Александр Спахов
Отчет неодетого человека. Неприличные и другие рассказы

Отчет неодетого человека

В расширенном списке величайших изобретений человечества сразу за его бесспорными лидерами – автомобильным колесом, одноразовой зажигалкой и доступной женщиной с четвертым номером, но непосредственно перед светлым разливным пивом, мобильным телефоном и доступной женщиной с третьим номером, вне всякого сомнения, следует разместить выдающееся достижение с незатейливым названием – Очередной Оплачиваемый Отпуск.

Сейчас, поставив чемодан на пол прибрежного адриатического бунгало и стянув, как сытого удава, галстук, я в справедливости такого рейтинга был убежден тверже, чем папа Римский в существовании Рима.

Все здесь оказалось устроено именно так, как мечталось длинными промозглыми вечерами на не всегда ухоженной Родине. Каменные ступеньки спускаются к самому синему морю, крошечная веранда увита диким виноградом, густой ароматный кустарник отделяет мою обитель от остального мира. В спальне приветливо расположилась широкая кровать с клетчатыми хрустящими простынями.

Я опускаюсь на ступени. Слоями, словно толстые капустные листья, с души сползают повседневные заботы, отступают административные волнения, забываются денежные неприятности и производственные обязанности.

Никто не дергает по телефону, нет нужды поминутно хлопать дверцей электронного почтового ящика. Посетители не лезут с претензиями, а начальство с советами. Родня не посягает на кошелек, а друзья на печень. По собственной воле, без намека на насилие отпита верхняя половина из бутылки местного пива, а сандвич с ветчиной, сыром и салатом свеж и величествен, как памятник Карлу Марксу, разглядывающему Большой театр.

Я запрокидываю голову и готов проорать, пророкотать во всю глотку что-то старинное, дикое из набора тех звуков пещерного человека, которые предшествовали сегодняшнему цивилизованному “very well”. Я – один. На целых две недели.

Вечереет. У ног, как измятое брачное ложе, остывает просторный минимум двуспальный пляж. Уютно, доброй лохматой собакой посапывает море. Высокомерное солнце с неторопливостью чиновника готовится к концу своего рабочего дня, освобождая для ночного коллеги – Луны бескрайнее, еще горячее небо. Заботливый ветерок несет тишину и…

Вдруг, чу? Что я слышу? Что это? Как это? Выстраданное одиночество нарушают приближающиеся звуки развязной дудки, пионерского барабана и иностранной речи. Кто? Что? Зачем? И тут, вижу: по кромке воды в мою сторону движется процессия – мужчины с перьями на головах, золотистые женщины, дети с выгоревшими волосами. Много. На них тяжелые бусы из фруктов и ягод, венки из зелени, лица, тела, конечности покрыты цветным орнаментом и рисунками, похожими на дорожные знаки. Они размахивают руками, гомонят, свистят, бубнят, поют песни и просто кричат. Становится шумно. Я ошарашенно вглядываюсь. Кроме продуктов питания и краски, на этой публике ничего нет. То есть совсем ничего – нагие, как папуасы. Хотя… папуасы ведь что-то носят?

Представьте состояние. Чужбина, первый день, толпа в десятки голых надвигается на тебя, машет руками, орет, а ты сидишь в длинных полосатых шортах, один, за спиной в комнате чемодан с тряпками и бумажник со скромным количеством местной валюты. А ты не знаешь, чего они хотят, кто они? Что им нужно? Одежду? Денег на одежду? Все вместе? Все вместе и меня самого в придачу?

Тревога! Обступают! Надо же что-то делать, действовать, предпринимать. Остановить этот дурдом на марше.

Вообще-то я человек тертый, хладнокровие теряю редко. Просчитываю варианты.

Первый. Отступить. Закрыться в доме. Держать осаду. Ждать подкрепления в виде людей в трусах, а еще лучше в брюках – и орать! Помощь придет. Мы в густонаселенной Европе. Одно «но». Что, если одетые замешкаются? Сборы, экипировка, то – се. Я понимаю: время работает на меня. Наступит зима, похолодает, и они, голые, уйдут на юг, где тепло. Ждать только, возможно, придется долго – отпуск кончится.

Вариант второй. Лучшая защита – это наступление! Стащить с себя одежду. Измазаться кетчупом из сандвича, облиться пивом – и вперед, к ним, к голожопцам. Размахивать руками и орать, отвлекать от моих чемодана и бумажника. Примут за своего, возьмут в стаю. При первом удобном случае – сбегу!

Выходит, подавать голос надо при всех вариантах. Можно начинать уже сейчас, до вынесения окончательного решения. И я ору…

И в крике моем тесно переплелась протяжная тревога за одежду, басовитый страх перед неизвестностью, звонкое отчаяние прыгуна в омут и визгливая стыдливость застуканной в неглиже девственницы. Голые тем временем приближаются, голова процессии возле моего жилища. Они уже рядом…

Что скрывать от вас, ребят своих, – я подслеповат и поэтому не сразу разглядел ту блондиночку в ожерелье из черешен. Но когда процессия подошла и изображение стало четким, понял однозначно: принимается только "вариант номер два", и если и сбегу, то только наутро. Да и не сбегу вовсе, а уйду не спеша, походкой утомленного любовью человека.

Надо срочно вливаться в их ряды. Для начала, демонстрируя свою самую приветливую улыбочку, с элегантной небрежностью задираю майку и медленно расстегиваю пару пуговиц на шортах. Оказывается, выбранный путь верен – голые одобрительно загудели. Тогда, наращивая скорость, я продолжаю работу над ширинкой, втайне, правда, мечтая, чтобы пуговицы на ней умели размножаться делением или сразу застегивались сами собой. Увы, хорошие времена пролетают быстро. Пуговицы – закончились. Голые радостно обступали меня, гомоня на нескольких языках сразу, вероятно, обсуждали предстоящее зрелище, а, возможно даже, делали ставки. Стиснув зубы и отклячив задницу, я самоотверженно спустил шорты до коленок. Прохладный ветер одарил меня непривычным ощущением беззащитности и гусиной кожей.

Я застеснялся.

А что же голые? А голые, озадаченно покачали головами, перекинулись парой фраз, дружно повернулись через левое плечо и споро тронулись дальше. Кто-то доброжелательно полуобнял меня, а кто-то сунул в руки крупный арбуз, исключив, таким образом, возможность хотя бы иногда тайком прикрываться ладошками. Обложили профессионально. Обратной дороги нет.

Тем временем плотная масса отделила меня от заветной блондиночки. Теперь я шагал почти последним в этом коллективе телесного цвета и разглядывал доставшиеся мне задницы.

– А куда мы, собственно говоря, идем? – ни к какой конкретной заднице не обращаясь, вопрошаю я через сотню метров.

– Как это куда?! – энергично отозвался молодцеватый немец. – На наш ежегодный слет. Обмен опытом. Свой показать – у людей посмотреть. – Кстати, – тут же заявил он не без гордости: – Я – Ганс Бронзовое Яйцо! – и при этом коротко обернулся ко мне, предъявляя это самое именное, заглавное, фирменное яйцо действительно красноватого оттенка, только почему-то в единственном числе. – А ты кто? Откуда?

– Я тут первый раз. Я – Миша.

– О, да вы новичок! Какая прелесть! – Жеманно повела плечиками мадам с широкой, как бы на вырост попой и титями в стиле «щучья голова», бегло оглядев меня ниже пояса.

– Да. В такой одежде на людях впервые, – сказал я, перемещая арбуз пониже.

– Вам так идет, – вступил щеголевато подбритый мужчинка, обильно увешанный серьгами. – Мы всем рады, – продолжил он таким тоном, что я почувствовал тревогу. Впрочем, совсем легкую.

– Хотите, понесем арбуз вместе? – тут обратилась ко мне высокая плечистая девушка с незначительными, высосанными до дна грудями и массивной, мешающей вести подвижный образ жизни нижней половиной. – Только поднимите его повыше.

– Спасибо, справлюсь один.

Первое смущение преодолено. Начинаю осваиваться и осматриваться по сторонам. Вот идут степенные немки с кустистыми подмышками и лысыми лобками, а с ними молодой человек, которому нечем, кроме загара, похвастать. Рядом то забегает вперед, то тормозит троица смуглых итальянских студентов, все как на подбор, с натруженными, в следах от зубов румяными «молодцами». Должно быть, на каникулах после первого курса транжирят молодость.

Но мне некогда. Надо искать запавшую в душу блондиночку с черешней. Прибавил скорости и под стук перекатывающегося с ляжки на ляжку, легко обогнал тучную леди – обладательницу козьего вымени и ее кавалера – явно плохого танцора. Потом был человек неизвестной национальности, который так внушительно нес свой живот и в нем, я чувствовал, было столько всего, что я прозвал его – про себя, естественно, – завскладом. Следом шла, ежеминутно роняя яблоки, весьма спелая женщина. Каждый раз она беззаботно нагибалась, оставляя без присмотра второстепенное отверстие, украшенное веером геморроидальных шишечек. За нею неотступно следовал не представляющий никакой опасности молодой человек с замысловатой головкой.

Тут мое внимание привлекла пожилая пара пенсионного возраста. Он – человек со старческим немощным телом и неожиданно контрастирующем богатым членом – длинным, выразительным, выполненным в яркой цветовой гамме, обладающим массой нюансов и оттенков. Этот член вызывал уважение, как старый, седой, но еще крепкий ветеран, покрытый шрамами былых сражений и побед. Он не раз был ранен, попадал в сложные, порой безвыходные ситуации и неподходящие места. Его складки и морщины таили в себе, как прищур старого весельчака, столько соленого юмора и народной мудрости, что не хочешь, а залюбуешься. Голова его хоть и поникла сейчас, тем не менее это не казалось поражением, нет, скорее заслуженным отдыхом. Старушка тоже была хоть куда! Даже сейчас. Разбитная, можно сказать, старушенция! С повсеместными отметинами низменных страстей. Она мне представилась – фрау Шницель.

Каждому из обгоняемых мною нашлись теплые слова ободрения, с каждым мы обменялись псевдоравнодушными, скользящими ниже пояса взглядами, но при этом все усердно делали вид, что никакие способы размножения, кроме опыления, им неизвестны.

Блондинки не было видно. Попадались другие, например, женщина, у которой было всё впереди, дядька с отороченным линялым серым мехом, несколько аляповато украшенных вторичными половыми признаками мадам, обвислая девушка с предательскими следами от трусов и криво подбритой. Впрочем, встречались, если можно так сказать, подходя исключительно сзади, и прехорошенькие. Иные были с золотистыми спелыми дыньками, с пушистенькими, совсем не мятыми, как бы припрятанными до поры и не испорченными кокетством укромными местечками и, само собой, круглыми как бы просящимися удобно улечься в ладони, покрытыми пушком кормовыми полушариями. Но в основном плосковатые, ординарные тети.

Я торопился, почти бежал, озорно перебрасываясь приветливыми фразами с моими новыми голыми товарищами. И тут… пришлось притормозить. У этого был хорош! Блеклый, ничего из себя не представляющий немолодой, плешивый уже мужик являл миру вещь. Вещь, достойную служить украшением любой пожарной команды. Представить себе вместилище противоположного пола для такого орудия человеку со средним воображением было не по силам. Тем не менее рядом походкой законной жены шествовала совсем не крупная, но, надо полагать бездонная, женщина. «Брандмейстер», назвал я его с уважением, и прошел мимо строевым шагом.

Показались ворота лагеря – цель путешествия. Нас ждали. Несколько уже прибывших делегаций приветствовали теплыми словами. Толпы голых. Сегодня, как выяснилось, был ежегодный День открытых дверей, собирающий нудистов из многих стран.

Зазвучали литавры, затрещали трещотки, застучали барабаны, внесли флаги – сдержанно, торжественно, в стиле братства. В президиуме прокашлялись. Пошли речи. Самые разные, от горячих и пламенных до отчетных и программных, но ни одной поверхностной и проходной. Мне все речи понравились.

Наши – те, с кем я пришел, тоже не подкачали, не ударили в грязь лицом. Подвели итоги, расставили акценты, обрисовали перспективы. Кратко, актуально, по делу. В конце прений взяла слово фрау Шницель. Хорошо говорила. О длине наших… рядов, о размерах и широте… масс, о глубине… взглядов и прочих важных местах. Похлопали, конечно. Тут она возьми и предложи: а давайте-ка прямо сейчас еще удлиним наши ряды и примем нового члена – и показывает прямо на мой! Сказала, что я первый раз и очень хочу, обещаю не подвести и не опозорить, достойно приму и понесу. Никто не возразил. Наоборот! Товарищи подсадили на сцену рядом с трибуной, ободрили хлопками. Дали слово. Я, конечно, глубоко вздохнул, мыслями собрался, чтобы ответить коллегам по существу, поблагодарить сердечно – и тут… вижу ее, мою блондиночку. Стоит голенькая совсем, золотистая вся. Розовым отливает, где надо. Чернеет, где положено. Хороша! Кругла, сочна, желанна, с двумя спелыми вишенками, задорно вверх развернутыми… Специально под меня скроенная женщина. Глядит на меня во все глаза, а я на нее, конечно же, не оторвать!

Все замерли, ждут веского слова от подрастающего поколения. А она, моя славная, тут возьми да и облизнись. Да так приветливо, так ласково, что… Короче, не сдержался я, братцы, не совладал с собой, не утерпел, не смог… Встал у меня в полный рост. Как у пионера под окном бани. Стыдно.

Ну и, разумеется, повсюду шум, свист, гвалт, крики. Из президиума кричат. Голые массы орут. Осуждают, клеймят.

Не приняли меня, короче, в свои ряды. Прокатили. Постановили гнать до самого бунгало. А чтобы не вздумал вернуться, приставили ко мне своего человека. Из самых проверенных. Блондинку ту с черешнями. Эльзочку.

На первое блюдо

– Странный какой-то привкус у этого супца, не находишь? – Эдуард Борисович причмокнул, вдавливая ощущения в небо.

– Ешь. Ешь, давай. Не отвлекайся. – Галина Павловна заглянула в его тарелку, там оставалась ещё добрая половина: – С такими ценами, им ни крошки нельзя оставлять.

– Тебе ли за деньги волноваться? Мне платить-то, угощаю.

Платить ему, это правда, но… и не совсем.

Первое тогда принесли вовремя, сразу. Это она сама сплоховала. Эдуард Борисович только руки помыть отошёл, а тут, как раз, и супы подали. Ему рыбный, а ей харчо. И пришлось Галине Павловне в две стороны разом коситься: на вход сортирный и в тарелку его. Ну и бухнула сгоряча, почитай, всё подчистую. Себе досталась совсем краха, капля буквально из того пузырька. Вкуса никакого не почувствовала. Суп как суп. Стоит, правда, сколько весь обед на их предприятии, а на вкус обычный, наваристый.

Короче, всё ему. И ведь подействовало! Не обманула старушенция, качественный товар оказался, отменный. Вон какой эффект вышел. Сидит сейчас счастливый плешивый, потный, пахучий. Весь в неё, Галину Павловну, который год влюблённый. Тьфу!

А тогда казалось лучше и не сыскать, с любой стороны в мужья подходящий. Короче, всю ставку только на него. Тут умные люди и подсказали: опои-ка его и дело с концом. Все, дескать, кто похитрее так поступают. Будет, как привязанный, короткий поводок. А чего ещё надо? Она, Галинка, тогда, смешно вспомнить, романтическая была, возвышенная. Нет, говорит, одному ему не буду лить. Хочу с ним, с Эдиком, душа в душу жизнь прожить, рука об руку. И сама с ним глотну, и в свою чашу тоже плесну зелья приворотного. На том и устояла. Те же умные люди и подсказали где зелья раздобыть, чтоб получше и подешевле, опять же, вышло. Умным людям виднее.

Стало зелье приворотное, правду сказать, в копеечку. Не бросовый товар, редкостный. Это сейчас что хочешь через интернет с доставкой пожалуйста, а в те строгие годы всё с оглядкой, с осторожностью. Намаешься пока отыщешь.

– Не маловато ли, бабашка? – Спросила тогда Галина Павловна, когда старуха разглядывала на свет микстурный пятидесятиграммовый пузырёк с плескавшимся в нём зельем. Зелье выглядело густым, мутным и булькало.

– По объёму в самый раз, а вот по инградиенту… – Тут старушка взглянула на Галинку: – А какой тебе, доченька, любви бы хотелось?

Подумала Галина Павловна с минутку:

– Трепетной и безоглядной, бабушка.

Старуха ещё повозилась с кульками и банками на полке. Подлила чего-то, подсыпала:

– Любовь я тебе снарядила по совести, как родной. Десертную, вместо чайной, ложку внесла безоглядности и сыпанула почти на наперсток лишку трепета (а трепет, ты знаешь, сейчас, ух как в цене…) а остальное всё согласно старинному рецепту, не сомневайся. – Ответила тогда старушка и засунула деньги за шиворот.

Жениться Эдуарду Борисовичу не хотелось. Ему и так сойдёт. Вечером шампанское и девушка, а на утро опять весь мир у ног.

«Ничего, дорогой, – думала Галина Павловна, – под зелье, как по маслу в ЗАГС проскользнёшь со всеми приятными, но необратимыми последствиями».

Одна проблема – подливать было некуда. На их встречах Эдуард принимал только твердую пищу: пельмени да отбивные, а запивал из мелких рюмочек народным напитком. Куда вливать? С первым обедал только на работе. Не скажешь же: – А ну-ка, Эдик, махни-ка из этого пузырька без вопросов, для своего же, поверь, блага. Не такой он, он вёрткий. Тут нужна хитрость. Заманить в общепит, заказать полную порцию многоцветного, раскалённого борща, и скрыть в его волнах и переливах бабкино зелье.

– Вот бы чего-нибудь вкусненького, – завела разговор Галя.

Он принёс торт.

– Нет, острого хочется, горячего, – было внесено уточнение.

Эдуард Борисович явился с эскалопами и перцовой.

– Но чтоб у плиты не стоять, – закруглена была петля.

– Ладно, – сломался Эдуард Борисович, – сходим в субботу в шашлычную.

– Очень хорошо. – Воспряла Галина Павловна: – Только днем на обед, вечером финал со звездами по телевизору.

– Пусть днём… – Беспечно согласился Эдуард Борисович.

И тут пошло наперекосяк. Сперва Эдик раскапризничался на борщ, предпочтя прозрачный, не скрывающий тайн, рыбный супчик и вдобавок Галина впопыхах бухнула в него почти весь имеющийся запас зелья приворотного. Себе не досталось. Незадача. Нет, эффект положительный, грех жаловаться, был. Влюбился Эдуард Борисович в Галину Павловну как бешеный, который год у него на неё из всех щелей, как говорится, торчит. Проходу просто не даёт, в спальню её, как дичь (уж такой до этого дела оказался охотник) загоняет. А как ей быть непонятно.

Когда за собой она ничего после своей капли зелья не почувствовала, первым желанием было опять к бабке бежать, добавку добывать, но… Но умные люди (не те, что первые, в прошлый раз а другие, правда, не глупее первых) удивились: деньги палить? На что? Дело-то сделано! В ЗАГС ведь Эдуард Борисович не вошел, а ворвался, горя весь от нетерпения. Чего ещё надо? Поэкономь средства, Галина, пусти на что-нибудь полезное, мебель там, или утварь.

Так и зажили они с полулюбовью под кисло-сладким соусом. Ему сладко, а ей, честно говоря, не очень. Нездоровая какая-то обстановка. Эдуард Борисович к Галине Павловне и так и эдак, с ласковостью, с поцелуями, а ей липко. Знает, что не от души это он, не от сердца, а просто зелье бабкино в нем бурлит, булькает и играет. Неприятно как-то.

Однако, не выдержала однажды (пятый год как пошел) Галина Павловна, кинулась за зельем приворотным от невыносимости и для себя, для поправки положения, но тормознула. Цены на зелье с тех пор (сами понимаете какие в экономике дела) не подступись, дешевле «жигули» купить. Но даже и не это главное, не цена… Глянула Галина Павловна на Эдуарда Борисовича, тот пообедав, на балкон покурить в майке, пузатый, довольный шагает, и взвилась:– Это что ж я за последние деньги, на десятом году брака в это чмо постылое?! Да, не в жизнь!!! Бр-р-р… Хрен ему в суп, а не зелья приворотного. Ничего, и так перетопчется без любви моей, без нежностей.

Ужин в Бекасово

– Маргарита Павловна, передайте, пожалуйста, масло.

– Извольте. Но осмелюсь напомнить вам, уважаемый Анатолий Карпович, в нем масса холестерина, и это неважно для сосудов. Возьмите-ка к семге хлебец с отрубями – неочищенные злаки грубого помола весьма полезны, особенно в нашем возрасте.

– Вы, Георгий Андреевич, я слышала, не едите творога? Неразумно. Останетесь так без кальция.

– Вовсе нет, я принимаю специальные американские пилюли "Лонг лив", содержащие все необходимые неорганические вещества и минералы. Стоят они всего двести восемьдесят рублей за коробку, а хватает почти на три месяца. Могу и вас снабжать, Софья Яковлевна.

Гости приехали в сумерках. Супруги Потаповы, Анатолий Карпович и Софья Яковлевна. С Потаповым я знаком по коллегии министерства, а жену его сегодня увидел впервые.

На прошлой неделе, в среду, кажется… да, именно в среду – потом еще совещание ведущих специалистов было, а их всегда по средам проводят, раз в две недели, – довелось вместе с Анатолием Карповичем ожидать приема у Первого. Незаметно разговорились, и пригласил я его с супругой в выходные к себе на зимнюю дачу в Бекасово. Из чистой вежливости пригласил: разговор зашел об отоплении – преимуществах жидкостного над электрическим, у меня как раз жидкостное, вот и предложил посмотреть, а он неожиданно возьми, да и согласись. Переигрывать-то было неудобно – Потапов человек влиятельный, из новых. Сидим сейчас, ужинаем. По паре только и успели пропустить.

– Попробуйте буженинки с хреном, Анатолий Карпович, совсем постная, с рынка.

– Спасибо, Маргарита Павловна, положите, пожалуйста, этот кусочек, он поменьше.

Погорячился я с приглашением. И не в расходах дело – люди мы с женой хлебосольные и, слава Богу, позволить себе можем. Да вот только не лежит душа выпивать с Потаповым, словно заранее знаешь, что на завтра подташнивать будет.

Нет, вы только поглядите на него, на Потапова – жрет, как затаривает. Глистам, что ли? Во, метет и, заметьте, одни только деликатесы! От икорки к рыбке белой, от белой через масло к красной, от рыбы – к грибам, от грибков – ко всяким там креветкам-лангустам, следом в салатах порылся, будто искал чего, потом опять по красной с маслом и – прямехонько в колбасный ряд, а там раздолье: одних сырокопченых три наименования плюс свинина двух видов да еще эта, как ее, на юге делают, не прожуешь еще… Бастурма! Везде проехался. Не гость, а уборочная машина, право слово. Снова, гляжу, в рыбе копается! Вспотел аж весь!

– По водочке, Анатоль Карпыч? «Московской», «Абсолютику»? У меня настоящий есть, шведский, привозной. Под белые грузди? Как? Нам местный пастух в сентябре два ведра таких расчудесных принес – не поверите. Рита сама лично в кадушке солила: чеснок, смородиновый лист, укроп – классика! По соточке? Пятьдесят? За удачу в делах? Идет?

– Георгий Андреевич, дорогой, можно на «ты»? Взаимно. Ты прямо в душу мне заглянул. Теплым взглядом. Люблю, понимаешь, под гриб. А она чтобы – ледяная, густая, стерва, в один глоток. И сразу им, родимым, сопливым, длинненьким таким, не жуя – ап, придавить. Хорошо! За удачу в делах – подходящий тост. Дамы, а вам что налить? Маргарита Павловна? Софа?

– Мне, пожалуй, Анатолий Карпович, рябинки на коньячке. Вон она в хрустальном графинчике, за селедочкой стоит.

– А я, дорогой, рюмку портвейну из этой пузатой бутылки попробовала бы.

Разливает-то как по-хозяйски – начальник, блин, главка. Галстук спустил на брюшко, толстопупсик. Коротышка плешивый, а туда же, бабником у нас в аппарате слывет – секретарш ежеквартально меняет, жеребец. Представляю, как он их в прыжке настигает и заваливает с рыком тигриным. Умора.

А Софка, матка его, – ничего себе, крепенькая, хоть и не девчонка уже. Сороковник точно есть, но аппетит возбуждает еще, не сдается. Радует, короче, взор тонкопонимающего знатока. Умело распоряжается своим арсеналом: складками нескольких видов, теплыми ямками, шарами с пружинками, изгибами плавными и, само собой, выпуклостями. Все-то у нее есть! Все на месте и точно по делу, без излишеств. А походочка! Мм-м. Сахар! При каждом шажке будто ей что-то внутри мешает, беспокоит, покалывает, о себе напоминает, перекатывается. Чувствуется в ней, скажем так, глубина и влажность… Вот, нравятся мне такие, с блядинкою. Довалкиус обыкновениум. Понимаю я их с полувзгляда. Во-во, гляди, как после портвея облизывается. Прямо тебе – любовь по-маленькому. «Угостите меня бананом» называется.

– А что, Анатолий Карпович, ты скажешь по поводу кролика, жаренного в камине? Задняя часть в уксусе вымочена, а передняя – в красном вине. А? По усам вижу, знаешь толк в таких вещах. Наш кролик, местный, утром бегал еще, косой. Сосед через два дома выращивает. Неси скорее, Ритуля. Как бы не подсох!

– Ну, Андреич, ты даешь! Не ожидал! Правильный мужик! Засиделся, я чувствую, ты в "Автотракторном электрооборудовании". Перебирайся к нам в «Техкомплектацию». Как раз старик Харькевич на пенсию собрался. Место зама – чем плохо? Могу договориться. Идет?

– Погоди ты, Карпыч, о делах. Давай «Охотничьей» под кролика накатим. Присоединяйтесь, любезная моему сердцу Софья Яковлевна.

Нет, пора действовать. Принимать меры. Так дальше продолжаться не может. Я попусту теряю время! Софу пропускать нельзя! Пропустишь – раз, поленишься – два, испугаешься – три, и все… прощай, квалификация! Что дальше? Шлепанцы, кальсоны и старость?! Не выйдет! План к утверждению, срочно! Пункт номер один: Карпыча напоить. Пункт два – Карпыча уложить. В дальнюю на диван – пусть спит! Три – сауну в подвале ненароком включить, предбанник прогреть, полотенца приготовить! Дальше? Софку перед камином усадить, шампусику налить, глупостей на ушко наговорить и… Какие еще препятствия? Жена? Тетеха! Ей только отмашку дашь – спать, так она через секунду уже посапывает, душка, и до утра без остановки. Ничего в жизни не надо – только дрыхнуть по полдня. Отстрелялась уже. Все страсти в далеком прошлом. Увы.

– Ба! Анатоль, ты куда льешь? Какие рюмки?! Под дичь?! "Охотничью"?! В стакан ее, в стакан! По сто пятьдесят, брат! Залпом!!

Принял, порядок.

– А сейчас, господа, позвольте нашу скромную обитель показать. На экскурсию, так сказать, приглашаю. Что, Карпович, не встаешь? Отяжелел? Ну ничего, бывает. Посиди, посиди, дорогой. Ритка, останься с гостем, попотчуй его коньячком, а я пока Софье Яковлевне все подробненько покажу.

– Проходите, Софья Яковлевна, проходите. Здесь гостиная, а это у нас спальня. Ритуля моя – любительница поспать, да так крепко получается у нее – не добудишься порой. Софья Яковлевна, позвольте, я вас Софой называть буду? А вы меня соответственно Гошей. Идет? Ну и нормалек! А здесь коридорчик и комнатка. Называем ее – диванная. Если кто из гостей переберет ненароком, то обычно сюда кладем, тихо здесь, ничего не слыхать. Пусть отдыхает себе человек. Правильно? Я вот и бутылочку минералки поставил, чтобы в случае чего не блуждал без дела. Эта лестница – в подвал, а там сауна, баня, значит. Я на секунду спущусь. Порядок. А здесь – опять коридорчик, лестница в мансарду и, наконец, каминная – романтично полыхает. Вы, Софа, кто по образованию? Английская литература девятнадцатого века? Душевно. Я по молодости лет тоже увлекался – Киплинга даже пытался переводить. А хотите, через полчасика, когда все успокоятся, я вам здесь что-нибудь продекламирую? Не возражаете, Софа? Ну вот, мы и вернулись. Рита, что с нашим гостем? Ты его совсем замучила, я вижу. Клюет носом. Толя, как себя чувствуешь? Спать? Ну что ты, брат, такая рань! Я обещал Софье Яковлевне стихи собственного перевода в каминной почитать, а ты говоришь – спать. Обижаешь! Ну ладно, ладно, сейчас старинного вискаря со льдом по бокальчику, без него нельзя, и сразу, так и быть, уложу тебя. Рита, не помню, в диванной постелено? Ну пойдем. Тяжелый какой.

Так. Пока все по плану.

– А вот и я, девочки. Уснул ваш супруг, Софья Яковлевна. Устал, ответственный работник, намаялся. Давайте, девчата, сейчас я бутылочку французского открою и переберемся-ка к камину, там я вам стишата почитаю. Рита, что же ты, право дело, такая несветская. Зеваешь, словно гиппопотам. Даже неудобно. Слыхала уже стишата, глаза слипаются? Ну ладно, иди, иди, родная, ложись. Я недолго. Только пару сонетов – и к тебе. Спокойной ночи, Ритуся.

Движемся строго в соответствии с графиком.

– Пойдемте-ка, Софа, к огню, я еще сухих подложил. Обворожительно в каминной. Не находите? Языки пламени пляшут на взволнованных лицах безумцев. Терпкое вино, правда? Горчит? Это потому, что в нем растворена грусть по неразделенной любви, по упущенным возможностям и щемящее чувство пролетающих мимо годов. Это в первом бокале, а во втором – неожиданные разрывы, краткие свидания, несказанные слова, нечаянные, трогательные прикосновения и опять грусть, но уже с легким привкусом счастливых мгновений, ты не находишь, Софа? Да? Все забываю спросить. А как ты смотришь на непростительные ошибки, о которых потом всю жизнь вспоминаешь с удовольствием? И я так же. Пойдем? Куда? Здесь неудобно, хоть и спят все, но… Осторожно – ступеньки. Сейчас открою, светло будет.

Широким жестом я отворил перед Софой дверь. Сладко пахнуло сухой березой. Поворот выключателя…

В центре предбанника господин Потапов одетый в длинную теплую майку, совершал четкие, ритмичные движения, старательно следуя отрывистым указаниям невидимой от двери жены моей, Маргариты Павловны:

– Так, Толик! Давай, Толик! Еще, Толик!

Ведь знал – не нужно приглашать Потаповых.

Крайняя женщина

Беды ничто не предвещало. В разгар шестого десятка мирно встал на якорь в тихой гавани с живописными берегами горделивый фрегат судьбы Альберта Анатольевича Протасова. Жизнь удалась. Бурной песней с раскатистым припевом прокатилась его жизнь. Сейчас звучал её четвертый, заключительный куплет. Протасов немало успел, повидал и отведал. Казалось прожил не одну, а букет ярких ароматных жизней. Да и теперь ничуть не доживал, а жил в широком смысле и в разумном достатке. Просто нынешняя жизнь не устремлена, как прежние, в будущее, а наполнена до краёв полновесным и осмысленным настоящим. Альберт Анатольевич, можно утверждать, счастлив.

Познав женщин изрядно, будучи смолоду не раз женатым, сейчас разведясь, предпочитал одиночество, в том смысле, что совместного хозяйства ни с кем не вёл. Личной же его, лежачей, жизнью заправляла Татьяна Николаевна, дама хоть и в летах, но ни охоты, ни навыков ничуть не утратившая, к тому же обладательница весьма приятной наружности сквозь которую зримо проступала былая неземная красота. В любви Татьяна Николаевна проповедовала напор и отвагу. С Протасовым они ладили ещё и потому, что встречались нечасто. Жили себе в разных углах Москвы две параллельные, но иногда в своё удовольствие пересекающиеся прямые.

А с Асей Эф у Протасова давнишнее знакомство. До последнего развода, до встречи с Татьяной Николаевной, до много чего ещё, разговорились они на одном полусветском приёме, да и сделались добрыми приятелями. Иногда обедали по-соседски, болтали в кафешках, а однажды по случаю напились. Как и Татьяна Ася Эф отмечена красотой, но неброской, без затей словно угловатая юность никак не отольётся в плавную женственность. «Сладкий двухнедельничик», оценил перспективу избалованный Протасов. Было Асе чуть за тридцать. Он без напора «подкатил», но сразу не выгорело и отложил до «лучших времен», да и занят был тогда плотно, развод-раздел, то-сё…

С бытом у Аси Эф так: не расписанная, по граждански на невнятных правах в чужой однушке со вторым живет, а мальчишка от первого с бабушкой в провинции. Работает в пяти местах, а на шубу три года откладывала. Годы летят, перспективы не ясны, каждый день словно с нуля начинаешь. Так что куда не встань везде шатко. Надо что-то менять. А что? И с чего начинать?

Но человек Ася Эф звонкий, смешливый, заметный и люди вокруг неё успешные, знаменитые – победители, столпы общества, артисты, богачи. Ася – организатор массовых мероприятий с президиумом и фуршетом, фестивалей кино и закрытых карпоративов. Роль её, хоть и ответственная, но не первая – администратор. Своя, но не ровня. На чужом, короче, веселится Ася Эф празднике.

А тут этот Протасов… вхож, вращается. Староват, хотя и с деньгами, выглядит терпимо, успешен… По женской градации, несомненно, «интересный мужчина». Пусть будет пока под рукой.

Виделись они нечасто, раз в пару месяцев, но всегда с удовольствием и обычно в непогоду.

Погода установилась отвратительная. Вообще зима в тот год выдалась зябкая, сопливая, бесконечная. К марту Протасову осточертенело целиться куда шагнуть чтоб не черпануть жижу с мостовой. Захотелось солнца, тепла и простора.

Лететь, – постановил, как отрезал, он: – срочно на море.

Сразу представился балкон над пустынным пляжем, горячий ветер в лицо и прохладная за спиной комната с широкой заманчивой кроватью. С кем только лететь? Одному неправильно, потянет через пару дней на нежное, начнешь суетиться, искать приключений, напорешься… Несолидно. Надо кого-то брать. Татьяна Николаевна не подходила. Протасов дорожил сложившимися, как ему казалось идеальными, отношениями в стиле параллельных прямых. Не хотелось рисковать ими недельной проверкой. Татьяна Николаевна же с этим, введи её в курс дела, не согласилась бы конечно. Протасов ей нужен в широком диапазоне, инстинктивно.

Миллиона три лет назад женщина первой, желая сберечь прижимая к груди не одного, а сразу двух детенышей, встала с трёх конечностей на две задние. Стали заняты все руки-ноги и прокормить себя и детей одна уже не могла. Потребовалась помощь самца, конкретного папаши, чтобы он добывал питание и помогал в быту. Так появилась семья. Нужда в муже закрепилась в инстинкт. У Татьяны Николаевны с этим инстинктом не заладилось давно, короткий брак, стремительный развод. Теперь она была очень не против вместо пунктирных встреч видеть Протасова каждый день пусть даже перед телевизором. Пора к кому-то прибиваться, жить одной женщине неприлично.

Протасов задумался о персоналиях. Кота в мешке не хотелось. Неизвестно как себя проявит в полевых условиях. Начнет на столе плясать, лифчиком размахивать или, не дай Бог, из окна по пьяни блеванет. Требуется человек знакомый, надежный, но и с эффектом волнующей новизны.

Тут-то вовремя, как солнце над Японией и взошла кстати расставшаяся со вторым гражданским и, стало быть, открытая для предложений Ася Эф.

– Имбирного чаю, пожалуйста, – обратилась Ася к величавому официанту: – без меда и в большой чайник. – Затем, запоздало согласовывая вопрос, повернулась к Протасову: – Правильно?

– Да. И штрудель. – Кивнул Протасов и спросил в свою очередь: – Тебе-то что сладкого? Вишневый торт?

– Пожалуй.

Официант отчалил степенно, как ледокол. За окном пешеходы форсировали полноводный Цветной бульвар.

Протасов залюбовался Асей, он только что разглядел её карминовые блестящие глаза. Не подозревая в них новых цветных линз в минус три, он не чувствовал себя обманутым. Ему захотелось быть с Асей, говорить про неё «моя Ася», знать какова она на вкус и запомнить запах. Захотелось её познать. Ася ему ожидалась мягкой, податливой и подвижной.

– Тебе не надоела слякоть? – Протасов, разлил прохладный, видно путь ледокола обратно пролегал через полюс, чай и продолжил: – Махнем-ка на море, Ася.

– На какое? – Ася оторвала взгляд от пешеходов за окном.

– Как это «на какое»?. – Удивился Протасов: – На теплое.

– Черное знаю, Желтое, Красное… Даже, Мертвое, но «Теплое»…

Ася смотрела сквозь карминовые линзы с сомнением: приятен, респектабелен. Почти на двадцать лет старше. Разумно ли рассматривать кандидатом?.. Но это предложение про море…

Раньше она была влюбчива. Мальчики, потом юноши, парни, молодые люди и, наконец, мужчины волновали и беспокоили. Любовь ей представлялась как в советском кино, когда люди строго обнимали друг друга, почти помпезно, соприкасались губами и под олицетворяющую вихрь в их душах, громкую музыку удалялись из кадра, словно космонавты на самую дальнюю планету. В её же жизни это случилась совсем не по кино. С нею вышло липко, нечисто и болезненно. Она оттягивала, страшилась, не хотела этого над собой. Он настаивал, проявлял силу, хватался, склонял…

Потом она сидела на краю ванны и смотрела, ошеломлённая и несчастная, на густую бурую воду.

На теплое море отправились ночным рейсом. Поспели к завтраку. Пахло горячим хлебом и счастьем. Их багаж нес немолодой мужчина похожий на пацана. В номере ветер трепал занавеску спутав её, должно быть, с флагом пиратского фрегата. Балдахин над кроватью выглядел многообещающе, как занавес в академическом театре перед премьерой.

Ася посмотрела на кровать с тревогой. Другого спального места не имелось.

В гостинице и на пляже пустынно. Весь комфорт и романтика только им. Пальмы шуршали, сосны склонялись к воде, а горы хмурились.

Протасову здесь нравилось. Прекрасное место для трогательного романа. Он порассуждал с барменом о падении нравов, с поваром о приправах, а у швейцара выяснил куда бежать если цунами.

Баранина за обедом таяла во рту, а финики, как сказал официант, пахли пустыней Калахари. Ни Протасов, ни тем более Ася, второй раз выбравшаяся за границу, и нюхом не нюхивали Калахари, но поведя ноздрями согласились и заказали ещё местного вина.

Ночь опустилась на плечи Аси, как рука деревенского кавалера: плотно и настойчиво. Пришла пора ложиться спать. Кровать в их номере наверное заняла бы половину Калахари, но пахла не финиками, а ветром с гор. На каждой подушке лежало по шоколадке.

– Горький, – прочитала Ася.

– Горько? – Переспросил, подозревая невероятное Протасов.

– Шоколад, говорю, – развернула обертку Ася, – горький.

Потом Ася опустилась на ковать с балдахином рядом с Протасовым и произнесла испачканным шоколадкой ртом: – Нет.

Протасов удивился и не нашелся, что ответить. Ася повернулась на бок, вписалась повторяя рельеф тела Протасова, и затихла.

Он посмотрел на потолок, потом в темноту за балконной дверью и решил не горячиться, не буянить по случаю отказа ему в близости.

У каждого своя скорость. – Думал Протасов: – скорость всего. Скорость ходьбы, бега, мысли… скорость жизни в конце концов. Кто-то свою дистанцию проходит за восемьдесят лет, а кто и за тридцать восемь. Точно так же у каждого наверное своя и скорость чувств. Мы не мухи, что б на лету… должно быть у Аси такая прелюдия перед сексом, а впрочем «секс» это просто отношение полов, любые отношения, а значит спать рядом тоже «секс». Значит секс у нас с Асей сейчас в самом разгаре. Эту мысль Протасов додумал уже сквозь сон.

Дни им выпадали солнечные с солёными брызгами и короткими беспечными поездками на кукольной машинке в горы. С гор море выглядело океаном. Вечерами немногочисленные постояльцы гостиницы собирались на веранде, обменивались новостями и национальностями. К ночи все становились лучшими друзьями и собирались на следующей неделе друг другу в гости. Протасова и Асю с нетерпением ждали уже в семи странах. Бар пустел к двум, но перепивших не бывало.

Пять раз Протасов и Ася укладывались спать в одну постель. Они засыпали, чувствуя тела друг друга. И спалось им долго и хорошо. Они не толкались, не брыкались, не храпели, не бормотали во сне, просто спали. Пробуждались от шума прибоя и гудков уходящих в плаванье длинных как безоблачный закат либерийских контейнеровозов. Проснувшись они ещё полчасика валялись, нежились и болтали всякие пустяки. Начиная с третьего утра голова Аси лежала на плече Протасова и её волосы настойчиво щекотали ему щёку.

– Нет, – сказала Ася на пятое утро, – мы не полетим в Осло. Пусть не ждут.

– Это почему же? – Притворно удивлялся Протасов.

– От этой фрау… – Ася вопросительно косилась на Протасова, – можно говорить про норвежку «фрау»?

– Говори. – Разрешал Протасов.

– От этой фрау Эмилии пахнет щами.

– Ну и что? – Пожимал одним, не занятым Асей плечом Протасов.

– Лететь через всю Европу нюхать щи!? Зачем? Понюхаем дома.

– Ты права. – Соглашался Протасов.

За все пять дней Протасов и Ася ни разу не поссорились или поспорили. А на шестой день Ася себя разрешила. В этот вечер Ася не сказала «нет». Протасов развернул Асю к себе и она посмотрела на него не только всеми, как говориться, глазами, а прямо всем лицом, даже пожалуй и всем телом.

Как и ожидалось, она оказалась податлива к тому же безмолвна. Она билось об него как лодка о причал в безветренную ночь. Тело её ждало то ли попутного ветра, то ли приказа к отплытию или просто чтобы позвали. Они долго потом молчали, когда же он заговорил, Ася отозвалась трезвым, будничным и нейтральным голосом словно только что они не любви предавались, не сливались в единое, а отсидели сеанс затянутого фильма.

Протасов удивился. Ася говорила так, будто ничего важного не произошло. Ни ближе, ни дальше, ни радостней она не стала. С Асей случилось одиночество вдвоём.

В идеале, женщина это вход, красиво говоря, врата в другой мир, вернее, на другую половину нового для тебя мира, с таинственными глубинами, притягательными просторами и ненаглядными пейзажами… Ты сходишь в этот мир как инопланетянин с перископом между ног.

Опустившись на Асю Эф, Протасов в новый мир не попал. Он как бы остался в прихожей на пороге перед закрытой дверью и открывать ему никто не торопился, как он не стучись. Не был он допущен, а… а может за Асей и нет никакого нового мира? Бывает ли так?

На утро был отъезд.

Москва разъединила делами и заботами. Встречались на бегу, общались, короткими фразами. Свидание по-взрослому не складывалось.

Жизнь катились как маршрутный автобус со всеми остановками.

У Аси маршрут напряженный по оживленным многолюдным проспектам. А у Протасова полупустой, многие уже сошли, катит по спальным районам или даже пригороду. Протасов сидит по ходу движения и думает, глядя в окошко: вот, съездили на теплое море, проветрились. С вопросами конечно, но не без результата. Чего ещё надо? Живи дальше, оставь прошлое в прошлом.

Но не идут у Протасова из головы ночи с открытыми ветру окнами, вкрадчивым прибоем, изогнутыми соснами у воды, не хватает Асиного тепла рядом, её щекотки с соседней подушки и негромких разговоров по утрам.

Вот ведь чушь! С его-то жизненным опытом, коллекцией острых ощущений, эта поездка должна пройти рядовой историей, обычным делом, последней… тьфу, не говорят сейчас «последней», говорят «крайней», пока его женщиной.

Но нет покоя Протасову. Почему Ася такая? Почему она оказалась каменной стеной и закрытой дверью? Весь его опыт, понимание жизни, разум протестовали, отказывались смириться с поражением. Ведь не растопить, не порадовать безусловное поражение.

С Асей они теперь виделись только по его инициативе. Она встреч не искала, хотя и не избегала.

– Давай встретимся, – говорил Протасов.

– Хорошо, – отвечала Ася.

Слово «хорошо» у неё не означало оценку действий, а только согласие с ними. Не «ты хорошо делаешь со мною это», а «хорошо, делай со мной это». Короче, на встречи с Протасовым Ася Эф соглашалась. А Протасов ждал их, считал дни и часы как остановки своего маршрута. Ему мучительно хотелось исправить положение, пробить эту стенку и открыть дверь.

Скрежет тормозов. Магнитофонный голос. Двери открываются. Из-за спины вопрос: «вы выходите»? Как ему не хотелось выходить, а хотелось чтоб сюда в его маршрут вошла Ася, плюхнулась рядом на сиденье. – «Ну, и куда катим»? Но, нет её на остановке. «Да, выхожу». Поручень, ступенька, твердая земля, и пересадка на Асин маршрут.

Вот и сама Ася. Ветер из окошка развивает волосы, солнце умывает лицо, а улыбка раздвигает губы. Она радостна и не становится радостней ещё от того что вошел Протасов.

Её маршрут битком. Тут торопятся, стремятся и хотят. У всех цель, задача, непокоренная впереди вершина. Кто сказал, что молодость лучшая пора жизни? Не самый умный человек. Лучшее время когда вся обязательная работа сделана, а ты здоров.

На Асином маршруте он чужой. Все, как один, в процессе, а Протасов уже в результате. Ася ни с кем его не знакомит, не сводит, сторонится его при посторонних. Протасов не понимает. Думал: в чем проблема? Всем всё равно кто с кем. Потом решил: ей не всё равно. Не нужно что бы знали, что он у неё есть. Свободная женщина, в случайных связях на вечеринках, фестивалях и Неделях культуры не замечена. Ведь не знаешь где найдёшь. Начнет какой-нибудь подходящий человек справки наводить: с кем, дескать, Ася Эф на этом праздничном корабле каталась? А рассказать про неё и нечего. Чиста, только мужья, загсовый и гражданский Решив это, отступить бы Протасову, бросить Асю в самом начале но… Протасову неприятно, не привык чтоб в тень задвигали, игнорировали, не принимали всерьез. Противится этому, сопротивляется и нет покою. Надо с этим что-то делать и Протасов делает решительный шаг: он в Асю Эф влюбляется.

Есть выражение «глубокий сон», это наверное когда никак не можешь проснуться, так вот на Протасова опустилась «глубокая любовь», можно даже сказать «глубокая беспробудная любовь».

Ох, уж это необъятное чувство! Оно окатит как из ушата ледяной живой водой, пропитает насквозь и сделаешься ты другим. Другим существом, крылатым и светящимся. Ты летаешь и искришься не к месту. Ты заразителен и неподражаем, беспечен и озабочен, щедр и запаслив. Ты устремлен в одно место: к ней, и больше никуда тебе не надо. Одни, глядя тебе вслед, говорят «везет», другие: «дурак дураком», но все качают головами. И ещё… Любовь это когда один человек так хорошо относится к другому, что только с ним, именно с ним и больше ни с кем, с подъёмом и охотой намерен проделывать это. Вот вкратце признаки любви, того её вида, который именуют взаимной и счастливой. У Протасова же вышла другая. Безответная. Ася Эф в Протасова не влюбилась. Никто не удосужился плеснуть на неё из ушата и осталась Ася сухой.

Протасова к Асе тянет и клонит. Он тыкается в неё, как пес мокрым носом в руку кухарке: дай мне чего-нибудь нежного, сердечного, ласкового… Ася даёт ему себя несколько раз, но это опять тоже, знакомое одиночество вдвоём. А потом заявляет ему твердое, бесповоротное «нет».

А на него опускается мука.

Как же болезненна неразделенная любовь! И от неразделённости только крепнет. Казалось бы – брось! Вон этих женщин пол Москвы, иди выбирай, ан нет… подавай ему именно эту, Асю Эф. Протасов уверен, что после ночи у теплого моря владеет на неё эксклюзивными правами. Ведь он любит, а чувство это не переоценимая, простите за тавтологию, ценность и величайшее благо. Как говориться: любовь всегда права.

Не логическое чувство! Оно не вытекает из эволюции человека, что есть скрещивание и естественный отбор. Рациональный и циничный. А любовь добровольное ослепление, выбор без выбора, засада на жизненном пути и погром в душе.

Ни о чем, кроме Аси, теперь он думать не может. Ходит за нею, зовет её на всякие мероприятия и удовольствия, она соглашается но на правах бесполой подружки. Демонстрирует равнодушие к нему, но интерес к другим не касающимся его вещам. Он как бы списан в расход, отправлен в прошлое без обжалования и пересмотра. Она не стесняясь оживляется при новых мужиках и скучнеет оставаясь с ним наедине. В разговорах с ним часто пренебрежительна, даже оскорбительна, она может сказать и грубое словцо, например «задолбал». Ему нестерпимо. Боль заполняет до краёв, и тесно ему внутри себя. В нём поселилось, вероломно забралось как в берлогу огромное злобное животное (неразделёка, он прозвал его) и ворочается там, причиняя боль и неудобство. И как выгнать? Как избавиться? Оно гораздо сильнее, Протасов перед ним слабак. Оно гонит Протасова к Асе и тот идёт, лезет в Асину жизнь навязчиво и глупо. Он понимает, злится, презирает и стыдился себя. И любовь его уже не рафинирована и чиста, она смесь с липкой ревностью и горькой обидой. За что Ася с ним так, думает он, чем ей нехорош?

А Ася думала о другом. Не о другом конкретном мужчине, а о мужчине вообще. Мужчине, как свойстве окружающего мира. Она думала как бы поразумнее распорядиться собой, вручить себя за достаток и комфорт. Обменять молодость, красоту, тело и время на достойное вознаграждение. Она не нуждалась в мужике, но в муже. Ей хотелось быть замужем, но не хотелось быть женой. К принявшему её супругу, партнеру, называй как хочешь, она нисколько не собиралась подстраиваться, меняться в угоду. Ей и в голову не приходило, что кого-то надо делать счастливым, оказывать внимание, доставлять удовольствие. Отнюдь! Надо двигаться дальше. Маршрут от подходящего через более подходящего к самому подходящему. Это казалось бы просто, но… Но критерии размыты, смазаны культурой, литературой и советчиками в лице родни и подруг. А что касается постели, то что ж…

Ася так и не полюбила процесс. Он её пугал. Торчащая кочерга, навал, теснота, движения, хватания… Ей бывало дико видеть как на глазах расступалось человеческое, приличное, стыдливое и наружу из-под живота выперало то ли жало, то ли клык. Она настораживалась, застывала и напрягалась, лежала камнем, а мужчина лез, давил, дышал в лицо, а потом и вообще терял человеческий облик: кряхтел, стонал, даже под конец, случалось рычал.

А кто обещал что будет легко? Иногда придется помучится, очень иногда. Но этот Протасов, жених-переросток, замуж не звал и, кажется, не планировал такое дело и ещё и поэтому был признан малоперспективным. Невелик за ним временной ресурс, близко вдовство, ненадежная, выходит, с ним проглядывается старость. Досадно, что легко ему досталась, без уговоров, предложений, обещаний… Даром. Раз, и делай с ней что хочешь?! Влюбился видите ли он. Несерьезно. Пора с ним заканчивать.

– Нет, так больше нельзя. – Вторил, не произнося ни слова вслух Протасов. – Чиркаешь как об размякший коробок, слой сдираешь, да спички тратишь, а огонька нет.

Но как острый топор по самое топорище в тугую колоду, вонзилась и застряла, ни вперед ни назад, любовь Протасова к Асе Эф.

Пройдёт, конечно пройдет, успокаивал себя Протасов. Вечной любви, известное дело, не бывает, но сколько ж можно терпеть? Как долго продлиться мука? Когда отпустит?

Ждёт Протасов (а что остается, не стреляться же? Хотя…) конца своей неразделенной любви. Нетерпеливо ждет, деятельно, прямо сказать, не без удовольствия. Заливает неоднократно с друзьями свою несчастную и скотчем и водочкой. Пробует, как говорится, и «клин клином». Привлекает к этому вопросу и таких и сяких, не забыл и про параллельную Татьяну Николаевну.

– Что-то ты сегодня, Альберт Анатольевич… – Татьяна Николаевна тогда сделала паузу подбирая подходящее слово: – …безвкусный.

Докурив Татьяна Николаевна отъехала озадаченная.

Каждое утро Протасов прислушивался к себе: не прошла ли любовь, не покинула, может ослабла хотя б? Нет, крепко сидит, сосёт душу Альберта Анатольевича неразделенная, настойчиво точит, усердно. Сил никаких уже нету. Устал Протасов от этого, прямо сказать, унижения.

А что Ася Эф? Тоже не гладко. Никак не попадается подходящий, никак не подскачет принц на белом коне и не повезет в своё благоустроенное королевство. Подкатывают конечно всякие с мелкими половыми планами, но Ася не покидает засады на крупную дичь. Протасова из поля зрения на всякий случай тоже не выпускает.

«Я привыкаю к нелюбви к себе». Страдал Протасов. «Ты моя скверная привычка, как ногти грызть». Мучился Протасов, «Устал я от твоего равнодушия». Жаловался Протасов. «Но всему есть предел, и скорей бы его достичь». Просил и причитал Протасов. Душа его как нарыв болела от каждого прикосновения. Ему не хотелось спиваться, наматывать на себя грязь с покупными дамами и мало интересовало быть мертвым, но и жить так с неразделенкой во всю душу он больше не мог. Короче, человек дошел.

Делать нечего, другого пути избавиться от любви, выходит, и нет. Рассуждал Протасов. Не придумано человечеством. Нет от любви таблетки, микстуры, совета или там гимнастики с упражнениями. Можно, наверное, купить любовь, а попоробуй-ка разлюби, сбагри её. Вот и придётся опять применять радикальное, но очень громоздкое, хлопотное и дорогостоящее средство. Законный брак. Мыкаются-мыкаются люди с неразделёнкой, а в законном б-ы-ы-стро трезвеют, выздаравливают как от ОРЗ, пара дней больничного и на выписку. Если законный брак не подействует, то, поверьте, ничего уже не поможет. Законный брак это чистилище покрепче иного наказания. Всё в нем устроено поперек инстинктов, особенно у мужика. И не надо путать с семьёй. Семья это объединение для воспитания потомства или просто ради собственного взаимного удовольствия, а брак дело государственное, подзаконное, имущественное, бумажное, наследственное, волокитное… Тут держи ухо востро.

И делает Протасов Асе предложение.

Реагирует Ася классически: ах, на законный я всегда согласна, осталось только меня уговорить.

Уговаривал Протасов тщательно. Про церемонию, про караты в обручальном и сережках, про подвенечное и фату изложил. Ася прослушала внимательно и отказала. Протасов обрисовал проект свадебного путешествия и прилагающийся к нему гардероб. Ася ответила уклончиво. Протасов перешел к образу жизни, уровню комфорта, размерам стипендии и премиальных. Ответом было неуверенное, расплывчатое «да». Протасов придавил бонусами, загранкоммандировками и суточными к ним. Дело сладилось.

Пошли подавать заявление. Шли молча, думали каждый о своём. Протасов прислушивался, поглядывая на Асю, не тронулась ли на выход неразделенная. Нет, сидит, как вкопанная. А Ася о своём:

Разумно ли отказываться? Что теряешь-то? Свободу? Это у мужиков свобода, а у женщин невостребованность одна. А что до любви, до старинных как говаривал Онегин, чувствий, то не до них сейчас, законный брак дело трезвое, продолжительное. Считается, что стерпится-слюбится. Но «слюбится – не слюбится», Асю это не особенно волновало. Условия предложенной Протасовым сделки её в целом устраивали, жизнь ей не портили, а до остального… Всё будет по-моему, думала она. Что ему от меня нужно? Моё тело? Пусть добьется. Заплатит цену и получит его, но так, если захочу, что ему тошно станет от такой получки. Получит неживым как камень. Пусть он, когда позволю, повозится на мне, посопит, покряхтит, потрется, поводит по мне лапами… Удовольствие его будет блеклое, скупое, одиночное. И вся любовь его будет болезненной и обездоленной, если я так решу.

Свадьбу сыграли негромкую, без «горько». Из свадебного путешествия вернулись на два дня раньше, погода в жаркой стране испортилась. Да и медовый месяц на месяц не потянул. Скрипучие страсти быстро сходили на нет. Протасов мысленно потирал ручки: план срабатывал.

В Москве фрегат судьбы в тихой гавани стал принимать неопрятный и раздраженный вид. Ася с мероприятий возвращалась, внося в дом отзвуки чужих праздников, поздно и с самого утра начинала куда-то торопиться. Мимо Протасова проходила, как мимо швейцара. В его страдания вкраплялись капельки удивления: что ж в ней такое он видел раньше, а сейчас нет? Смотрел и не мог отметить ничего, что доставляло ему в этом браке удовольствие. Отъезды Аси на периферийные праздники стали приносить облегчение. А возвращений ждал без нетерпения. Процесс пошёл. Ася, казалось, ничего не замечала.

Однажды Протасов услышав короткие гудки (только что, видать по глубокой занятости, Ася сбросила его звонок на мобильном) он не испытал привычной боли, а почувствовал, что тонкой струйкой как из песочных часов посыпалась его неразделённая любовь к Асе Эф. Это было радостно.

Вернулась Ася, как всегда поздно, но взглянув на Протасова и что-то заметив, спросила: – Что с тобой? У тебя всё хорошо?

– Неплохо, – не соврал Протасов, – дела налаживаются.

Смотрел Протасов на жену и чувствовал, как покидает любовь его истерзанное сердце. Асе не интересны его налаживающиеся дела и разговор на этом иссяк.

У Протасова светлая полоса: легчает ноша. Легчает, но не спадает совсем. Видно такие он накопил запасы любви к жене Асе, что ни конца ей, ни краю. Течет струйка и течет никак не превращаясь в лавину. Но Протасов веселеет.

Ишь, как цветёт с молодой женой, судачат про него соседки. А Ася в заботах ничего не замечает. Пореже стал приставать и под ногами путаться и ладно.

И наступило наконец долгожданное утро, когда Ася посмотрела на Протасова с особенным равнодушием, а прошлой ночью была с ним небывало холодна и день ей предстоящий занят на редкость не им, вот тут-то и заглянул Протасов в свою душу поглубже и не нашел там муки, не выявил ревности с обидою и не обнаружил ни капли любви, а испытал покой.

– Всё, – сказал себе Протасов, – порядок.

Ася восприняла весть о разводе с раздражением и обидой, для неё не новость, что все мужики козлы. Чего ему с нею не живется?

Рассчитавшись с ним подумала, что мог бы быть и пощедрее, всё ж таки жена, и твердил, что любит. Эх, если бы любил, то всё бы отдал. А он подумал в ответ, что могло обернуться намного хуже.

На этом история с Асей и закончилось. Вернулся фрегат его судьбы в тихую заводь и как раз в ту самую где пересекаются параллельные прямые.

Скользкая дорожка. Левый поворот

– Одни верят в пиво, другие в огуречный рассол, третьи в нарзан или кефир, и есть, наконец, последние, которые с утра хлебают воду из-под крана. Я также слышал, что кому-то однажды помог «алказельцер». Но только у меня есть верное средство…

– Какое?

– Я спасаюсь молитвой.

Соседи, жильцы дома номер сорок семь дробь тридцать три по Ореховому бульвару столицы, разговорились при встрече случайно.

– После доброй молитвы голова становится, как новая, чистая и ясная внутри, будто мозги из нее откинули на дуршлаг под холодную струю. Попробуйте как-нибудь сами, Аркадий. Уверяю вас, помогает, – наставлял сейчас Валентин Маркович, человек бывалый, со стажем, щуплого Аркашу Горностаева, чертежника с четырнадцатого этажа. – Потолкуешь с Ним, объяснишь что к чему, покаешься, конечно, и глядь – сползло, отпустило. И опять жить захочется, да так порой захочется, аж руки чешутся.

– А что, Валентин Маркович, вчера крепко подали?

– Крепко, Аркадий, крепко… Начальника планового отдела на пенсию провожали. Все планы мои и расчеты теперь насмарку. Такого человека ушли… Богатырь! Бизон! Мамонт!

– А по вам не скажешь, Валентин Маркович: и держитесь молодцом, и не пахнет совсем, – Аркадий спустился на улицу за свежей газеткой с кроссвордом и пачкой сигарет «Ява». Планов на сегодня у него никаких не было.

– Так похмелье же похмелью рознь! – вскричал тут Валентин Маркович, оживляясь. – И не в дозе дело, а в букете напитков вчерашних и компании выпивающих. Если головы с подушки не поднять и на поясе от халата висеть мечтаешь, значит, не с теми пил. А когда поутру соколом летишь, ноги, чтоб не тормозили, поджимаешь – это верный признак того, что не надрался ты накануне, а зарядился, и напиток лёг ровно, без комков и осадка.

– Как сейчас? – озорно, с одобрением прищурился Аркаша.

– Обращали ли вы, дорогой Аркадий, внимание на то, как часто с похмелья тянет нас, мучимых твёрдостоянием, на женщин? – вскинув указательный пальчик, не замечая вопроса, продолжал Валентин Маркович. – А это, несомненно, означает, что мужской организм за ночь мобилизовался, сконцентрировал силы, грамотно поставил задачу и самостоятельно, без внешнего медикаментозного вмешательства ведет успешную борьбу с не без удовольствия заработанным накануне недугом.

– Обращал, Валентин Маркович, как не обращать?! – с неизвестно откуда взявшейся радостью отозвался чертежник Аркадий.

– И вот тут-то, когда организм в упоении схватки жаждет победы, ты его и поддержи… Поддержи доброй молитвой, тихим словом – и почувствуешь, – Валентин Маркович незаметно перешел на «ты», – как он, организм твой, отозвался благодарностью, воспрял горячим вороным жеребцом и снова, как я уже говорил, захотел жить. И жить весело, с огоньком, с искоркой, с лукавым прищуром и удовольствием.

– Да, да, да! Истинно верно! – с энтузиазмом, можно сказать, с жаром откликнулся Аркадий. – Не могу! Не могу с вами не согласиться, Валентин Маркович! Очень! Очень хочется женщину, терпежа нету никакого, несмотря даже на то, что сегодня я как раз не с похмелья.

– Да? Это почему? – несколько удивленно, с легкой укоризною посмотрел на Аркадия Валентин Маркович.

– Так получилось, – стыдливо, не вдаваясь в подробности, ответил Аркаша.

– Да я спрашиваю, почему же вы не идете к женщинам, Аркадий? – Валентин Маркович критически оглядел Горностаева.

– Потому что я робкий, – простовато ответил тот и добавил: – Я без компании не хожу.

– Понятно, – констатировал полный, не первой молодости, но пышущий никак не остывающими чувствами, легко поддающийся искушениям Валентин Маркович.

Суббота только-только продрала глаза и развернула плечи, часы показывали начало одиннадцатого.

– Что ж, – сказал Валентин Маркович, – все в наших силах. – И окинув взором свой шестнадцатиэтажный, семиподъездный синий с белым дом, добавил: – Возможностей перед нами тьма. Есть из чего выбрать. Осталось лишь определиться, что именно нам сегодня требуется, какого рода свидание…

– Как это, какого рода? Женского, разумеется, какого еще? – насупился Аркадий, а в его глазах мелькнула тревога.

– Ты не так меня понял, – поправился Валентин Маркович. – Я говорю о том, в какой манере, в каком антураже, мы решим сегодняшнее свидание.

– А в каком можно?

Лицо Валентина Марковича приняло задумчивое выражение.

– В разных… Можно в романтико-возвышенном, с фортепьянной музыкой и цветами на тонких ножках. Мужчины в начищенных черных туфлях и чистых носках, а дамы с высокими прическами и глубокими декольте. «Я пригласить хочу на танец Вас…» Нравится так, Аркаша?