# Русь. XI столетие

Александр Петрович Коломийцев

Роман рассказывает о жизни Руси в 60–70 годах 11 столетия. Вспыхивающие междоусобицы разоряют города, уносят тысячи жизней, ослабляют Русь. В центре повествования три брата, сыновья Ярослава – князья Изяслав, Святослав, Всеволод и полоцкий князь Всеслав. Всеслава снедает жажда власти. После недолгого затишья полоцкий князь затевает междоусобицу, грабит сёла близ Киева, захватывает Новгород. Человеческая жизнь для него ничто. Братья объединяются и идут усмирять Всеслава. Но и для них жизнь простых людей не представляет ценности. Они жестоки, коварны, вероломны. На фоне княжеских междоусобиц протекает жизнь простых людей – киевлян, новгородцев, с их трудами, невзгодами, верованиями, борьбой с княжеским и боярским гнётом. Большое место в романе занимает становление Печерского монастыря, жизнью иноков, стремлением настоятеля удержать князей от кровопролития. За монастырскими стенами собрались разные люди. Одни пришли сюда с искренним желанием служить Богу, некоторые укрылись от боярского произвола, встречаются и обыкновенные пройдохи. Князь Всеволод всеми силами старается объединить братьев, организовать совместный поход в Степь для разгрома кочевников, терзающих Русь набегами. На какое-то время ему это удаётся.

© Коломийцев А. П., текст, 2021

© Дьяченко А. А., иллюстрации, 2021

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2021

© ИП Соседко М. В., издание, 2021

## Пролог

В год 6562-й от сотворения мира, в 1054-й от Рождества Христова преставился боголюбивый великий князь Ярослав, за труды свои прозванный Мудрым. Ещё при жизни дал князь чадам своим наставление: «Вот я покидаю мир этот, сыновья мои, имейте любовь между собой, потому что все вы братья от одного отца и одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас, и покорит вам врагов, и будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли её трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол свой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду – Переяславль, а Игорю – Владимир, а Вячеславу – Смоленск».

Дабы суд творился по обычаю, не было злоупотреблений, не страдали невинные, а их обидчики радовались силе своей, оставил князь «Русскую Правду». Преподобный Нестор писал о Ярославе, который, словно сеятель, «засеял книжными словами сердца верующих людей». Также Нестор писал, что при Ярославе христианская вера стала «плодиться и расширяться, и черноризцы стали множиться, и монастыри появляться».

При боголюбивых князьях Ярославе и сыне его Изяславе близ Киева возник Печерский монастырь. Сей монастырь отличен от иных, ибо основан не благодеяниями князей, а стараниями братии.

Начался Печерский монастырь вот так. Духовником у князя Ярослава был поп Иларион, живший в любимом Ярославовом селе Берестовое. Пресвитер Иларион, муж благостный, книжник и постник, выходил из села в дремучие леса, творил молитвы. На холме у Днепра выкопал малую пещерку, втайне пел в ней церковные часы и молился Богу. Ярослав возлюбил Илариона и принудил епископов избрать того митрополитом. (Се не понравилось грекам.) Через какое-то время в той пещерке поселился черноризец Антоний. Родом Антоний происходил из Любеча, постриг же принял на Святой горе. Со Святой горы Антоний вернулся на Русь, ибо так велел игумен, постригший его. Ходил Антоний по Руси в поисках монастыря, где бы ему поселиться, но ни к одному не прикипел сердцем и ушёл в лесные дебри. Наткнувшись на Иларионову пещерку, поселился в ней, ибо возлюбил то место. Таков был промысел Божий.

Поселившись в пещерке, Антоний вёл праведную жизнь, неустанно молился, питался сухой коркой, и то не всякий день, между молитвами трудился не покладая рук. Слава о нём пошла по всем городам и весям Русской Земли. Под его благословение приезжал великий князь со своей дружиной. В пещеру ту собрались праведные мужи, искавшие способа послужить Богу. Антоний по их великому желанию постригал тех мужей. Число мнихов умножилось. Антоний же хотел уединиться и в уединении неусыпно служить Богу, не отвлекаясь на земные заботы. Потому выкопал себе новую пещерку, а братии оставил игуменом Варлаама. Братия всё увеличивалась числом. Пришёл игумен с братией к Антонию и сказал: «Отец! Умножилась числом братия, не можем вместиться в пещере. Если бы Бог повелел, поставили бы мы церковку вне пещеры». Антоний благословил их.

Прошло ещё сколько-то времени, опять пришла братия к Антонию, молвили мнихи: «Отец! Братия умножается, и хотели бы мы поставить монастырь». Антоний на те слова обрадовался: «Благословен Бог во всём, и молитва Святой Богородицы и отцов Святой Горы да будут с вами». Сказав так, послал одного чернеца к князю, повелев передать: «Князь мой! Вот Бог умножает братию, а местечко мало, дал бы ты нам гору ту, что над пещерой». Князь Изяслав обрадовался, что может свершить богоугодное дело, исполнил просьбу Антония. С той поры начался Печерский монастырь. Антоний же, не выходя из пещеры, прожил в ней сорок лет, и в ней лежат его мощи.

Десять лет по смерти Ярослава русский меч не проливал русской крови. Братья не делили уделы, жили по заветам отца своего. В 1060 году Ярославичи купно с Всеславом Полоцким ходили на торков, изгнали тех за пределы Земли Русской. Но огневицей вызревали кровавые междоусобицы, надвигались опустошительные набеги поганых. Тому предшествовали дурные знамения.

В 1063 году в Новгороде Волхов в течение пяти дней тёк в обратную сторону.

В 1065 году было знаменье на Западе. Огромная звезда с красными, будто кровавыми, лучами всходила после захода солнца. И так было целую седмицу. Знаменье то было не к добру, ибо кровавые лучи предвещали великое кровопролитие. Так и случилось через некоторое время. От вида той звезды произошёл великий страх. Иные тяжёлые бабы разрешались от бремени раньше срока, по ночам куры кукарекали петухами, а у коров сворачивалось молоко в вымени. В те дни и солнце изменилось – не блистало ярко на небе, а светило, словно бледный месяц.

В реке Сетомль рыбаки вытащили неводом мёртвого ребёнка. На лике у того дитяти были срамные части, и обомлевшие ловцы бросили его назад в реку.

## Глава 1

От свирепого рыка с елей посыпался снег. Зверь встал на задние лапы, исполином возвысился над жалким двуногим существом, посмевшим нарушить зимний сон. Двуногий доживал свои последние мгновения. Вопреки разуму не бросился наутёк и не сжался в комок от ужаса. Издав ответный вопль, двуногий выбросил навстречу зверю жало. Вне себя от ярости, косматое чудовище навалилось на дерзкого ловца, когтистые лапы едва не достали до головы. Зверь сам напоролся на жалкую преграду. Сверкнув на солнце, сталь пронзила сердце.

Ростислав сжимал древко рогатины, вибрирующее от предсмертных медвежьих конвульсий. Расчёт оказался верным, жало рогатины достигло цели. Иного быть не могло. Кроме заваленного князем, в берлоге обитали ещё два медведя. Этих угомонили гридни. Крупного самца князь взял один на один, строго-настрого запретив помогать ему. Лишь Вышата стоял в трёх шагах наготове. Но Вышата, старый воевода, упрям, своеволен, не склонен выполнять все сумасбродные причуды князя. В досюльщине перед предприятием, полным опасностей и неожиданностей, гадали на белого коня. Ростислав придумал для себя особое гадание, даже не гадание, а испытание. Завалит в одиночку медведя – исполнится задуманное. Взять медведя на рогатину – одной бесшабашной удали да храбрости мало. Оплошаешь, косолапый одним ударом душу вышибет. Руку нужно иметь твёрдую и сильную, терпение, выдержку, дождаться, когда медведь приблизится, знать, как поставить смертоносное орудие, дабы косолапый сам насадил себя на него. Промахнёшься – ноги унести не успеешь от раненого зверя. Потому решил Ростислав: запорет в одиночку медведя – способен на многое. Ежели тот окрасит белый снег княжеской кровью, значит, слабак, нечего и браться. Судьба, она к сильным, хладнокровным благоволит.

– Добре, добре, – проговорил воевода и, сняв меховую рукавицу, пригладил усы и бороду.

Гридни развели костёр, свежевали туши, собаки лизали кровь со снега. Лучи красного солнечного шара дробились в голых ветвях дубов, буков, мешались с отблесками пламени. Ростислав снял со вспотевшей головы шапку, отдал гридню, подошёл к костру, протянул к огню руки. Воевода мигнул парню, тот поднёс князю чашу крепкого мёда. Ростислав глянул, не понимая, затем принял чашу, выпил не отрываясь. Теперь, когда всё закончилось, по спине пробегал холодок. И удар мог получиться неверным, и лезвие рогатины скользнуть по рёбрам, и древко могло обломиться. Случись такое, и Вышата бы не помог. И всё-таки он его взял, один, даже без выжлецов. Торжествующая улыбка коснулась сомкнутых губ. Вышата поднёс на пруту полуобжаренное медвежье сердце.

– Съешь, князь. Такое в Новгородских землях поверье – съешь сердце убитого тобой медведя, силы прибудут и удача.

Сердце обжарилось сверху, внутри полнилось запёкшейся кровью. Пачкая губы, Ростислав съел подношение, хлебнул мёда. Гридень подал убрус, князь утёр пальцы, губы.

Вышата подождал, пока парень отойдёт в сторону, спросил:

– Ну что, шлём вестников Порею?

– Отправляй, только отай.

– То само собой.

Ростислав решился. В тот миг, когда лезвие рогатины проткнуло медвежье сердце, окончательно уверился – сможет. Ссориться со стрыями, выступить против них в открытую – се не перебранка на пиру, важный поступок, который изменит всю его жизнь. Он не скоротечный набег задумал. Сесть на богатых обширных землях, сделать их своей вотчиной, чтобы и сыновья ими владели, – вот его замысел. В том, что и великий князь Изяслав, и Всеволод будут держать сторону Святослава, в том можно не сомневаться. Была ещё одна препона к решению. Не хочет он проливать русскую кровь, не хочет.

После ранней кончины отца, ни единого дня не сидевшего на киевском столе, он не мог рассчитывать на великое княжение. Таков порядок, установленный дедом. Отцовские братья могли оставить за ним Новгород, для которого отец так много сделал. Дядья же поступили с ним, словно с изгоем. Да он и был для них изгоем. Вначале отправили в никудышний Ростов, три года назад – сюда, во Владимир. Ростовская земля по велению великого князя Ярослава, Ростиславова деда, была владением Всеволода. Переяславльский князь не восхотел, дабы в его родовом городе княжил сыновец. С Ростовом Ростислав расстался без сожаления. Был он в нём чужаком. Ростовское боярство серыми волками смотрело на пришлого князя. Владимир Ростиславу сразу не глянулся. Река за пятнадцать вёрст, с трёх сторон болота, летом от мшицы не продохнуть. Весной, осенью грязь непролазная. Наезжали и во Владимир гости и с Германии, и с Востока, да всё не то, что в Новгороде. Гомон новгородских улиц ни с чем не сравнить, на вымолах каких только языков не услышишь. А София, выстроенная отцовскими стараниями! Но в Новгороде его не оставили. Гоняют с одного города в другой. Ложишься спать и не знаешь, кем проснёшься, князем или изгоем, которому не то что дружину содержать, семью нечем прокормить. Владимир – се Киевская земля. Не восхочет ли Изяслав посадить в нём своего сына? Всякий день ждёшь вестника – освободи, княже, стол. Стрыи даже в поход на торков не позвали. Новгорода ему не видать, у дядьёв свои сыновья есть. Ростислав даже не помнил, в какую ночь на ум пришла Тмутаракань. Город богатый, на берегу Сурожского моря. Главное, вдали от пригляда. Вольный ветер манил молодого князя. Раз, другой заговорил о нём с Вышатой. Воевода бывал в тех краях, когда с князем Владимиром по указу великого князя Ярослава ходил на ромеев. Русское море, Царьград, Дунай далеко от Тмутаракани, да край-то один. Стороной пришло известие, стрый Святослав посадил в Тмутаракани на княжение своего сына Глеба. Княжичу Глебу по его ухваткам не на княжий стол садиться – в чернецы идти. Задумал Ростислав согнать Глеба из Тмутаракани, самому его место занять. Вышага молодого князя в том поддержал.

Воевода хорошо изучил своего бывшего питомца, а теперь князя. Поход на Тмутаракань ещё осенью обсудили до мелочей, и с братом Пореем было сговорено. Брат с радостью согласился участвовать в опасном предприятии. Князь всё никак не говорил последнего слова.

С князем Владимиром, отцом Ростислава, воевода Вышага испил и горькую чашу поражений, испытал и радость побед. После смерти князя остался при княжиче, разделил судьбу молодого князя. Князь не клял злосчастную судьбу, сам мог ухватить её за хвост и повернуть в свою сторону. Мог и развязать узелки, что вяжет Кривда на нитях, сплетённых Макошью.

Догадался старый воевода, зачем понадобился молодому князю поединок со свирепым медведем. Что ж, по-своему прав. Уверился в себе, можно и за дело приниматься.


Затеял Ростислав междоусобицу, но кровь соплеменников не проливал. Ушёл Глеб из Тмутаракани, Ростислав занял его место. Отец Глеба, черниговский князь Святослав, вступился за сына, привёл дружину в Тмутаракань. Ростислав не поднял оружия против дяди, ушёл из города. Глеб вновь занял княжеский столец. Но едва Святослав вернулся в Чернигов, Ростислав вновь изгнал Глеба. Сев в Тмутаракани, Ростислав наложил дань на касогов и другие племена. Но не сбылась мечта молодого князя. Ромеям не нравился деятельный, предприимчивый сосед. В 1066 году Ростислава коварно отравил прибывший к нему в гости херсонесский котопан.

## Глава 2

Заутреня закончилась, но игумен не отпускал мнихов, жаждущих досмотреть последний утренний сон.

– Внемлите, братие, что изреку вам, да крепко поразмыслите над словами моими! – возвысил голос Феодосий. – Много времени наблюдаю за вами, братие, и выводы мои неутешительны. Иные из вас пришли в монастырь, дабы избегнуть мирских невзгод. Иные пришли влекомые отвращением к труду хлебопашца, ремесленника или иному. Сии поверили в лжу, что мнихи живут в праздности, плотском изобилии, вкушая от княжьих и боярских милостей. Реку вам, в монастырь не бегут от невзгод или за лёгкой сытой жизнью. В монастырь приходят для служения Богу, отрекшись от мирских соблазнов. Когда мних не молится, он трудится; когда не трудится, то молится. Те, кои искали в монастыре убежище, лицемерно на словах отреклись от плотских пороков, но по-прежнему снедаемы сластолюбием, чревоугодием, пьянством, блудодейством. Образумьтесь! Молитесь, братие, молитесь неустанно! Молитва откроет вам путь к Богу, избавит от плотских пороков. Благодаря бдениям, неустанным молитвам ваши души очистятся, и вы вкусите неземную радость, в сравнении с которой плотские утехи – ничто. Берите пример с постников, питающих себя сухой коркой и водой. Знайте же, Печерский монастырь живёт не княжьими и боярскими милостями, но трудами братии. Потому безбоязненно говорим правду не токмо слабым и сирым, но и сильным, наделённым богатством и властью, ибо их милости для нас ничто. Жертвы богатых и сильных не милости нам, ибо живём мы трудами своими, а жертвы – Богу. О душах своих пекутся, жертвуя Богу. Молитесь, братие, окончив труды свои – помолитесь, восславьте Бога. Кончилась служба в церкви, разбредясь по колеям своим, помолитесь перед сном, ибо собрались мы здесь для службы Богу. Когда ударят в било, нехорошо нам лежать, но подобает, как учит богоносный Феодор, встать для молитвы и повторять, приводя на ум Давыдовы слова: «Готово сердце моё, Боже, готово». А когда закончится второе клепание, тогда и ноги свои приготовим для шествия в церковь, с мыслями в голове не унылыми, а весёлыми, вознося хвалу жизнедавцу Богу, препроводившему нас в ночное время, на устах неся псалом пророка и царя Давыда, в котором сказано: «Возвеселился я о сказавших мне: войдём в дом Господень» и далее. И так, входя в церковь с пением «Святый Боже», потом трижды благообразно поклонившись Христу до земли, с великой боязнью и страхом, не переставая благодарить Владыку за то, что сподобил нас, грешных, войти в церковь, безмолвно становимся у стены, не опираясь ни на стену, ни на столпы, что созданы нам для чести.


Прошёл Великий пост, Пасха, монастырь вернулся к обычной жизни. С началом поста оставлял настоятель братию, уединяясь в пещере. Пребывая в пещере в Великий пост, игумен не только служил Богу, денно и нощно до полного изнеможения вознося молитвы, но и размышлял о детище своём – монастыре. Ибо воистину монастырь являлся его детищем. Слёзы текли из очей игумена, вспоминавшего первые годы печер. Благословенны были те годы. Великий Антоний, Никон и он, Феодосий, ради подвига служению Богу, жили втроём в тесной затхлой пещере и молились, молились, не разбирая, день ли ночь во дворе. Питались сухой коркой, отварным, а то и вовсе сырым зелием. Всякое брашно, кое приносили богомольцы, прослышавшие о праведной жизни Антония, раздавали убогим и нищим. Сладостно было то житьё, душа ликовала. Приходили к ним мужи ради подвига, умоляя о пострижении. Были среди них простые людины и сироты в портищах из востолы, и в рубищах, босые и обутые в лыченицы. Приходили и боярские чада, одетые в богатые изукрашенные свиты, с кунами в кошелях. Принимли тех людей не по одёже, не по кунам, как водится в иных монастырях, а признав в них решимость к подвигу. Перед Богом все равны – и бедняк во вретище, и богач в скарлатных одеждах. Да служить Богу не всяк может, ибо много званых, да мало избранных. Одежды же и куны, что приносили боярские чада, раздавали нищим да убогим, себе не оставляли ничего. Служить Богу могут лишь те, кои ради подвига отринули от себя всё земное, весь живот их в сем служении, иной жизни для себя и не чают.

Теперь мнихи живут не в печерах – в избяных кельях. Питают себя не сухой коркой и зелием, а хлебами и сочивом. По праздникам вкушают и рыбное, и скоромное. Не всем мнихам по нраву такая жизнь. Есть среди братии великие постники, кои для обуздания плоти обнажаются по вечерам до чресел и стоят тако, терзаемые мшицей, оводами. Есть и иные. Стал примечать игумен, стремятся в монастырь не токмо ради служения Богу, а желая укрыться от земных забот. На коленях молят о пострижении. А пожив в монастыре, тяготятся уставом. Не поймут бедные, принял Феодосий в монастыре Студийский устав из любви к ним, дабы уберечь от бесовщины, греховной скверны. Дабы постриг не принимали недостойные, а достойные приготовлялись к нему, разбил Феодосий братию на четыре степени. Великую схиму принимали достойнейшие, положившие живот свой на служение Богу, отрёкшиеся от всего мирского, земного, бдением, неустанными молитвами, доказавшие сие. У сих достойнейших духовное властвовало над плотским. Плотского же словно и вовсе не было. Даже питали себя они, дабы иметь силы для служения Богу, и пища их была скудна.

Проводил бы Феодосий в молитвах и бдениях весь пост, ибо сие было ему сладостно, да надобно было готовить братию к Светлому Воскресению. Потому к страстной седмице покидал игумен печеру.

Развиднялось. Феодосий благословил братию на работы; взяв заступ, отправился на огород. Ни один мних не поспешил укрыться в келье, все приступили к трудам.


От Гзени свернули ошуюю, углубились в березняк. Рознег нёс заступы, Несда – суму с брашном, два полевика – с квасом и водой. В березняке царило веселье. Ещё не распустившиеся кроны не застилали солнечных лучей, и они наполняли радостным светом лес, на все голоса посвистывали и щебетали птахи. Малоезженая дорога была мокрой, но не грязной, благодаря устилавшей её прошлогодней листве. Ворчун Рознег бухтел:

– Рано идём, земля не оттаяла. Ещё б седмицу выждать.

– Да-да, – посмеивался отец, – тебя послушать, до Петрова дня ждать придётся.

Березняк закончился, дорога миновала подлесок и привела на всхолмлённую пустошь, покрытую чапыжником и изъязвлённую ямами. Несда выбрал свободное от кустов место, притопнул ногой:

– Тут напыток копать будем.

Очертив на земле круг, отец присел под кустом, сын взялся за заступ. Пернатые обитатели выглянули посмотреть на непрошенных гостей. Пугливый конёк выпорхнул на веточку и тут же исчез, сердитый рябинник долго косил взглядом на непонятное существо, зарывающееся в землю.

Рознег шлёпнул кус желтоватой глины на землю, бросил заступ, утёр пот со лба, упёршись ладонями о край ямы, рывком выбрался наверх. Несда поплескал воды, размял ком. Под сильными пальцами глина превращалась в тесто. Сын испил квасу, повалился на траву. Гончар выкатал ладонями жгут, переломил пополам, со вздохом сплюнул.

– Копай ещё на три заступа. Тоща глина, вишь, потрескалась.

Сын забухтел недовольно:

– Вон, птички щебечут, метелики летают, никаких забот, и сыты, и согреты. Почто люди должны до седьмого пота надсажаться. Батюшка сказывал, в Библии…

– Ты поболе попов слушай, так с голоду ноги протянешь. Копай борзо, пока подзатыльниками не попотчевал.

В узкой яме работать неудобно. Черенок заступа, плечи, локти копальщика беспрестанно натыкались на стенки напытка, но отец был неумолим. Сын бухтел недовольно, но работал споро, Несда брюзжал по привычке. Когда глубина достигла груди парня, глина удовлетворила Несду.

– Вылазь, – велел сыну. – Перекусим да расширим копанец.

Поев, испив квасу, отец с сыном поплевали на ладони, принялись за работу.


Топтали глину не в гончарне, во дворе. Ведомо, чем долее глина мокнет, тем податливей, тем лучше лепка. Потому заготавливали её в самом начале лета, едва подсыхали дороги. Наметив новый копанец, копать глину, возить домой, гончар снарядил старших сыновей – семнадцатилетнего Рознега и четырнадцатилетнего Завида. Обе дочери и младший сынишка топтали глину. Меньшак забавлялся, вывалявшись по уши в глине, бегая на четвереньках, взлаивал и пытался куснуть сестёр за ноги. Всем находилась работа. Жена ворчала: одной и по дому, и с коровой, и с огородом. Муж на сетования жены не обращал внимания, пока не заполнился опустевший зимний глинник, дочерей в помощь матери не отпускал. Глина должна дойти, а это скоро не бывает. Навозят глины, отправит сыновей на заготовку дров, там и сенокос подойдёт. Ему за всем не поспеть, пусть трудятся. Осенью наметились две свадьбы. Рознег женится, Веснянка замуж идёт. Успевай, поворачивайся, готовься к тратам немалым.

Вечерело, Несда осмотрел подсохшую посуду, пощёлкал пальцем, послушал звук.

– Ну? – нетерпеливо спросила жена.

Решение Несда принял, но для вида, – нечего бабу поважать, шибко торопкая, всяко действо без спешки обдумать надобно, – потёр перстами лоб, ещё раз обошёл решетчатый стол, заставленный лепниной, наконец, объявил с важно стию:

– Зачнём!

Сыновьям гончар велел натаскать дров к очагу, сам с женой устанавливал высохшую посуду на решётку горна. Муж подавал, жена расставляла. Как-то Несда ненароком толкнул опарницу и корчагу, после чего из горна пришлось доставать черепки. С тех пор жена, назвав его медведем, посуду в горн устанавливала самолично.

– Тебе только свистульки укладывать, – ехидно отбрыкивалась от протестующего мужа.

Поначалу Несда противился, но жена знала толк в обжиге, посуду расставляла правильно. Откуда это у неё, за ним подсмотрела или нашептал кто?


Несда спустился к очагу, мельком глянул на сыновей. Те жались к стене, наблюдая за действиями отца. Обжиг – хитрость, словами не научишь, надо видеть, чувствовать. Приготовив растопку, Несда устремил взгляд на коло, вырезанное из сосновой доски, с рогатой бычьей головой в центре, коснулся двумя перстами лба, опомнился, хекнув, сплюнул.

«В ночи Велес идёт по Сварте, по молоку Небесному, идёт к своему чертогу. А на заре возвращается к воротам. Там мы ждём его, чтобы зачать песни и славить Велеса от века и до века. И славить его храмину, которая блестит многими огнями. И становится всё жертвенницей чистой. Это Велес научил Праотцов наших орати землю, засевать целины, и жать снопы колосистые, и ставить сноп при огнище в доме, и почитать Его, как Отца. Слава Велесу!»

И отец, и дед, и прадед попервах читали молитву покровителю всех ремественников, потом зажигали огонь в горне. Без неё нельзя. И посуда потрескается, и звона не будет.

Но молитва молитвой, да за огнём самому следить надобно, тогда и Велес поможет. Сыновья ушли спать, не в силах преодолеть дремоту. Несда остался один, присел на лавку, развлекался сполохами памяти.

Когда-то, радуясь первенцу, собрав с кружала остатки глины, Несда научил Рознега лепить свистульки. Первая свистулька, вылепленная детскими ручонками – кривобокий петух, издававший сиплые звуки, – долго хранилась на полке с оберегами. С тех пор так и повелось, после Рознега свистульки лепил Завид, теперь лепит младший. Свистульки валялись по всему дому, болтались на поясках у всех детей. Малые гончары досаждали взрослому за работой, но Несда не отмахивался от сыновей. Дабы из них выросли добрые гончары, пальцы должны чувствовать глину. Для этого нужно лепить, лепить и лепить. Лучшие свистульки, прошедшие строгий отбор, радуя сыновей, брал на торжище.


После заутрени Феофил полаялся с Евстафием, начальствующим над хлебопёками и всей кухней. Ночью пролетел косохлёст, во дворе стояли лужи, ветер срывал с листьев дерев холодные капли. Истопники опять высыпали золу под открытым небом, а не стаскали под навес, как многажды указывал Феофил.

– Далась тебе зола! – кричал Евстафий. – Что под навесом лежит, что открыто – всё равно зола.

– Голова твоя дубовая, – гневался старший стекольник. – От воды зола силу теряет. Толку от той золы, что под дождём лежала, никакого.

– Что там зола, что там, – упорствовал Евстафий.

Инока раздражали поучения послушника, хотя и носившего уже монашескую одежду, но ещё не принявшего малую схиму и потому, по монастырскому порядку, стоявшего гораздо ниже.

Келарь Феодор, привлечённый перебранкой братий, прикрикнул на Евстафия и подошедшего на его зов Феофила:

– Хватит вам которатися! Гневаетесь, то грех! Тебе Феофил, по чину положено с покорностию выслушивать наставления всякого мниха.

– Да я что ж, я с радостию всем наставлениям внимаю. Так не о том же речь, келарь. Тебе же ведомо, по указанию преподобного Феодосия мы стекло варим для мусии, коей украшают Софийский собор. Для стекла поташ надобен, в нём сила. Под дождём сила из золы с водой уходит, доброго стекла не сваришь.

– У Бога сила, – упрямо стоял на своём Евстафий. – Захочет Господь, даст силу, захочет, отберёт.

Феофил с досады взмахнул руками:

– Экий ты! Господь нас всякими ухищрениями наделяет, в том и есть Его сила. А вы ленитесь десяток шагов сделать и на Бога киваете.

Келарь посмотрел на насупленное лицо Евстафия:

– Гордыня тебя одолела, Евстафий. Преподобному скажу, пускай епитимью наложит. Прав стекольник, делай, как он велит. Украшение Софийского собора – то богоугодное дело, никаких трудов для него не пожалеем.

Досталось и Феофилу:

– Чрезмерно гневлив ты, брат. Не криком, молитвой, молитвой надо. Коли сам не можешь, подойди к старшим, к преподобному подойди.

Феофил вернулся в стеклодельню. Гордий на очаге выпаривал поташ, в мастерской Ермила готовил припас для смеси. Мерным ведёрком Феофил засыпал в творило песок, дроблённый прокаленный свинец, добавил поташ, для зелёного цвета – горсть медных кусочков, кивнул помощнику:

– Перемешай как след, пойду к преподобному за благословением.

Наскоро перекрестившись, стекольник осторожно приоткрыл дверь. Обычная молитва игумена не нарушала тишину. Феофил вгляделся в полумрак – пустая келья слабо освещалась лампадой у иконы Спасителя и малым оконцем. Так же осторожно, словно опасался нарушить покой обиталища игумена, Феофил прикрыл дверь, отправился на поиски преподобного. По обычаю, не одно дело в монастыре не должно вершиться без его благословения.

У поварни хлебопёк дразнил монастырского юродивого:

– Иоаким, посчитал ли ты сегодня ворон? Ну-ка, борзо иди, считай, да гляди мне, ни одной, как вчерась, не пропусти. Пока не посчитаешь, обедать не приходи.

Юродивый улыбался, мелко кивал, тряся жиденькой бородёнкой, переступал босыми ногами.

– Мокий, преподобного не видал? – окликнул насмешника Феофил.

Тот, недовольный помехой в потешках, ответил, осердясь:

– У нас он, тебя дожидается.

Феодосий, закатав рукава мантии, распевая псалмы, споро месил тесто. Братия, занятая приготовлением хлебов, вторила игумену.

– Преподобный, за благословением пришёл. Стекло варить начинаем.

– Доброе, богоугодное дело творишь, Феофил. Такие дела вершатся с кротостию и молитвой. Ты же гневлив чрезмерно.

«Донёс уже злыдень», – нехорошо подумалось о брате-келаре.

Феодосий говорил о кротости, одной из добродетелей мниха, о молитвах, успокаивающих человеческий нрав. Феофил уже корил себя за вспышку раздражения. Послушник в очередной раз убеждался – ни одна мелочь в монастыре не проходит мимо внимания игумена, а от него зависело принятие схимы и вступление в монастырское братство.

– Понял ли ты меня, сын мой? – продолжал Феодосий с ласковой улыбкой на устах.

– Укрощу нрав свой, преподобный. В бдении и молитвах буду проводить ночи. Благослови!

Знал Феофил, наведается игумен потихоньку среди ночи, постоит под дверью, послушает. Тих и ласков преподобный, но требования его жёстки и неумолимы.

– Благословляю! – Феодосий перекрестил послушника. – Иди с Богом!

Войдя в стеклодельню, Феофил широко перекрестился, объявил:

– Приступаем!

Ермила растопил печь, старший стеклоделатель собственноручно установил творило, закрыл дверку.

– Помолимся!

Зашедший в стеклодельню Феодосий похвалил:

– Добре, добре! Коли делу сопутствует молитва, то и дело вершится.

Феофил раз, другой отворял дверку, заглядывал в творило. Наконец, расплавившуюся массу покрыла грязноватая пена. Мастер окликнул помощников:

– Готово, вынимаем! Не зевать!

Ухватив клещами творило, вынул из печи, вывернул содержимое в широкую чашу. Отерев пот со лба, молвил:

– Пождём, пока остынет.

Затвердевшую стекловидную массу разбили зубилом, молотком, осколки рассыпали по каменной плите. Годные кусочки складывали в творило, ноздреватые, плохо проваренные скидывали в кучу у двери. Ими Гордий засыпал подъезд к монастырским воротам. Расплавившуюся во второй раз массу Феофил вылил на плиту. Дождавшись, когда та затвердеет и остынет, призвал помощников к работе:

– Ну, с Богом!

Застывшую лаву разбивали с пением псалмов.


Середа – день постный, завтракали гречневой кашей с конопляным маслом, пирогами с визигой, сарацинским пшеном. Пили овсяной кисель. Ярополк уросил – плевался сарацинским пшеном. После завтрака мальцу предстояло поступить под начало сурового дядьки, не дававшего княжичу потачки. Гертруда материнским сердцем понимала причину сыновней привередливости, но не позволяла мягкосердечному супругу сменить пестуна. Остромысл был суров, но учил княжича правильно. И хотя сам мог за непослушание попотчевать подопечного подзатыльником, не позволит и волоску упасть с головы княжича. Она, дочь польского короля, хотела видеть на киевском великокняжеском столе своего сына, а не пасынка. Удержать стол трудней, чем занять. Сие под силу мужу доблестному, а не рохле. Доблесть закладывается в малолетстве.

Дни самой Гертруды наполняли труды. Кроме обычных для великой княгини, имелись особые. После завтрака занималась с Евпраксией ляшским языком. Имелась у великой княгини задумка выдать падчерицу за племянника Мешко, сына брата Болеслава, ныне короля Польши. После занятий с падчерицей садилась княгиня за молитвенник, переписывала на пергамен молитвы латиницей.

Евпраксия боялась мачехи. Гертруда относилась к ней с ласковостью, была ровна, никогда не кричала. Но это была не тёплая родная, а чужая ледяная ласка. Уж лучше бы прикрикнула, чем говорить холодным тоном.

– Твоё предназначение, Евпраксия, – Гертруда никогда не называла падчерицу уменьшительным именем, – стать женой одного из владетелей Европы и своим брачным союзом упрочить положение Руси. Для сего надобно знать иноземные языки. Но я не вижу у тебя прилежания.

От таких слов сердечко девушки сжималось. Хоть бы иногда отец приласкал её. Но в отношениях к ней отца исчезла теплота.

Закончив трапезу, Изяслав отправился в отчий монастырь. Сына Святополка с собой прихватил. Две опоры у князя – дружина и церковь. Будущий князь должен крепко знать это и уметь общаться со священством. Потому и брал с собой сына и в поездки, и на боярские советы, и в церковь.

Много кун вложил князь в монастырь, созданный его попечительством, но не мог достичь желанной цели. Печерская обитель, в коей братия жила едва не впроголодь и питалась трудами своими, оставалась главной святыней на Руси. Жертвы, вносимые в обитель, изрядную часть доходов от трудов мнихов Феодосий тратил на устройство церквей. Богомольцы шли туда, в Печеры, великой радостью полагали увидеть отшельника Антония. Всякое оброненное им слово почитали, словно Божье. Но редко, редко показывался Антоний из своей печеры. Монастырь святого Димитрия чтили бояре, дружина, чадь обходила стороной.

Вооружённые отроки остались за воротами. Князь с сыном пеши вошли в ворота. Сановитых гостей с благостной улыбкой встретил упреждённый игумен Варлаам. Истово помолившись в церкви, Изяслав побеседовал с игуменом о монастырских делах. В отличие от преподобного Феодосия, Варлаам наставлениями не докучал, беседа с ним была приятна.

Из монастыря поехали в Софийский собор. Радостно было смотреть на храм. Кресты тринадцати величавых глав плыли встречь белым лебедям, влекомым по необъятной голубизне. Сердце наполнялось благостью – се Русь.

Собор заложил отец. Здесь же покоился его прах. Наряду с отчим монастырём святого Димитрия, завершение строительства собора являлось для Изяслава кровным делом. Киевская София должна превзойти царьградскую. Того хотел отец, того же хочет и он. Каждый год в храме прибавлялись мусии, изображавшие святых, евангелистов, Святую Троицу, Богоматерь. Наперекор чванливым грекам, насмехавшимся над русскими мастерами, мусию изготовляли в Киеве. Частью здесь, при соборе, частью – в Печерском монастыре. Оказалось, русская мусия ничем не уступает византийской.

Сняв шапку, широко перекрестившись, князь вошёл в храм. Запрокинув голову, огляделся, отмечая новины. От Иерусалимской стены дух захватывало. Богоматерь Оранту сложили русские мастера из русской мусии. Украшение храма продолжалось. У главного алтаря высились леса. Два подмастерья намазывали поверхность стены известковым раствором. Сам мастер выкладывал мусию Деисуса. Заметив князя, Богомол, мастер-мусийщик, спустился вниз.

– Здрав еси, великий князь. Вот, алтарь украшаем. Преподобный Феодосий настоял, чтобы Деисуса свои, русские мастера выложили. Нам же велел поститься, жить в чистоте.

– Ну и как, блюдёте наказ благоверного?

– Как же, как же, великий князь. Постимся, жён не знаем, слова бранного не произносим.

– Вы уж старайтесь, и ради славы Господней, и ради славы Руси. А я уж вас не обижу. Закончите мусию, награжу.

После церкви Изяслав повёл сына в писцовую. Вход сюда строго возбранялся. Кроме самих переписчиков, сюда входили лишь настоятель да пономарь, ведавший переписчиками. Великого князя запрет не касался. Изяслав хотел, чтобы сын ведал, какими трудами достигается мудрость.

Религиозное чувство Изяслава мешалось с тщеславием и гордыней. Он страстно желал укрепления правой греческой веры на Руси. С такой же страстью желал, дабы это укрепление связывалось с его именем. Чтобы потомки говорили: эти храмы, монастыри построил великий князь Изяслав. Потому с двояким чувством наделил землёй Печеры, заложил отчий монастырь, церковь Ирины, продолжал начатое отцом строительство Софийского собора.


Борзята отдал заказ, бросил в досканец резаны. С лавки поднялась дева, села перед мастером на табуретку. Усмошвец посмотрел на румяное личико.

– Ну, и чего желаешь, красавица?

Девушка единым духом выпалила заготовленные слова:

– Черевья красные и поршни с оборами, а черевья с узорами.

Не торопясь, разглядывая каждый кусок, Борзята выбрал подходящий, подмигнул:

– Никак замуж собралась?

У девы не только ланиты, лоб и подбородок покраснели.

– Ага.

– Ты чья будешь-то?

– Микулы кузнеца дочь. Знаешь его?

– Знаю, знаю.

Подобрав лоскут усмия, мастер поторопил, сердясь и на себя, и на деву:

– Ногу давай. Борзо, борзо, вишь, люди сидят, а мы с тобой лясы точим.

Девушка сняла обувку с левой ноги, усмошвец обернул ступню заготовкой, оставив свободным носок, наметил угольком размеры, написал на заготовке буквы «МК», велел:

– Через седмицу придёшь.

Беспорточный Немир, с любопытством созерцавший примерку, протянул руку деду:

– Дай! – детская ручонка потянулась к ножу.

– Чего тебе дать? Обрежешься. На вот, – Борзята протянул внуку обрезок кожи.

Немир повертел лоскуток, сунул в рот, пробуя на вкус.

– Да чтоб тебя! Ты почто всё в рот тащишь? Синеока, гляди за дитём!

Молодуха брякнула на лавку веретено с пряслицем, подскочила к сыну.

– Да что ж ты за неслух такой! – не тратя времени на уговоры, двумя пальцами сжала щёчки ребёнка, выхватила изо рта кусочек кожи.

Карапуз ударил мать по руке, сноровисто шмыгнул под стол. Округлившийся живот не позволил молодой матери продолжить преследование.

– Вот неслух, так неслух. Ну юла и есть юла. Нисколь на месте не сидит. – Присев на корточки, заглянула под стол, пригрозила: – Будешь деду мешать, к лавке привяжу.

– Весь в деда, – засмеялся заказчик – молодой мужик, примерявший обновку. – Благодарствую, Борзята, – заказчик расплатился и ушёл.


Изба опустела. Борзята встал из-за стола, потянулся, хрустнув суставами.

– Выдь во двор, проветрись, – окликнула от печи жена. – С утра сиднем сидишь.

– И то дело. Мальца оденьте, во двор выведу, набегается, может, угомонится.

Сноха в очередной раз оставила прялку, свекровь остановила:

– Сиди уж, сама соберу.

Опустившись на коленки, ласково позвала внука:

– Гули, гули, моя радость. Иди ко мне, оденемся, с дедом гулять пойдёшь. Во дворе собака, птички летают. Ну, иди ко мне.

Оставив внука играть с дворовым псом, добродушно позволявшим трепать себя за уши, Борзята заглянул в приткнувшуюся к избе истобку. Здесь властвовал старый Шемяка. Старого сапожника подводили глаза, тыкал иглой куда ни попадя, но силушка в руках оставалась, не зря Шемякой прозвали. Потому взялся старый усмошвец за выделку кож. Нынче весной потолковали с сыном, решили шить купцам сапоги из полувала. У бояр свои сапожники есть. Купечество множится, богатеет. Уже мало кто в поршнях щеголяет, разве офени. Но офени какие купцы? У попа церкви Ильи Саввы взял в долг три гривны на новое обзаведение. Добавился в истобке к зольнику и чану с квасом ещё один чан, с кислой водой. Помогал Шемяке внук. Хотя благодаря Вятку сделался Шемяка прадедом, иной раз потчевал старый усмошвец помощника подзатыльником.

За наукой ходил Борзята в Верхний город к холопу боярина Будимира Весняну. Был Веснян усмошвец знатный, а жил будто нищеброд. Холоп, известное дело. Изба трёх саженей в поперечнике не наберётся, да и не изба вовсе, а землянка, на два аршина в землю врыта. Жена Весняна капусте, что Борзята за науку принёс, обрадовалась. Тут же полкачана детям накрошила. Те на крошево накинулись, будто то не овощ огородная, а медовики праздничные. Нешто боярин у холопов и огородную овощ прибирает? Вот же глотка ненасытная!

## Глава 3

Ветер с Варяжского моря нёс сырость, тяжёлые мрачные тучи. Мокротой пропиталась земля, избы, мостовая кладь, тыны, огораживающие дворы, усадьбы, Волхов вздулся, потемнел. Взъерошенные воробьи забились под стрехи, мокрые вороны сидели на ветках деревьев, куполах церквей.

Мелкий моросящий дождь намочил и кукуль, и зипун. Поршни скользили в жидкой грязи, стекшей от тынов на мостовую кладь. Посерёдке кладь была суше, но по ней ехали гружёные телеги, шли купцы, ремесленники. На восходе едва брезжило, улицу освещали шипящие под дождём пламенники в руках возчиков. На серёдку не сунешься, попадёшь под ноги, подзатыльника дадут или кнутом огреют. Осенний день короток, светает поздно, темнеет рано. Торопливый люд с улочек Неревского конца по Великой улице через Детинец по Бискупле устремлялся на Великий мост и по нему выходил на Торг. Кто спешил сбыть плоды трудов своих, кто, наоборот, – прикупить товар. Отрок Бушуй шёл на Наместный двор постигать грамоту.

Шибко хотелось отроку познать грамоту. Грамоту знать, как в сказке жить. Ты в Новгороде, а дружок твой в Плескове или Ладоге, и вы с ним беседы ведёте. Здорово! Сказывают, есть такие звери ростом с двухъярусную избу или с двумя горбами. И такие звери могут и одну седмицу и другую ни есть и не пить. А то слыхал, есть такие края, где люди с пёсьими головами живут. Вот поглядеть на такие чудеса или прочитать, а то врут, поди-ка. Ежели написано, значит, правда. Лжу писать не станут. Мыслил отрок к Новому году все буквицы выучить, а к весне и писать, и читать выучиться.

Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Столько времени учатся, а всего две буквы выучили. Поп распевает, и они вместе с ним: аз – буки – веди – глаголь. Всякая буквица свой смысл имеет. «Веди» – значит ведать. «Глаголь» – глаголить, разговаривать. Всего букв 43, попробуй-ка запомни и название, и смысл. Вся зима уйдёт, ещё и на будущую осень останется.

– Эй, малый, куда под копыта лезешь!

Неожиданный окрик вернул Бушуя в серый осенний день. Отрок дёрнулся к тыну, кукуль свалился с головы, упал в грязь. Вокруг засмеялись. Кто-то попенял вознице: «Почто мальца напугал?» Другой добавил со смешком: «Поднять малого, подняли, а разбудить забыли!»

Бушуй застыл от сырости. На улице холодно, и в училищной избе зябко. Епископ дров не отпускает, и печь, пока морозы не настали, не велит топить, ибо в тепле отроки дремать станут, а на холоде голова свежее. Хорошо бы в отцовской мастерской учиться. В мастерской тепло и вкусно пахнет свежеструганной древесиной. Тятенька нажимает ногой на подножку, верёвка крутит вал, а от него крутится баклуша. Тятенька выточит резцом из баклуши хоть что – хоть чашу, хоть мису, хоть столбец. От чаш и мне остаются бобышки. Ещё год-два назад, забавляясь, он из тех бобышек строил города, детинцы, вежи. Теперь не до бобышек.

Токарь Глушата говаривал нетерпеливому сыну:

– Ко всему, чадо, терпение надобно, не токмо к грамоте. Думаешь, подставил резец к баклуше и что хошь само собой выточится? То со стороны так кажется. Не один год у станка простоять надобно, дабы выучиться. Так и с грамотой. Терпи, учись.

Бушуй миновал Софийский собор, епископский терем, амбары с городскими припасами, свернул одесную к Наместному двору. Дождь унялся, избы, строения ясно выступали из сумрака.

В училище на Наместном дворе ходили отроки всех сословий – поповские, купеческие, боярские, чада ремесленников. «Книжной науке» в училище при Софийском соборе обучались отроки, прошедшие чтение «по низам» и «по верхам», умевшие писать на бересте и церах. Здесь читали Священное Писание, послания апостолов и прочие Божественные тексты, а писали гусиными перьями чернилами из ржи на кожах. Книжное учение постигали будущие писцы, священники, чада именитых горожан. Для иных двери были закрыты. Розгами секли и будущих священников, чад и простых, и именитых людей.

Уныл день в середине паздерика. Робким светом, проникающим сквозь бычьи пузыри, коими затянуты малые окошки, скудно освещаются горницы, потому на столах стоят жировики. В споде отца Зиновия отроки учат аз-буки-веди. В споде отца Авилы – пишут на церах и бересте, читают Псалтирь и Часослов. Отец Зиновий – поп из причта церкви Бориса и Глеба. Поп Зиновий тощий, длинный, бородёнка куцая, плечи узкие. Всё у него длинное – и пальцы, и руки, череп вытянут. От длинноты тело согбённое. Поп Зиновий – постник, скоромное ест два раза в год, лик тёмен и угрюм во всякие дни, улыбка никогда не освещает его. К отрокам поп безмерно строг, любит повторять: «Грамота нужна для познания слова Божия, дабы добрый христианин во всякий день мог читать Священное Писание и жить по Христовым заповедям». Частенько его длинные пальцы ухватывают ухо нерадивого отрока и с выкрутом тянут вверх. Нет такого дня, чтобы пяток отроков не уходили домой зарёванными.

Отец Авила туловом плотен, борода русая прямая, глаза с хитринкой. Отрокам уши не дерёт, но весело с прибаутками дёргает за вихры и раздаёт подзатыльники.

Был в училищной избе и свой Кербер – служка церкви Бориса и Глеба Агапий. Мёл Агапий избу, заправлял жировики, зимой топил печь. Имел служка ещё одну обязанность – помогал попам в обучении. Не всегда наука доходила до отроков словесно, требовалось помочь телесно. Для того Агапий «вгонял науку через задние ворота». Приступая к исполнению священной обязанности, сердобольный служка приговаривал:

– Жалко мне вас, мальцов, а ничего не поделаешь, надобно посечь. Иначе не дойдёт наука до самого нутра, обсыплется, как шелуха. Тятька-то сечёт? – Получив утвердительный ответ, приговаривал: – Правильно делает. Не из жестокосердия сечёт, а из чадолюбия. Ибо хощет, чтобы из вас, мальцов, добрые люди выросли, а не вертопрахи или, упаси Боже, тати какие.

Шмыгая носами, утирая зарёванные лики, подтягивая порты, нерадивые отроки клялись себе: отныне науки от зубов отскакивать будут! Проходил день-другой, седмица, и всё повторялось вновь. Как было не запутаться в малом и большом юсе, тверде, червях, ерах. В пользе розог для успешного обучения были уверены безраздельно все – и попы, и настоятели, и епископ, и родители отроков.

Три десятка отроков надышали в избе, но всё равно зябко. Бушуй обтёр поршни о солому, насыпанную Агапием у дверей, прошёл в дальнюю горницу. В первой занималась спода отца Авилы. Вихрастые содружники по училищу прыгали козлами, награждали друг друга щелбанами, словно старались напрыгаться на целый день.

Бушуй сел рядом с Липком. Тот сидел молча, пошмыгивая носом. Бушуй спросил участливо:

– Опять драли?

Липок шмыгнул, вздохнул обиженно, буркнул:

– Угу.

Дверь хлопнула, в избу вошли попы. В горницы, словно навьи заглянули, отроки с застывшими ликами, онемевшими устами встали вдоль столов. Осенив подлетков крестным знамением, попы зачали «Отче наш». После Господней молитвы нараспев затянули молитву о науке:

– Преблагий Господи, ниспошли нам благодать Духа Твоего святого, укрепляющего душевные наши силы, дабы внимая учению, возрастали мы Тебе, нашему Создателю во славу, родителям нашим в утешение, Церкви и Отечеству на пользу.

Окончив молитвы, отец Зиновий махнул рукой, позволяя сесть, взял в руки доску с вырезанными на ней буквицами; указуя пальцем, выкрикивал названия. Отроки что есть мочи вторили нараспев. Избу наполнил вороний грай.

В училищную избу отец Авила возвращался вечером, после церковных и домашних трудов. Здесь в тишине никто не мешал, не донимал вопросами. Занялся отец Авила летописанием, начать решил с постройки Софийского собора, князя Владимира, гордости Новгорода – чудных софийских колоколов. Епископ Стефан сю затею Авилы одобрил, велел выдавать из писцовой попу перья, чернила и, главное, – старые кожи, на которых, стерев прежние записи, можно было писать.


В Полоцке скоморохов не обижали, как иной раз бывало в некоторых городах. Привечали на Подоле, где жили ремесленники, торговцы и прочий простой люд, приязненно принимали в Верхнем городе, в хоромах бояр да именитых купцов. На Торгу весёлые парни получали щедрую плату. Прижимистые иноземные гости дивились русским плясунам и причудникам, но на куны скупились. Князь Всеслав построил каменную церковь Софии Премудрой, соперницу киевской и новгородской, но старину уважал, волхвов не притеснял. Попам, гонителям скоморохов, воли не давал. Потому ставили свои потешки скоморохи безбоязненно.

На Рождество спозаранку во двор житнего человека Будияра, у которого остановилась ватага скоморохов, въехал княжий мечник. Не слезая с коня, потребовал вожака скоморохов. Жихарь, накинув кожушок, вышел на крыльцо, спустился к вершнику, ступил на заскрипевший снег. Одетый в зелёный кожух, шапку с меховой опушкой, с мечом на поясе, сидя на коне и глядя сверху вниз, парень являл собой власть. Рука Жихаря невольно потянулась к шапке.

– Ты, что ль, скоморох?

Жихарь утвердительно кивнул.

– Бродячий, что ль? Я тебя в Полоцке не видел.

Жихарь опять кивнул.

– Чего забоялся? – насмешливо спросил парень. – После вечерни будьте на княжем дворе. В церковь-то ходите, а, потешники? – засмеялся и уехал.


Войдя во двор, скоморохи остановились. В княжеских хоромах бывать доселе не приходилось. Терем предстал дородным мужем в пышных одеждах. Подзоры, причелины, полотенца, всё в затейливом узорочье – солнечных кругах, «небесных хлябях», косых крестах, громовых знаках, диковинных зверях. Выпуски украшали вороньи головы. Тиун провёл по лестнице на рундук, с него попали в сени с двумя узкими окнами в свинцовых переплётах с кругляшками слюды. Тиун поторапливал, не позволяя оглядеться. По широкой лестнице поднялись на верхний ярус, пошли по переходу, через горницы, освещённые тяжёлыми свечниками. Всё явственней слышался разноголосый говор. Тиун распахнул двери, и оробевшие скоморохи оказались в Людной палате. Вдоль стен стояли столы, за которыми сидели бояре и дружинники. За дальним коротким столом, соединявшим оба длинные, сидел муж в расшитой золотом свите. «Князь!» – догадался Жихарь и первым склонился в земном поклоне. Всеслав был мужем не тучным, но рослым, с могучими раменами, широкой выпуклой грудью, крупной головой. Мощная причёсанная борода из прямых жёстких волос спускалась ниже столешницы. Лик имел с крупными чертами. Из-под густых бровей тяжело смотрели серые глаза.

Всеслав отстоял вечерню. На Божественную литургию не остался, отправился пировать с ближними.

Князь поманил скоморохов, кивнул чашнику. Тот не скупился, налил по доброй чаре. От крепкого мёда шумнуло в голове. Жихарь крякнул, утёрся рукавом.

– Ну что, весельчаки, позабавьте нас перед походом, – насмешливо молвил князь. – Слыхал, задорные потешки показываете. Понравитесь, одарю, а нет, так не взыщите, велю палками из города гнать.

Боян со Смеяном тронули струны на гуслях, Родогор заиграл на гудке. Переяр натянул на себя медвежью шкуру, Шуст – балахон с козьей головой. Жихарь, пока Шуст бодал Переяра, а Смеян пел прибаутки, установил на плечах подпорки, укрепил на них обруч с холстом, закрывавшим голову и поднятые вверх руки. Хмель ли подействовал или подзадоривание князя, кукольник решил показать попа и работника. Попов, бояр он представлял на улицах, торгах, среди сильных мира сего – опасался. Сегодня – рискнул. Представленное действо, словно у простой чади, вызвало у бояр и дружинников веселье. Хохотали, разинув рты, хлопали по ляжкам. Скоморохи утирали пот, подгулявшие дружинники пускались в пляс.

Дружинники сдвинулись, притомившихся потешников усадили за стол, правда, с самого края, у дверей. Меды развязали языки, толкали на похвальбу. Да дружинники и не считали нужным скрывать свои планы. Жихарь поначалу мало вслушивался в пьяную болтовню. Здесь, на краю стола, разносолов стояло меньше, но блюда были обильны. Скоморохи ели, пили – за ушами трещало.

– Святки кончатся, наполним скотницы.

– Поубавим спеси Новгороду. Шибко возгордились новгородцы. Будут, будут платить дань Полоцку.

Напротив гоготали:

– Что не дадут, сами возьмём. Окропим белый снег красненьким.

Вожака ватаги обнимал долговязый дружинник, дышал чесноком, застарелым хмелем.

– Люб ты мне, Жихарь. Меня Жердяем зовут. Люб ты мне, реку тебе. Давай побратаемся, из одной чаши изопьём и крестами поменяемся.

Жердяй стягивал с себя крест и лез целоваться. Утерев усы и бороду, дружинник продолжал:

– Вот чё я тебе скажу, брат мой названный. Идём с нами на Новгород, не пожалеешь. Уж я пригляжу, чтоб не обидели тебя. Кун разживёшься и бросай свои потешки. Ну что это за ремесло для стоящего мужика? Бросай, а? – говорил Жердяй заплетающимся языком.

От таких речей Жихарь протрезвел. Больше к чаше не притрагивался, кусок в горло не лез, от нового знакомца кое-как отделался. Он-то принял слова князя за хмельную похвальбу. Собрался-де полоцкий князь наведаться к Варяжскому морю, взыскать новую дань с ливов, земгалов, латлагов. Оказалось, Всеслав замыслил иное, иное и презлое – пограбить Новгород. Жихарь родился в Новгороде, в нём и жил, пока не пристал к бродячим скоморохам. На Торговой стороне, на Рогатице имел свою избу, построенную ещё дедом. В той избе жила его Смеяна с двумя чадами. На миг представил Жихарь свою избу, объятую пламенем, жену в руках безжалостных татей. Свет померк в глазах скомороха. Не хлебосольный князь сидел во главе стола, но злобный оборотень, упырь, упивающийся человечьей кровью. Не лица видел вокруг себя, а зубастые волчьи пасти.

Упредить, непременно упредить!


Поход на Новгород Всеслав замыслил осенью. Сей город ремесленников и купцов затмевал Полоцк, тягался с Киевом. В своей гордыне новгородцы даже к князю относились, как к наймиту. Словно омерзительный грызун, зависть изнутри пожирала князя. Он – правнук Владимира, Рюрикович, не имел прав на киевский стол. Братья Ярославичи имели, но не он сам, ни его сыновья и внуки – нет. Так повелел их отец Ярослав, измысливший лествичное право. Сие они дали почувствовать во время совместного похода на торков. Особенно старался нынешний великий князь – Изяслав. Для него Всеслав был худородным боярином, коего из милости сажают за один стол с собой. Всеволод – хитрый лис, говорил приветливые слова, а в душе пренебрегал им, считал ничтожным. А чем Полоцк уступает Новгороду, Чернигову, Переяславлю? Его земли простираются до Варяжского моря. Беспокойными ночами, когда одолевают мысли одна причудливей и занозистей другой, Всеслав подумал: зачем ему киевский стол? Он Полоцк сделает главным городом Руси. Не сразу, но сделает. Он – Рюрикович, и он будет править Русью. Дабы возвеличить родовой город, построил Всеслав каменную церковь Софии. Но пуста была церковь. Не имелось в ней колоколов, икон, утвари, приличествующих главному русскому храму. Тогда и помыслил Всеслав о Новгороде. Всё, что нужно для полоцкой Софии, он возьмёт в новгородской. Заодно собьёт гордыню с Новгорода. Шибко вознеслись новгородцы, почитают свой город за главный город Руси. Для возвеличенья Полоцка он сделает Новгород захолустьем. Накажет за гордыню великого князя, изгнав из города его сына. Дружина верна ему, пойдёт, куда укажет. Знал Всеслав, людская кровь пьянит лучше крепкого мёда. Мечи и топоры его кметов уже не раз испробовали людской крови и жаждут вновь упиться ею. В киевских городках, у Варяжского моря, у Плескова его дружинники брали всё, что поглянулось завидущим глазам. Если в руках меч, ты – господин. И тебе принадлежит любое богатство. Новгород – богатый город, есть, чем поживиться.


Во двор гостеприимца скоморохи вернулись под утро крепко навеселе. Не обращая внимания на холод в выстывшей истобке, повалились спать. Жихарь затопил печь. Дождавшись брезга, напоил лошадёнку, задал овса, проверил упряжь, сани. Готов был пуститься в путь хоть сейчас, но глаза слипались, руки-ноги еле двигались, и вожак улёгся спать.

Солнце перевалило за темянник. Смеян разлепил зенки, помотал головой. Живо поднялся, сунул ноги в поршни; не надевая кожуха, в одной рубахе выскочил во двор. Прищурившись, поглядел на светило и, весело гогоча, обтёр лик снегом. Слепив снежок, вернулся в истобку и сунул холоднющий комок за шиворот Переяру. В истобке поднялась кутерьма.

Шуст ворчал:

– Чё за нрав у тебя, Смеян? Проснулся, сиди тихо. Почто всех перебудил?

– Грустко одному-то сидеть, – хохотнул весельчак.

Поёживаясь от холода и после вчерашнего, скоморохи поднялись с лежаков. Мешкотный медведеподобный Переяр, грохоча поленьями, затопил печь. Сноровистые Смеян с Родогором накрыли на стол. Выпили по чаше, набили рты хрусткой духмяной капустой с кропом и морковью. После капусты навалились на гусятину – княжьи поминки.

Сытно рыгнув, утёршись убрусом, Жихарь оглядел ватагу, сказал твёрдо:

– Медов, пива боле не пьём, завтрева в Новгород выезжаем.

У ватажников кусок в горле застрял. Родогор с усилием проглотил непрожёванную гусятину, поперхал, мотнул головой, спросил с подковыркой:

– Ты чего, Жихарь, ай, приснилось чего или перепил вчерась?

За Родогором загалдели все разом.

– Почто торопиться? Потеплеет – поедем.

– В Полоцке, вона, как привечают. От добра добра не ищут.

– Князь к нам благоволит, и кун дал, и поминок, седмицу кормиться можно.

Смеян насмешничал:

– По бабе заскучал? Ай, в Полоцке ласковых вдовиц не сыщется?

– В Новгороде нас тоже не тумаками потчуют – и сыты, и пьяны, – отвечал Жихарь.

Отделывался отговорками. Истинную причину возвращения в Новгород не раскрывал. Пускаться среди зимы в дальнюю дорогу от тепла и обильных кормов никому не хотелось. Уговоры не действовали, и вожак прибегнул к последнему средству:

– Не хотите ехать, и не надо. Как хотите, один поеду.

Проделать в одиночку зимой путь от Полоцка до Новгорода – предприятие небезопасное и сомнительное. Жихарь был упрям, да и причина была весомая. Над родным городом нависла беда. Угроза подействовала. Упрямство вожака было хорошо известно. И лошадь, и сани принадлежали Жихарю. Ходить пешком, таскать на себе весь скоморошичий скарб хотелось ещё меньше, чем нежданно-негаданно пускаться в дальний путь. В знак примирения выпили ещё по чаше.

Как ни терпелось новгородцу тронуться в путь, пришлось на день задержаться.

– Слушай, вожак, не знаю, чего тебе засвербело в Новгород торопиться, дело твоё, по мне всё едино, что Новгород, что Полоцк. Дак надо бы изготовиться. Серые встретятся, на твоей лошадёнке не уйти нам. А они сейчас в стаи сбились, – лениво говорил Родогор, глядя, как Жихарь исправляет упряжь.

Жихарь метнул взгляд на гудошника, дёрнул головой, сплюнул.

– Правду речешь. Ни пеньки, ни смолы нет, да и стрел надобно прикупить.

Следующий день готовили пламенники и горючие стрелы.

Прощаясь с хозяином, вожак почему-то сказал, что едут в Чернигов. Ватажники удивлённо переглянулись.


На Святках собрались уличанские мужики в избе своего старосты Мирона-ковача. Жил староста в большой избе с подклетью, ещё дед Мирона в ней новоселье справлял. В светлице в красном углу висела икона, под ней стоял пшеничный сноп, на полке – оберег, рогатый Велес. Выпили по чаше-другой заговорили вразнобой о наболевшем. Наболевшее и у кожемяк, и сапожников, и кузнецов было одно – мыто. Всех перекричал Валуй, большой мастер по черевьям для женских ног. От женского упрямства да привередливости поневоле крикуном станешь.

– На мытников никакого укорота не стало. Гребут в свои кошели. Ходили сапожники к воеводе Коснячке, и говорить не стал, и со двора взашей выгнали.

– Поставили козла капустник стеречь, а Коснячку – начальником над мытниками, – проворчал Мирон. – Мытники в свои кошели гребут, и боярскую скотницу не забывают, потому всегда правы будут. Гнать этого Коснячку надобно.

– Как ты его прогонишь? Его князь поставил.

– Значит, князя менять надо! – молвил Мирон и обвёл затрапезников тяжёлым взглядом исподлобья. – Ковачи с досюльщине в достатке жили. А при Изяславе скоро вольного ремественника от боярского холопа не отличишь.

Сообедники оторопело, даже жевать перестали, смотрели на старосту. Запустив всю пятерню в густые волосья, Валуй медленно произнёс:

– Как ты его прогонишь? Как без князя-то?

Борзята, собирая думы, отложил поросячье рёбрышко, обтёр убрусом жирные пальцы.

– Не-е. Без князя никак не мочно. Как мы решим, какому князю в Киеве сидеть? То князья решают, кому на великокняжеский стол садиться. Так Ярослав поставил.

– Так князь бы сам и правил, а то боярина-лихоимца поставил, – огрызнулся Мирон.

– Боярам дай волю, всех в своих холопов обратят.

– Вот-вот, а Изя слав им потакает. Гнать такого князя!

– Изяслава прогоним, а кого призовём?

– Да хоть бы Всеволода!

– Э-э, ещё не родился такой князь, чтоб за простую чадь, за людинов против бояр стоял!

Мирон грохнул кулаком по столу – чаши с мёдами, миса с жаревом подскочили. Ковач засопел, придавил кулаками столешницу.

– Ходила сестра-вдовица на княжий суд. Тягалась с боярином Горыней. Нешто княжий суд за вдовицу ремественника перед боярином заступится? Зареслав, зять мой, ещё в паздернике по заказу боярина отковал мечей, плугов на две гривны. Боярин заказ забрал, заплатить обещался на пятый день студня. Кун, мол, нету. В грудне, как санный путь наладится, ему из вотчины припасы привезут, он и расплатится.

– У боярина кун нету! – встрял Валуй. – Блядословил боярин, а твой зять поверил. Известно, боярину скотницу открыть – нож острый.

– В грудне беда приключилась – помер Зареслав, – продолжал Мирон. – Сестра с двумя чадами осталась. Грудень прошёл, студень идёт, вот и пятый день, и десятый. Боярин долг не отдаёт. Сестра – к боярину, тот и разговаривать не стал, через тиуна передал – отдал долг Зареславу. Сестру и со двора прогнали. Вдовица, известно, каждую резану считает, а тут – две гривны. Пошла на княжий двор правду искать. И во двор не пускают, и слушать не хотят. На третий день добилась – пустили. Призвали боярина. Тот с двумя послухами пришёл. На иконе Богородицы роту принёс – рассчитался с ковачем по уговору, а вдовица оговорила, неправедно куны получить хочет. Послухи подтвердили: боярин Горыня – человек честный, завсегда долги отдаёт, а вдовица его оговаривает. У сестры – ни видоков, ни ряда. Так и ушла, мало виру за оговор не наложили.

– Знать бы, что помрёт, ряд бы уложил, – посочувствовал Борзята, сказал, и сердце ёкнуло, сам с попом ряд не писал. Ну да, поп не боярин, кривду не сотворит.

– Дак, кто ж за две гривны видоков зовёт или ряд пишет? – Мирон отхлебнул полчаши. – Ты мне другое скажи. Вот боярин на иконе неправедную роту дал, а у него ни рука не отсохла, и ничем его Бог не наказал. Это как так?

– Он его на сковороду к чертям отправит, когда призовёт, – хмыкнул Валуй.

Мирон допил чашу, махнул рукой:

– Э-э, жить-то на этом свете надобно. Сходила сестрица в Печеры, – продолжал староста надрывным голосом, – поклонилась в ножки игумену Феодосию. Пожалел игумен вдовицу, добрый, милостивый муж, ничего не скажу Дал вдовице хлебов, брашна всякого полный куль. Ещё и мниха снарядил, донести припасы до дома. Путь-то от Печер неблизкий. Дак кажен день в Печеры не находишься.

– Ну и как она, сестрица-то твоя.

– Да как. Живёт помаленьку. Помогаю, чо ж я, родную кровь брошу. Ей, вишь, соромно было у меня кусок хлеба попросить. «У тебя, мол, своих едоков хватает».

Сообедники мотали всклокоченными головами, словно пытались вытрясти из голов тяжёлые думы. Усыпляли те думы хмельным. Выхода не видели. Как лихоимца притянуть к суду, коий вершат такие же лихоимцы? Выхода не было, в душе копилось нехорошее.

Мужики допили мёд, разошлись по домам. На дворе Святки, а на душе невесело.

Боярин Коснячко был правой рукой у великого князя. При отце его, Ярославе Мудром, сидел Коснячко с самого края лавки, когда князь скликал бояр думу думать. На рати боярин в сторонке, зато в городе – голова. По наветам его не один боярин съехал с Киева в вотчину. Бояре и не заметили, как Коснячко возвеличился. Ни одно дело без его совета князь не вершил, змеёй вполз в его душу. Доверил ему сбор мыта. Усердно собирал мыто Коснячко, себя не забывал. Невзлюбили боярина Коснячку в Киеве – и чадь, и купцы, и бояре. Тому и горя мало, стыд на вороту не виснет, а скотницы златом-серебром набиваются.

## Глава 4

Подталкивая нижний круг ногой, Несда шлифовал шкуркой кринку. Рознег трудился над гарнцем, доводя стенки до нужной толщины. Завид с младшим братишкой месили глину. Во дворе залаял Варяг, но не злобно, с цепи не рвался. Заскрипел свежий снежок. Не останавливая круг, Несда повернул голову к двери.

Гость потоптался, обметал ноги. Дверь отворилась, в гончарню вошёл рыжебородый Жизномир – тесть Рознега.

– Здравы еси, работники! – приветствовал хозяина. – Тепло у тебя тут.

– Будь здрав и ты! – ответил гончар, продолжая шлифовать кринку.

Рознег остановил круг, поклонился в пояс. Жизномир снял кукуль, расстегнул кожух, сел на лавку. Несда закончил работу, срезал кринку с кружала, отнёс в угол, сел рядом с гостем.

– Весть я принёс, сват, – начал Жизномир. – Не знаю, к добру ли, нет ли. Микула вчерась оборотня видел.

– Во двор, что ли, забежал? – спросил Несда, не скрывая насмешки. – Ну, Микула – хытрец известный. Ежели не потрескаются, в кринках молоко по три дня не прокисает, вода и квас и в жаркий полдень будто с ледника. Понятно, нечистые помогают. Вот и увидал одного.

– Тебе б всё насмешничать. Дрова Микула вёз. К городу подъезжать – конь встал. Не идёт, храпит, хоть что с ним делай. Микула туда-сюда, глядь, матёрый волчара в кустах стоит, на город смотрит. Микула топор из саней достал, огляделся. Один волчара, зима и один, не в стае. Микула осмелел, гукнул на волка. Тот поворотился туловом, зубы показал, не трожь, мол, глянул человечьим взглядом и исчез, будто его и не было. Микула так рассуждает: то полоцкий князь Всеслав был. Бывалые люди сказывают, Всеславу волком оборотиться – плёвое дело. О пенёк ударится, и вот – не человек, а волк.

– Ну, и на что ему на город глядеть-то?

– Как так на что? На Плесков князь Всеслав ходил? Ходил. Взял? Нет, постоял, постоял да и ушёл ни с чем. Теперь Новгород взять хочет. Вот волком обернулся, прибёг, высматривал.

– И почто князьям дома не сидится? Был бы изгой, так нет же, землёй владеет. Нечто ему в Полоцке живётся голодно?

– А я, сват, так думаю, – склонившись к уху Несды, Жизномир заговорил шёпотом: – Князя Всеслава нам приветить надобно. Князь Всеслав старую веру уважает, за то чародейством наделён. Нам старые боги много помогают. У тебя самого оберег Велеса у горна висит. Его, Велеса, о помощи перед обжигом просишь.

– А ты не так делаешь?

– И я так делаю, и все гончары Велеса славят, так нам дидами нашими завещано. И то в толк возьми: Всеслав супротив киевского князя выступает. Пусть Изяслав у себя, на Руси начальствует, а Новгород – вольный город. Сколько Изяславов отец Ярослав новгородской кровушки пролил? И сынок такой же. Вот то-то же. Я так думаю: ежели подойдёт Всеслав к Городу, принять надобно, а сынка Изяславова – гнать.

– Такие дела на вече решают. Без веча ворота открывать – то измена. За измену, сам знаешь, жернов на шею и с Великого моста в Волхов.

Жизномир хмыкнул:

– Сейчас зима, замёрз Волхов.

– Се крепко обмыслить надобно.

– Само собой, – согласился Жизномир и повернулся к зятю: – Что, парень, как с дочкой моей уживаетесь?

– Ладно живём, – Рознег приветливо улыбнулся тестю.

– Ты вот что, сын, проводи свата в избу, а я твой гарнец закончу, тоже приду.

Несда заменил Рознега, толкнул ногой нижний круг. Вот уж сват-непоседа. Нешто дома работы нет? А приветить надо, ничего не поделаешь.


С утра Несда сам взялся готовить тесто. Вчера на торге купец Нестор заказал две братины, кисельницы и кашники.

– На эту челядь безрукую ни суден, ни сосудов не напасёшься, – сетовал купчина.

– Ай, торг мал? – усмешливо спрашивал гончар. – Глянь-ко, сколько всего. У меня нет, у других есть.

– Видел я всё, весь ряд обошёл. Много чего есть, да всё не то. Ты мне братины вылепи с узором да клейма поставь, и мои, и на прибыток. Уважишь, понравится, у тебя только буду брать.

Товар на торге разбирали хорошо, грех жаловаться. Но постоянный покупатель, вроде богатого купца, – хорошая польза. Выгодного покупателя надобно привадить, и гончар старался. Для прочности добавил особого белого песка и старательно вымешивал тесто.

Ишь, челядь безрукая, горшки бьёт. С таким песочком не разобьёт, лишку бы не насыпать.

Занятый делом, Несда не сразу отозвался на зов жены. Та стояла в дверях и звала его:

– Человек к тебе из Плескова.

Обмыв в бадейке руки, Несда накинул на плечи кожух, вышел из мастерской, прикрикнул на рвавшегося с цепи Варяга. Поздоровавшись, гость протянул грамотку. Хозяин развернул берестяной лоскуток.


Поклон от Василия Несде. В прошлом году ты был в Плескове и взял у меня пять кун. Те куны не отдавай. Дай Ростиху кринок, кувшинов, крупников. Дай добрых с пупком и со звоном.


– Пойдём в гончарню, выберешь, что надобно.

Вот же дела какие – все и со звоном, и с пупком хотят. Но долг есть долг, возвращать надо.

Ростих выбирал посуду, одобрительно цокал языком, Несда стоял рядом, скрёб подбородок.

– Хочу спросить тебя, Ростих. К вам князь Всеслав ходил, а вы его не пустили. Почто так?

– Потому не пустили, что тать он, чародей этот. Два года тому ходил к Киеву, зорил городки и сёла. То же и с Плесковым сотворил бы, потому и не пустили.

Несда велел сыновьям помочь гостю уложить посуду в сани, вернулся к работе. Ох, непрост этот князь-чародей.


До Новгорода добирались более седмицы. Всяко приходилось. Брели по колено в снегу по занесённой дороге, пережидали в лесу снежную заметь. Сжимая топоры, зажжённые пламенники, изготовив луки с горючими стрелами, слушали волчий вой. Смеян, как всегда, озорничал, как-то завыл по-волчьи над ухом придремавшего Переяра. Проказа вышла боком. Переполошился не только Переяр, и Родогор наградил шутника крепким подзатыльником.

В Жихарево подворье въехали после полдня. До позднего вечера, охая, крякая, парились в бане.

В эту ночь Жихарь спал плохо. Просыпался, выскакивал во двор, вглядывался в тёмное небо, подгоняя денницу. Под утро забылся беспокойным сном. Когда открыл глаза, избу освещала лучина, Смеяна месила тесто для хлебов. Жена уговаривала поесть каши, но скоморох наскоро сжевал ломоть хлеба с луковицей, запил квасом, натянул кожух и отправился в Городище.


К князю скомороха не пустили. Жихарь не успокоился, долбил ногами воротца. Два заскучавших на морозе воротника исполнили своё обещание, надавали тумаков, сунули головой в сугроб. Жихарь выбрался из рыхлого снега, отряхнулся, утёр лик рукавицей. Рукавица заалела от крови из разбитой губы. Подумалось: «Надо было на Софийскую сторону идти, в Детинец. Князь, вишь, какой гордый, с простым людином и говорить брезгует. Это ж какого кругаля придётся делать, так и день закончится! Однако пожду».

Утренний мороз кусался. Жихарь нахлобучил поглубже шапку, тёр рукавицей нос, щёки. Но вот ворота распахнулись, из крепостного двора в сопровождении нескольких дружинников выехал важный боярин, скользнул равнодушным взглядом по растрёпанному простолюдину. Жихарь резво подскочил к всаднику, поймал стремя, обхватил красный сафьяновый сапог. Дружинники не успели отогнать навязчивого просителя.

Боярин дёрнул ногой, закричал в ярости:

– Да ты что?

– Не гони, боярин! – ответно крикнул Жихарь. – Выслушай! Злая весть у меня о полоцком князе. Хочет Мстислава из Новгорода прогнать.

Скоморох сообразил, надо про беды, грозящие князю, говорить, быстрей выслушают.

– Постойте! – остановил боярин дружинников, награждавших наглеца тычками под рёбра. – Тащите его во двор.

На крытом рундуке стоял князь Мстислав, опираясь ладонями о перила. Глядел недовольно на вернувшегося боярина. Тот спешился, ухватил скомороха за воротник кожуха, повлёк к крыльцу. Обозлившись на неласковый приём, Жихарь попытался вывернуться, но под руку подхватил дружинник.

– Кланяйся князю, заселшина! – рыкнул боярин.

Жихарь снял кукуль, поклонился поясно, под неприветливыми взглядами замешкался.

Боярин ткнул в бок:

– Говори, чего хотел, пока батогов не отведал.

Горемычный вестник откашлялся, назвал себя:

– Были с ватагой в Полоцке. Князь к себе позвал. На пиру проведал я про злоумышления полоцкого князя. После Святок собрался Всеслав идти на Новгород. Город пограбить, а тебя, князь, с княжения согнать. Восхотел Всеслав сделать Новгород своим данником. Ещё хочет колокола и всякую церковную утварь с новгородской Софии к себе, в полоцкую Софию, перевезти.

Мстислав прикусил левый ус, посмотрел злобно, словно не Всеслав, а стоявший перед ним простец злоумышлял против него:

– Врёшь, собачий сын! Вот велю батогов всыпать, чего тогда запоёшь?

Не думал Жихарь, что князь Мстислав станет его мёдами поить и жареными лебедями потчевать, но такого приёма не ожидал.

– Воля твоя, княже, да только правду рек я. Как узнал про такое, сразу в путь пустился, дабы тебя упредить. Меж собой Всеславовы дружинники похвалялись, как город ограбят, а твою дружину разгонят, как стадо овец. Вот только Святки кончатся, так и пойдут. Поспешай, княже, Святки уж кончились.

– А Всеслав что толковал?

– Всеслав говорил, потешьте, мол, нас перед походом.

– Ну, гляди, скоморох, коли лжу рек, насидишься у меня в пору бе.

Дружинники в благодарность за принесённую весть дали пинка и выпроводили за ворота. Не стоило про овечье стадо поминать.


Мстислав с ближним боярином Дубыней вошли в терем, в Людную палату.

Боярин дубовым кряжем громоздился на лавке, князь мерил шагами палату, кусал ус. Молчали.

– Ну? – спросил Мстислав, стоя к Дубыне спиной и поворотя голову.

Дубыня мял бороду, опустив глаза долу. Не выстоять Мстиславу против Всеслава. Да разве скажешь такое прямо? Ведал боярин нрав своего молодого властелина. Заносчив и злобен был Изяславов сын. В заносчивости безогляден. Знал, не согласится, всё же, подняв взор, молвил:

– Надо слать гонца в Киев, известить великого князя, дабы помощь прислал. Посаднику вели вече созвать, попроси новгородцев рать выставить. Кто ведает, как сильна у Всеслава дружина, сколько рати собрал?

Мстислав хмурился, всё так же молча ус кусал. В печи потрескивали поленья, за стеной скрипели половицы под чьими-то тяжёлыми шагами. Сверкнув очами, князь воззрился на боярина.

– Я не Глеб, чтоб бегать, как заяц, да у отца защиты просить, – посопел носом, продолжал, оскалившись, с выкриком: – Новгородским кожемякам да горшечникам кланяться не стану! И так возгордились чрезмерно. Сами с Всеславом управимся.

Не было у Мстислава дедовой мудрости. Тот, жестоко обидев новгородцев, понял свой просчёт, помирился с ними и попросил помощи. Новгородцы откликнулись на просьбу и помогли Ярославу победить недругов.

– А коли одолеет Всеслав? Полоцкий князь толк в брани знает. Видел я его, когда на торков ходили. Новгородцы по ряду должны тысячу выставить. За тысячу-то просить не надо.

Сорокашестилетний боярин был умудрён опытом. Хорошо ведал – бранное счастье изменчиво. Всеслав и вой, и воевода не из последних, до брани злой. Коли надумал Новгород воевать, силы собрал достаточные. Неудача под Плесковым, должно, научила кой-чему. Молодой князь, подобно глупому задиристому кочетку, сломя голову лез в драку, не соизмеряя своих возможностей с силами супротивника.

Молодой князь, изжевав ус, посмотрел исподлобья, процедил сквозь зубы:

– Ладно, зови Петряту сюда, пускай выставляет тысячу. Поведёт её боярин Василий. Сегодня, завтра готовимся, послезавтра выступаем. Дальше Плескова не пойдём. На Черёхе Всеслава встретим. Вели боярам собраться вечером, помозгуем.

Боярин вышел из горницы, бормоча под нос «Как наше теля волка забодало». Он не только гонца за посадником пошлёт, но и вестника в Киев сегодня же отправит. Коли дело худо обернётся, Изяслав с него спросит. Ничего хорошего от похода норовистого князя боярин не ожидал.


Доднесь в усадьбе боярина Гюраты Завидича суета. Челядинцы перетаскивали боярское добро из бретьяниц в сани. Куны, золото, каменья боярин сам укладывал в особый сундук. Накануне вечером держал боярин совет с младшим братом Якуном и старшим сыном Дмитром. На столе стояла ендова с мёдом, но пили мало, не до медов было.

Промочив горло, Гюрата повёл речь:

– Верный людин с княжего подворья донёс, вчерась пришёл к князю некий скоморох из Полоцка. Сказывал тот скоморох, решился Всеслав идти на Новгород. Может, уже и вышел. Князю бы выспросить о полоцкой дружине, а он велел взашей гнать скомороха со двора. Ему бы теперя рать новгородскую собирать, а он из-за гордыни своей да спеси не восхотел Новгороду кланяться. Токмо тысячу, коя по ряду уговорена, берёт. Восхотел с одной своей дружиной Всеслава разбить. Какова рать у Всеслава? Никому не ведомо. Я так помыслил: Мстислав яко задиристый кочеток, а Всеслав – то волкодав. Кочетку, сколько б не кукарекал, с волкодавом не совладать. Княжий воевода всё же отправил гонца в Киев, упредить великого князя. Што делать будем, што думаешь, брате?

Якун хлебнул мёда, взъерошил бороду.

– Што тут думать, разобьёт Всеслав Мстислава. Дружина у Всеслава не чудь белоглазая, крепкие вой, да и сам Всеслав – вой храбрый и воевода искусный. Шибко полоцкий князь на брань злой. Разорит Всеслав Новгород, некому город боронить. На посадника надёжи нет, не люб Петрята новгородцам.

– Я в новгородскую тысячу пойду, – перебил, воскликнув громким голосом, Дмитр, окинув отца и стрыя быстрым, острым взглядом.

– Ну и сложишь зазря голову, – буркнул отец, тяжело посмотрев на сына. – Мстиславу под своей рукой курей держать, а не рати водить. Вот што мыслю: завтрева в вотчину уедем.

Якун поставил локти на стол, мял бороду, молчал, наконец молвил:

– В Киев уйду, к великому князю.

– А што, показаться великому князю в лихую годину – се добре. Он с братьями пойдёт Новгород вызволять, не оставит сына. А там как дело обернётся, великий князь не забудет усердия.

– Я тоже в Киев уйду! – упрямо воскликнул Дмитр. – Не стану, яко заяц, от Всеслава бегать.

Гюрата посмотрел на упрямого сына. Оставаться в Новгороде – дело гиблое, ни живота, ни добра не убережёшь. Надобно о себе заявлять, коли хочешь чего-нибудь добиться.

Полночи боярин с сыновьями и тиуном Ростихом прятали добро в схоронки. Да всё не спрячешь и с собой не увезёшь.

Утром Гюрата Завидич отправил гонца в вотчину – известить о своём прибытии. Отай велел шепнуть огнищанину Жиромиру, дабы весёлых девок припрятал, ибо боярыня едет.

Боярыня с невесткой поплакали на груди сына, отправлявшегося неведомо куда. Боярин прикрикнул:

– Почто ревёте, будто навек прощаетесь. Рухлядь укладывайте.

Сам был уверен в благополучном исходе дела. На брань с соединёнными дружинами Ярославичей Всеслав не пойдёт.

В путь отправились после обеда. Боярин с сыном Мирошкой и заветным сундуком – в одних санях, жёны – сама боярыня, дочь и невестка с младенцем – в других. Следом тянулись возы с добром. На всех конях ехали челядинцы, в усадьбе остался тиун Ростих с малой дворнёй.


Смеяна развешивала стынущие на морозе порты, рубахи, те жестяно брякали на ветерке. Беда с этими мужиками. Неужто не могут найти времени простирать бельишко? Наняли б кого, коли сами не могут. Который день перестирывает, руки отваливаются. Шутка ли, шестерых мужиков обстирать. Легко сказать: жена скомороха всегда весела. Одно веселье и есть. Иной раз, раздосадованная какой-либо домашней неурядицей, говаривала соседкам Смеяна:

– Как веселюсь – все видят, как плачу, никто не видит. Живу весело, да есть нечего. В избе не протолкнуться. Один гусли настраивает, другой пляшет.

Из-за тына окликнула соседка:

– Ай, Смеяна, никак ничего не слыхала?

– А чё слыхать-то? – Смеяна сунула зазябшие пальцы в рукава.

– Беда-то какая! – заголосила соседка. – Полоцкий князь нашего князя побил. Наш в Киев к отцу убёг, а полочане идут Новгород грабить. Посадник Петрята вече скликает. Неужто не слыхали? Твои-то где?

– Да где, в избе сидят. Ты сама-то откудова знаешь?

– Сябра Митрошку в тысячу забирали. Ходил с князем на Черёху. Ввечеру прибёг, сказывал: не сёдни – завтрева тут будут. Ой, лихо-то какое! Каким богам молиться?

Забыв о дубеющем на глазах не развешенном белье, Смеяна опрометью бросилась в избу. Грохнув дверью, закричала с порога:

– Беда, мужики! Полочане нашего князя побили, на Новгород идут. Петрята вече скликает.

Жихарь выронил из рук куклу-боярина, которой зашивал бок, воскликнул:

– Вот те на! Кто ж Новгород боронить будет?

Смолкли гудки и гусли, скоморохи переглядывались, прикидывая, какой бедой грозит им нашествие полочан.

– А зачем боронить-то? – пожал плечами Смеян. – Пустить Всеслава в город, уложить с ним ряд. Всеслав с киевскими князьями в которе, и Новгород от них оборонит.

– Ну и чем полоцкий князь лучше киевского? – хмуро проговорил Родогор, положил гусли на стол. – Одно знаю, всякая брань на беду. Когда мечи звенят, людям не до скоморохов. Помните, что в Полоцке на пиру дружинники говорили? Грабить они идут. Думаете, спрашивать будут, кто новгородец, кто пришлый. Всем достанется.

– Правду речешь! Всеслав идёт в Новгород не пировать, а грабить! – воскликнул Жихарь, надел кожух, второпях нахлобучил кукуль и, отстранив жену, выскочил вон из избы.

Его сотоварищи были в Новгороде людьми пришлыми, остались дома. Оскальзываясь на наезженной дороге, растревоженный скоморох бегом спустился со Славенского холма, вышел на мост. На мосту было людно, жители Торговой стороны торопились на Софийскую к Детинцу.

Многолюдье наполняло площадь гвалтом. Отдельные выкрики сливались в неразборчивую многоголосицу. На степень уже взошли бояре, епископ.

Подойдя к краю помоста, выставив козлиную бородёнку на лисьей мордочке, посадник Петрята криком утихомиривал толпу:

– Новгородцы! Не допустим кровопролития! Откроем Всеславу ворота, попросим на княжение старшего сына Давыда.

Голос посадника ещё не смолк, площадь вновь забушевала:

– Измена, братие, измена! Гнать Петряту с посадников.

Жихарь хмурил брови; сжав кулаки, смотрел в землю. Скомороха терзало горькое разочарование. Он, не жалея сил, торопился упредить о беде, грозившей городу. А что вышло? Шальной бестолковый князь погубил дружину и сбежал под защиту отца. Изяслав вернёт Мстиславу новгородское княжение. Но когда это произойдёт? Когда город будет разорён, горожане побиты? Что князьям люди? У них своё на уме, до людского горя им дела нет. Посадник не зовёт горожан на борьбу, а предлагает сдать город врагу. А он-то ожидал, его весть набатом всколыхнёт город, жители соберут рать, выйдут на брань. А вышла невесть какая сутолочь.

На площади кипел раздрай. Прекословники хватали друг друга за грудки, кричали, аж слюна брызгала:

– Всеслав ничего худого Новгороду не сделает. Мстислав – сын киевского князя. У Всеслава с Ярославичами котора. Пускай князья сами меж собой разбираются, наша дело – сторона.

– Ага, идёт медами нас поить да жареными лебедями кормить.

Сбоку поддакивали:

– Не медами, а ромейским вином.

– В запрошлом годе Всеслав на Плесков ходил. Своей земли мало? Глаза у полоцкого князя завидущие чужое добро хапать. Сколько сёл под Плесковым пограбил да пожёг, людей побил. Говоришь, ничего худого нам не сделает? Да с нами то же самое будет. За таки речи на Волхов да в полынью.

Жихарь схватился с щербатым мужиком в продранном на плече кожухе. Выпучив глаза, мужик орал, какой, дескать, Всеслав добрый, блюдёт старую веру, изгонит из Новгорода киевских князей да попов, и от того городу будет великая польза. Скоморох ухватил Всеславова доброхота за кожух, тряс, у того аж голова болталась.

– Грабить Всеслав идёт, а не волю несёт, дубовая твоя башка. Плесков – брат Новгороду. Что Чародей Плескову хотел сотворить? Вот тоже Новгороду сотворит.

Отстранив Петряту, на край степени встал боярин Коснятин:

– Не слушайте Петряту, новгородцы! Измену речет посадник. Мы Всеслава не звали. Идёт к нам, аки тать. Запрём ворота, не пустим полочан в город.

Раздались выкрики:

– Изменника в Волхов! Вяжите его, братие! Найдём прорубь пошире!

– Коснятина – в посадники!

Дело оборачивалось худо. Ретивые горожане живо полынью сыщут. Петрята бочком-бочком затерялся среди бояр и покинул степень.

В посадники Петряту определил Мстислав. Определил против воли новгородского боярства. Уж они-то хорошо знали нрав своего соотечественника. Был Петрята человеком лукавым, хитрым и пронырливым, угодливым перед сильнейшим. Видно, такой человек и нужен был князю. В распрях Мстислава с новгородским боярством Петрята держал сторону не родного города, а его властителя. Теперь Мстислава нет, и во Всеславе Петрята видел нового покровителя. Всеславу непременно донесут, что именно он, Петрята, призывал горожан открыть князю ворота. Глядишь, новый князь оставит его в посадниках.

Несда не знал, что и думать. Одних послушаешь – за ними правда, супротивники их тоже правду рекут. Гончар был человеком кротким, многотерпеливым, рад был бы, коли дело миром кончилось. Старший сын имел иной нрав.

Рядом с Коснятиным встал епископ Стефан, стучал посохом о дубовые плахи, ажно гул пошёл, ревел басом:

– Новгородцы! Не пустим Всеслава в город! Полоцкий князь – чародей, знается с нечистыми, защитник поганьской веры.

Епископ посылал проклятья князю-чародею, но его призывы возымели обратное действие. Епископа горожане не любили, как гонителя их преданий и обычаев. Поневоле у некоторых рождалось сочувствие к предмету его притеснений.

К князю Мстиславу, приведённому в Новгород его отцом великим киевским князем Изяславом, горожане приязни не питали. Ещё жила память о Владимире, Ярославовом сыне. Владимир был князем заботливым, князем-пастухом. Нежданная смерть его явилась Новгороду горем. Чаяли новгородцы видеть у себя князем Ростислава, Владимирова сына. Ан вышло по-иному. Наплевал великий князь на их чаяния. Обида затаилась у новгородцев. Появилось хотение избавиться от великокняжеского своевольства. Мстислав был князем-волком. Город был ему чужд, и он был для города чужаком. Сидел в Городище подобно варягу. У варяга одна мысль: как бы побольше взять. Даже княжеские ловища в Русе и близ Новгорода были ему не по нраву. Зверя, дескать, мало и рыба мелкая. Ладился Мстислав ездить за данью в Заволочье, куда по новгородскому закону путь князьям заказан. Нарушал князь новгородские обычаи, из-за того были у него с боярством большие распри.

Гончары спорили с кузнецами, Людин конец – с Неревским, Софийская сторона – с Торговой. Не было единения и среди лучших людей, едва не за бороды друг друга таскали. Всяк стоял на своём. Покричали новгородцы, побуянили, пошумели. Кому нос раскровянили, кому отметины знатные на ликах оставили, кому рукав на кожухе оторвали, кому воротник, кто пуговиц лишился, да с тем и разошлись. Князь сбежал, епископа ненавидели, посадника прогнали, едва не сунув в ледяную купель. Некому было сказать разумное слово, дабы всех к единому суждению привести. Посадника князь назначает, да князя не было. Коснятина кричала Софийская сторона, да Торговой он был не люб.

С тяжёлым сердцем возвращал Жихарь на Рогатицу. Большая и неотвратимая беда надвигалась на Новгород. Некому было оборонить его, ибо не было у горожан единого отчего радения к родному городу.

Однако же городские ворота заперли крепко-накрепко; кроме воротников, на вежах поставили дозорных.


Стужа в просинце навалилась лютая. Словно налитый кровью округлый пузырь солнца выплывал из морозной мглы. Из печных труб поднимались ровные струи сизого дыма, расползавшиеся в вышине слоистыми блинами. Дозорные толкались, охлопывали себя руками в меховых рукавицах, топали ногами.

– Даже пташки не чирикают и собаки молчат, – разлепив губы, проговорил Вятко. – Да кто в такую морозяку брань затеет? Сидят полочане по избам и нос наружу не высовывают.

Булгак не отвечал, вглядывался вдаль. Глаза заслезились. Сняв рукавицу, вытер мокроту кулаком.

– Однако идут.

К городу приближалась густая вереница воев. Хвост её терялся в утренней мгле. Ещё не слышалось ржанье коней, не различались лица, но двигалась вереница споро.

– Скачи в Детинец, подымай город! – выкрикнул Булгак.

Вятко хотел возразить, почему он, но подумал, лучше размяться, чем недвижно стоять на морозе, и кубарем скатился вниз по лестнице. Отвязав заиндевевшую лошадь, вскочил верхи и галопом поскакал в Детинец, крича во всё горло.

Ещё гудело тревожное било, на стены лезли жители Людиного конца.

Три вершника подъехали к городским воротам, спешились, ударили рукоятями мечей в окованные железными полосами дубовые щиты. С городницы донеслось звонко-задиристое:

– Чего надо? Мы нищим не подаём, езжайте мимо, калики перехожие.

Вой в красной шапке, отороченной серебристым мехом, гаркнул:

– Эй, остроумцы, ворота отворяйте! К вам сам князь Всеслав пожаловал.

Тот же голос ответил:

– На что Всеславу ворота? Он же чародей! Обратит вас в ворон, вот и перелетайте.

– Я вот те счас язык твой поганский выдерну.

– Ой-ой-ой! Напужал! Вот тебе подарочек от новгородцев.

Ударившись о бронь, стрела застряла в кожухе. Раздался другой голос, более зычный и мощный:

– Скажите своему князю, пускай убирается восвояси. Новгород ворота не откроет.

Князь всё видел и слышал. Вопреки ожиданиям, новгородцы не пустили в город. Князь бежал, дружина его разгромлена, а жители сопротивляются. Мало того, ещё и бесчестят его. Гнев, холодный и тяжёлый, как стынущая вода при ледоставе, наполнял Всеслава. Прекословие ярило Чародея. Словно и невдомёк было: никто по доброй воле не откроет дверь татю.

Первый приступ не удался. Новгородцы метали стрелы, сулицы, били копьями лезших на городню воев. Осада в стужу, когда, казалось, плюнь и плевок упадёт на землю ледышкой, сулила закончиться ничем, как осада Плескова. Ратники одну-другую ночь проведут на снегу, и пыл их угаснет. Требовалось коренное решение.

– Спалить бы этих мордофилей! – воскликнул боярин Берсень, глядя на толпившихся у костров воев.

В отличие от своего князя, боярин брил подбородок и носил длинные чёрные усы. На морозе подбородок стал сизым, а усы свисали сосульками.

Единый миг размышлял Всеслав. И вот одни ратники ломали сухой камыш по берегам Гзени, иные уехали в луга в поисках стогов сена, третьи рубили сухостой в лесу. После полудня заполыхали костры под городницами, занялось столпьё. Мало было защитников на стенах, не смогли отогнать прикрывавшихся щитами полочан.

Не понимал Берсень своего князя. Полоцкие земли до Варяжского моря простираются, нивы, пажити, ловы обильные. Княжий двор – полная чаша. Всего у князя хватает – и рухляди, и злата, и съестных припасов. Живи да радуйся. На что ему Киев, на что Новгород, ежели своя земля обширна и обильна. В Софийском соборе колоколов нет, вот беда-то! Нешто без колоколов обойтись нельзя? Дай время, и в Полоцке колокола появятся. То были потаённые думы боярина. Служил боярин князю верно. Коли повелел князь взять Новгород, всё сделает, дабы исполнить княжью волю.


Гудело било, на улице слышались крики. Рознег остановил круг, обмыл руки в бадейке, вытер тряпицей. Не отнимая рук от горшка, Несда испытливо посмотрел на сына. За полгода тот изменился. Не парень – мужик. Своё слово норовит сказать и стоять на нём. Пух на скулах и подбородке закурчавился. Лишь румянец на ланитах да гладкая, без единой морщины кожа говорили о молодости.

– Идёшь? – спросил с укором ли, вопрошающе.

– Иду, – с вызовом ответил сын.

Несда вытер руки, вздохнул, обнял Рознега за плечи. Знал: уговаривай, не уговаривай – всё равно пойдёт.

– Лук с тулом в клети висит. Стрел маловато, двух десятков не наберётся.

– Я вражьи подбирать стану.

– В ларе куяк лежит, надень под кожух. Ещё твой дед на брань надевал.

Несда хлопнул сына по плечу, отвернулся. Тот от нетерпения переминался с ноги на ногу.

Через пролом в прогоревшей и обвалившейся городнице, втянув головы в плечи, загородившись щитами от жара, лезли полочане. Жихарь бился рогатиной. Скоморох был мало горазд в бранном деле, выручали ловкость и увёртливость. В смертельной свалке потешник едва успевал отбивать удары, пытался ударить сам, мало соображая, что делает. Рассуждать было некогда. Он не понял, как это получилось, – остриё его орудия вонзилось поверх щита под подбородок свирепого полочанина. Из раны обильно хлынула алая кровь. Скоморох оторопел. Этот миг мог оказаться последним в его жизни.

– Так вот ты каков, побратим! – раздался грозный окрик.

Рядом стоял Жердяй с занесённым для удара мечом. Пал бы Жихарь с прорубленной головой и отлетела бы скоморошья душа на небо веселить ангелов, но чей-то быстрый топор отсёк Жердяю руку вместе с мечом. Разбрызгивая культяпкой кровь, с воем повалился Жердяй набок. Жихарь оставил рогатину, схватил выпавший из вражьей руки меч, подхватил щит. Удача оставила скомороха. Острая сталь пропорола бедро. Орошая снег кровью, скоморох заковылял прочь.

Мало было защитников, с Торговой стороны лишь единицы пришли на городницы. Некому было направлять ратников. Устилая путь трупами, десятка два всеславовых дружинников прорвались к воротам и растворили их. Полоцкая рать по Прусской улице устремилась к Детинцу. На площади её встретила стена из остатков новгородской дружины, но долго новгородцы не продержались.

На Прусской, Волосовой улицах, Добрыне разгорелся дикий разгул грабежей, насилия. Завоеватели врывались в подворья, хватали всё ценное, что могли унести, остальное ломали. Волокли в закутки женщин, расправлялись с мужчинами. Новгородцы сопротивлялись как могли, запирали ворота, рубились топорами, бились ослопами. Сопротивление, казалось, ещё больше распаляло татей. Лишь ночь положила конец разбою.

На Торговую сторону Всеслав не пошёл. Постоял на заснеженном вымоле, ушёл в Детинец. Противоположный берег Волхова заполнился скопищем вооружённых людей. Мало выставила Торговая сторона защитников. Ночь всё изменила. Весть о погроме Людиного конца быстро облетела славенские улицы. С денницей всяк житель мужского пола, способный держать в руках оружие, устремлялся на берег.

Намётанный глаз Всеслава определил в толпе направляющую руку, преобразующую беспорядочное скопище в рать. Появились стройные заслоны у моста, ледовой дороги, лучники готовились метать стрелы. В том, что займёт Торговую сторону, так же, как и Софийскую, князь не сомневался. Но какова будет цена этой победы. Впереди ждала неизбежная битва. Ярославичи непременно соберут свои дружины в единую рать и пойдут на него. Стало быть, надобно поберечь воев. Добра хватит и на Софийской стороне. Главное, София в его руках. Была ещё опаска, остановившая Всеслава на берегу. На Торговой стороне находился Готский двор. Собираясь в поход, Всеслав прельстил свою рать лёгкой добычей. Теперь, опьянённых кровью, распалённых грабежами, никакой чародей не остановит кметов. Готский двор неминуемо окажется разграбленным. Ссора с иноземными гостями – урон Полоцку. И Всеслав, дабы задобрить своё воинство, отдал на разграбление Неревский и Загородский концы.

Два дня пространно, до последнего закутка Всеслав осматривал Софию. Взбирался на звонницу, стучал кулаком по колоколам, трогал языки. Не обращая внимания на ропщущий причт, разглядывал иконы, велев снять их со стен, входил в алтарь, ризницу, брал в руки паникадила, сосуды и прочую церковную утварь. Лик оставался непроницаемый, лишь глаза хитро поблёскивали. Колокола спускали на верёвках целый день. Епископ Стефан кричал, стучал посохом, посылал проклятья на головы грабителей, опустошавших церковь. Кметы, выполнявшие указания своего князя, обозлились, готовились намять бока несговорчивому попу, но Всеслав унял своих пособников.

Трещал мороз, полоцкие дружинники бражничали и грабили. Ненасытной саранчой, опустошающей ниву, громили Софийскую сторону. Бесы вселились в людей, русские избивали русских. Не было ни богов, ни кудесников, способных изгнать тех бесов. Не знал Новгород такого погрома. Ни злые степняки не добирались до него, ни жадным до чужого добра норманнам не удавалось проникнуть через крепостные стены. Всеслав решил уйти. Во враждебном городе ему не удержаться против рати Ярославичей. Обозлённые грабежами и убийствами, жители непременно ударят в спину. Главного он достиг – город разорён, князь изгнан, наряд для полоцкой Софии он раздобыл. Но, уходя, надобно было оставить по себе долгую память строптивым жителям. Повелел Всеслав зажечь все три софийских конца, гнать в полон крепких мужиков и баб. Одни кметы поджигали сено, раскидывали горящие клоки под стены изб, истобок, одрин, выгребали жар из топившихся печей и раскдывали его на пол. Другие копьями и мечами отгоняли пытавшихся тушить пожары жителей.

Пришла беда и во двор Несды. Гончар заложил брусом ворота, схватил топор.

– Я своё добро не отдам! – кричал, распаляясь.

Беда, обрушившаяся на город, лишила горшечника обычного спокойствия.

Жена повисла на плечах:

– Окстись! Кого ты с топором против кметов? Опомнись! Да нас всех порубят, пускай всё забирают, живыми бы остаться.

Во двор вломились пятеро. Перевернули всё вверх дном. Забрали куны, мягкую рухлядь, немудрёные женские украшения. В гончарне переколотили горшки. Ушли, устроив посреди избы костёр, подожгли гончарню. Но главная беда – увели с собой Рознега.

Рядятина дотла не выгорела. Помешали глубокий снег, безветрие. Да и жители не оставались безучастными. Едва полочане покинули улицу, всем скопом навалились на занявшиеся избы.


Судьба к нему была несправедлива. Так же, как и братья Ярославичи, он – потомок Владимира и Рюрика. Но братья имели право на великокняжеский стол, он – нет. Одно время он дружил с братьями, ходил с ними на торков и понял: о Киеве может даже не мечтать. Почему он должен подчиняться киевским князьям. Полоцк – его вотчина. Его прабабка – полоцкая княжна, прадед – Рюрикович. Полоцк не киевские князья дали на княжение, Полоцк он унаследовал от деда и отца. Братья поделили Землю между собой, сажают на княжение своих сыновей, так почему ему не прирастить свои земли. Он родился в рубашке, лоскут той «рубашки» носит в ладанке. И пока оберег с ним, удача ему сопутствует, и смерть не заберёт его. Так предсказали волхвы. Людская молва наградила его чародейством. Он и будет чародеем, защитником старой веры. Горе тому, кто станет противиться.

## Глава 5

Гонец прибыл под вечер, красный солнечный шар скатывался за потемневший лес, и в гриднице зажгли свечи. Рождество справили, а день прибавился на куриный шаг. В княжих хоромах в гриднице за столами, уставленными и жареным, и пряжёным, и солёным, сидели князь, бояре, старшая дружина – справляли Святки. В помещении шумно, тесно. Играют гусляры, гудошники, толпятся ряжёные – вороны, вепри, медведи, всякие твари сказочные. Ряжёные не стоят на месте, пляшут, заводят хороводы, помогают боярам управиться с питьём да съестным. Всеволод заздравные чаши пил до дна; как стали пить вольно, только пригубливал. Не по нутру было князю затянувшееся веселие, хотелось встать, уйти, заняться книгами. Но нельзя, бояре, дружина обидятся – князь ушёл, побрезговал ими. От княжеского взора не укрылось, как отрок поманил тиуна. Тот вышел; вернувшись, торкнул князя в плечо:

– Княже, вестник из Киева.

Всеволод нахмурился:

– До утра не может подождать?

Управитель торопливо, в самое ухо, щекоча дыханием:

– Речет, спешное дело. Никак ждать нельзя. Выслушай, княже, пообморозился парень, торопился с вестью.

– Ладно, зови.

Что-то стряслось у Изяслава, не ко времени. А когда беда приходит ко времени? Всеволод сел вполоборота.

Вестник поклонился поясно, протянул грамоту. Лицо у гонца красное, кожа на носу, скулах шелушится, видно, проняло морозным ветром. Всеволод кивнул чашнику, тот налил парню чашу крепкого мёда. Выпив, гридень глянул на стол, уставленный яствами, сглотнул слюну. Важные вести вёз, скакал и день, и ночь без роздыху, оголодал за дорогу. Воевода Велимир выломил у жареного гуся ногу, протянул гонцу. Трижды перечитал Всеволод грамоту, оглядел притихших бояр.

– Брат мой Изяслав, великий киевский князь, призывает меня к себе с дружиной. Собирает великий князь рать на князя Всеслава, хорошо вам ведомого. Взял Всеслав на щит Новгород, пожёг, пограбил, церкви святые осквернил. Что скажете, бояре?

– Окорот надо сделать поганцу!

– А оно нам надо? В Переяславль Всеслав не пойдёт. Коли Новгород взял, значит, Изяславова сына изгнал. Вот Изяслав и колготится.

Разные слова говорили бояре, поглядывали на своего князя, ждали, что тот скажет. Горячились – много медов было выпито.

– Душа моя не лежит к сему походу, други мои, прямо скажу, – Всеволод вздохнул, трезвым взглядом твёрдо оглядел своих сподвижников. – Идти же надобно. Коли к нам завтра половцы нагрянут, а кияне скажут – до нас степнякам не дойти, пускай переяславцы сами управляются. Тогда как? Зорит Всеслав города русские, льёт христианскую кровь безвинную. Не можем мы в стороне остаться. Допивайте, бояре, меды у кого что налито. Завтра в поход собираемся, всем трезвым быть.