчонку на велосипеде, вы ожидаете увидеть короткие шорты-велосипедки, топик и кедики. Так? Но этим конём управляла исключительно фантастическая девушка: белое, приталенное под грудь, платье с широким воздушным подолом делало её похожей на героиню рыцарских романов, копна распущенных каштановых волос ниспадала тяжёлым водопадом почти до самого багажника. Было даже странно, почему она не сидит в седле амазонкой. Удивительное видение мелькало катафотами педалей квартала два, а потом вдруг свернуло в какой-то переулок. Через пару часов, выходя от приятеля, он всё продолжал думать о ней, терзая себя тем, что не решился свернуть следом и не познакомился. «Но что бы я сказал?» – ему всегда казалось крайне пошлым подходить и кадрить на улице, как обычно делали его приятели. «Нужно всё-таки съездить до того переулка, может быть, она ещё где-то там», – решил он, хотя на самом деле давно с тоской понимал: шанс бесповоротно и навсегда упущен. «Чего ты, как дурак! Ты же её фактически не видел: только платье да волосы. Будешь искать, и даже если найдёшь, обязательно окажется баба Яга какая-нибудь!» Не замечая ничего вокруг, он задумчиво спускался по ступенькам, пока не повернул с пролёта на площадку второго этажа. Чуть ниже, между этажами, у батареи отдыхал тот самый белый конь, а рядом, напротив окна, как и раньше, спиной, и всё в том же белоснежном платье стояла его хозяйка и, склонив голову, расчёсывала запутавшиеся от встречного ветра густые каштановые локоны, а заходящее солнце просвечивало сквозь них рыжино́й. Это было настолько невозможно, что ноги сами собой остановились. Она услышала шаги и повернулась в пол-оборота – мелькнул носик, пухлые губки – и сразу потеряв интерес, отвернулась обратно. Он ещё миг постоял ошеломлённый на верхней ступеньке лестничного марша и в растерянности присел на лестницу, внимательно рассматривая солнце сквозь её волосы. Не слыша шагов, она оглянулась опять и, похоже, забеспокоилась. Когда, завершив туалет, она испуганно обернулась снова, он всё сидел и заворожённо смотрел на неё. Он совсем не выглядел страшным, и она спросила:

 —Не боишься сидеть на холодных ступеньках? – он задумчиво глядел в её глубокие карие глаза и, казалось, не слышал.

 —Простудишься ведь…

 —Что?

 —Я говорю, тебе не холодно?

 —Нет…

 —А ты как будто не слышишь…

 —Я не слышал… правда… я думал…

 —Думал? О чём же ты думал? – она улыбнулась, заранее предполагая ответ.

 —О тебе… Ты такая… волшебная… Как ты здесь оказалась?

 —Я?! – она вспыхнула, – Я живу здесь… А почему именно «волшебная»?..

 —Просто я ехал за тобой… И потерял… А теперь хотел ехать искать… А ты тут…

 —А, это твой велосипед внизу пристёгнут?..

 —Да…

 —А зачем меня искать?

 —Я не знаю… Я не могу… Я попозже… расскажу… – мялся и мялся и, наконец, – Давай прокатимся? – выкрутился он.

 —Я вообще подругу ждала… У меня скоро день рождения… Договаривались съездить тут… Но она чего-то не идёт…

* * *

В день рождения он позвонил и предупредил, что заедет. По пути завернув в цветочный магазин, купил шикарный букет, и вскоре стоял перед дверью в страшном волнении. Она открыла в очень странном наряде: на ней был чёрный шифоновый пеньюар, совершенно немыслимый на школьнице: сквозь почти прозрачную материю было видно практически всё. Дыхание перехватило, и он, изо всех сил стараясь не смотреть на её грудку, сжатую чёрным бюстгальтером и выпирающую в вырезе пеньюара, скомканно произнёс своё поздравление. Она спокойно поблагодарила, как будто ходить в таком виде было для неё самым обычным делом. Это по прошествии времени он узнал, что пеньюар – мамин, и что она специально собиралась его поразить, а в тот момент он временно лишился способности здраво рассуждать о чём-либо и, как баран, сидел за кухонным столиком и наблюдал, как она набирает воду и по очереди в раковине обрезает большими ножницами каждую розу, прежде чем установить в вазу. А посмотреть было на что. Роскошные волосы, поймавшие его в капкан, убраны в огромный узел на голове, и не закрывают спину. Поэтому всё перед глазами: и худенькие лопатки с чёрной кружевной полоской лифчика под ними, и умопомрачительно тонкая талия, и немного угловатые девичьи бёдра, и венерины ямочки над ажурной резинкой чёрных трусиков, обтягивающих ещё мальчишеские круглые ягодицы, и длинные стройные ноги, и магнитом притягивающий взор просвет меж ними. Они молчали. Она позвоночником чувствовала его скользящий взгляд. Когда создание икебаны подходило к концу, он срывающимся голосом неожиданно для самого себя сказал:

 —Юля, я тебя люблю…

Она помедлила, обрезала следующий стебель и подвела черту:

 —Какая в этом возрасте может быть любовь?..

Он бы мог возразить многое. И что семнадцать – возраст вполне себе… И очень даже может… И разная… И очень сильная… Но язык присох к горлу, и он промолчал. Сглотнув, он поднялся и пошёл в прихожую. Объяснение состоялось: она… ему… отказала… Она не вышла следом, оставшись стоять у раковины и держа последнюю, семнадцатую розу, на которую незаметно капали слёзы. Он понял, что она попросту не хочет его видеть. Уже собираясь открыть дверь, он приметил на полочке розовый приоткрытый рюкзачок, в котором виднелась «Литература» за 7 класс. Скорее сам себе машинально пробормотал:

 —Рюкзак тут… розовый… Сестрёнка, что ли, есть…

И расслышал негромкое:

 —Нет… Это мой…

* * *

«Сколько ей? Так… Мне семнадцать, одиннадцатый класс. Шестнадцать – десятый, пятнадцать – девятый, восьмой – четырнадцать, седьмой… То есть ей вот сейчас тринадцать исполнилось?! А когда мы познакомились, двенадцать было?! Но этого не может быть… Она же взрослая!.. И что теперь делать… Это же педофилия какая-то… А если я с ней… Нет, это невозможно… Но я… А если бы она согласилась… Брось, она же тебе уже отказала… Но какая же она… Забудь!.. Это нельзя! Вообще. Это детский сад практически… Какой детский сад?! Ты её грудь видел?? А сзади – У-у-у-у! – не могу об этом думать… Вот и не думай лучше!.. Такое бывает… У тебя в классе помнишь?.. Да, эти две кобылы… Ага! А как они через козла прыгали… Ха-ха… Своими сиськами… Точно! Ну и вот… Что делать?.. Забыть. Я же не могу… Ну не забывай… А живи так, будто забыл… Тоска… Ну ты же раньше любил тоску… Да. Ну и живи себе… Тоска…»

И тоска настала, заполнив почти полностью следующие несколько лет его жизни…

* * *

Много позже как-то раз он приехал после сессии на лето в родной город. Сначала он вовсе и не собирался звонить, но потом не выдержал. У неё совсем недавно был день рождения, и он запоздало поздравил её и предложил покататься, как раньше. За несколько дней они исколесили полгорода. Теперь она больше не надевала длинного платья, а почему-то ездила в коротеньких шортиках и топе. Однажды он пригласил её погулять так, без велосипеда, пешком. Она явилась в короткой плиссированной юбочке и спортивной этажной маечке. Они гуляли по старому городу и у мороженщицы купили два воздушных шарика, и бродили с ними по стенам белой крепости. Им было весело и беззаботно. Впоследствии, продолжая болтать ни о чём, он проводил её домой, где она накормила его бутербродами, задорно рассказывая, как они на даче прыгают в воду.

 —Там нет ни причалов, ни мостков, прыгать неоткуда!

 —И с чего вы прыгаете?

 —Если парней двое, то с замка́. Знаешь, вот так складываешь…

 —Знаю-знаю…

 —А если один, то с колен.

 —Как это, «с колен»?

 —Смотри: встаёшь, – она поставила его около дивана, – приседаешь, замо́к на колени клади, я становлюсь вот так тебе в замо́к ногой и отталкиваюсь вверх и назад и, типа, прыгаю.

Он еле удержал её за талию: ноги соскользнули на диван за его спиной, и она оказалась верхом, чувствительно стукнув своим лобком о его. От неожиданности он сел и поморщился. Его лицо очутилось всего лишь в паре сантиметров от её губ, но он даже подумать не смел ни о чём таком, и лишь вглядывался, держа за талию. Она тоже затихла и, помаргивая будто наклеенными ресницами, смотрела в ответ своими глубокими черешневыми глазищами. Он не делал ничего. Несколько минут они в тишине играли в гляделки. Потом он покрепче перехватил руки и, пододвинув к себе на коленях, прижал её вплотную. Положив голову к нему на плечо, она касалась его аккуратной грудкой и судорожно сокращающимся впалым животиком, и там… тоже… Эта головокружительная близость, конечно, действовала: она ощутила лобком первое шевеление, вздрогнула и внезапно заболтала.

 —А ты знаешь, где наша дача? Если здесь выйти, можно сесть на трамвай, – губы касались его шеи и всё жарче шептали, обжигая с каждым словом всё сильнее, – он один тут… И едешь… До-олго ехать… Едешь-едешь… Там ещё больница будет… Он доооолго… идёт… И потом… после пожарки… будет такой пустырь… там остановка… И выходишь… и… идёшь… по тропинке… наискось… там… домики… …наш… … …пятый…

Она замолчала. Под ней уже набухло, развернулось и торчало. Прижавшись, она висела на плечах, скрестив ноги за его спиной. Она непрерывно ощущала промежностью его напряжение и подёргивание и глубоко дышала около уха. Он держал её, чувствуя, как трётся грудь, как обнимают ноги. Оба почти не шевелились. Изредка она еле заметно сдавливала его ногами и отпускала. Он придерживал её под лопатками и слегка прижимал к себе за талию. Голова кружилась, губы касались её шейки, в животе сладко ныло. В очередной раз ощутив несмелое пожатие, он сдвинул её к себе. «Как плотно и горячо…» Она опять чуть сжала ляжки, и опять он отозвался, точно демонстрируя и давая почувствовать ей упругий холмик на своих брюках, прогнувшись, толкнул его навстречу стремительно намокающим трусикам и со всей силы прижал её к себе. «Он пульсирует…» Дыхание прерывисто сбивалось на свист, она часто сглатывала и облизывала пересохшие губы. Постепенно она выучила это движение и сама, сжимая ноги, толкала бёдрами вперёд, интимно потираясь о его выпирающий лобок. Шёл час за часом, а они всё сидели и сидели, даже не думая поцеловаться или погладить друг друга. Он испытывал изнывающе мучительное напряжение и ни с чем не сравнимое долгожданное счастье обладания. А она осязала, как его ширинка нажимает на её бугорок, и дышала, дышала, дышала…

 —Юленька… моя маленькая девочка…

 —А… а… андрей…

* * *

Но он уехал вновь, и на этот раз они не виделись почти два года. Поначалу она писала страстные эсэмэски, он отвечал сдержанно и вежливо. Она плакала над его ответами, и не могла представить, что он просто жутко боится, что кто-нибудь нечаянно прочитает его сообщение. Она переживала, что зря села к нему на колени, и что все парни такие: лишь получат своё, сразу исчезают. И она пыталась вызвать ревность, рассказывая про то, как наперебой ухаживают за ней местные парни, как они гуляют с подругами, как ходят пофлексить в местный клуб. Через год она называла его «на вы». Через полтора – написала о своём первом поцелуе на танцах. А к концу второго года разлуки сообщения месяца четыре не приходили вообще. Что ни говори, время юности идёт черепашьим шагом, и два года – в прямом смысле слова вечность… Он написал ещё три или четыре раза, несколько раз звонил, но разговор как-то не склеился. Поэтому, когда он, в конце концов, явился, специально подгадав дату приезда к её дню рождения, то не особенно надеялся на радостную встречу. Кроме цветов он принёс подарок – флакон духов. Она обрадовалась, но посматривала с опаской и подозрением. Что-то изменилось в нём, в поведении, в самой повадке. За два года он начал курить и, сидя на её кухне и теребя фильтры нервными пальцами, курил одну за другой. Она присматривалась к нему и понимала: когда-то восторженный юноша пропал без следа, перед ней другой человек, взрослый, раскованный, опытный, уверенный в себе мужчина. Она нутром почувствовала, что у него уже были женщины. Не одна. Она рассказывала про своих знакомых и подруг, вспоминала забавные происшествия и напоследок сказала:

 —Андрейка… А ведь я тебе изменила…

 —Я почувствовал. Когда писать перестала?

 —Да, примерно тогда.

 —И как это случилось? – он говорил без грусти, сохраняя бодрый и участливый тон.

 —Также. Как у нас… Я села к нему на колени… И мы сидели… Потом ещё, правда, целовались…

 —А потом?

 —А потом он полез под майку, и я его послала!

От невыносимой неловкости загорелись уши. Изменила… Сам-то он, хоть и не забывал о ней никогда, не особо сдерживал себя в желаниях и успел обрасти целым десятком историй, романтических и не очень. А она… Тут он поймал на себе пристальный взгляд и понял, что его взвесили и купили…

 —Ты чего?

 —Ничего. Так… Смотрю, какой ты стал…

 —Какой? Взрослый?

 —Хитрый. Но знаешь, я ж не дура… Я всё понимаю…

 —Что?

 —Всё! Ладно… Проехали! Ты купаться в этом году думаешь?

 —Конечно!

 —Хочешь, позову тебя к нам на дачу? Там Золотой Затон. Ветра нет и вода очень тёплая, потому что мелко…

* * *

Она прыгала в воду. Он садился, полностью погружаясь, она залезала на плечи и, когда он вставал во весь рост, резко отталкивалась ногами и летела ласточкой в глубину. Она прыгала неутомимо, раз тридцать, пока он сам не устал. Наплескавшись, они грелись, лёжа на полотенцах, и она без умолку рассказывала о своей жизни, о подругах, о своих планах уехать.

 —А куда ты собираешься уехать?

 —К тебе… – без обиняков призналась она.

* * *

Андрей сидел на старой безногой лежанке в крохотной дачной комнатушке, а Юля вошла с веранды с только что помытой кистью винограда:

 —Кишмиш. Без косточек. Будешь? – и неосторожно подошла с ней к нему.

В течение последних трёх часов он постоянно уговаривал себя не трогать её, но, видимо, это был самообман, и она попросту не подходила достаточно близко и наедине: как только она приблизилась, он порывисто обнял её и прижался щекой к животу. Юля не отстранилась. Она машинально оторвала ягоду и положила себе в рот. Он по очереди приподнял её под коленки и усадил верхом. Их почти что голые тела соприкоснулись, Юлю охватило знакомое дежавю: она вновь воспринимала промежностью, как оживает под ней его плоть, вздрагивает, набухает, наливается, вспучивается и давит, потом, окончательно раздувшись, расправляется и замирает, подёргиваясь. На этот раз она ничего не говорила. Наоборот, она вся сосредоточилась на ощущениях, и только отрывала виноградину за виноградиной, и они щекотно и прохладно падали между их тел, некоторые бесшумно скатывались на кровать, а какие-то, глухо стуча, скакали по полу…

Андрей держал её в объятиях, невольно разглядывая её налитое тело, большую практически идеальную грудь и округлые бёдра. Её распущенные волосы свободно свисали. Напряжённый член проделал ложбинку посередине девичьего пухлого лобка. Юля быстро возбуждалась: соски́ уже вовсю проступали сквозь ткань цианового бикини, ротик слегка приоткрылся, она неровно дышала, продолжая мять пустую веточку от винограда, глаза были закрыты. Андрей облизнулся и, не в силах удержаться, припал к мягким безвольным горячим устам. Она не ответила, отдав свои губки в его полное распоряжение: он облизывал их, посасывал, теребил язычком, уделяя внимание то верхней, то нижней. От поцелуев она разомлела: руки повисли плетьми, а тело стало заваливаться вбок, и он крепче обнял её и лёг на кровать, уложив на себя сверху. Её волосы накрыли их шатром, Андрей ощутил на губах неожиданную полуобморочную тяжесть безвольно прижавшейся головы и легонько приподнял её за виски. Она открыла глаза и, опершись на локти, взглянула, словно в предчувствии чего-то. В ответ он нашарил бантик на спине и, потянув, стащил лифчик.

Она лежала на нём, прижавшись совершенно обнажённой грудью. Её раздирали стыд, страх, томление и предвкушение. Увидев, что он смотрит на расплющенную сиську, она от стеснения спрятала глаза и снова прижалась губами. Расправившись с верхней частью бикини, его пальцы скользнули ниже и точно также развязали тесёмки трусиков. Она натянулась как струна, чувствуя, как скользит промеж лобками маленький кусочек ткани. Теперь их разделяли только его плавки.

 —Я боюсь…

 —Не бойся, я осторожно.

 —Что ты осторожно?

 —А чего ты боишься?

 —Я боюсь… увидеть… тебя голым…

 —Почему?

 —Потому что… я не знаю… вдруг я не смогу… совладать…

 —Ты не хочешь?

 —Я не знаю…

 —Почему?

 —Мне очень стыдно… И страшно… И хорошо…

 —Мне тоже с тобой хорошо…

 —Ты… меня презираешь?..

 —Почему???

 —Я развратная! Я очень развратная…

 —Ну что ты. Просто тебе хочется… Это нормально.

 —Андрей…

 —Да.

 —Ты меня любишь?..

 —Разве ты не видишь?

 —Это… не любовь…

 —А ты?

 —Не знаю…

 —А так? – он охватил абсолютно голую попочку и, не отрывая взгляда от испуганных и недоверчивых глаз, плавно толкнул навстречу тазом. Между раскрытых обнажённых половых губок под намокшей тканью плавок заскользило.

 —Мама… М-м-м-м. – зашептала и тихо застонала она, смежив веки, и прильнула к нему.

* * *

Она всегда считала мастурбацию непристойной. Однажды, впервые прикоснувшись пальчиком к своей письке и испытав постыдную сладость, она мнила себя грязной и похотливой и дала обещание никогда больше не… И ей успешно удавалось сдерживаться до дня, в который они с Андреем просидели часа четыре, соприкасаясь гениталиями хотя бы и сквозь одежду. Это было очень, очень стыдно. Она чувствовала, что из неё медленно вытекает какая-то слизь и тяжёлыми крупными каплями стучит об пол. Её трусы насквозь промокли, а на Андреевых брюках спереди расползлось тёмное пятно, так, что ему потом пришлось попросить с собой полотенце, которое он так и не вернул (мама впоследствии спрашивала о нём, и Юле пришлось врать и отнекиваться). Тогда, лишь захлопнулась дверь, она сразу прислонилась к ней спиной и запустила руку в склизкие трусики, не помня себя, нашла пальчиком свой пупырышек и, совершив несколько неумелых движений, кончила впервые в жизни, окутанная с ног до головы в сладостную мерцающую истому. И с тех пор не могла с собой совладать. Словно заядлый наркоман, каждый раз клялась, что ни разу не коснётся лобка, и каждый раз не могла сдержаться. Бывало, она подолгу валялась перед сном в кровати и терпела. И, чем дольше терпела, тем сильнее назревали соски, и тем мокрее становилось между ног. В этой лихорадке ей приходили в голову любимые с детства звери: идущий леопард, под пятнистой шкурой которого ходили сухие мощные мышцы, огромная мохнатая горилла, хватающая и уносящая в лес беззащитную девочку, и осьминог, крепко держащий своими щупальцами, обнимающий, скользящий, душащий. Наконец, она срывалась, и с каждым разом всё более умело доводила себя до экстаза. Перерывы постепенно сокращались, и в скором времени она не засыпала без этой процедуры. Ей по-прежнему было стыдно, но больше она уже не давала себе глупых обещаний: приняв как данность свою наркоманскую сущность, она втайне считала себя похотливой проституткой. Именно поэтому Юля была уверена: стоит ей увидеть его голым, и она, естественно, как всегда, не выдержит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.