Вера Колочкова
Зимняя рябина

© Колочкова В., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

В мире, где всяк
Сгорблен и взмылен,
Знаю – один
Мне равносилен.

В мире, где столь
Явно хощем,
Знаю – один
Мне равномощен.

В мире, где все —
Плесень и плющ,
Знаю: один
Ты равносущ
Мне…

М. И. Цветаева «В мире, где всяк…»

Глава I

Трудный был сегодня день. Но разве бывают легкими дни при такой эмоциональной нагрузке? Никто ж не станет спорить, что хлеб учительский нынче не сладок. Ой, не сладок… И даже горьким бывает и вообще несъедобным. И все равно его пробуешь на вкус каждый день… Как бы там ни было. Иногда хочется обратно выплюнуть, а нельзя…

Аня вздохнула, поежилась от холодного ноябрьского ветра, прибавила шагу – не подхватить бы простуду, не дай бог. С утра вроде солнце вовсю светило, а к вечеру такая противная снежно-дождевая хмарь образовалась, сыплет с неба это безобразие на голову и сыплет… Вон, куртка уже промокла совсем. Говорила ведь мама: «Надень теплое пальто с капюшоном, к вечеру погода испортится!» Зря она ее не послушала. Зря. Мама все погодные капризы сразу на себе чувствует и всегда точные прогнозы дает. Мои, говорит, ноги, доченька, лучше любого барометра работают, никогда не обманут. Опять болели всю ночь… Вот же странно, а? Ноги у мамы давно уже не ходят, а к непогоде исправно болят… Она даже у врачей спрашивала – может, мамина обездвиженность не так уж и безнадежна? Но они ей объяснили, что это не настоящая боль, а так называемый синдром фантомной боли. Не ждите, мол, ваша мама уже не встанет на ноги. Инсульт и преклонный возраст сделали свое дело, надо смириться.

Какое слово трагическое – преклонный… То ли надо преклоняться перед этим возрастом, то ли он сам вынужден перед жизнью преклоняться. И не поймешь…

Из бело-дождевой хмари вынырнула подвижная фигурка, знакомый голосок прозвенел испуганно:

– Ой, Анна Пална… Здрасьте…

– Снегирев! Сережа! А ну погоди… Да постой же, кому говорю, слышишь?

– Что, Анна Пална? Я тороплюсь вообще-то… Мамка в магазин за хлебом послала…

– Ты почему сегодня в школе не был, Снегирев?

– Так я это… Приболел я… Мамка сказала – дома посиди… А я мамку вообще-то слушаюсь, как она говорит, так и делаю.

– И потому мама тебя по такой погоде в магазин отправила, да? Нечаянно вдруг приболевшего?

– Ну да… А чего такого-то? Нельзя, что ли?

– Опять врешь, Снегирев? Я ж знаю, почему ты сегодня в школу не пошел. Твой девятый «Б» сегодня сочинение по «Войне и миру» писал… Я правильно тебя поняла, да, Снегирев?

– Ну… Как бы это сказать…

– Прямо сказать, Снегирев.

– Ну… Вы сами подумайте, Анна Пална… Зачем мне еще одна двойка за сочинение, а? Вы ж мне и так за первую четверть двойку вывели… Я что, виноват, что у меня эти ваши сочинения не получаются? Не мое это, Анна Пална. Не мое. Не умею я словами всякими фигурять, все эти ваши Болконские с Безуховыми мне до лампочки. Неинтересно мне это, понимаете? А если нормальному человеку что-то неинтересно, то это у него и не получается. Что тут непонятного, Анна Пална?

– Очень жаль, что тебе неинтересно… Ты ведь сейчас и в мой огород кинул камушек, Снегирев. Стало быть, это я плохо тебя научила, не привила интерес к литературе.

– Да не… Вы хорошая учительница, вас ребята уважают, вы не думайте. Особенно девчонки, ага. Им ведь это ближе, чтобы уметь красиво слова складывать. А пацанам… Пацанам не пристало как-то… Интересу нет, я ж говорю…

– Просто читать надо больше, Снегирев, развивать себя. Вот какую книгу ты сейчас читаешь, скажи?

– Да некогда мне книжки читать, дел по хозяйству много. Да и надо мамке помочь… Мамка вон книг тоже не читает, и ничего, живет как-то. И я проживу.

– Да, проживешь, конечно. Но смотря как проживешь…

– Это вы сейчас про богатый духовный мир станете мне говорить, правильно?

– А что за ирония в голосе, Сережа? Обидно даже за тебя, правда… Ведь ты не глупый мальчик, ты можешь… Да ты только попробуй, начни читать, и я уверяю тебя – обязательно увлечешься! И тогда интерес появится, понимаешь?

– Да не, не появится… Что я, себя не знаю? Я лучше пойду, ладно, Анна Пална? Холодно сегодня… А в школу я завтра приду и сочинение готовое принесу, обещаю.

– Да знаю, какое ты мне принесешь сочинение… Из интернета сворованное… А ребята сегодня сами писали, между прочим. Головой думали. Никто ниоткуда не списывал.

– Ага… И вы опять кучу двоек наставите, я ж знаю. Не, Анна Пална, я на такое не подписываюсь… Не…

– А если я твою мать в школу вызову, Снегирев? Это лучше будет?

– Да вызывайте на здоровье, мне разве жалко? Что я, мамку свою не знаю? Придет домой, проорется. И все. Потом поплачет еще, конечно… Про отца вспомнит, который нас бросил… Хотя какая связь, казалось бы, да? Где тот Болконский и где мой отец, которого я уж три года не видел? А у мамки вечно так… Если меня ругают, сразу отец виноват… Ладно, я побегу, Анна Пална, замерз совсем!

Снегирев шустро кинулся прочь, и она только руками развела – ну как, как с ним еще разговаривать? И ведь относительно матери прав, стервец… Никак она на него повлиять не может. Да и никто не может, если на то пошло. Вот и получается, что она свой учительский хлеб не отрабатывает. И не ее это вина, наверное… Просто время сейчас такое. Прежние учебные заповеди отвергаются, а новые еще не изобретены. И милые сердцу литературные образы тоже заменить пока некем. Да и вряд ли можно будет их заменить… Но кто его знает, кто знает! Может, в школах будущего и станут вместо образа Пьера Безухова подвиги Гарри Поттера анализировать? Не приведи господь, конечно…

А непогода-то закончилась, кажется! Как-то враз взяла и закончилась. И даже хляби небесные чуть раздвинулись, впустили на мокрую землю робкий солнечный луч. И красиво-то как кругом… Снег на ветках деревьев еще не успел растаять, стоят они в белом дыму, будто сами обмерли от восторга – смотрите скорее, любуйтесь, пока эта красота вниз не стекла… Особенно вот большая береза хороша. Только поэта Есенина сейчас и не хватает, он бы уж точно воспел… У него это очень лихо получалось!

А что? И впрямь… Чем уральский поселок под названием Снегири хуже рязанского села Константиново? Очень даже хороший поселок, большой, людный. И название свое оправдывает – снегири в нем зимой и правда хозяйничают. И людей по фамилии Снегиревы здесь много, можно сказать, половина поселка – одни Снегиревы. И она тоже в девичестве Снегиревой была…

Да уж, была. Как давно это было – вспомнить страшно. Бегала в школу Аня Снегирева, росла на воле, потом в город уехала, замуж вышла. Была Снегирева, стала Воробьева. Потом в родной поселок пришлось вернуться волею судеб… Но про эту «волю судеб» лучше сейчас не думать – чего о ней думать-то? Лучше домой поспешать, там мама одна… Уже заждалась ее, наверное.

Прибавила шагу, перехватила из руки в руку сумку с тетрадками. Сегодня весь вечер придется сидеть, сочинения девятого «Б» проверять. То еще скорбное занятие, между прочим. И надо бы воздуха холодного-вкусного вдохнуть напоследок! Сейчас в свой переулок войдет и уже дома почти…

Открыла калитку и застыла на месте, не учуяв привычного движения со стороны собачьей будки. Никогда не бывало такого, чтобы Милорд радостно не приветствовал ее, не мчался навстречу, громыхая тяжелой цепью. Господи, да что с ним случилось? Аж сердце зашлось нехорошим предчувствием.

Подошла к будке, позвала тихо:

– Милорд… Дорогой мой… Ты чего там сидишь? Заболел, что ли? Ну же, выгляни, я хоть посмотрю на тебя…

Голос прозвучал жалко, почти с дрожью. Да и впрямь – страшно было подумать, что с Милордом что-то может случиться. Он ведь старый уже, давно свою службу собачью отслужил. А все равно страшно! Привыкла уже, что Милорд ее встречает всегда. А если встречает, жизнь вроде как в том же ритме идет. Все по заведенному порядку…

– Милорд… Ну же, покажись! Не пугай меня, а?

Чуть не заплакала, ей-богу. И Милорд, наверное, эту потенциальную слезливость в ее голосе учуял, выбрался из будки с трудом, глянул грустно – чего, мол, беспокоишь зазря? Не видишь, мне худо совсем?

– Живой… Ты живой, мой милый… Как хорошо… Чего ты пугаешь меня, а?

Села на запорошенное снегом крыльцо, и Милорд приковылял тут же, устроился рядом, положил голову ей на колени. И заскулил тихо и виновато – прости, хозяйка, прости… Видишь, мол, ослаб я совсем. Не могу больше… Вышел мой собачий век, прости…

– Ты что, помирать собрался, бессовестный? – проворчала нарочито недовольно, оглаживая собачью большую голову. – Не надо этого, милый, не надо… Как же я без тебя буду, сам подумай? Зайду во двор, и никто мне навстречу не выбежит… Да и как я маме скажу, если помрешь? Она ж горевать будет, сам знаешь… Начнет еще всякие аналогии проводить, что и ей тоже пора… В последнее время она знаешь как часто говорит об этом? Я уж придумать не могу, как эти разговоры в сторону уводить! Так что нет у тебя права помирать, дорогой Милорд, имей это в виду. Слышь меня? Понимаешь?

Милорд опять заскулил жалобно, и пришлось ругнуть себя за столь жестокое проявление эгоизма к бедному псу. Он и без того из последних сил из своей будки выкарабкался… А она ему – не смей, права не имеешь!

Вздохнула, предложила участливо:

– Сосиску будешь, Милорд? Я в магазин по пути заходила, сосиски телячьи купила… Сейчас тебя угощу…

Милорд поднял одно ухо, склонил голову чуть набок. Ага, вот оно, волшебное жизненное лекарство – сосиска! А лучше две или три… Давай, хозяйка, потроши свою продуктовую котомку, если обещала! Может, у тебя там еще что-то вкусненькое завалялось?

Клацнул зубами – сосиска тут же исчезла в пасти. Потом еще одна. И еще…

– Ну все, хватит! Думаешь, у меня их много, что ли? Погоди, скоро я тебе поесть вынесу… Ну что, легче тебе стало, Милорд?

Пес поднялся на ноги, встряхнулся, глянул на хозяйку преданно – все в порядке, мол, поживу еще, не бойся!

– Ну вот и хорошо… – улыбнулась она ему грустно. – Молодец, Милорд… Служи… А я пойду, ладно? Там мама одна… Заждалась уже меня, наверное!

Мама сидела на постели, смотрела в окно. И сердце сжалось нехорошим предчувствием, как давеча у калитки, и пришлось быстренько загнать это предчувствие внутрь, проговорить бодренько:

– Ты чего лампу не включила, мам? Темно ведь… И телевизор не включила…

– Да ну… – тихо откликнулась мама, продолжая смотреть в окно. – Надоел уж мне этот телевизор… Вроде и жизнь показывают, а присмотришься – все суета. А за суетой и жизни не видно. Надоел… А без телевизора я сижу и сижу, сумерничаю, мысли всякие в голове перебираю…

– Какие мысли, мам?

– Да всякие, Нюрочка, всякие. Ноги мои давно не ходят, зато мыслей в голове много бродит. А раньше как-то наоборот было, знаешь… Чем больше беготни, тем меньше мыслей… Я вот думаю, помру я скоро, Нюрочка. Готовиться надо, пришла пора.

– Да ну тебя, мам! – отмахнулась она в сердцах, быстро проходя с сумкой на кухоньку. – Перестань, ради бога, и слышать этого не хочу!

А самой страшно стало. Поверила вдруг – мама сейчас не капризничает. Она вообще не была капризной, сносила свою обездвиженность на удивление спокойно, будто приняла ее как данность. Но вот сейчас… Показалось, что голос у мамы какой-то особенный. И что не надо отмахиваться сердито, а надо просто услышать ее и понять. Как бы страшно ни было, а надо услышать…

И еще… Это ж редкий случай был, чтобы она ее Нюрочкой называла. Знала, что ей ужасно не нравится это имя с детства. Как она сердилась на маму тогда за эту «Нюрочку»!

– Не называй меня так, не называй, сто раз уже просила! И без того девчонки в школе дразнятся!

– Да как они на тебя дразнятся? Отчего?

– А сама не понимаешь, что ли? Так и дразнятся, что Нюркой зовут!

– И что? – пожимала мама плечами в недоумении. – Вполне нормальное имя… Да у нас полдеревни, помню, этих Нюрочек было. И ничего…

– Ага! Полдеревни Нюрочек-дурочек!

– Да отчего же дурочек-то? Все девки были красивые, справные, кровь с молоком! Ни одной дурочки промеж них не водилось!

– Ну мам… Ну я же прошу тебя, правда… Не называй меня так, пожалуйста! У меня же нормальное имя есть – просто Аня…

– Ладно, ладно, не буду. Коль не хочешь, так и не буду.

– Обещаешь?

– Обещаю, ладно…

Мама и впрямь будто забыла про «Нюрочку», очень редко ее так называла, в особых случаях. Помнится, когда она объявила, что замуж выходит, мама всплеснула руками и проговорила тихо:

– Ой, Нюрочка… Только не ошибись смотри… Тот ли человек твой Ромка, не знаю… Хотя и отговаривать не буду – тебе с ним жить, а не мне…

Права была мама, теперь-то она это понимает. Не тот человек он. Жизнь сама показала – не тот… А Нюрочка получилась дурочкой – поверила.

И сейчас вдруг у мамы эта «Нюрочка» наружу всплыла. Не к добру… И все равно – не надо отчаиваться, надо бы постараться обойти все предчувствия стороной. Да мало ли что могло прийти маме в голову! Может, день сегодня такой неудачный! Надо поскорее его пережить, вот и все!

– Мам, сейчас ужинать будем, ты ж голодная, наверное! – произнесла бодро и громко, выкладывая продукты из пакета на кухонный стол. – Я сегодня зарплату получила, в магазин зашла, вкусненького купила! Слышишь меня, мам?

– Да слышу, слышу… – слабо откликнулась мама. – Зарплату, говоришь, получила? Ну, понятно… Стало быть, Матвейку пора в гости ждать…

Конечно, она уловила грустную иронию в голосе мамы. Мол, сынок твой только тогда приезжает, когда у мамки деньги есть. Да, все так… А с другой стороны – какой может быть спрос с Матвея, парень только-только институт окончил, еще не успел по-настоящему на ноги встать! Да и она сама ему помощь всегда предлагает… Матвей на этой помощи особо и не настаивает. Да и кто ему поможет, кроме матери? Отец, что ли? Как же, дождешься от него…

Подумала о бывшем муже, и настроение враз испортилось. Хотя его и не было особо, того настроения. А ведь каких-то три года назад все по-другому было! Все, все по-другому…

Три года назад они приезжали к маме в Снегири дружной семьей – она, Ромочка и сынок Матвейка. Ромочка тогда ее мужем был, а Матвей на третьем курсе политехнического учился. И мужа она называла только так – Ромочка. А отчего ж не называть ласково, если у них все хорошо было? Жили, сами себе радовались. Квартира в городе есть – Ромочке от бабушки в наследство досталась, машину хорошую купили, зарабатывали оба неплохо… Она в школе свой предмет вела, Ромочка у друга в бизнесе подвизался. И мамин дом в Снегирях они своей дачей считали, да и сама мама всегда говорила – это теперь ваша дача, распоряжайтесь тут как хотите. Можете второй этаж пристроить, можете на участке новый дом возвести… Участок большой, места хватит. Ромочка, помнится, так и собирался сделать, уже планы рисовал на бумаге, интерьер нового дачного дома придумывал. Увлекся, глаза горели, новые идеи из него косяком так и перли…

А потом все прекратилось враз. Вся их налаженная счастливая жизнь прахом пошла. Аккурат в тот самый вечер и начала рассыпаться, когда им позвонила соседка из Снегирей и сообщила печальную новость – у мамы инсульт…

Они тогда сразу помчались в Снегири на машине, и Ромочка всю дорогу интересовался осторожно, что это за болезнь такая, инсульт, и чем для человека может обернуться. А она только плакала и отмахивалась от его вопросов – откуда, мол, я знаю! Я и сама ничего не знаю, я за маму боюсь… Вот приедем сейчас в больницу, и нам все скажут…

В больнице им ничего хорошего не сказали. Ничем не утешили. Оказывается, мама долго одна пролежала, пока ее соседка не обнаружила. И как дальше будет – можно только гадать. У каждого организма свои возможности…

Возможности маминого организма были вполне типичными для инсульта – возрастной интеллект сохранился, а ноги отказались функционировать напрочь. И тогда, как в таких случаях водится, встал перед ними неразрешимый вопрос – что делать, как быть? Ведь надо же что-то делать… Маму одну в доме не оставишь, и на чужого нанятого человека ее бросать не хочется, совесть дочерняя не позволит… Хотя у Ромочки относительно ее дочерней совести свои соображения были:

– Ну почему нельзя ту же соседку нанять, Ань, я не понимаю? Пусть приходит три раза в день, кормит ее, горшки выносит…

Последние слова Ромочка произнес так брезгливо, что и сам содрогнулся слегка. А ее эта брезгливость вывела из себя, аж задохнулась от возмущения:

– Да как ты можешь так говорить, Ром! Это же мама моя, ты что! Если тебе даже говорить об этом противно, то чужому человеку – уж тем более! Какая нанятая соседка, о чем ты?

– Ну не просто же так, а за деньги… – попытался оправдаться Ромочка.

– А ты сам… За деньги смог бы?

– Я – нет. Но ведь не обо мне речь, Ань!

– Да как раз о тебе… Я думала, моя мама тебе не чужой человек…

– Ну да, не чужой… Ты права, конечно. Только я не пойму… Ты сама-то что предлагаешь? Какой выход из ситуации видишь?

– Да очень простой, Рома. Надо маму к нам перевозить, в городскую квартиру. Я сама за ней буду ухаживать, не бойся, тебя не заставлю.

– То есть как это… В квартиру? Вот прямо сюда, к нам, что ли?

– А у нас разве еще одна квартира есть?

– Но я же серьезно тебя спрашиваю, Ань… Как ты себе все это представляешь? У нас же две комнаты всего… Куда мы ее поселим? В нашу с тобой спальню? Или в комнату Матвея? Пусть его студенческие друзья порадуются такому соседству, ага… Они ж к нему толпами ходят…

– Ничего, потеснимся как-нибудь. Другого выхода нет.

– А вот не надо за меня решать, Ань, есть у нас другой выход или нет! Не надо моей жизнью распоряжаться. И жизнью Матвея тоже! Уж будь добра, ищи-ка ты другой выход!

– Какой, Ром? Маму в дом инвалидов определить?

– Заметь, не я это сказал… Ты сама сейчас это сказала, Ань…

– Да пошел ты! Знаешь куда?

– И куда же?

– С глаз моих подальше, вот куда…

– Прямо сейчас?

– Да! Прямо сейчас! Немедленно!

Разговор происходил в мамином доме, аккурат в тот день, когда маму привезли из больницы. Слава богу, она спала и ничего не слышала. Может, и не спала…

– Ты действительно хочешь, чтобы я сейчас уехал? – упрямо переспросил Ромочка, глядя на нее как-то слишком уж злобно.

– Да, хочу. Уезжай. Тебе ж на работу завтра.

– Так и тебе на работу…

– Нет. У меня в школе каникулы. Я договорилась, что меня на этой неделе не будет.

– А потом? Что потом будешь делать?

Она так глянула на него, что Ромочка сник и опустил глаза. Посидел за кухонным столом еще немного, сжимая в пальцах пустую чайную чашку, потом поднялся со стула, проговорил деловито:

– Ладно, поехал я… Мне утром на работу и впрямь нельзя опаздывать. Ты же знаешь, как у нас с этим строго. И не обижайся на меня, Ань… Сама подумай, что ты от меня хотела услышать? Чем я тебе помогу в этой ситуации? Не обижайся, ладно? И вообще, держись… Все равно что-нибудь придумается, найдем какой-то выход, обязательно найдем… А я тебе позвоню завтра, договорились? И ты тоже звони… В любое время звони…

Не дождавшись ответа, повернулся, шагнул за порог. Вскоре она услышала, как со двора выехала машина. Выглянула в окно, усмехнулась горько – даже ворота за собой не закрыл… Так торопился сбежать в свою привычную жизнь. Вот и сбежал…

Так она и осталась с мамой в Снегирях. Сначала думала – временно. Мол, действительно придумается что-нибудь да как-нибудь, или Ромочка одумается и приедет за ними, и все вместе в город переберутся…

Не приехал Ромочка. И не придумалось ничего. Так и побежали дни, складываясь в недели, в месяцы, в годы… Поначалу она пыталась все-таки жить на два дома, металась и разрывалась между городом и Снегирями, а потом вдруг поняла, что у Ромочки кто-то появился. Причем весьма банально поняла – нашла под кроватью чужую помаду, яркую такую, нагло-красную. И ничего у мужа спрашивать не стала – зачем? И так все ясно. И ездить сюда больше незачем…

Неправильно это было, наверное. Такую тихую гордыню включать – неправильно. Надо было как-то по-другому свое семейное счастье отстаивать. С кулаками. С чувством собственного достоинства. Да только как? Каким таким образом? Выгнать Ромочку к чертовой матери из квартиры – иди к этой своей, мол, которая губы алой наглой помадой красит? Но как его выгонишь из его же квартиры? Он в ней родился, в ней родители его жили, пока в автомобильной аварии не погибли… Потом он с бабушкой тут жил, она его вырастила… Ромочкина квартира, тут и говорить нечего. А она здесь пришлая, выходит. И права ни на что не имеет. Только и остается – гордо уйти в сторону.

Она и ушла. Уволилась из городской школы, окончательно перебралась в Снегири. Три года уже как с мамой живет… В местную школу работать пошла, место учителя русского языка и литературы освободилось, молодая специалистка на него после летнего отпуска не вернулась. Такая вот судьба… Как сложилось, так и сложилось, ничего не поделаешь.

Да и не кляла она свою судьбу. Достойно ее приняла, с легкостью. Наверное, поняла в одночасье, что и не любила Ромочку никогда… Если б любила, страдала бы, ночами в подушку плакала. А как иначе? Любовь, она же слепой не бывает, она же из поступков складывается. Трудно любить того, кто тебя предал. Простить можно, а вот любить… Это уж, извините, не получается.

И за мамой она ухаживала не с тоской, а с радостью. Потому что долги надо отдавать с радостью, а не с досадой. Мама ж ее одна растила, трудно ей было. С любовью растила, с полной самоотдачей. Она всегда это чувствовала и тоже маму любила. А когда любишь, долг отдавать легко. Такой вот круговорот любви получается, что ж… Тебе любовь отдают, потом ты в ответ отдаешь… От сердца отдаешь, с радостью. Если ты эту любовь в себе чуешь, то потери в личной жизни уже не так горько воспринимаются. Нет, это беда, конечно, что личная жизнь прахом пошла – кто спорит? Но и не беда-беда по большому счету…

В последнее время она почему-то все чаще об этом думала и лишний раз убеждалась в том, что судьба для всего свое время определяет. Время принимать любовь и время отдавать любовь. Иногда отдавать даже приятнее получается, чем брать… А еще она поняла за эти годы, что за мамой ухаживала, как сильно ее всегда любила. И какое это большое счастье на самом деле. Между прочим, не всем так везет это понять! Многие свой долг перед родителями за большое проклятье считают и не устают при этом небеса вопрошать: за что, мол, такое, за что?

Да ни за что, господи. Затем, что так надо. Так положено. И все тут. Тебя любили, тебе отдавали, и ты люби и отдай. Все же просто на самом деле… Возьми да глянь на себя с другой стороны, и поймешь. То и поймешь, какой ты везучий, что можешь долги отдать. Что судьба тебе такую шикарную возможность подарила…

А у Ромочки в городе быстро другая жизнь наладилась. Можно сказать, забила буйным ключом. Однажды Матвей приехал взбудораженный, выложил ей подробности новой Ромочкиной жизни. Сидел за столом, повторял возмущенно:

– Ну как ему не стыдно, мам, а? Как он мог, не понимаю? Ведь знал же, что я тебе все расскажу… Ему что, на тебя совсем наплевать, мам?

– Погоди, Матвей… Успокойся, во-первых. Во-вторых… Расскажи, что там у вас такое произошло.

– Да мне и рассказывать об этом стыдно, мам! За отца стыдно! Представляешь, прихожу я из института, открываю своим ключом дверь… А он в квартире не один! Там эта мадам… Сидит на кухне в твоем халате… Еще посмела и твой халат на себя напялить, представляешь? Я прям обалдел… Стою, смотрю на нее во все глаза… На отца смотрю… А он хоть бы бровью повел, тоже стоит в дверях, улыбается! Познакомься, говорит, сынок, это Марина… Теперь она будет жить с нами…

Матвей захлебнулся своим возмущением и даже чуть не заплакал, как ей показалось. И непонятно было, как и что ему сказать. Тут бы и самой не расплакаться от таких новостей, удержать себя в спокойном достоинстве. Трудно, конечно, а надо…

– Мам, я растерялся… Не знал, что отцу сказать. Просто повернулся и ушел к себе в комнату. Надо мне было эту Марину взашей выгнать, да? Ты так считаешь? Но ведь не драться же мне с отцом, правда?

– Конечно, сынок. Успокойся. Ты бы ничего не смог сделать, что ты. Если он так решил…

– Я тебе сейчас делаю больно, мам, да?

– Ничего, я перетерплю. Я же сама решение такое приняла – вместе с бабушкой остаться. Она ведь моя мама, я не могла поступить иначе… А в том, что твой отец так себя повел, ни я, ни ты не виноваты. Это тоже его выбор, получается. Кто-то может быть рядом в беде, кто-то не может и предает. Кто-то умеет летать, а кто-то может ползать…

– Да, мам, я понимаю. И я на твоей стороне, ты знай.

– Спасибо, сынок.

– Да ладно, какое там… Я вот что для себя решил, мам. Я буду приходить домой и закрываться от них в своей комнате, чтобы ни эту бабу, ни отца в упор не видеть. Устрою им полный игнор. Да уже и устроил, в общем… Три дня с отцом не разговаривал, пока он на меня не наорал…

– Наорал? За что наорал?

– Ну… Вроде эта Марина ему нажаловалась… Что ей вроде как некомфортно. Да, мам, да, ей еще и комфорта захотелось при таком раскладе! И как она это себе представляет, интересно? Что я буду с ней на кухне чаи распивать да мило общаться? Я так отцу и сказал – не жди, не будет этого никогда…

– А он тебе что ответил?

– Да захныкал, как маленький… Вроде того, что он тоже ни в чем не виноват, что ты сама его бросила… Я ему говорю – как же бросила-то? Не бросала тебя мама, она за бабушкой ухаживает, и ты это прекрасно знаешь! А он опять лепечет в ответ всякую ерунду… Мол, я пока не могу обо всем этом рассуждать как взрослый мужик… Мол, когда вырастешь, тогда поймешь. Хорошая фраза, да, мам? Вырастешь и поймешь? Да что тут надо понимать, интересно?

– Ты слишком категорично настроен, Матвей. Не надо так. Не забывай, что он твой отец.

– И что, теперь ему все можно, если он отец? – пуще прежнего взвился Матвей, глядя на нее обиженно. – Почему он со мной разговаривает как с мальчишкой? Я давно уже не мальчишка, я взрослый мужик! А он… Что-то там на тему физиологических потребностей объяснять начал… Да я даже слушать его не стал, мам! Просто на следующий день замок в свою дверь врезал. Хороший такой замок, капитальный. Дал ему понять, что у меня теперь своя жизнь, от него отдельная.

– И что, даже на кухню теперь не выходишь?

– Не-а. Не выхожу.

– А завтракаешь как? А ужинаешь?

– В нашей столовке, где я работаю, нормально готовят, мам. Я не хожу голодным, не переживай. Да и Вика меня все время подкармливает…

– Вика – это кто?

– Это моя девушка, мам. Она классная, я тебя потом познакомлю…

– Она учится или работает?

– Учится. В том же институте, где я учился. Мы познакомились, когда она еще абитуриенткой была. Теперь она первокурсница, в общаге живет. И вот что я подумал, мам… Ей трудно там, в общаге. Она такая… Домашняя вся. Деловая, смелая, но домашняя. И если уж такой расклад вышел, то я решил Вику к себе забрать.

– Куда – к себе?

– Ну, в свою комнату! Будем жить вместе… А что? Нормально… Это же моя комната! Если отец эту Марину в дом привел, то почему я не могу привести Вику? А она, между прочим, такая, ей палец в рот не клади! Она еще покажет этой Марине, кто в доме хозяин! То есть хозяйка…

– Ой, Матвей… Даже не знаю, что тебе и сказать… Выходит, ты хочешь привести в дом свою девушку в пику отцу? Но ведь так не должно быть, сам понимаешь…

– Да все я прекрасно понимаю, мам! И не в пику вовсе! Я Вику люблю… У нас с ней все хорошо, правда. Просто так совпало, что немножко как бы… И впрямь назло отцу…

– Ой, не знаю… Может, ты лучше к нам в Снегири переедешь?

– Да как же, мам? Я только-только на работу устроился, еще не закрепился даже как следует, на испытательном сроке сижу! А здесь… Где я здесь работать буду? Дворником у тебя в школе?

– Ну, нашел бы работу… Не такая уж глухомань наши Снегири.

– Не, мам… Да и Вика сюда не поедет… Как она учиться-то будет, сама подумай? И вообще, нельзя так делать! Иначе получится, что отец нас с тобой обоих из квартиры выставит, а сам будет жить в свое удовольствие! Он нас по одной щеке ударил, а мы ему другую подставим? Ну уж нет… Не бывать этому… Посмотрим еще, кто кого!

– Нельзя воевать с отцом, сынок… Нельзя, понимаешь?

– А я и не собираюсь воевать с ним. Я только хочу ему показать, что со мной такой номер не пройдет. Хватит того, что он с тобой так поступил. Тебе трудно, ты вынуждена в Снегирях с бабушкой жить, а он… Никогда этого ему не прощу, никогда!

Она только вздохнула – ну что тут скажешь? Приятно, конечно, что сын за нее так переживает, а с другой стороны… Страшно эти жестокие слова слышать – никогда не прощу. Слова, обращенные к родному отцу. Не должно ведь так быть, не должно…

Следующим утром она провожала его на автобус. Денег дала. Все, что было в кошельке, до копеечки. Когда вернулась домой, мама спросила тихо:

– Что, опять Матвейке деньги сунула, да?

Она только кивнула молча, подумав про себя: какое противное это слово – «сунула». Что-то есть в нем такое – уничижительно-грустное. Хотя и впрямь – ничего веселого в сложившейся ситуации нет…

– Ну чего ты скисла, Ань? Сунула ему денег, вот и правильно! – будто извиняясь, быстро проговорила мама. – Надо ведь парню жить как-то, правда? И на девушку тратиться надо, сама понимаешь. А мы с тобой проживем, не помрем с голодухи… Мне пенсию через три дня принесут, проживем как-нибудь!

Тогда у мамы настроение бодрое было, и голос по-другому звучал. А сегодня… Сегодня скисла вдруг, о смерти заговорила. И даже новость о скором приезде Матвея ее не обрадовала. И у нее тоже в этот вечер все из рук валится… Слава богу, с ужином справилась кое-как, можно нести в комнату, маму кормить…

– Ань! Ты чего там закопошилась? Где у тебя ужин-то? – будто услышав ее мысли, спросила из комнаты мама.

– Сейчас, мам… Все готово, несу уже…

Придвинула стол к маминой кровати, поставила перед ней тарелки с едой. Сама уселась напротив, проговорила почти весело:

– Я такая голодная, мам! С утра ничего не ела. Да еще и на улице похолодало… Еле домой дошла!

Казалось, мама ее не слышала вовсе, по-прежнему сидела, глядя в окно. Потом произнесла тихо:

– Да, холодно сегодня… На Покрова всегда холодно бывает. Вот и еще одна зима пришла…

– Да не зима еще, мам! То есть… Не совсем зима. Ешь, а то остынет…

– Нет, Нюрочка, недалеко до зимы, я знаю. И еще знаю, что не будет у меня этой зимы. Помру я скоро, Нюрочка. Это я к тому говорю, чтобы ты готова была…

– Ну ма-а-а-ам… Ну что ты опять… – жалобно произнесла она, подавшись вперед всем корпусом. – Не надо, мам, ну пожалуйста…

– Не хнычь. Что ты хнычешь, как маленькая. Давай-ка лучше пластинку поставь. Послушать хочу.

– Какую пластинку?

– А сама знаешь, какую. Мою любимую.

– Сейчас поставлю…

Поднялась из-за стола, направилась к проигрывателю, примостившемуся на тумбочке в углу комнаты. Старый был проигрыватель, почти раритетный. Сколько раз они с Ромочкой, помнится, предлагали маме – давай новый купим, современный! А она – ни в какую… Это, говорит, из моей жизни вещь, я к ней привыкла. Да и зачем новый покупать, если этот еще прекрасно работает?

Пластинка быстро нашлась, та самая, мамина любимая. Тоже, можно сказать, раритетная. Тяжелая, с красным бумажным кругом вокруг дырочки. С детства она помнила эту пластинку, помнила наизусть, что на этом красном круге написано. «Концерт Государственного хора русской народной песни под управлением А. В. Свешникова». А после этой надписи названия песен идут. Мамина любимая вторая по счету – «Не корите меня, не браните…»

Пластинка ловко села на свое привычное место, игла угадала пространство меж первой и второй песнями. После короткого шороха послышалась мелодия вступления, и сильный женский голос властно поплыл по комнате:

Не корите меня, не браните,
Не любить я его не могла;
Полюбивши же, все, что имела,
Все ему я тогда отдала…

Никогда, никогда она до конца не понимала, что мама нашла для себя в этой нехитрой песенке, какие такие потаенные силы? И тем не менее… Всегда, когда слышала это вступление, будто преображалась враз, и лицо светлело и разглаживалось, и глаза начинали блестеть, и даже согбенная временем спина выпрямлялась будто… Чудеса, да и только! Наверное, все же какие-то хорошие воспоминания просыпались и оживали – те самые, из прошлой жизни. Может, мама о муже своем вспоминала… То есть об отце ее, которого она никогда не видела. Как ни выспрашивала маму о нем, ничего толком так и не вызнала. Была, была тут какая-то тайна… Может, эта самая тайна и вызывала в маме такие чудесные преображения, когда лилось по комнате это горестно-эмоциональное «не корите меня, не браните»?

Слова второго куплета мама всегда подхватывала фальцетом, выпевала их громко, с чувством:

Посмотрите, что стало со мною,
Где девалась моя красота?
Где румянец, что спорил с зарею,
Где волнистых волос густота?

Помнится, в детстве ей очень хотелось поправить маму, вставить свое недовольное словцо – неправильные, мол, у песни слова-то, мам! Нельзя так говорить – где девалась моя красота! Надо говорить – куда девалась…

Хотелось, но так и не поправила ни разу. Чувствовала, что не надо. Потому что в данном конкретном случае оно так и было – где девалась моя красота. Вот и сейчас… Глянула на маму и обомлела – какая она красивая все-таки! Несмотря на немощь и старость – красивая! И вся звонкая такая… Будто сейчас подскочит с кровати, поведет плечами, запоет еще громче… Посмотрите, мол, как мне моя старость к лицу!

Не подскочит, к сожалению. И даже просто не встанет. Три года уж не встает…

Пластинка кончилась, игла зашипела на ее пустом поле жалобно. И мама тут же сникла, отвернулась к окну, снова проговорила тихо:

– Помру я скоро, Нюрочка… И не спорь со мной, не сердись. Ты ж знаешь, что я не люблю болтать попусту. И потому мне бы поговорить с тобой надо, Нюрочка… Рассказать все, как есть…

– О чем рассказать, мам? – спросила она осторожно.

– Да об отце твоем рассказать… Помнишь, как ты в детстве все у меня выспрашивала про отца-то? А я отмалчивалась… Вот, пришла пора, стало быть.

– Но он… жив, мам?

– Надеюсь, что жив. Я и сама этого не знаю. Но сердцем чувствую – жив пока…

– Почему пока?

– Да сама не знаю, чего это мне взболтнулось. Хотя… Как ты там по-умному говоришь? Что-то про нужную оговорочку…

– Оговорочка по Фрейду? Ты это имеешь в виду?

– Во-во. По этому самому Фрейду и есть, стало быть. Не знаю, что за мужик, но, видать, шибко был умный, зараза. Правильно все определил: что язык сболтнул не подумавши, то на самом деле и обстоит. Если сказала – жив пока, значит, пока и есть. Значит, тоже скоро помрет… Может, у нас на роду так написано, как в сказке… Счастливо жили, мол, и умерли в один день…

– Но как же – счастливо жили… Если вы с отцом и не жили… Как так-то, мам?

– А вот так, Нюрочка. Об этом и хочу тебе рассказать. Пришло время… И не перебивай меня, просто сиди и слушай.

– Да я слушаю, мам, слушаю…

И в такой важный момент – стук в дверь! Как же некстати! И у мамы на лице досада видна, и голос прозвучал грустно-насмешливо:

– Иди… Опять твой кавалер заявился, наверное. Вот же, и поговорить не дал, шельмец…

– Он не шельмец, мам… Он добрый хороший человек. Просто всегда и везде бывает некстати. Так получается почему-то. Сама не знаю, почему…

– И все равно – не люблю я этого твоего! Не лежит душа. И все тут! Уж прости, говорю как есть!

Она и сама знала, что мама недолюбливает ее коллегу – школьного учителя физики Николая Николаевича. И это немудрено было, потому что любить, по большому счету, этого человека было трудно. Слишком уж скучен был. Зануден. Как мама про него говорила – тот самый, который из футляра. Она ее поправляла:

– У Чехова рассказ называется «Человек в футляре», мам. Но тут я с тобой не согласна, вовсе Николай Николаевич на чеховского Беликова не похож… Скорее он на Ипполита Ипполитовича похож. Помнишь, я тебе читала рассказ того же Чехова «Учитель словесности»?

– Помню, помню… Это который либо молчал, либо говорил о том, что и без него все прекрасно знают. Волга впадает в Каспийское море, лошади кушают овес и сено?

– Ну и память у тебя, мам…

– Так слава богу, из ума не выжила еще! Ноги не ходят, потому все силы в голову идут! Иди и открывай дверь своему Ипполиту Ипполитовичу, заждался уже, наверное. Кавалер…

Николай Николаевич и впрямь проявлял к ней неуклюжий интерес. И все в школе это давно поняли. И ожидалось, что они вроде как должны и обязаны теперь «соединить в одно целое одинокие судьбы», как высокопарно выразилась однажды директриса Нелли Максимовна. И завуч Александра Антоновна ее в этом поддерживала и не раз намекала ей, что давно пора взять инициативу в свои руки. Потому что сам Николай Николаевич никогда не осмелится сделать решительный шаг.

Да только не собиралась она ничего такого делать, конечно же… Просто сказать об этом напрямую Николаю Николаевичу тоже не осмеливалась – не хотелось обижать доброго человека.

Открыла дверь, улыбнулась ему приветливо:

– Добрый вечер, Николай Николаевич! Заходите! Может, поужинаете с нами?

– Нет, спасибо, я сыт… – благодарно улыбнулся Николай Николаевич, снимая с шеи теплый шарф и аккуратно складывая его на полочку. Потом так же аккуратно стянул с ног ботинки, наклонился, поставил их в сторонке рядышком. Куртку повесил на плечики, тоже очень аккуратно пристроил одежку в шкаф.

Эта аккуратность была раздражающе занудной, хотя, казалось бы, что в этом плохого? Но… Столько значения при этом придавалось каждой детали, что напрочь отпугивало от мысли о «соединении в одно целое одиноких судеб». И почему, интересно, для этого потенциального «соединения» Николай Николаевич выбрал именно ее? Ведь были же еще претендентки, гораздо более покладистые и терпимые к недостаткам. Да это ведь и недостатками назвать трудно! Такая излишняя аккуратность многим даже понравилась бы!

– Тогда, может, чаю с нами выпьете, Николай Николаевич?

– С удовольствием, Анна Павловна… Чаю – с удовольствием… Холодно сегодня, да. Зима начинается. Хотя ноябрь считается по календарю еще осенним месяцем. Но у нас на Урале в ноябре уже снег лежит, поэтому вполне можно говорить о начале зимы.

Она усмехнулась про себя, вспомнив, как только что они с мамой вспоминали чеховского Ипполита Ипполитовича. Который всегда либо молчал, либо говорил то, о чем и без него все прекрасно знают. Дался же ей этот Ипполит Ипполитович… Не надо бы обижать бедного Николая Николаевича – даже в мыслях! В конце концов, он ничего плохого ей не сделал…

Николай Николаевич медленно прошел в комнату, поздоровался с мамой, склонившись почтительно. И в этой почтительности, слегка излишней, тоже было что-то раздражающее, хотелось разбавить это ощущение чем-нибудь веселым и несуразным. Или хотя бы расшевелить человека на живое общение… Ну нельзя же быть таким сухим и скучным, ей-богу!

– А чай мы будем пить с медом, Николай Николаевич! Вы любите мед, надеюсь?

– Да. Мед очень полезен для организма, Анна Павловна. Там много витаминов и микроэлементов. Особенно в зимний период полезно пить чай с медом.

– Да вы что? Неужели правда? – чуть ехидно спросила мама, покачивая головой. – Неужели, как только на улице холодать начинает, там сразу больше этих самых микроэлементов проклевывается?

– Да нет… Не в том дело… Просто организму они становятся более необходимы…

– Ну, тогда понятно, что ж… – со скрытым сарказмом проговорила мама, коротко глянув на Николая Николаевича. – Тогда все понятно…

Пришлось глянуть на нее умоляюще – не надо, мам… Оставь человека в покое. Он же не виноват, что именно так устроен…

Потом сидели, пили чай молча. Николай Николаевич аккуратно подхватывал из розетки мед, медленно тянул ложку ко рту, потом аккуратно прихлебывал чай из чашки. Лицо у него при этом было весьма задумчивым, казалось, он в этот момент выстраивает по ранжиру все нужные витамины и микроэлементы, поступающие в его организм. Оставалось только надеяться, что это чаепитие надолго не затянется.

Вот Николай Николаевич доел мед из розетки, отодвинул от себя пустую чайную чашку, вздохнул, сложил перед собой руки. Они были похожи на женские – такие же белые и гладкие. Посмотрел на маму, будто собирался что-то сказать… И тоже, как мама, отвел взгляд к окну. И только тогда проговорил тихо, будто заискивая:

– Да, Софья Григорьевна, красивый у вас вид из окна… Рябина красная, много рябины… Только ведь она свет с улицы заслоняет, я думаю. Надо бы срубить лишние деревца…

– Еще чего – срубить! – возмущенно ответила мама, отворачиваясь от окна. – Что вы такое говорите – этакую красоту, да срубить! Я ж всю зиму любуюсь, как мне эта рябина в окошко оранжевыми солнцами светит! Еще чего…

– Так ведь все равно птицы склюют… – нерешительно добавил Николай Николаевич.

– Ну, склюют чуток… И пусть… Им ведь тоже есть хочется, птицам-то. А мне и не жалко, пусть!

Видимо, услышал что-то Николай Николаевич для себя неприятное в мамином голосе. Вызов какой-то. Мол, погостил немного, мил человек, попил чайку с медом, хватит с тебя. Пора и честь знать. Вот бог, вот порог…

Улыбнулся неловко, вставая из-за стола, проговорил тихо:

– Да, засиделся я у вас… Спасибо за чай, было очень вкусно. Домой пойду. Скоро по первому каналу программу «Время» будут транслировать, не опоздать бы. Я каждый вечер перед сном программу «Время» смотрю.

– Ну да, ну да… Как же можно уснуть, про все новости в родном государстве не узнавши? – покивала головой мама, не пытаясь скрыть иронии в голосе. – Без наших новостей и сон человеку не сон… Вдруг чего важное случилось, а он знать не будет? Вдруг без него свершится чего?

Николай Николаевич ничего не ответил, молча развернулся, пошел к двери. Одевался медленно и основательно, даже, можно сказать, задумчиво. И вдруг проговорил, тихо вздохнув:

– Не любит меня ваша мама, Анечка Павловна, ох, не любит… И сам не понимаю, за что. Хотя и понимаю, кажется… Она просто ревнует, наверное. Чувствует с моей стороны опасность, вот и не жалует… Скажите, я немножечко прав, да?

– Ну что вы, Николай Николаевич… Не обижайтесь на маму, пожалуйста. Просто у нее характер такой…

– Да я и не обижаюсь, что вы. Просто… Я хотел вам сказать… И даже не сказать, а… Как бы это выразиться, слов не подберу…

– Ну, когда подберете слова, тогда и выразитесь, – улыбнулась она, открывая дверь. – А сейчас… Всего вам доброго, Николай Николаевич.

– Нет, погодите… Я хотел не сказать, я пригласить хотел… На ужин завтра вас пригласить. Ведь вы даже ни разу в гостях у меня не были, не видели, как я живу. Вот я и хотел… Завтра… Завтра ведь суббота, все люди отдыхают и в гости друг к другу ходят…

– А вот как раз завтра я и не могу, Николай Николаевич. У нас с мамой по субботам банный день. Сами ж знаете, какая это морока – баню топить. Мы с соседкой по очереди свои бани топим, у нее тоже мама привыкла по субботам к банному дню, вот мы и кооперируемся. Так что извините, никак не могу…

Николай Николаевич поморщился слегка досадливо – то ли от ее отказа, то ли от подробностей банного дня. Выходит, испортила она ему заготовленную заранее романтику. Как нынче говорят – обломала.

– Может, тогда в воскресенье, Анна Павловна? В воскресенье у вас нет банного дня?

– А в воскресенье ко мне сын приезжает… Мне с ним побыть надо… Нет, в воскресенье тоже не могу, простите.

– Ну ладно, что ж… Тогда в другой раз… До свидания, Анна Павловна. Пойду я.

– До свидания, Николай Николаевич. Всего вам доброго. Может, вас проводить? Собаки не испугаетесь?

– Да нет, ваша собака даже из будки не выскочила, когда я по двору шел.

– Плохо дело, значит… – тихо себе под нос пробурчала она, закрывая за ним дверь.

Все-таки сдал Милорд, все-таки помирать собрался. Старый уже. Но лучше не думать об этом сейчас, не время сейчас, не время… Потом она к нему выйдет, когда мама спать уляжется. Потом…

Мама сидела за столом надутая, по-прежнему смотрела в окно. Увидев ее в дверях, проговорила сердито:

– Ишь, чего предложил твой поганец – рябины срубить! Гляди-ка, командует в чужом дому! И ходит сюда, и ходит… Чего ходит-то, чего потерял? Иль тебе нравится, что он ходит? Ты, Анюта, скажи, я ведь все пойму, я возражать не стану, если… Если ты и впрямь надумала с ним свою жизнь связать…

– Да ничего я такого не надумала, мам! С чего ты взяла?

Мама будто и не услышала ее вопроса, продолжала упорно гнуть свою линию:

– Может, и впрямь так надо… Может, есть в этом своя недолга. Какой-никакой, а мужик под боком на старость. Годы ведь назад не повернешь, а одинокая старость, она тоже, наверное, не сахар… Не всякой бабе она по плечу… Правильно я тебя угадала, Анюта? Есть такие мыслишки в голове, признавайся?

– Да ну тебя, мам… Скажешь тоже! Да я ж с тоски помру, ты что! Издеваешься?

– И то верно… Не пара он тебе, точно с тоски помрешь. Нет уж, другого тебе мужика надо, совсем другого. Чтоб душа у него живой да гибкой была, а не как у этого, сухой деревяшкой. Чтоб мир вокруг себя видел… Вот я помру, предстану перед Господом, да и попрошу у Него, чтоб тебе такого мужа послал. Да, да, так Ему скажу – не надо мне для себя ничего, а доченьке моей дайте, не обойдите милостью! Чтобы любила мужа посланного, чтобы он ее любил…

– Да какого мужа, мам… – отмахнулась она досадливо. – Была я уже замужем, любила, хватит с меня… Тоже ведь думала, что если я люблю, то и меня любят…

– А ты не вспоминай больше своего Ромку, ну его к лешему! Вишь, какой оказался приспособленец! Вот погоди, захочет еще покусать локоток, да не получится… Вот будет у тебя другой, тогда и пожалеет!

– Да не будет никакого другого, мам… Ну откуда он возьмется, сама подумай? Наши поселковые возрастные женихи все известны наперечет… Николай Николаич из всех и есть самый достойный, пожалуй.

– Его, что ль, хочешь?

– Да нет же, говорю тебе! Это я к тому, что я никакого чуда и не жду, знаю, что никого у меня не будет.

– А я говорю – будет! Уж я попрошу от души, от сердца! Когда там буду… Вот как предстану, так и попрошу. Мне есть что от себя предъявить… Давний должок стребую. Есть должок, есть, уж я так понимаю. Скоро уже и стребую…

– Мам, ну перестань, правда! Что у тебя сегодня за разговоры такие?

– Да нормальные разговоры… А чего ты сердишься, не пойму? Чего противишься? Почему бы тебе за хорошего человека замуж не пойти? Ты у меня какая… Загляденье, а не баба. Как та рябина за окном – чем злее морозы, тем она ярче да вкуснее становится. Так и ты…

– Хм! Надо же, какой ты мне красивый комплимент отвесила, мам! Сравнение-то какое поэтичное… Спасибо…

– Да на здоровье! Если это правда, так что ж теперь?

– Мам… Ты вроде рассказать мне что-то хотела…

– Я хотела?

– Ну да… Сказала – про отца моего рассказать пора…

– Ой, да ну… Что-то настроение пропало, Анют. Этот твой… Который в футляре… Ушел и все настроение с собой унес. Потом поговорим, ладно? Я ж сегодня еще помирать не собираюсь. Включи-ка лучше телевизор, я сериал досмотрю, чем там все дело кончилось.

– Хорошо, мам… А я тогда к Еве схожу, насчет бани договорюсь. Завтра ее очередь баню топить, в прошлую субботу в нашей бане мылись.

– Иди, что ж… Матери ее, Любке полоумной, от меня привет передавай. Хотя чего толку ей приветы передавать, все равно Любка давно никого не помнит и не узнает… Это тебе еще повезло, что я у тебя в здравом уме пребываю. А то бы тоже, как Евка, судьбу свою каждый день кляла. Кстати, чего ты Евой ее зовешь, если она никакая не Ева, а как есть Дунька?

– Она ж Евдокия, мам. Значит, Ева. Она обижается на Дуньку. И ты ее так не называй, пожалуйста.

– О как… Обидчивые обе какие. Одну Нюрой не смей назвать, другую Дуней… Кстати, не забудь Дуньке сказать, чтобы баню шибко не топила! А то нашпарит опять, не продохнуть…

– Скажу, мам. Только не Дуньке, а Еве скажу. Я ж тебя попросила ее так больше не называть.

– Ладно, не буду. Жалко мне, что ли. Если она сама себя Евой зовет, пусть Евой и будет. Она ж не виновата, что мать ей такое имя придумала – Евдокия… Я еще тогда Любке говорила, когда она на сносях ходила: радуйся, глупая, что доченька у тебя будет… Хоть и нечаянная, нежданная, без отца будет расти… А она вон что учудила, Любка-то! Евдокией дочку из вредности назвала! Чтобы и по жизни той Дунькой шла… Так все и сложилось у девки, что ж. Дунька… она и есть Дунька. И судьба у нее Дунькина.

– Мам, ну перестань…

– Ладно, ладно, больше не буду. Иди к своей подружке, иди, коль собралась… Обе вы горемычные, по рукам и ногам связанные… Я-то скоро помру, а Любка еще до-о-олго из Дуньки будет все соки тянуть. То бишь из Евы, прощенья просим…

* * *

Идти было недалеко, дом школьной подруги находился по соседству, только через лазейку в заборе нырнуть. Пока шла по двору, задумалась вдруг: а все же подруга Евка или просто соседка? И не поймешь… Да и нет, наверное, никакой разницы. Иногда люди живут с соседями многие годы бок о бок, не задумываются о степени близости. Оно ж все рядом, в шаговой доступности! Все признаки дружбы налицо – и денег в долг попросить, и в жилетку всплакнуть, и своим сочувствием щедро поделиться, если надо. Вот и Евка, получается, ей не чужая. И соседка, и подруга в одном флаконе. Родились в один год, выросли вместе, в школу ходили вместе, даже за одной партой сидели. Хотя, если так посмотреть… Они такие с Евкой разные! И по характеру, и по привычкам… Если бы не жили по соседству, то вряд ли их дружба сложилась бы. Вот и рассуждай после этого – подруги они или нет…

Да и зачем о таких пустяках рассуждать? Все равно что воду переливать из пустого в порожнее. Как бы там ни было, а Евка на сегодняшний день для нее близкий человек, ближе некуда. Может, потому, что оказались со своей проблемой обе один на один. То есть перед отдачей дочернего долга – лицом к лицу. Правда, надо признать, что Евкин долг с ее долгом и не сравнить. Она-то с радостью его несет, а Евка из сил выбивается. Может и сломаться. Да и она бы сломалась на ее месте, давно бы сломалась…

Евкина мать, тетя Люба, свою дочь никогда особо не жаловала, об этом все знали. Она и рожать ее не хотела, как мама рассказывала. Да, она такая была, эта самая Люба… Странная с молодости. А к старости эта странность облеклась в более тяжкие формы, так что Евке доставалось по полной программе.

Говорили, что Люба в девках была хоть и странной, но очень красивой. Тонкая фигурка, голубые глаза, взгляд наивно-доверчивый. Этакая Ассоль местного снегиревского разлива, которая ждет не дождется, когда прекрасный капитан Грэй примчится за ней на алых парусах. И ладно бы она потихоньку своего Грэя ждала, как та самая книжная Ассоль! Нет ведь! Любочка в каждом парне, в каждом мужчине своего Грэя видела, каждому готова была открыть свои нежные объятия! Вот местные «грэи» этим и пользовались напропалую. Мать и отец у Любы рано умерли, никто «грэям» не препятствовал дорожку к дому Любы топтать. И не задумывался никто, почему так происходит. Может, девчонку надо было вовремя к психиатру отвести, чтобы этот синдром Ассоли искоренить напрочь.

К рождению дочери Люба отнеслась с некоторой обидой – как же так-то, ведь не романтично без Грэя-то! Хотя кто из потенциальных «грэев» был биологическим отцом Евки, так и осталось тайной. Может, от обиды Люба и дочь новорожденную так неказисто назвала – Евдокией. Дунькой то есть. Маленькая Евка так и говорила потом ей, чуть не плача:

– Ведь она из вредности меня так назвала, Ань! Совсем меня не любит, я знаю… Вон тебя твоя мать как сильно любит, мне аж завидно! А моя – ни фига не любит… В доме пожрать – шаром покати, а ей все равно! Платье нарядное наденет, губы яркой красной помадой намажет… и в клуб пошла! Потом еще и мужика домой приведет… Вот бы ее замуж выдать, а, Ань? Может, тогда добрее бы стала. Хотя все равно мне теперь Дунькой ходить, имя-то назад не вернешь…

– А моя мама говорит, что Дуня – это хорошее имя… – пыталась она как-то утешить подружку. – Что раньше многих так называли… Меня тоже мама иногда Нюркой называет, так и что теперь?

– Не… Нюрка – это еще ничего. К тому же у тебя и нормальное имя в запасе есть. Знаешь, я думаю, что мне моя мамка просто отомстить хотела, поэтому так меня назвала…

– Отомстить? За что отомстить?

– Ну, что я непрошеной на свет появилась. Она вовсе ведь не хотела меня рожать, я знаю. Будто бы я ей назло родилась…

– Да ну… Так не бывает, что ты.

– Откуда ты знаешь, как бывает, как не бывает? Не знаешь, так и не говори!

– Ну не сердись, Дуня…

– Да я не сержусь. Знаешь, я придумала, как мне не быть Дунькой. Я Евой называться буду. Евдокия – как Ева. Красиво, правда?

– Да, очень красиво…

– И ты меня тоже Евой зови, ладно?

– Ладно, Дунь. То есть… Ладно, Ева. Я привыкну, честное слово, привыкну…

И впрямь ведь – привыкла! Когда сегодня мама по старой памяти Евку Дунькой назвала, удивилась даже. Какая еще Дунька, откуда взялась?

После школы их пути разошлись – она уехала в город, поступила в педагогический, на третьем курсе вышла замуж за Ромочку. А Ева после школы подалась на Север по вербовке. Так и говорила всем – заработаю много денег, куплю себе квартиру в городе, мужа хорошего найду. Жить буду, как хочу, никто мне не указчик… Так все и случилось. И квартиру купила, и жила, как хотела. Все исполнилось… кроме личного счастья. То есть муж оказался совсем не тем, какого Евка себе намечтала. И семейно-квартирный вопрос тоже со временем дал трещину, потому как с мужем не просто не заладилось, а случилась настоящая война по причине все того же пресловутого квартирного вопроса. То есть при разводе муж потребовал себе половину. Несмотря на то что Евка после развода оставалась с маленькой дочкой на руках. Но Евка и тут сумела извернуться – каким-то образом оформила квартиру на мать. Как ей это удалось – одному богу известно. Вот и получается, что мать Евке пригодилась… С одной стороны – хорошо, а с другой – не очень. Потому как Люба после Евкиного развода напрочь отказалась переделывать документы на квартиру обратно на Евку. Что ею при этом руководило – тоже одному богу известно. К тому времени психическое здоровье у Любы совсем пошатнулось, уже ни один психиатр ей бы помочь не смог. Жалкое она собой представляла к тому времени зрелище – ходила-бродила постаревшая Ассоль по Снегирям, высматривала себе очередного Грэя… Но в Евке свою родную дочь еще пока признавала. Это сейчас плохо с головой у нее стало, а тогда ничего еще было, да…

Сама Евка к матери ездила редко, но и совсем ее не забывала. Приезжала, убиралась в доме, холодильник продуктами заполняла. А потом соседи начали Евке звонить – делай, мол, что-то с матерью, пристраивай куда-то, она совсем дурит… Однажды дом чужой чуть не спалила ни с того ни с сего. А в другой день стриптиз около школы устроила. И вообще, неизвестно было, что она еще может выкинуть…

Евка и собралась этим вопросом заняться, устройством матери куда-нибудь, да что-то ее остановило. Может, мать пожалела, может, еще какие обстоятельства были. Потому и уволилась с городской работы, приехала жить в Снегири. Как говорила – временно. Чтобы просто осмотреться, по интернатам в округе поездить, выбрать что-нибудь подходящее для матери. Заодно и врачам ее показать, может, что-нибудь посоветуют. Да только что они могли ей посоветовать, ничего толком и не могли… Сказали – будет ваша мама жить долго. Организм по физиологии работает как часы, и сердце стучит, как пламенный мотор, а мозг отказывает потихоньку и довольно причудливо. Так причудливо, что оторопь берет… И ничего не поделаешь, если природа так распорядилась. И самый главный мучительный вопрос – зачем… Зачем этой природе надо было красивую женщину в такое стыдное безумие отправлять – неизвестно. И Евке жизнь портить – зачем? Получилось, что она теперь к матери цепями прикована, ни на минуту ее оставить не может. Вот и приехала, что называется, осмотреться. Ага. Не зря говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Вздрогнув то ли от холода, то ли от грустных мыслей, Аня взбежала на крыльцо, постучала костяшками пальцев в дверь. Слышала, что за дверью было шумно – опять Евка с матерью ругалась. Не вовремя, стало быть, она заявилась. Хотя – когда ж оно вовремя-то? Если они все время ругаются…

Вдруг за дверью стало очень тихо, и она снова постучала. Услышала, как Евка торопливо идет к двери, отступила на шаг.

– Привет! – сиплым шепотом проговорила Евка, распахивая дверь. – Давно стучишь, наверное?

– Да нет… А почему ты шепотом говоришь, Ев?

– А моя мамаша приказала организовать тишину в палате, она почивать изволит… Сегодня у нее новая блажь, будто она в больнице лежит. А я у нее что-то навроде сиделки или нянечки, персонал самого нижнего ранга. Только что отчитывала меня, что пол в палате плохо помыт. А в обед борщ был пересолен… В общем, все у нас по-прежнему, только интерьеры меняются. Да ты заходи, Ань, чего мы на холоде тут…

– А тетя Люба точно почивать отправилась, Ев?

– Боишься, да? Не бойся. Ты, может, у нее за главного врача по рангу сойдешь. С большим уважением отнесется, не бойся. Помнишь, как она тебя в прошлый раз приняла за телевизионную дикторшу?

– Да я и не боюсь… Я и заходить не собиралась. Только про баню хотела уточнить. Какую будем топить, твою или мою?

– Так мою, наверное… Моя ж очередь вроде. Завтра к обеду истоплю.

– Да? Ну ладно… Пойду я тогда…

– Постой, Ань! Куда торопишься-то? Зайди хоть, скрась мое существование бестолковое. Выслушай, жилетку подставь. Подруга ты мне или кто?

– Да подруга, подруга… Ладно, зайду ненадолго. Послушаю. Можешь прямо сейчас начинать припадать в жилетку.

– Да ладно… Это ж я так про жилетку сказала, между прочим. Тебе и самой эта жилетка нужна не меньше, чем мне. Тоже ведь несладко приходится, я знаю. Просто ты не хнычешь никогда, молодец.

– Да нормально у меня все, Ев. И даже очень нормально…

– Ну да, как же. Вся личная жизнь прахом пошла… и нормально.

– Зато я маме нужна, Ев…

– Ой, не говори мне ничего такого, Анька, не начинай даже! Знаю я эту твою песню про святую выплату долга, сто раз уже слышала! Давай лучше проходи на кухню… Чаю попьем…

– Да я напилась уже чаю, Ев. Я просто так с тобой посижу, ладно?

– Ну, тогда коньячку… У меня припрятан шкалик, сейчас достану.

– Нет, и коньячку не хочу. Ты же знаешь, я не любительница.

– Зануда ты, а не любительница! Надо ж как-то расслабляться, иначе с ума сойдешь, в нашем-то с тобой положении!

– Из-за чего расслабляться, Ев? У меня все хорошо, не надо мне ни от чего расслабляться.

– Во-во… Ты не только зануда, Анька, ты еще и блаженная. И минуты не прошло, как у тебя от «все нормально» к «все хорошо» перешло! А еще через минуту у тебя уже все расчудесно будет, да? Вот вся ты в этом и есть… Все хорошо у нее, гляньте-ка! Просто со всех сторон счастливая женщина! Завидно даже, ей-богу!

– Евка, отстань… Пей свой коньяк, если тебе надо. Чего привязалась?

Евка хмыкнула, глянула исподлобья, заправила за ухо прядь отросших после стрижки волос. Не шла ей эта отросшая стрижка, неряшливо смотрелась. Да и вся Евка была какой-то отчаянно неухоженной, будто даже кичилась этим, напоказ выставляла. Мол, если живу в таких обстоятельствах, то и соответствовать им буду! И попробуйте сказать мне что-нибудь! Совсем на дно опущусь, постарею, помру… Назло этим самым обстоятельствам…

– Ев… Ты бы лучше лекарства какие попила успокаивающие… Ну что так прям… Смотреть на тебя больно, честное слово, – жалобно промямлила Аня, тронув Евку ладонью за плечо.

– А ты не смотри, если не нравится, – довольно спокойно ответила Евка, наливая себе коньяк в рюмку. – Хотя за сочувствие спасибо, конечно. Оно у тебя шибко сладкое, Ань, уж поверь мне на слово, я знаю, что говорю. Немногие так сочувствовать умеют. Иные вроде хорошие слова говорят, добрые да правильные, а с изнанки – только насмешливость да злорадство. А у тебя вкусно жалеть получается, будто горячий чай с мороза пьешь и медом прикусываешь.

– Как ты красиво говоришь, Ев… И сравнения интересные приводишь… Может, в тебе литературный талант пропадает, а?

– Не, никаких талантов во мне нет. А относительно красивых сравнений… Так ведь насобачилась уже, Ань! Сколько романов перечитала, чтобы от своей жизни отвлечься! А в романах – у них же так… Все красиво прописано, каждое дерьмецо в блестящую обертку завернуто. Вот и плещется из меня эта самая беллетристика, сама себе иногда удивляюсь!

– А где ты эти романы берешь, Ев?

– Так в библиотеке нашей… Особенно я зарубежных романисток уважаю, уж так они сладко завернуть могут, прям слезу вышибает!

– М-м-м… Знаю, знаю… Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду…

– Ну зачем ты так?

– Ладно, прости. Не буду больше. Читаешь, вот и читай на здоровье.

Говорили они шепотом, изредка оглядываясь на дверь комнаты, в которой почивала тетя Люба. Потом Евка проговорила громко:

– Да ладно, не оглядывайся, теперь уж она точно уснула. Если бы не уснула, обязательно выплыла бы, командовать начала. И это еще хорошо, когда она вот так… В больнице себя представляет. Три дня назад все по-другому было, когда она звездой дискотеки себя видела. Первой красавицей, юной и длинноногой. Весь день красилась, перед зеркалом вертелась в короткой юбке… И где она только эту юбку откопала! Представляешь мою матушку в короткой юбке – в ее законные восемьдесят годков?

– Нет, не представляю…

– А вот то еще зрелище. И даже не представляй, не надо. Я все думаю, что она в этом зеркале видит, интересно? Неужели оно ей подыгрывает? Но ведь этого не может быть… Со зрением-то у нее все в порядке. Как так получается, а? Просто загадки психики без разгадок…

– Я думаю, она видит то, что хочет видеть. Игра воображения происходит, зеркальное искажение реальности.

– Ну да, может быть… Ладно бы, если бы она только перед зеркалом дома вертелась – ведь нет… Еще и на улицу норовила нырнуть, чуть не дралась со мной! Визжала, что ей на дискотеку надо, а я ее не пускаю. То-то бы народ развлекся, ага… Всякие же придурки есть. И подобным зрелищем могут развлечься. Эх, да что говорить… Даже не знаешь, что завтра с ней будет, как причудливо остатки сознания повернутся…

Евка говорила все громче, подливала коньяк в рюмку, опрокидывала в себя залихватски. Щеки ее разгорелись, глаза светились темным огнем. В какой-то момент она произнесла уже очень громко, сложив руки на груди:

– Ну вот за что мне такое испытание, Анька, а? Что я плохого в жизни кому сделала, скажи? Ну за что, Анька? За что?

Аня ничего не успела ответить – со стороны двери в комнату тети Любы произошло какое-то шевеление, и вскоре сама она предстала перед ними: заспанная, в короткой ночной рубахе, не прикрывающей болезненно выпуклых старческих коленок.

Подойдя к столу, тетя Люба направила сухой палец в сторону Ани, спросила строго:

– Вы кто? Вас из собеса прислали, наверное? С проверкой прислали, да? Посмотреть, как тут надо мной издеваются?

– О… Вот это новости… – тихо охнула Евка, глянув на Аню. – Успели уже декорации поменяться, значит… Теперь у нас тут собес будет, повышения пенсии требовать начнет.

– А вы кто? – резво развернулась к дочери тетя Люба. – Что за манера такая – не представляться? Где у вас тут заведующая? Я сейчас жалобу напишу!

– Завтра напишете жалобу, на сегодня прием закончен! – четко проговорила Евка, поднимаясь со стула. – Пойдемте, я вас до выхода провожу… А завтра с утра ждем вас с жалобами… С нетерпением ждем… Все жалобы рассмотрим, по всем примем решение, всех виновных строго накажем… Пойдемте, пойдемте…

Нежно обняв мать за плечи, Евка ловко увела ее в комнату, махнув от двери Ане – сиди пока… И вскоре вернулась, проговорила тихо:

– Уснула… Когда она вот так среди сна встает, то быстро потом снова засыпает… А что утром будет, не знаю. Надолго меня для такой жизни хватит, Ань? А вдруг я тоже скоро с ума сойду? Вдруг у меня наследственность?

– Да нет у тебя никакой наследственности, успокойся.

– Думаешь, нет? А вот я где-то читала, что безумие – вещь заразная.

– То есть?

– Ну да… Передается как грипп. Если общаешься изо дня в день с безумным, то легко инфицируешься.

– Да ну! Кто тебе такую ерунду сказал?

– Я ж тебе объясняю – читала где-то! Может, не инфицируешься, но проникаешься до мозга костей этим безумием. И мне иногда кажется, что я уже… того… тоже с ума сходить начинаю.

– Перестань, Евка! Не говори ерунды! И не читай всякие глупости!

– А еще я все время думаю, Ань… Вот бы мне куда маму определить, а? В хорошее место, где честно за стариками ухаживают… По совести чтобы…

– А разве такие места есть? Чтобы честно, да еще и по совести?

– Ну, возможно, и нет… Но я же об этом знать не буду. Определю ее куда-нибудь, вот и все дела. И буду жить себе дальше спокойно.

– А сможешь? Чтобы спокойно жить – сможешь?

– Смогу… По крайней мере, имею на это полное право. Мать же меня всю жизнь не любила, это ведь ни для кого не секрет! Это ты своей мамкой вусмерть залюбленная, с тебя и спрос. А с меня… Нет у меня перед ней никаких долгов, правда, Ань?

– Ев… Ну чего ты меня-то об этом спрашиваешь? Этот вопрос каждый человек только сам для себя решает… Ты ж понимаешь, надеюсь.

– Да в том-то и дело, что понимаю… Если бы даже и очень захотела ее пристроить куда-нибудь, все равно не смогу.

– Совесть не позволит, да?

– При чем тут моя совесть! Тут другое, Ань… Тут у меня личное меркантильное обстоятельство… Я ведь, когда с мужем разводилась, сдуру квартиру на мать оформила, представляешь? Ну, чтобы он не претендовал… Да я тебе рассказывала эту историю, помнишь?

– Да, помню, конечно…

– Вот и получается, что в капкан попала. Она ж мне теперь ничего не отпишет обратно, это понятно. А если определять ее куда-нибудь – тоже не вариант… Всегда найдется шустрая санитарочка, которая подсунет завещание подписать или дарственную на свое имя. Мне-то она точно ничего не отпишет, я ж для нее в любом случае враг номер один, кем бы она меня ни представляла. А санитарочки – они такие… Они умеют такие дела запросто проворачивать. Ходи потом по судам, доказывай, что ты не верблюд!

– Но можно ведь официально признать тетю Любу недееспособной, Ев… Оформить все по правилам…

– Да знаю я все, Ань, знаю! Не учи ученого. Ну, оформлю я все бумаги, сдам ее в интернат… А потом душа у меня болеть начнет, совесть мучить…

– Так ты ж говорила, твоя совесть тут ни при чем?

– Ну, мало ли что я говорила! Говорить-то все можно, а вот сделать… Мать же она мне… Вот так и живу с этим в последнее время – вся на разрыве. И хочется, и колется, и совесть не велит. Мыши плакали, кололись, но продолжали есть кактус. Так и я… Не могу принять никакого решения. Мучаюсь, как дура. Я ж не такая блаженная, как ты… Живешь вместе с мамой да радуешься, и все тебе в этой жизни мило да хорошо. Я-то ведь не такая, Ань! Я обыкновенная баба, злая да судьбой обиженная.

– Ты вовсе не злая. Ев… Ты очень хорошая, я знаю.

– Да ну тебя, Анька! Не надо меня жалеть, хватит! Хочешь, чтобы я еще и разревелась, что ли? И коньяк закончился, как назло… Но где-то у меня еще одна заначка была, надо поискать…

– Не надо, Евка. Ты и без того пьяная.

– А я еще больше хочу в эту невесомость провалиться, понимаешь? Убежать от своих мыслей хочу. Знаешь, Ань… Мне иногда кажется, будто они сами по себе в голове образуются, без моего участия. Я не хочу, а они все равно возникают и мучают меня. И даже не мысли это, а вполне себе конкретное понимание того, что происходит. Наверное, старею я… Время пришло для мудрости, которой у меня отродясь не было…

– А что за понимание, Ев? Ты о чем?

– Если тебе и впрямь интересно, то расскажу…

– Давай. С удовольствием послушаю.

– Так уж и с удовольствием! Да зачем тебе моя пьяная мудрость сдалась? Хотя… Ладно. Может, и тебе пригодится. В общем, я к таким выводам пришла, Анька… Мы все, которые на своих родителей в обиженках живем, должны их простить и обязательно пересмотреть свои обиды, иначе нам же и трындец будет, если этого не сделаем. Понимаешь?

– Ну, эта мысль не нова, Ев…

– Для тебя, может, и не нова, а для меня – настоящее открытие! Вот послушай… Ты же знаешь, как я свою мать всю жизнь ненавидела, как обижалась на нее, как стеснялась… Ну, что она за мужиками бегает, как ненормальная… И только недавно вдруг поняла, что она в этом и не виновата совсем. И не в болезни тут дело… Нет у нее никакой психической болезни, понимаешь? Просто она по природе такая. Она всю жизнь любовь ищет. Не ту любовь, за которой бабы-потаскухи убиваются, не телесную, а любовь высшую ищет, этот самый романтический эфир… Как маленькому ребенку нужен эфир материнской любви, так и моей мамке… От этой нужности она все на свете и перепутала, бежит на любой огонек, который чуть-чуть блеснет вдалеке, – а вдруг это любовь и есть? Для нее это жизнь была, а для людей – потеха… Наклеили на нее ярлык сумасшедшей потаскухи и довольны. А она как малый ребенок… Такой и до старости осталась. Мозги набекрень съехали, а потребность в неземной любви жива-живехонька. Я как начинаю обо всем этом думать, Ань, так мне жалко ее становится! И ночами реву… Иногда думаю даже, что в ненависти да презрении легче жить, чем в жалости и понимании…

– Нет, Евка, не легче. Ты молодец, что все это поняла, правда. Лучше поздно, чем никогда. Молодец…

– Да ладно тебе. А вообще, спасибо, что поняла меня… Я боялась, что не поймешь. Говорю же – сама стыжусь этого своего… перерождения. Так и прячусь по-прежнему за досадой и ненавистью. А сейчас напилась – и прорвало…

Евка всхлипнула, прижала дрожащую ладонь ко рту. Аня проговорила быстро, махнув рукой:

– Ладно, Евка, не реви! Я ж горжусь тобой, дурочка!

– Спасибо, Ань… И это… Иди домой уже, ладно? Мне сейчас одной побыть надо…

– Да, я пойду. А ты ложись-ка лучше спать, утро вечера мудренее. К тому же у нас с тобой завтра нелегкий день. Банный…

– Ну да, согласна. День и правда хлопотным будет.

– Вот и ложись… А мне правда пора уходить, я ж маме обещала, что быстро вернусь. А мы засиделись, выходит. Пойдем, проводишь меня до крыльца…

Обратно она бежала бегом – к ночи на улице подморозило. Услышала, как в темноте слегка громыхнул цепью Милорд – живой, значит… И то хорошо. Хватит на сегодня печали, и без того уже набралось по самую макушку. Завтра и впрямь трудный день…

Уже поднимаясь на крыльцо, оглянулась… Евкино окно на кухне погасло – ушла спать.

Хорошая она, Евка. Надо же, как их жизнь обратно свела. И вроде жили долгое время по разные стороны баррикад, а жизнь свела – и снова подругами стали.

Вошла в дом, прислушалась. Тихо в маминой комнате. Значит, тоже уснула, не дождалась ее…

* * *

На следующий день Евка позвонила ей ближе к обеду:

– Все, баня почти протопилась, Ань! Кого сначала поведем, мою мамочку или твою?

– Да как скажешь, Ев… – тихо удивилась Аня этой непривычно произнесенной «мамочке» в адрес тети Любы. Хотя… Чего удивляться-то, после вчерашних Евкиных откровений?

– Давай тогда сначала мою… – деловито предложила Евка. – Я ей сказала, что все девочки сегодня в сауну собрались. И она тоже пойдет. Приходи где-то через часок, ладно? Девочкой для сауны нынче будешь. Не возражаешь, нет?

– Да ну тебя… – не сдержала смеха Аня.

– А что? Побудешь в новой интересной для себя роли. Когда еще такое пережить придется? Так что флаг тебе в руки, перевоплощайся пока!

Ровно через час она выскочила из дома, перебежала в Евкин двор, постучала в закрытую дверь. Евка открыла, проговорила громко, повернув голову назад:

– А вот и Аня уже пришла! Сейчас в сауну пойдем, пора собираться!

Наклонившись к Аниному уху, Евка прошептала быстро:

– Все утро перед зеркалом опять крутится… Собиралась лицо малевать, но я сказала, что в сауну девочки ненакрашенными ходят. Если косметика потечет, некрасиво, мол, будет. Вроде согласилась…

Вышли из дома все втроем, направились по тропинке. Баня у Евки стояла в конце участка, у забора. Получалась маленькая прогулка – надо было весь огород по периметру перейти.

– Девочки… А какие мужчины в сауне будут? – кокетливо спросила тетя Люба, ухватывая Аню под локоток.

– Хорошие будут, конечно… – деловито подтвердила Евка, подставляя матери и свой локоть тоже. – Очень качественные мужчины должны быть… Держись, не упади…

– Ой, а я не накрасилась! Как же так-то? – огорченно проговорила тетя Люба.

– Да я ж тебе объясняю – в сауну девчонки не красятся! – терпеливо проговорила Евка. – В сауне и без того все красивые, все румяные после пара! Просто глаз не оторвать, какие красивые!

– Только вы не думайте, девочки, что я из таких… Я первый раз в сауну иду с мужчинами…

– Да мы не думаем, что ты… Мы и сами не из таких, мы приличные девочки! Подумаешь, один разочек в сауну сходим! Разве от нас убудет?

– Не важно ведь, где можно свою судьбу найти, правда, девочки? Свою любовь… – мечтательно ответила тетя Люба, тяжело переступая ногами по хлипкой тропе. Снега уже не было и в помине, за ночь растаял, оставив после себя грязную жижу.

Так и дошли в разговорах потихоньку. Отворив перед тетей Любой дверь бани, Евка обернулась к ней, проговорила тихо:

– Ты иди домой, Ань… Я ее быстро вымою. Позвоню тебе, когда закончим.

– Но как же, Ев? Тетя Люба же одну «девочку» потеряет!

– А я скажу, что ты за мужчинами пошла. Иди…

– Ну как скажешь, ладно…

Евка хмыкнула, потом проговорила весело, слегка ерничая:

– И смотри, плохих мужчин нам не надо! Мы ж девочки разборчивые! Плохого не держим, сразу выбрасываем!

Аня не сдержалась, снова засмеялась тихо:

– Да ну тебя, Евка… Нельзя такими вещами шутить…

– Иди давай, иди, поспешай! А то вдруг всех приличных мужчин разберут! Я тебе позвоню, иди…

Дома мама встретила Аню удивленным вопросом:

– Что, Любу помыли уже? Вы ж только что ее повели, я в окно видела…

– Нет, мам. Евка сказала, что сама справится.

– Ну да, в этом Евке больше повезло, Люба ж своими ногами ходит… А тебе опять со мной маяться придется. Коляску-то по такой грязи не протащить!

– А мы без коляски обойдемся, мам. Перенесем с Евкой тебя в одеяле, как в прошлый раз. Она с одного конца держит, я с другого…

– Так тяжело же!

– Нет, не тяжело. Ты легкая, мам. Ничего, мы справимся, не переживай. Я сейчас, пока Евка не позвонила, посуду успею помыть да для бани все собрать… Ты полежи пока, отдохни, сил наберись.

– Чаю не забудь в термос налить… С травами сделай. С мятой, с душицей.

– Да, мам. Хорошо, что напомнила, молодец.

– Любка-то как сегодня себя ведет? Не буйствует?

– Нет. Вполне прилично себя ведет.

– Поэтому Евка тебя домой отпустила?

– Не знаю… Наверное…

Евка позвонила через два часа, произнесла севшим уставшим голосом:

– Приходи за нами, Ань… Мама после бани размякла, мне ее одной не уволочь.

– Бегу, Ев… Бегу… – заторопилась Аня, надевая куртку. – Я быстро…

Тетя Люба уже стояла на банном приступочке, Евка копошилась в предбаннике у нее за спиной. Когда Аня подошла совсем близко, тетя Люба проговорила с тихой обидой:

– А мужчины так и не пришли… Что ты, девочка, никого не пригласила? Ведь обещала…

– Мужчины в другой раз придут! – опередила Аню с ответом Евка, выходя из бани. – Нынче сауна вот такая у нас была, без мужчин! Зато как попарились хорошо, а? И удовольствие получили, и нравственные устои соблюли… Ай да мы, ай да девочки! Теперь можно и отдохнуть с чувством исполненного долга!

– Да, я бы прилегла… Что-то голова слегка закружилась… – жалобно проверещала тетя Люба, хватаясь за Евкин локоть.

Аня быстро пристроилась рядышком, подхватила тетю Любу довольно плотно с другой стороны. И они пошли потихоньку по грязной тропинке и благополучно добрались до дома. Тетя Люба из последних сил взошла на крыльцо, Евка ловко стянула с нее в прихожей пальто. Довела мать до постели, и та завалилась на нее тяжелым кулем.

– Ну вот… Едва ноги передвигает, а про свое не забывает… Мужчин ей подавай в сауну… – проворчала Евка, укрывая мать одеялом.

– Устала? Может, отдохнешь? А я пока схожу подтоплю… – предложила ей Аня.

– Не, не надо подтапливать. Я подбросила дров, когда уходила. И отдыхать я не хочу, не устала… – отмахнулась от нее Евка. – Пойдем к тебе, теперь тети-Сонина очередь. Как ее сегодня до бани доставлять будем?

– Я думаю, надо в одеяле, Ев… Коляску по такой грязи не протащим.

– Ну, в одеяле так в одеяле, – покладисто согласилась Евка. – Будем физические возможности включать, хватит с нас на сегодня психических. С одеялом ты хорошо придумала, особенно эти прихватки по бокам меня умиляют…

– А что делать, Ев? Как мама всегда говорила, голь на выдумки хитра!

Это и впрямь было ее собственное ноу-хау – пришить к одеялу специальные лямки, чтобы прихватывать было удобнее с двух концов. Потому что если одеяло просто в горсть прихватить, то оно могло и выползти из руки на середине пути. Мама на самом деле не была такой уж и легкой, как она все время ее убеждала. К старости кости человека тяжелыми становятся, будто каменными. Пока до бани то одеяло с мамой внутри доволочешь, последними силенками изойдешь напрочь…

– Я сегодня спереди подхвачусь, а ты сзади. Сзади вроде полегче нести, слышишь, Ев?

– Ой, да ладно… Я слабее тебя разве? – возмущенно отказалась Евка. – Тоже мне, нашла, кого жалеть… Да на мне еще пахать и пахать можно, если уж на то пошло!

– Ладно, не спорь… Сейчас я командую, поняла? Мою ж маму понесем… К тому же я тебя домой не отпущу, потому как сама не справлюсь. Я ж маму одна из предбанника в парилку не перенесу.

– Так это понятно… Ты как будто оправдываешься. И без вопросов даже… Первый раз, что ли?

– Ой, Евка… Ну что бы я без тебя делала, а?

– Это я бы что без тебя делала, Анька… И вообще, хватит молоть из пустого в порожнее, пора дело делать! Идем за тетей Соней, она заждалась нас, наверное…

И на сей раз доставка мамы до бани прошла вполне благополучно. И обратно ее тем же нехитрым способом отнесли, и Аня так же заботливо уложила ее в кровать, накрыв одеялом, как давеча Евка укладывала тетю Любу. Теперь можно расслабиться после такого трудного дня и самим вволю намыться-напариться…

Для начала посидели в предбаннике с устатку, помолчали немного. Потом Евка проговорила тихо:

– Я пива холодного с собой прихватила… Будешь, Ань?

– Давай… Чего-то расслабиться никак не могу… Со вчерашнего дня какие-то дурные предчувствия гнетут, представляешь? И мама еще… Все твердит, что помирать ей пора…

– Да ну, не верь! Это ж у всех стариков так. В межсезонье депрессуха накатит, и давай помирать! А потом снежок выпадет, зима разойдется морозцем, и опять вроде ничего, жить можно. Не бери в голову, Ань!

Аня кивнула, отхлебывая из кружки холодное пиво. Не любила она этого сомнительного напитка, не верила в его целебную силу, но сегодня почему-то захотелось вдруг. Может, и впрямь принесет расслабление? Ударит слегка в голову…

Но вместо расслабления пришла неприятная икота – организм не простил ей такого коварства. Отставила кружку с недопитым пивом от себя подальше, проговорила недовольно:

– Не буду больше… Ну его к черту, твое пиво, Евка… Попаримся лучше!

– Пойдем, что ж… – покладисто согласилась Евка.

Скинули полотенца, открыли дверь в парилку, шагнули в ее горячее духовитое нутро. Аня забралась на верхний полок, заверещала тут же испуганно:

– Только сильно не поддавай, Евка, а то я сварюсь! Без фанатизма, Евка, без фанатизма!

– Сейчас, сейчас… – ехидно проговорила Евка, набирая в ковшик воды. – Будет тебе и фанатизм, и шампанское, и какао с чаем, и все, чего душа пожелает!

Через минуту Аня уже верещала от всей души, чувствуя, как горячий пар настырно проникает в каждую клеточку. И даже перебралась с верхнего полка на нижний – там меньше жара. Евка вдруг спросила, глянув на нее пристально:

– Ты схуднула, Ань, что ли? Какая-то не такая стала…

– Это какая – не такая?

– Ну… Совсем молоденькая будто. И крепенькая такая, и никакого целлюлита даже в помине нет…

– Да ну, Евка. Скажешь тоже. Просто из-за пара не видно.

– Но я ж вижу, не ослепла еще! Ты и вправду будто помолодела! Что-то происходит, а я не знаю? Давай колись, ну?

– Ничего не происходит, Ев… Правда…

– А замуж не собралась случаем? За этого своего… Который в гости приходит… Учитель физики, кажется?

– Нет, не собралась.

– А чего так?

– Не хочу. Не нравится он мне.

– А тебе, значит, надо обязательно, чтобы нравился?

– Конечно, Ев… А как еще по-другому?

– Ну да, ну да… И все равно – выглядишь отпадно! Просто молодуха, кровь с молоком! Клубника со сливками!

– Спасибо, Ев… Засыпали меня комплиментами, честное слово… И мама тоже… Знаешь, как она меня вчера назвала?

– Как?

– Зимняя рябина…

– А что? Правильно… И очень похоже. Любит она тебя, Анька, очень любит. Даже завидно… Эх, поддам-ка я еще парку, Анька! И готовься давай – сейчас веником тебя охаживать буду, чтобы жизнь медом не казалась! Давай, давай, подставляй свои шикарные белые телеса, не жалей…

Парились они до позднего вечера. Вышли в темноту, вдохнули холодного воздуха, и Аня произнесла удивленно:

– Смотри, у мамы в окне свет горит… Может, случилось что-то?

– Да ну… – отмахнулась Евка. – Что может случиться, сама подумай? Просто не спит…

– Но она всегда крепко засыпает после бани. И спит до утра! Побегу-ка я, Евка, что-то тревожно мне…

– Беги, что ж. А я не спеша пройдусь, воздухом подышу. Так хорошо после бани… Моя-то явно спит крепко, в доме ни одно окно не светится.

Аня быстро дошла до дома, взбежала на крыльцо, прошла в комнату, не раздеваясь. Мама сидела на кровати, лицо ее было задумчивым и печальным. Повернув голову к Ане, спросила удивленно:

– Ты чего так запыхалась? Бегом бежала, что ли?

– Ага, бегом… Увидела свет в окне и побежала… Испугалась чего-то вдруг.

– Чего испугалась? Что я померла? Не бойся, я не помру сегодня. К тому же мы с тобой так и не поговорили. Я ж обещала все рассказать… Раздевайся да присаживайся к столу, послушай меня внимательно.

– Сейчас, мам… Сейчас… – проговорила Аня, быстро разматывая на шее теплый шарф. Услышала вдруг, как трепыхается в тревоге сердце, и вздохнула глубоко, пытаясь его успокоить. В самом деле, чего она так испугалась?

Уселась за стол, проговорила тихо:

– Я слушаю, мам…

– А ты, прежде чем слушать, вот это сначала прочти…

Мама подвинула к ней по столу старый конверт, от времени пожелтевший. Рука ее при этом слегка подрагивала, будто она до последнего момента сомневалась, отдавать ли Ане письмо.

– Что это, мам? – тихо спросила Аня.

– Письмо… От отца твоего письмо. От Павла. Храню его уже пятьдесят лет. Аккурат перед твоим рождением его и получила, с тех пор и храню.

Аня растерялась, не зная, что и ответить. И впрямь – растеряешься тут… Всю жизнь ждала от мамы хоть каких-то объяснений, куда делся ее отец, и так и не дождалась. Вернее, только сейчас дождалась…

– Читай! – скомандовала мама, глянув на нее требовательно.

Аня взяла конверт, осторожно выудила из него хрупкий пожелтевший листок. Прочитала первую строчку: «Дорогая моя любимая Сонюшка…» А дальше читать не смогла. Горло перехватило, в глазах какая-то резь началась. От слез, наверное. Да еще почерк был почти нечитаемый, буквы налезали одна на другую, то выскакивали из ряда углами, то круглились так, что одну от другой не отличишь. Сидела, нахмурив брови, пыталась разобрать что-то.

– Ладно, не мучайся… – вдруг тихо проговорила мама, протягивая ладонь и забирая у нее письмо. – Почерк у Паши и впрямь такой, что не разберешь ни черта. Только я одна его почерк и разбирала. А я тебе и без письма расскажу все, как было. Так даже лучше – с самого начала начну… Чтобы тебе понятнее было.

– Да… Сама расскажи, мам… – согласилась Аня, отдавая маме письмо. – Сколько раз я тебя об этом просила, помнишь? А ты все время отмалчивалась. Я даже у подруги твоей, тети Шуры, однажды спросила: почему мама мне про отца ничего не рассказывает? Мол, был ли он вообще или как? А тетя Шура, помню, рассмеялась так грустно и сказала: от святого духа детки не родятся, Анютка… А про отца, говорит, ты сама у мамки спроси, она расскажет… Я тогда пришла домой, снова спрашивать начала и расплакалась даже. Помнишь?

– Помню, а как же? Но раньше нельзя тебе рассказать было.

– Почему?

– Потому что время еще не пришло. Потому что не поняла бы ничего, сердиться на отца начала. А он ни в чем и не виноват вовсе… Он же не знал, что ты на свет родилась, не сказала я ему ничего.

– Почему?!

– Потому! Лучше слушай меня и не перебивай…

Мама молчала какое-то время, нервно елозя сухими ладонями по столешнице, потом заговорила тихо:

– Мы с Пашей свадьбу сыграли в пятьдесят восьмом, нам обоим только-только по восемнадцать исполнилось… Родители нас отговаривали – куда торопитесь, мол? Еще и не погуляли, а жениться надумали… Да только не могли они нас отговорить, потому как мы с Пашей давно для себя решили: как только можно будет, сразу поженимся. Потому как любовь промеж нас была большая, можно сказать, с малолетства образовалась. Всегда и везде вместе были – водой не разольешь… Как же я его любила, Нюрочка, как же любила… Да и сейчас люблю, чего уж. Не знаю, жив ли, а может, помер уже… Его ведь нельзя было не любить-то. Такой парень был…

Мама вздохнула, помолчала немного, улыбаясь чему-то своему. Даже лицо посветлело от этой тихой улыбки. Аня ждала, не торопила ее. Зачем торопить? Если уж начала, то обязательно все расскажет, как было.

– Поженились мы, значит… И жили счастливо, дальше друг друга любили… Работали много, дом свой выстроили. Вот этот дом, в котором мы сейчас с тобой… Паша его по бревнышку, по дощечке сам собрал, от души работал, старался. Колхоз нам тогда хорошо помог с домом-то. Раньше в Снегирях колхоз был, «Светлый путь» назывался. Тогда ведь так и называли колхозы-то, особо не мудрили. Куда ни плюнь – так в очередной «Светлый путь» попадешь. Паша в колхозе механизатором был, передовик, на Доске почета всегда красовался. А я учетчицей в конторе сидела, никаких особых достижений у меня не было. Только и умела – мужа любить да с хозяйством управляться. И счастлива была…

– А я когда родилась, мам?

– Погоди, не перебивай меня. Куда ты торопишься? Торопыга! Всему свое время!

– Все, мам… Больше не буду. Рассказывай…

– Ну вот, значит… Жили мы с Пашей, жили, да только детей у нас никак почему-то не получалось. Годы идут, а нет ничего… Я давай горевать да переживать по этому поводу, слезы ночами лить, а Паша меня успокаивает – ну что ты, мол, Сонечка… Нет и не надо, что ж. Без детей проживем. Живут же другие… Я кивала в ответ, конечно, да только все равно успокоиться не могла. Знала же, как Паша хочет детей. Как на соседских мальчишек-сорванцов смотрит. Как у него глаза печальной досадой горят… Он все время возился с ними, с ребятишками соседскими, помню. Возьмет самого младшего на колени да тютюнькается с ним, как со своим будто. А у меня сердце кровью обливается – да как же так, да за что мне такое наказание, почему я мужа счастливой новостью обрадовать не могу? Ревела белугой, когда он не видел. Да только что я могла поделать? Ничего и не могла. Не дает бог дитя. И все тут…

– Но ведь я все-таки родилась, мам? – осторожно спросила Аня. – Ведь ты меня родила, правда?

– Да я, я, кто ж еще… В тот год, когда ты родилась, все в один клубок завернулось, будто по заказу. Судьба мне дитя подарила, а Пашу забрала. Видать, там, сверху, так и решили, что этой бабе, которая дитя выпрашивает, слишком много счастья отмерено, надо бы половину-то поубавить. А что ты думаешь, так ведь и бывает! Одно приходит, другое уходит… Вот и Паша от меня ушел… За все надо платить, Нюрочка. За все.

– Куда ушел, мам? К другой женщине?

– На словах получается, что да, к другой ушел. А если по сердцу и по совести рассудить… То вроде и нет. Вроде ничем и не обидел.

– Загадками говоришь, мам… Лучше расскажи по порядку – как все было?

– Ну что ж, давай по порядку… Как сейчас помню тот день – вполне себе счастливый. День рождения у меня был, тридцать исполнилось. Гости вечером должны были прийти… Я на работе отгул взяла, суетилась по хозяйству, стол накрывала. И вдруг мне голову как окружило, как тошнота окаянная подступила, только и успела на стул осесть, иначе бы в обморок брякнулась. Сижу и думаю: что это со мной такое, заболела, что ль? А потом догадалась вдруг… В уме все быстренько посчитала… И так обрадовалась с перепугу, что решила молчать до времени, тайну эту чудесную в себе хранить! Сглазить боялась, дурочка. И даже Паше решила пока ничего не говорить, лучше потом… К тому же он тоже с новостями в тот день с работы пришел – в командировку его посылают, в срочную. В Сибирь, новые комбайны осваивать. Как лучшего механизатора района. Да, так раньше и было… Из передовых колхозов помощь отправляли в отстающие. Ну вот, пришел домой Паша в тот день, говорит мне… Так-то, мол, и так, Сонечка… Сегодня твой день рождения гуляем, а завтра мне в командировку уезжать, аж на целый месяц. А я только рукой махнула – подумаешь! Поезжай, конечно! Надо, так надо! Я ж такая счастливая была. Вот он и уехал…

– И ты что, так и не сказала ему, что ребенка ждешь? – тихо всплеснула руками Аня.

– Не-а. Не сказала. Думала, вот приедет, тогда и скажу.

– Ну ты даешь, мам… А он, выходит, так и не приехал?

– Нет. Не приехал. Вот это письмо прислал. Там все как есть и описано, почему не приехал.

– И почему же?

– А вот тут вся закавыка и есть – почему… Боюсь, ты этого не поймешь, Нюрочка. Осудишь отца. Ты ведь не знаешь, какой он был… А я знаю. И понимаю прекрасно, что иначе он поступить просто не мог. Да, мой Паша такой был… Он просто не мог иначе… Любил меня до смерти, а не мог!

– Да почему, мам? Что, там какая-то необыкновенная женщина была, что ли? И как это – тебя любил, а с ней вдруг остался?

– Да если бы так… Не в женщине было дело, Нюрочка. В детях ее. Мне Паша в письме всю эту беду описал. Зиной ее звали, вдовствовала в нищете да в болезни, с четырьмя маленькими детьми на руках. Пашу поэтому на постой в ее дом председатель колхоза и определил, чтобы эта самая Зина за него хоть какую-то копейку получила. Работать она почти не могла, стало быть, и заработать тоже не могла. А дети – мал мала меньше. Худые, голодные – жуть… Конечно, он стал с ними возиться, сердце не выдержало со стороны на заморышей смотреть. И они к нему потянулись, это ж понятно. А как Паше вышел срок домой уезжать, так они и вцепились в него со всех сторон, давай от горя рыдать – не надо, мол, не бросай нас! Конечно, Паша не пишет в письме во всех подробностях, как оно было, но я-то представляю эту картину во всей красе… Да разве бы он смог через них перешагнуть? Вот он и не смог… Так что не греши на отца – ни на какую женщину он не польстился. А что детей не смог бросить – это да, в этом весь Паша и есть… И письмо у него получилось такое, что и я все поняла и не осудила. И даже любить не перестала…

– Да как же так, мам? Ведь так не бывает…

– Отчего ж не бывает? Бывает. Когда любишь по-настоящему. Ты ведь счастлив уже из-за того, что любовь в тебе есть. Жалко, что у тебя такой любви не случилось, очень жалко… А Ромочка твой… Это ж не любовь была, а обманка. Что есть она, что нет – одна недолга…

– Погоди, мам. Давай снова все по порядку… Значит, ты получила письмо, в котором твой муж рассказал тебе про несчастную Зину, про ее детей… Что бросить не смог… И что ты ему в ответ написала?

– А ничего не написала. Чего писать-то? И без того все ясно.

– Но как же… А я? Ведь я у тебя родиться должна была? Он что, так и не узнал, что я родилась?

– Нет, доченька, не узнал.

– О, боже… Но как же так, мам… Ведь он бы вернулся, если б ты ему написала…

– Да, вернулся бы. Но я так решила, доченька. Прости меня. Я просто отца твоего хорошо знала и понимала, как ему будет трудно через обещанное перешагнуть. Ведь он уже, получается, с теми детьми остался, никуда не уехал, они ему поверили… Так что считай, пожалела я его. Потому что любила очень. Решила – пусть он ничего про тебя не знает, сама ребеночка выращу. А Паша пусть спокойно взятый на себя долг исполняет… Если уж так решил – чужих деток не бросать… Не мог он их оставить, понимаешь, не мог! Да, он такой был! Именно таким я его и любила всю жизнь… И знаю, что он меня любил… Получается, что мы с ним вместе и тебя любили, хоть его рядом с нами и не было. Я старалась тебя любить и за себя, и за Пашу… Ну, что ты на меня так смотришь, Нюрочка? Не можешь меня понять, да?

– Ну почему же… Могу, мам. И все равно обидно как-то. Он же мой отец… Все-таки надо было ему про меня написать, я думаю.

– Ну прости меня, что не написала. Ему ведь тоже то самое решение нелегко далось, пойми. Вот я и решила – пусть лишний раз не тревожится, не казнится. Пусть спокойно живет. Ты уж прости меня, правда… Я старалась изо всех сил, любила тебя…

– Ну что ты, мам… Разве я могу тебя осуждать? И я тебя тоже очень люблю… И горжусь тобой, правда. Не каждый так умеет любить, а у тебя особый талант, наверное.

– Да какой там талант… Ведь получается, что любить я тебя любила, но жизнь твою семейную все же порушила, ведь так? Но я ж не хотела… Не виновата я в том, что ноженьки мне отказали…

– Да перестань, мам! Ничего ты не порушила, оно само все порушилось, не выдержало испытания! Да и я тоже… Я ж, наоборот, рада, что полезной тебе оказалась. Я ж тебя тоже очень люблю.

Они посмотрели друг на друга и заплакали почти одновременно, и Аня бросилась к маминой кровати, обняла ее, прижала к себе сильно.

– Да ну тебя, Нюрочка… Как маленькая, ей-богу. Задушишь ведь! Ладно, ладно, хватит реветь… Устала я что-то сильно, лечь мне надо… Иди, Нюрочка, иди…

Аня помогла маме лечь поудобнее, и вскоре та уснула, положив сухие ладони под щеку.

А она еще долго потом стояла у окна, всматривалась в темноту. Было видно, как ветер качает ветки рябины, полные зрелых ягод. Скоро зима… Снег выпадет, красиво рябина смотреться будет… Как там мама сказала давеча? От мороза ягода ярче да слаще становится? И даже птицы ее не клюют, не посягают на красоту?

Мама… Как же сегодня она открылась по-новому. И самой непонятно пока, что делать с этим открытием. Ведь так любить, как мама любила, далеко не каждая женщина может. Просто уникальный случай, можно сказать. Жаль, что ей эта способность не передалась, жаль…

Может, и нет. Не жаль. Разве достоин Ромочка такой любви, к примеру? Если вообразить хоть на секунду Ромочку в подобной ситуации. Да он бы и возиться не стал с чужими детьми, это ж понятно. А отец… Только сейчас она узнала, каким был отец… И даже не понимает пока, как к этому знанию относиться. Судя по маминому рассказу, он был точно достоин такой вот любви. А с другой стороны – вполне возможно, что мама все эти достоинства себе придумала, как всякая влюбленная женщина. Вот бы знать…

Может, уговорить ее написать ответное письмо отцу? На конверте ведь есть обратный адрес… Пусть через много лет, но узнает, что у него родная дочь есть! Может, и увидеть его получится… Интересно же…

Ладно, хватит об этом думать. День закончился, пора уже спать идти. Завтра с утра вставать рано. С пирогами надо затеяться, наверняка завтра Матвей приедет. Да, надо спать…

* * *

Утро сразу не задалось – все валилось из рук почему-то. Любимую чашку разбила, пирог подгорел, борщ посолила два раза, теперь хоть выбрасывай, есть невозможно… Пришлось на скорую руку картошку жарить – Матвей вот-вот должен заявиться. Позвонил уже с дороги – на автобусе едет. А вот и дверь громыхнула в сенцах – приехал сынок!

– Мам, привет… А что с Милордом, не понял? – спросил Матвей сразу, как показался на пороге. – Лежит около будки как мертвый… То есть точно мертвый, да. Я даже растерялся как-то…

Она вдруг поняла, что ее беспокоило все утро – не слышно было бряцанья цепи во дворе и грозного ворчания Милорда. Он же каждый шорох вблизи калитки сторожил, на каждого прохожего рычать начинал. Неужели все-таки умер? Да как же так-то, неужели…

Выскочила во двор, в чем была – в легком халатике, в тапочках. Милорд и впрямь лежал около будки, вытянув лапы и откинув назад лохматую голову. Подошла к нему, позвала тихо:

– Милорд, ты чего это… Ты умер, что ли? Да как же так…

– Умер он, мам. Не трогай его, не надо. Я уже потрогал – холодный совсем, – проговорил у нее за спиной Матвей. – Иди в дом, простудишься.

– Так надо ж похоронить его, сынок…

– Надо, да. Сейчас отнесем в лесок и похороним. Я только съем чего-нибудь сначала, ладно? И согреюсь…

– Да, да, конечно… Пойдем в дом. Я там картошки пожарила, мясо в духовке сейчас подойдет. А пирог у меня сегодня подгорел… И борщ пересолила, придется выбросить… Все к одному как-то, все не так, как надо… Еще и Милорд умер… Я ведь просила его – не надо, не умирай…

Она говорила и чувствовала, как голос сползает в самую высокую плаксивую ноту, еще немного, и впрямь заплачет. Но плакать было нельзя – некогда просто. Дел много. Да и вообще она старалась не плакать, чтобы мама ее слез не видела, не обвиняла в них себя лишний раз.

Матвей ел много и с аппетитом. Она смотрела на него, вздыхала тихо.

– А бабушка еще спит, да? – спросил Матвей, мотнув головой в сторону комнаты.

– Спит… Вчера у нас банный день был, потом допоздна засиделись… Вот она и спит сегодня подольше. Мы ее будить не будем, ладно? Завернем Милорда в старое покрывало и в лес отнесем, похороним… А бабушке не скажем, что он умер. Она ж расстроится…

– Так она ж все равно догадается, мам. Лучше сказать, я думаю.

– Ну тогда чуть позже скажем… Ты поел? Согрелся? Может, пойдем уже?

– Пойдем… Лопату еще надо взять. Хорошо, что земля еще промерзнуть не успела.

– Да. Хорошо…

Похоронили Милорда в ближайшем лесочке, пошли домой. Аня спросила осторожно, взглянув на сына:

– Как вы там все живете-то, расскажи хоть…

– Да как… Воюем потихоньку, что еще остается делать. Мы-то с отцом не принимаем участия в военных действиях. А Вика с Мариной кухонные квадратные метры все никак не поделят. Ты бы видела лицо этой Марины, когда я объявил, что моя девушка будет жить со мной! Конечно, она к такому повороту не была готова! Да еще и Вика ей опомниться не дала, сразу показала себя хозяйкой… Знаешь, мам, я даже не думал, что Вика такая боевая. Будто по-новому вдруг открылась. Была такая тихая, такая скромная, а потом – раз! В настоящую хулиганку превратилась! Если что не по ней, может и глаза этой Марине выцарапать!

– А тебе это не нравится, да?

– Ой, да так этой Марине и надо!

– Нет, я про Вику спрашиваю… Тебе самому такое ее преображение нравится?

– Не могу сказать. Я ж ее с этой стороны и не знал вовсе. Привык уже, что она всегда такая спокойная, такая вся из себя рассудительная. Психологией увлекалась, на все и всегда у нее свои объяснения были. А тут вдруг… Может, это она со мной такая раньше была, а? Хотела казаться лучше, чем есть? Понравиться мне хотела?

– Может быть, сынок… Не могу судить. Я ж с твоей Викой и не знакома даже.

– Да я хотел ее сюда пригласить, а потом подумал, что тебе и без того хлопот хватает. Ты же с бабушкой… Как она себя чувствует, кстати? Не болеет?

– Да нормально… Только в последнее время постоянно о смерти говорить стала. Не нравится это мне, сынок.

– Ну, кому ж понравится? Это понятно… Ты уж держись как-то, мам. Хотя… Глупо это звучит – держись… С моей стороны. Бросили мы тебя с отцом, я ж понимаю. Ты прости, мам…

– Ты меня не бросал, сынок. И на отца я обиды не держу, пусть дальше живет, как умеет.

– Так уж прям и не держишь?

– Нет, не держу.

– Но ведь ты любила его, мам. И он тебя любил, я знаю.

– Значит, это не любовь меж нами была, а что-то другое.

– Что же, по-твоему?

– Удобный для совместной жизни инстинкт или еще что-то в этом роде… Когда неудобно стало, инстинкт ушел сам по себе. Как-то так, в общем…

– Значит, у нас с Викой тоже инстинкт? Просто нам удобнее жить вместе? А Вике еще и удовольствие доставляет за кухонные квадратные метры бороться?

– Тут я тебе не советчик, сынок. Ты уже взрослый, сам решай.

– Знаешь, мам… Я ей недавно предложил – давай в съемное жилье переедем? А она возмутилась – еще чего, мол! С чего ради мы половину квартиры уступать будем? Да еще и за съемное жилье платить? С одной стороны, она права, конечно, а с другой… Как-то стремно все это получается. Не нравится мне… И мысли всякие в голове бродят… Вроде того – не любит меня Вика по-настоящему. И я ее не люблю… Просто обстоятельства так сложились, что живем теперь вместе, в одну постель спать ложимся. А любовь… Это ведь что-то другое совсем, правда? Я вот в школе Дашку Потапову любил… Помнишь, как с ума сходил, как под окнами ее целыми днями дежурил? А теперь вспоминаю о ней и думаю – во дурак… Гормоны играли у пацана, только и всего. Может, и сейчас что-то подобное со мной происходит, а? Только гормоны уже не пацанские, а мужицкие? Может, я и не влюблялся еще ни разу по-настоящему?

– Возможно, сынок, и так. Это ведь твоя жизнь, все ответы на эти вопросы ты сам в себе найти должен. А любовь… Она вообще ни объяснениям, ни формулировкам не поддается, она такая штука… Необъяснимая. Иногда такие причудливые формы принимает… Вот я вчера узнала, к примеру, как наша бабушка своего мужа любила. То есть моего отца, твоего дедушку. Представляешь, она сама его к другой женщине отпустила и даже не сказала ему, что я должна была родиться…

– Как это – не сказала? А какой смысл? Почему отпустила-то, если любила?

– Да потому и отпустила, что очень сильно любила! Он чужих детей пожалел, с ними остался, тоже через свою любовь переступил. И она его поняла и приняла его решение. И за всю жизнь ни разу о себе не напомнила. Вот такая любовь, как хочешь, так и суди…

– Ну не знаю! Я бы так не смог, наверное. Да и никто бы не смог…

– А наша бабушка смогла, выходит.

– И разве это правильно, мам? Взяла и лишила тебя отца… Чем тут восхищаться-то?

– Да я и не восхищаюсь. Я тоже в ее поступке не понимаю многого. Но это был ее выбор, это она так любила, и мы не вправе судить… Говорю ж тебе, что любовь – вещь необъяснимая. Иногда очень причудливые формы принимает. И каждый ее в себе по-своему чувствует.

– Что ж, понятно… И я буду решать, что ж…

В разговорах и подошли к дому. Мама давно уже проснулась, встретила их легким ворчанием:

– Где вы с утра бродите, гулены? Обедать пора, а вас нет и нет… Я уж беспокоиться начала, не случилось ли чего!

– Да мы в лес ходили, бабушка… Милорда похоронили… – ответил Матвей и тут же глянул на Аню испуганно – прости, мол, проболтался…

Мама ничего не ответила, только взгляд ее будто потух. Дрогнули слегка руки, лежащие на коленях. Аня подошла, обняла ее за плечи, проговорила тихо:

– Он ведь очень старый уже был, мам… Ему уж давно собачий срок подошел… Жалко, конечно, но что делать?

– Да я понимаю, Нюрочка, понимаю… И то понимаю, что и моя очередь подошла…

– Ну что ты опять начинаешь, мам, не надо! Хотя бы Матвея такими разговорами не пугай!

– Да, чай, не маленький он, чтобы пугаться! Иди лучше стол к обеду накрывать… Сядем по-человечески, Милорда помянем…

После обеда, когда уже пили чай, мама произнесла решительно:

– Хоть и не нравится тебе, Нюрочка, хоть и ругаешь меня, но все же сказать мне надо… И хорошо, что Мотечка тоже здесь, пусть послушает!

– Мотечка… – тихо хмыкнул Матвей, глянув на бабушку насмешливо. – Чего ты нас с мамой так прикольно называешь сегодня, а? Она у тебя Нюрочка, я Мотечка…

– Из-за того и называю, что вы для меня любимые Нюрочка с Мотечкой, что прощаться мне с вами пора. Чую, последний раз за столом все вместе сидим…

Аня поймала растерянный взгляд Матвея и свела брови к переносице: мол, что я тебе говорила, помнишь? Мама часто о смерти говорить в последнее время стала…

А мама тем временем тихо продолжила:

– Вроде я все земные дела сделала, все порешала… Дом на тебя, Нюрочка, отписала. Давно еще дарственную оформила, чтобы потом тебе по конторам не бегать. И про отца твоего тебе рассказала… Когда встречусь с ним там, прощения попрошу за содеянное, что скрыла от него… Он простит, он такой. Когда любят, то все прощают. Думаю, очень скоро мы с ним встретимся… Ему ведь тоже пора…

– Откуда ты знаешь, бабушка, что ему тоже пора? – хмуро спросил Матвей не без грустной иронии в голосе. – Может, он и не собирается помирать, как ты?

– Собирается, Мотечка. Я знаю. Я так чувствую. Я всегда Пашу рядом чувствовала и всегда про него все знала. Так бывает, Мотечка, уж поверь мне.

Матвей поднял брови, взглянул на Аню: что она такое говорит, мол? Аня едва заметно мотнула головой – молчи, мол… Молчи и слушай. Не перебивай.

– Я за тебя попрошу, Нюрочка, я уж говорила тебе… Попрошу для тебя счастья. И за тебя, Мотечка, попрошу… Ты своей дороги еще не нашел, вот я и попрошу… Чтобы ты ее в жизни нашел, свою долю нашел, свою женщину… И ты тоже смотри, Мотечка, мать без меня не обижай. Люби ее, береги. Понял меня, внучок?

– Понял, бабушка, понял… – послушно кивнул Матвей, и Аня взглянула на него благодарно. Молодец, мол, спорить не стал.

– Ну все… Вроде бы все сказала. Убирай, Нюрочка, со стола. Что-то устала я, прилечь хочу…

Вскоре мама уснула, а Матвей засобирался домой. Аня пошла его провожать до автобуса. И денег сунула, как всегда. Будто ей очень неловко было. Да и Матвею тоже неловко. Поморщился, поежился, но взял. И ладно, слава богу… Трудно ему там живется, в боях за кухонные квадратные метры, что уж там говорить… И дорогу свою в жизни пока не нашел, как мама давеча говорила.

Обратно бегом бежала, сама не понимая, почему. Будто в спину кто подталкивал. Зашла в дом, подошла к маминой кровати…

Она уже не дышала, лежала спокойная, с тихой улыбкой на лице. Во сне умерла.

Опустилась перед кроватью на колени, заплакала. Но чувствовала, что плачет легко. Что нет на душе тяжести. Что мама так хочет… Ведь не зря она ее к этому готовила все последние дни. Мол, я хорошо ушла, счастливо, и не надо по мне горевать. Я же там со своим Пашей встречусь – о чем горевать-то?

Глава II

– Соня… Сонюшка… Что ж ты меня не дождалась… Погоди, и я тоже скоро… Совсем скоро к тебе приду… Погоди, Сонечка…

Иван склонился к отцу, нерешительно тронул его за плечо. Наверное, разбудить бы надо, если что-то тяжелое снится. Вон как голова по подушке мечется. И стонет так жалобно, и все какую-то Соню выкликает…

– Пап… Проснись… У тебя опять приступ, наверное. Давай я тебе лекарство дам, пап…

Отец вздрогнул, чуть приоткрыл глаза, глянул на Ивана так, будто и не узнал. Будто и не рядом с ним был, а где-то далеко, очень далеко. Потом произнес с досадой:

– Чего тебе, Ваньша? Зачем разбудил? Не надо, я спать буду, не мешай…

– Извини, пап. Просто ты стонал во сне, все время Соню какую-то звал…

– Почему – какую-то? Это моя жена…

– Так маму же Зиной звали, пап!

– Твоя мама – это моя вторая жена, Ваньша. А первую мою жену Соней звали. Я ведь тебе рассказывал, забыл, что ли?

– Да, забыл… Прости, пап. Давно это было.

– В том-то и дело, что давно… Очень давно. А сердце все равно помнит. Соню мою помнит… Зачем ты меня разбудил, а? Я ведь там с Соней так хорошо разговаривал… Мне к ней уходить пора, Ваньша, к ней… Вернее, встретить ее надо… Я первый должен…

– Где встретить, пап? Что ты такое говоришь?

– Там встретить… Ухожу я, сынок. Да ты и сам понимаешь, что ухожу. Не мешай мне, слышишь? Иди и своими делами займись. Чего ты сидишь все время со мной, спокойно помереть не даешь. Иди, Ваньша, иди… Я уж сам как-нибудь…

Отец отвернул голову к стене, снова закрыл глаза. Иван промокнул салфеткой его влажный лоб, вздохнул тихо. Только и остается теперь – вздыхать… Потому что ничего уже сделать нельзя. Ничего, совсем ничего! И врач так сказал, провожая их из больницы, – мол, сделали, что могли. Медицина бессильна. Готовьтесь к худшему, мужайтесь…

Хороший совет – мужайтесь. Только он вряд ли кому-то хоть когда-то помог. Как можно мужаться, если сидишь рядом с близким человеком и видишь, как он на твоих глазах умирает? Если внутри все криком кричит, а ты должен мужаться? Глупости какие-то, ей-богу…

Тихо скрипнула за спиной дверь, и услышал, как Лена спросила шепотом:

– Ну что, Вань? Как папа? Спит, да?

Иван ничего не ответил, только рукой махнул – уйди, мол. Наверное, слишком досадливо получилось, потому что Лена проговорила обиженно:

– Я ведь только спросила, что ты… Уже и спросить нельзя…

Обиделась. Нашла время. Хотя вроде понимать должна, ведь не чужая женщина, а жена все-таки.

Отец вдруг снова открыл глаза, посмотрел на него внимательно, будто сумел прочитать его мысли. И проговорил виновато:

– Вот же, все никак не помру… Хотя уж давно мой срок вышел. И по болезни, и по старости. Измучил я вас, да? И Лена нервничает, и Катеньке могу свадьбу испортить… Когда у нее свадьба-то?

– Через месяц, пап.

– А… Ну тогда не испорчу. Главное, чтобы день в день не совпало. Я уж скоро помру, Ваньша, скоро… Ты Лене так и скажи… Пусть не нервничает…

– Пап, перестань! Ну что ты? И вовсе Лена не нервничает! Она переживает за тебя, пап!

– Ладно, пусть будет так. И это… Вот еще что… Никаких обычаев и не вздумайте соблюдать, ладно? Считается ведь, что нельзя свадьбы играть после того, как в семье кто-то помер… Целый год нельзя… Катеньке теперь и замуж не выйти?

– Пап, ну не надо, прошу тебя… Ты же скоро поправишься, пап! Ты встанешь еще, вместе с тобой будем Катю замуж отдавать! И врач так сказал…

– Не ври, Ваньша. Не умеешь ты врать. Знаю я, что он тебе сказал. Да ты думаешь, я боюсь помирать, что ли? Нет, Ваньша, не боюсь… Я и сам знаю, что пора пришла. Вон и Соня меня позвала… Нет, что ты, Ваньша, я же радуюсь… Наконец-то мы с ней там встретимся… Там ведь никто никаких обид не знает, не помнит. Там души друг другу радуются, потому как освободились от всех земных долгов. Кто перед кем да за что виноват – уж не считается… Так что не переживай за меня, Ваньша, не надо. Иди, я спать буду.

– Ну чего ты меня от себя гонишь, пап? Не пойду я…

– Иди, я сказал! Лучше к жене пойди, больше пользы будет. Слышишь, она на кухне посудой гремит? Сердится… А это нехорошо, когда жена сердится, Ваньша. Нехорошо…

На кухне и впрямь что-то громыхнуло. Иван встал, шагнул к двери, не скрывая досады, – да что это такое? Понятно, что Лена нервничает, но зачем уж так свое настроение демонстрировать?

Зашел на кухню, попросил раздраженно:

– А потише нельзя, Лен?

– Извини… Я случайно сковородку на пол уронила, Вань. С утра из рук все валится, извини. Ты думаешь, я из-за Павла Семеновича не переживаю, что ли? Да еще больше твоего переживаю, может быть!

– Вот именно – может быть… А может и не быть…

– Ну что ты к словам придираешься, Вань? И не надо на меня так смотреть… Твой папа хорошую и долгую жизнь прожил, как говорится, дай бог каждому. И вообще… Я разве виновата, что все так совпало? И болезнь Павла Семеновича, и Катина свадьба… А вдруг он аккурат перед днем свадьбы умрет? Что тогда будем делать, а?

– Что, что… Хоронить будем вместо свадьбы, вот что…

– Ну почему ты опять сердишься, Вань? Что я опять не так сказала, а? Ну скажи, в чем я перед тобой провинилась?

– Да при чем тут ты, Лен… У меня отец умирает, а ты все о себе… В чем виновата и в чем провинилась… Да ни в чем, Лен! Просто… Неужели трудно понять, что… Да ну, не хочу даже объяснять…

– Зря ты так, Вань. Я очень хорошо отношусь к Павлу Семеновичу, ты же знаешь. И всегда хорошо относилась, и всегда с ним прекрасно ладила. Но дочь мне тоже дорога, ты пойми! Я за нее волнуюсь и переживаю: вдруг ее свадьба расстроится? Ведь гости уже приглашены, за аренду кафе деньги внесены… И сваты им путевки в свадебное путешествие уже купили… Очень дорогие путевки, между прочим, нам с тобой такие суммы никогда не потянуть! И что теперь будет, если… Если Павел Семенович вдруг перед самой свадьбой… Что мы сватам объяснять будем, а?

– Да что объяснять… Так и будем объяснять, Лен. Они что, не люди, не поймут?

– Они не простые люди, Вань. Они очень обеспеченные люди, понимаешь? Можно сказать, люди другого сорта. И отношение к жизни у них совсем другое. И я очень рада, что наша Катя попадает в такую семью! Хоть другую сторону жизни познает, не ту, которая нам досталась, Вань.

– А нам что, плохая сторона жизни досталась, по-твоему?

– А разве хорошая? Да ты посмотри, как люди сейчас живут, посмотри… На каких машинах ездят, в каких домах живут… На каких курортах отдыхают, в конце концов… Неужели ты за нашу дочь не радуешься, Вань?

– Не знаю, Лен… Если честно сказать, как-то не очень. Мне этот Олег, ее жених, совсем не нравится. Бездельник он, избалованный родительскими деньгами. Наглый, хамоватый. Не понимаю, как наша Катюша могла в такого влюбиться?

Лена посмотрела на него очень внимательно, усмехнулась. Долго молчала, будто решала, стоит ли продолжать этот разговор. Потом произнесла с тихой иронией:

– Экий ты у меня идеалист, Ванечка… Все любовь тебе подавай, надо же.

– Хочешь сказать, что Катя по расчету замуж выходит, да?

– Ну, по расчету или по любви, это уже не имеет значения… Да и какая разница, в общем? Просто у нашей дочери голова на плечах есть, и она очень хорошо работает, вот и все. Девочка видит перспективы жизни, в облаках не витает, слава богу.

– Что-то я не пойму, Лен… Так любит наша Катя Олега или не любит? Или все же по расчету замуж выходит?

Лена вздохнула и глянула на Ивана так, будто устала от его непонятливости. Потом проговорила почти весело:

– Как сказала героиня в одном известном хорошем фильме – по расчету очень даже можно! Главное, чтобы расчет был правильным! Да и что ты вообще привязался ко мне с этим расчетом, Вань? Если тебе так приспичило, сам и спроси у Кати! Мы ж ее не силой под венец ведем, так ведь? Она уже взрослый человек, сама все решила! А нам с тобой только и остается, что радоваться ее правильному решению! Вот сам ее спроси обо всем, спроси!

– И спрошу… Обязательно спрошу. Так прямо и спрошу, да…

Лена вдруг свела брови к переносице, задумалась. Глянув на Ивана, произнесла осторожно:

– Вообще не надо бы тебе ни о чем таком ее спрашивать… Погорячилась я с подобным советом. Лучше не надо, Вань…

– Почему?

– Да потому… Не надо сбивать ее с правильной дороги, сеять сомнения. Я ведь знаю, как ты умеешь в душу залезть со своей философией счастливого бессребреника. Не надо…

– Да я и не собираюсь ее сбивать… Я просто спрошу… Если она уверена в том, что делает, ее ничем не собьешь. Взрослая уже девица, скоро двадцать пять исполнится.

– Вот именно – слишком взрослая… В девках просто до неприличия засиделась. Давно уже замуж пора, детей рожать пора. Да ты радоваться должен, что дочь наконец семью обретет, а ты! Любовь ему подавай, надо же…

– Лен… А ты любила меня, когда замуж за меня выходила? Ведь тебе было двадцать пять, как и Кате сейчас… Или тоже на что-то рассчитывала?

– Ой, да не смеши меня, Вань! На что я могла рассчитывать? Что у тебя было-то, господи? Только и было, что этот отцовский дом… Велико богатство, ага! Еще и неизвестно, кому он в наследство достанется! Набегут твои братья и сестры, начнут делить…

– Не набегут, не бойся. Никто ничего не будет делить. Они давно решили, что этот дом наш с тобой. Я не просил, сами так сказали. Если я с отцом до его последних дней прожил, то… Я же младший, так положено было, значит…

– Ой, да мало ли чего они там сказали! Вот погоди, погоди… Отец еще жив пока… А потом… Так все потом поменяется, что руками только разводить в недоумении будешь! Погоди, выкинут нас еще из этого дома, не постесняются! Когда дело до дележа наследства доходит, с каждым родственником приходится будто по-новому знакомиться! Будто он и не родственник, а чужой тебе человек… Погоди, Вань, погоди, увидишь все своими глазами! Я ж говорила тебе, чтобы ты попросил папу завещание на дом написать, но ты же у нас такой, ты в людей веришь, в доброе отношение к тебе родственников! А я…

– Лена! – перебил он ее нетерпеливо. – Ну что ты говоришь, перестань, пожалуйста! Ну почему ты всегда так…

– Как, Вань? Как?

– Почему ты заранее о людях плохо думаешь?

– Потому что я реалист, Вань. А ты идеалист, весь в папу пошел. И вообще, давай прекратим этот разговор бесполезный… Все равно я тебе никогда и ничего не докажу, ты же упертый, как баран! Скажи лучше – ужинать будешь?

– Нет, не хочу… Кусок в горло не лезет. Лучше дай мне что-нибудь, я отца накормить попытаюсь. Кашу какую жидкую, что ли…

– Может, бульон?

– Ну, давай бульон…

Иван вошел к отцу, держа на подносе чашку с бульоном. Спросил тихо:

– Не спишь, пап?

– Нет… – с трудом повернул тот голову на подушке.

– Может, поешь тогда? Смотри, какой хороший бульон. Давай проглоти хоть несколько ложек.

– Не могу, Ваньша… Не надо. Убери. Лучше поговори со мной чуток. Вернее, послушай… Мне бы рассказать тебе надо… Успеть надо…

– Да ты не волнуйся, пап! Я рядом, я никуда не уйду. Я слушаю, говори…

– Сейчас. С духом соберусь только. Хотя ничего нового и не услышишь, но мне надо… Чтобы ты понял меня… И чтобы Соня поняла, да…

Иван испуганно глянул на отца – опять бредит, что ли? Опять Соню вспоминать начал…

– Соня ведь тоже меня слышит, да. Это я больше для нее рассказываю, но и ты тоже послушай… Как все было…

– Я слушаю, пап. Слушаю.

– Ага, ага… С чего бы начать, дай сообразить. Ты ведь знаешь, Ваньша, что я тебе не родной отец. И Коле, и Лизе с Настенькой – не родной… Тебе всего три годика тогда было… Слабенький такой, совсем доходяга, едва на ножках держался. Не помнишь ничего, конечно…

– Ну зачем ты об этом, пап? Знаешь ведь, что ты нам родней родного! Что мы все тебя любим…

– Да я не об этом. И не перебивай меня, пожалуйста. Дай рассказать…

– Прости, пап, не буду больше перебивать. Рассказывай.

– Да. Я с самого начала начну. Я ведь очень счастливо жил, пока в ту командировку не уехал. Сюда. На Урале я жил… Жена у меня была любимая, Сонечка. Ох как же я ее любил. Ваньша, как любил! И она меня тоже! Душа в душу жили, друг на друга нарадоваться не могли. Я и не думал, не гадал, что смогу вот этак-то… Чтобы из командировки да к Соне своей не вернуться… А судьба, видать, по-своему нами располагает и не спрашивает, чего мы хотим, а чего не хотим. Ну да ладно… Опять меня куда-то не туда понесло… Погоди, с мыслями соберусь… Дай-ка мне водички глотнуть, Ваньша!

Иван поднес к его губам кружку с водой, просунул руку отцу под голову, приподнял слегка, и тот сделал несколько жадных глотков. Потом продолжил тихо:

– Приехал я, стало быть, сюда, пришел к председателю. Я, говорю, тот самый и есть, механизатор с Урала, буду учить ваших ребят с новыми комбайнами управляться. А председатель обрадовался – давно, мол, тебя поджидаем! Только надо придумать, куда ж тебя на постой определить… Это ничего, что я тебя в бедную избу отправлю? Там баба-бедолага одна с четырьмя детишками мается, заработать толком не может, потому как больная насквозь вся. А за постой ей копеечка полагается… Хоть подкормится маленько на казенных деньжонках. Ты как, не побрезгуешь, мол? Я ему и ответил – из-за чего ж не помочь… Куда укажешь, туда и пойду на постой. Так я у вас и оказался, Ваньша… И подумать не мог, чем дальше все обернется…

Отец замолчал, улыбнулся слабо. Потом продолжил, не торопясь:

– Ну, вот… Зашел я в избу, увидел всю обстановку своими глазами… Нищая была обстановка, чего уж там говорить. Зинаида стоит у печи, похлебку готовит. Худая, болезная, подглазья темные, как омуты. Поклонилась мне в пояс, да сама же и обомлела от смущения. И руки не знает, куда девать, голову в плечи втянула. А вы сидите за столом вчетвером, мал мала меньше, похлебки ждете. Глаза у всех такие голодные… Ты, помню, самый младший, сполз со скамьи, приковылял ко мне кое-как, ухватился за коленки, голову поднял, глянул в самое сердце… Говорить-то еще не умел, только лепетал что-то жалостное. А потом Коленька ко мне подошел, спросил тихонечко: «Дядя, а ты с нами жить будешь?» А девчонки, Лиза с Настей, ничего не спрашивали. Сидели, стеснялись. А я так растерялся поначалу… Что делать-то, как быть? То ли за стол садиться, то ли бежать от этого горюшка, куда глаза глядят… Ведь жалко было на вас глядеть, сердце разрывалось, ей-богу. Я и не смог за стол сесть… В магазин побежал, купил всего, что там было. Хлеба, сахару, баранок… Пряников, конфет… Все, что глаза видели, то и покупал без разбору. Едва потом до дому все это доволок, вывалил на стол – ешьте… Вы и наелись так, что потом болели неделю, у всех животы крутило. Помог, называется, ага… Зина, когда чуть осмелела, даже ругала меня… Хорошая была у вас мать, добрая.

– А я ее не помню совсем… – виновато произнес Иван, отводя глаза.

– Так тебе ж всего пять годков и было, когда она умерла! Лизе было семь, Насте десять, а Коле двенадцать. Маленькие еще… А Зина тихо померла, незаметно как-то. Она вообще такая была – скромная, незаметная. Работой с детства надорванная. Как еще умудрилась четверых родить – не понимаю. Муж у нее, родной ваш отец, суровым был человеком, рассказывали. Поколачивал ее почем зря. Еще и водку пил беспросветно. Все пропивал, не жалел. И вас тоже не жалел. Как раз в тот год и помер, когда ты родился. Да и Бог ему судья, что ж… Он перед Богом за все грехи ответил. Как так можно было жить мужику, если четверо детишек на свет произвел? Не понимаю…

– А почему ты с нами остался, пап? Почему к своей жене не уехал? Ты ж ее любил, сам говоришь…

– Так я и собрался уезжать, как только срок моей командировки вышел… У двери уж стоял, прощался. А вы как все заревете в голос, будто по покойнику! Ты так вообще… В колени мои вцепился, не отпускаешь. Я ручонки твои хочу разомкнуть и не могу… Только сердце себе напополам рву. И Зина тоже ревет… Не смог я уехать. Не смог. Думал, умру по дороге, если уйду…

– Остался, значит?

– Да. Остался. Соне своей письмо написал. Так, мол, и так, прости меня, жена любимая. Получается, что другую судьбу себе нашел. И жену другую. А что я еще мог ей написать? Так и получилось, что променял Соню на Зину… Хотя любил Соню всем сердцем…

– Выходит, ты нашу маму пожалел просто?

– Да, пожалел. Это правда. И вас тоже пожалел. И это правда, сынок. Иногда жалость бывает сильнее любви, ничего не поделаешь. А ты что, за мать сейчас обиделся, да?

– Нет, что ты. Хоть два года она пожила счастливой. И потом… Ты же нас один растил, когда она умерла. Тебе ведь нелегко это далось, я думаю. Да ты вообще у нас отец-герой, пап…

– Ну, уж и герой! О чем ты говоришь, сынок! Это ж обычное дело для каждого мужика – детей вырастить.

– А скажи, пап… Ты говоришь, письмо своей жене написал… Она тебе потом ответила что-нибудь?

– Нет. Не ответила. Но это мою Соню знать надо… Она такая была, гордая. Так до сих пор и не знаю, то ли простила меня, то ли нет… Да и некогда мне было об этом думать, надо было вас растить, в люди выводить. И в этом ты прав, пожалуй… По тем временам нелегко это было, конечно. Да еще и одному, без подмоги…

– Да, пап, нелегко, я понимаю. И мы все тебе очень благодарны, правда.

– Спасибо, сынок. Я тоже горжусь, что всех вас выучил в институтах, все себе специальность по душе выбрали. Ты у меня лесотехнический окончил, Лизочка – педагогический, Настя на врача выучилась, а Коля для себя политехнический в свое время выбрал. Только они в городе все остались, а ты вернулся, со мной живешь…

– Да, я сразу так и планировал, пап. В городе с дипломом лесотехнического и делать нечего. А тут я при деле…

– Да. Лесничий в любой местности – человек уважаемый. Я очень рад за тебя, сынок. И что ко мне вернулся, тоже рад. В свое время ты меня от себя не отпустил, а теперь я тебя от себя не отпускаю, выходит… Мои последние дни с тобой пройдут, и глаза именно ты мне закроешь. Судьба, значит… Жалко только, что я Соню так и не увидел, прощения у нее не попросил…

– Пап… А ты совсем не знаешь, как она дальше жила? Может, замуж вышла и счастлива?

– Не знаю, Ваньша. Даже не знаю, жива ли. Только чувствую, будто зовет она меня… И вину перед ней чувствую, тяжким камнем на сердце лежит… Да я как раз об этом и хотел с тобой поговорить, сынок, просто издалека начал, чтобы ты понял меня правильно. Просьба у меня к тебе будет большая, Ваньша. Уж не откажи, обещай, что выполнишь.

– Обещаю, пап… Все, о чем попросишь, все сделаю…

– Спасибо. Спасибо, сынок.

– А что за просьба, пап?

– А, ну да… Я ж не сказал… Ты вот что сделай… Ты съезди к ней, повинись от моего имени, ладно? Я и сам все время думал об этом, да теперь поздно уже, не смогу… Раньше надо было. А ты съезди… Скажи, что я никогда ее не забывал, что всегда любил… Обещаешь?

– Обещаю, пап. А куда ехать, скажи?

– Там, на листочке в моем блокнотике, адрес записан… Найдешь потом в ящике стола. Как меня похоронишь, так сразу и поезжай. Поселок наш Снегири назывался, может, сейчас и переименовали уже. Да ничего, найдешь…

– Найду, пап. Обещаю.

– Ну, спасибо тебе, Ваньша. Уважил. Верю, что ты цену своему обещанию знаешь. Ты у меня всегда такой был. Мужик сказал, мужик сделал. Верю…

Дверь за спиной чуть скрипнула, и будто тень пробежала через полоску света из коридора. Иван догадался – Лена за дверьми стояла, все слышала. Глянул на отца виновато – тоже ведь понял, наверное…

– Ты иди, Ваньша, иди. Видишь, она волнуется да нервничает. Мы тут с тобой секретничаем, а ей обидно, наверное. Да и мне отдохнуть надо… Иди, Ваньша, иди, успокой жену…

Лена на кухне встретила его сердитым настороженным взглядом, спросила тихо:

– Он что, опять бредил сейчас? Куда это он просил тебя съездить? К какой еще Соне? А ты слушаешь еще, киваешь, обещаешь чего-то…

– Да, обещаю, Лен. Обещаю и сделаю.

– И кто такая эта Соня, интересно мне знать?

– Жена его бывшая. Которую он оставил ради нас. Пожалел нас, понимаешь?

– Ну, когда это было… Сто лет прошло… Даже звучит нелепо – давным-давно свою жену бросил, а теперь, значит, прощения попросить решил! Надо же, сантименты какие…

– Лен, перестань… Не надо так сейчас говорить…

– Да как?

– Таким вот тоном насмешливым – не надо. Тем самым ты проявляешь неуважение к моему отцу. Неужели ты сама этого не понимаешь, Лен?

– Господи… Забот у меня больше нет, ага… И без того кручусь по дому с утра до вечера, как белка в колесе, еще и понимать всех должна…

– Между прочим, ты в его доме крутишься, если на то пошло. Это отца дом, ты не забыла?

– Да что я такого сказала, что? Почему ты на меня волком смотришь? Уже и спросить ничего нельзя, да?

Не дав ему ответить, Лена повернулась и быстро вышла из кухни. Слышно было, как скрипнули лестничные ступени – наверх ушла, на второй этаж, в спальню. Обиделась. Ну и ладно, пусть… В конце концов, не он этот дурацкий разговор затеял, сама напросилась. Да и время уже позднее, пора спать ложиться. А утро, как говорят, все обиды стирает, оставляет их в пережитом дне. Ничего, помирятся…

Заглянул в комнату к отцу, прошел к его кровати на цыпочках, прислушался.

Спит вроде. Пусть спит…

Перед тем как подняться в спальню, постоял немного на крыльце, поеживаясь от холода. Ноябрь нынче какой-то странный… Земля вроде промерзла, а снег никак не выпадет. Все кругом будто замерло в ожидании – когда же, когда… Все устали от межсезонья: и природа, и люди. Надо идти спать… Может, завтра небеса все же расщедрятся на первый снежок?

Лена лежала на своей половине кровати, плечи ее подрагивали слегка. Вот всхлипнула тихо, но так, чтобы он все же услышал. И проникся чувством вины: мол, я плачу из-за тебя, а ты молчишь… И не совестно тебе нисколько…

Да совестно ему, совестно. Обидел жену. Надо мириться, он понимает. Как там французы мудрые говорят? Если женщина не права, надо попросить у нее прощения? Он не француз, конечно, и нисколько не мудрый, но надо признать, что в этой французской присказке что-то есть…

– Ленусь… Ну прости меня… Был неправ, немного погорячился. Прости… – огладил он ладонью ее белое круглое плечо. – Ты тоже пойми, каково мне сейчас, Лен. Отец умирает, а я ничем ему помочь не могу, от бессилия нервы не выдерживают. Ну все, Лен, хватит, хватит…

Лена ничего не ответила, но всхлипывать и дрожать плечом перестала. Так и не повернувшись к нему, протянула руку, выключила настольную прикроватную лампу. Вскоре он слышал, как она посапывает слегка. Уснула…

А он долго не спал, вглядывался в темноту, перекатывал в голове грустные мысли. Много их было, этих мыслей. И не мыслей даже, а чувственных ощущений. И вовсе не хотелось придавать этим ощущениям форму законченных мыслей… И вопросы самому себе задавать… Почему, например, они с Леной рядышком в одной постели лежат, но будто бы пропасть меж ними холодная? Хотя, может, у всех так бывает. С годами остывает общее супружеское пространство как земля в межсезонье. И ничего с этим поделать нельзя…

* * *

Утром Иван зашел к отцу и сразу понял, что он умер. Выражение лица было особое – спокойное и умиротворенное. Скорее всего, во сне умер, как все добрые люди. Просто тихо ушел, никого своей кончиной не потревожив…

– Хорошо, что не перед самой свадьбой Павел Семенович умер! Теперь ее откладывать не придется! – с явным облегчением в голосе проговорила Лена и быстро прижала ладонь ко рту, испуганно покосившись на Ивана.

Он глянул на нее с обидой, но ничего не сказал. Что тут скажешь? Ругаться в такой день, что ли?

– Прости меня, Ванечка… Ну прости… – виновато проговорила Лена, понимая свою оплошность. – Конечно же, я понимаю твое горе, Ванечка… Я тоже очень любила Павла Семеновича, ты же знаешь. И он ко мне хорошо относился… Ну прости меня, Вань!

Катя вышла из своей комнаты, как была, в пижаме. Спросила сонно:

– Мам, пап… Чего у вас такие лица печальные? Случилось что-нибудь, а я не знаю?

– Дедушка умер, Катюш… – тихо произнес Иван, глядя в окно. – Вчера вечером я еще с ним разговаривал, а сегодня зашел… И все… Умер…

– Ой, пап… Да что ты… – поднесла ладони к дрожащим губам Катя, собираясь заплакать. – А я… Я ведь вчера поздно домой пришла, вы с мамой уже спать легли… Хотела к деду зайти, но потом подумала: чего я его будить буду? Надо было зайти, наверное… Ой, как мне дедушку жалко, ну как же так-то, а? Даже попрощаться с ним не получилось! Но откуда ж я знала, что он этой ночью умрет…

Катя заплакала тихо, потом повернулась и ушла к себе. Лена проговорила деловито и немного осторожно:

– Надо всех родственников обзвонить, Вань, пусть едут… Ты сам будешь звонить или как? Если тебе трудно, я могу позвонить… И вообще, столько всего надо сделать! И похороны организовать, и отпевание заказать, и поминки… Надо что-то делать, Вань! Ну что ты стоишь и молчишь, будто меня не слышишь? Очнись, Вань!

Ему казалось, и впрямь плохо слышать стал и не совсем понимает, что происходит. Осознание утраты сдавило обручем голову, и голос Лены звучал откуда-то издалека раздражающей нотой. И потом, когда съехались все родственники, брат Николай, сестры Лиза и Настя, он никак не мог войти в это осознание утраты и горя. Сам себе казался заведенным механизмом и будто сторожил в себе ту самую пружину, которая приводила механизм в действие, – не сломалась бы раньше срока…

Как это ни странно, отпустило его во время отпевания. Все собрались в небольшой церковке, стояли плечом к плечу, смиренно опустив головы. И он будто заново увидел их всех, родных и любимых… Вот брат Николай стоит – высокий, седой, красивый. Рядом жена его Света то утирает глаза платочком, то крестится истово. А вот сестренки, Лиза и Настя, рядышком стоят, плечом к плечу. За их спинами мужья – Сережа и Вадим… Знакомые лица, родные. А где же Катя, что-то не видно ее? Ах, да вон она… Рядом с Олегом стоит, с женихом. Видно, что Олегу скучно здесь находиться, переминается с ноги на ногу в нетерпении. Хоть бы совесть поимел, торопыга! И что Катя в нем нашла, никогда этот Олег ему не нравился… Мажор местного разлива. Но возражать ведь не будешь, это ж Катя так решила – замуж за него согласилась пойти. Да и ладно, что ж. Лишь бы он не обидел ее потом, милую доченьку…

Батюшка старательно выпевал слова заупокойной молитвы, свечи кругом потрескивали, а его мысли почему-то неслись себе и неслись. Туда, вглубь неслись, в память… Увидел вдруг Катю, маленькую еще, пятилетнюю. Такую, какую нашел тогда в лесу…

Обход лесопосадок он делал, проверял, прижились молодые деревца или нет. Как и положено лесничему по его службе. Уже обратно шел, к поселку, как вдруг услышал – плачет невдалеке кто-то. Сначала подумал – птенец из гнезда выпал, пищит… Потом прислушался – нет, вроде непохоже. Пошел на этот писк осторожно и вскоре обнаружил под кустом боярышника девчонку. Маленькую, испуганную, насквозь зареванную. Она уже и громко плакать от страха не могла, только попискивала жалобно. Присел на корточки, спросил тихо, чтобы еще больше не напугать:

– Ты как здесь? Потерялась, да? Как тебя зовут, скажи?

– Я Катя… Я в садике была и через дырку в заборе убежала…

– А зачем ты убежала, Катенька?

– Белочке хотела орешков отнести… Я шла, шла, и все никак белочки не было… А потом я обратно пошла… И заблудилась… Я так устала, дяденька, даже ножки больше идти не хотят. А еще я кушать очень хочу…

– Что ж, понятно… А у меня вот тут бутерброд припасен с сыром… Будешь?

– Да, буду…

– А на ручки ко мне пойдешь?

– Да, пойду…

– Вот и молодец! Давай, иди сюда… Я тебя понесу, а ты пока бутерброд ешь. Куда тебя отнести? Домой? Или обратно в садик?

– Не знаю, дяденька… – невнятно проговорила девчушка с набитым ртом. – Как вкусно… Я так сильно кушать хочу…

– Ладно, давай сначала из лесу выйдем, потом сообразим, куда тебя отнести…

– Лучше в садик, дяденька. Может, так мама не узнает, что я убежала. Она сильно ругаться будет. Знаете, какая у меня мама строгая?

– Конечно, будет ругаться… А как же? В другой раз уж ты не ходи одна белочку кормить, ладно? Только вместе с мамой. Или с воспитательницей. Поняла меня?

– Да, поняла… Я правда так больше не буду, честное слово! Я так испугалась, дяденька…

– Меня дядей Ваней зовут. А тебя Катенькой, стало быть. Хорошее у тебя имя, очень хорошее. Вот и познакомились, Катенька. Значит, сначала в садик пойдем, да?

– Ага…

Около детского сада уже наблюдалось большое волнение – стояла милицейская машина, народ бегал туда-сюда.

– Ну вот… Кажется, тебя уже давно потеряли… А это не твоя мама там у милицейской машины стоит?

– Моя…

Женщина, в которой Катя признала маму, вдруг обернулась. Лицо ее было таким испуганным и заплаканным, что он торопливо шагнул к ней, протягивая с рук ребенка:

– Вот, не волнуйтесь. Она нашлась, в лесу заблудилась… А я как раз после обхода шел.

Женщина молча схватила дочь, прижала ее к себе изо всех сил и, кажется, даже дышать перестала. Только две крупные слезы скатились из-под сомкнутых ресниц, и горло дернулось в нервном спазме.

– Ну все, все… – осторожно погладил он ее по плечу. – Все закончилось, успокойтесь… Все хорошо уже.

– Да, спасибо вам… А вы кто? Как вы ее нашли?

– Я лесничий, я с обхода шел, – повторил он терпеливо. – Вообще-то лесник должен был обход делать, да приболел…

Он уж не стал уточнять, что лесник Федор Васильич вовсе не приболел, а просто не мог с утра с постели встать по причине большого похмелья, но ведь это и неважно было, в общем? К тому же Катина мама на него вдруг так посмотрела, что пришлось от смущения глаза опустить.

– А как вас зовут, уважаемый лесничий? Можно узнать?

– Иваном меня зовут. То есть я Иван Павлович, если точнее…

– А меня Леной. И можно без отчества. Просто Лена.

– Тогда и я просто Иван…

– То есть Ваня?

– Ну да… Можно и так.

– А если я вас в гости приглашу, Ваня, не откажетесь? Должна же я вас отблагодарить как-то? Вы ж мою дочку спасли, можно сказать…

– Да что вы, какие могут быть благодарности! Не нужно ничего такого!

Новая знакомая Лена посмотрела так, что он еще больше смутился.

– А вы ведь меня сейчас обижаете, Ваня… В конце концов, я женщина, я вас в гости зову… – проговорила она немного насмешливо.

– А… Ну, извините тогда. Если так… Я просто не понял. Я приду, конечно.

Он видел, как у нее мелькнула озорная искорка в глазах, и снова смутился отчаянно. Вот же бестолковый какой, вот же увалень! И всегда таким был, и в институте, помнится, над ним ребята всегда подсмеивались. Ну что делать, если не умеет он этого? С детства свое стеснение так и не переборол. Хотя оно ему жить не мешало, если по большому счету. Жил себе и жил. На работу ходил, дом новый вместе с отцом строил… Некогда было по гостям ходить да в реверансах с дамами раскланиваться!

– Тогда я вас жду вечером… Мы с Катей вас ждем… Дом около школы, справа, там еще мальвы такие высокие под окнами растут. Маленький такой домик. И забор покосившийся…

– Знаю. Найду. В этот дом всегда поначалу новеньких учительниц селят.

– Ну, стало быть, я та самая новенькая учительница и есть… Приходите часам к семи, я успею ужин приготовить!

– Да, я приду. Спасибо…

Ровно в семь он уже сидел за столом в том самом маленьком домике с покосившимся забором. Слушал, как Лена говорит весело, накладывая ему в тарелку тушеной картошки с мясом:

– Ой, даже не знаю, как мы с Катюшей будем в этой халупе зимовать… Раньше следующего лета мне жилье и не обещают. Я ведь только приехала, буду в вашей школе математику преподавать. Пока только такое жилье выделили, совсем неказистое. Но и на том спасибо, что ж… Мне ведь на данный момент вообще податься некуда с дочкой. От мужа я сбежала, так уж получилось, ничего не поделаешь…

Лена замолчала, будто ждала от него уточняющих вопросов. Но он тоже молчал – из деликатности. Потом она продолжила все же:

– Разошлись мы с мужем, так вышло. Он очень жестокий человек, дочку совсем не любил… Даже своей не хотел признавать, вот что обидно. Да это и неинтересно, в общем… Я вижу, что вам неинтересно…

Он вскинулся было – отчего же да почему же, мол, и вовсе даже наоборот, но она опередила его вопросом:

– А вы, стало быть, местный лесничий?

– Да. Я после института в свой поселок вернулся. У меня здесь отец живет.

– А лесничему разве обязательно институт нужен? А я думала… Их обычно такими отшельниками представляют, бородатыми такими, с ружьем за плечами…

– Это вы лесничего с лесником путаете, наверное.

– А разве это не одно и то же? И чем же лесник отличается от лесничего?

– Ну, тут своя специфика, в двух словах и не объяснишь. У лесничего обязанностей больше, ответственности. Бумажной волокиты очень много, отчетов всяких…

– А, поняла. Значит, вы как бы начальник получаетесь, да? Хозяин лесничества, хозяин местности? А лесники – это ваши подчиненные?

– Ну, можно и так сказать…

– Какая у вас профессия замечательная, Иван! Все время в лесу, на природе!

– Ну, не все время, допустим… Бумажной волокиты тоже хватает.

– Да, ее везде хватает. Я вон тоже все время с тетрадками сижу, устаю страшно иногда. А вы один живете или с семьей?

– Я с отцом живу…

– Только с отцом? Не женаты разве?

– Нет…

– И никогда не были женаты?

– Нет. Не был.

– А почему?

– Да так получилось, что ж… Не встретил пока ту самую…

Он снова смутился, да так сильно, что не мог поднять глаза на свою собеседницу. Даже сердился слегка – чего она допрос ему устроила? Он же не спрашивает про ее бывшего мужа, как она с ним жила! И вообще… Загостился уже, хватит. Пора и честь знать…

– Я вас обидела, Иван, да? – вдруг мягко спросила Лена. – Да вы не обижайтесь на мои вопросы, просто мне очень хочется про вас все знать… Я, как все женщины, весьма любопытна. И мне здесь очень одиноко, даже поговорить не с кем. Вы же не обижаетесь, правда?

– Нет. Не обижаюсь.

– Вот и хорошо… Тогда давайте на «ты» перейдем? Что ж мы сидим и выкаем друг другу, нехорошо как-то.

– Давайте, если вам так больше нравится… Я не против. То есть… Давай на «ты»… Что-то я твоей дочки не вижу, где она?

– К соседской девочке поиграть пошла. Я ей не сказала, что ты в гости придешь. Иначе бы она с коленок твоих не слезла, так ты ей сильно понравился. Весь день сегодня рассказывала мне, какой хороший дядя ее в лесу под кустом нашел.

– Да я не против, пусть бы не слезла с коленок… Я люблю детей, они все забавные такие.

Лена улыбнулась, посмотрела на него очень внимательно. Потом нахмурила лоб, будто собираясь с мыслями или никак не решаясь что-то сказать. Вскоре произнесла осторожно:

– А пригласи нас с Катей в гости, Иван? Просто в гости… У нас ведь пока никаких знакомых здесь не образовалось, не к кому даже в гости сходить! Я пирог принесу. Я умею… Ты с чем пироги больше любишь, скажи?

– Да мне все равно, с чем… Приходите. Приходите с Катюшей, конечно.

– Тогда мы придем в субботу вечером, ладно? Самое хорошее время для гостей!

– Хорошо. Жду вас с Катей в субботу вечером. Я на соседней улице живу, дом такой двухэтажный, с балкончиком. Улица Лесная, пятнадцать.

– С балкончиком, говоришь? Как интересно… Тогда точно найдем, если с балкончиком.

В субботу они с отцом принимали гостей. Прибрались в доме, накрыли стол, запекли гуся в духовке. Отец поглядывал на него чуть насмешливо – давай, мол, старайся, ага… Если сам себе жену никак не найдешь, значит, она сама тебя будет искать, и не надейся, что в холостяках навеки останешься. Если Магомет не идет к горе, то гора сама придет к Магомету…

Лена отцу понравилась. И Катя сразу запала в сердце, он потом так и сказал:

– Хорошая девчоночка, светлая… Дедушкой меня назвала… И мать ее тоже в общем и целом… Нормальная женщина. Хорошая жена будет. Деловая, хозяйственная, хваткая. Женись, Ваньша, давно тебе срок вышел. Что мы как два бобыля живем. Женись…

Брат Николай и сестры, Лиза и Настя, тоже кандидатуру Лены одобрили. Настя даже прослезилась, услышав такую новость:

– Я так рада за тебя, Вань… Наконец-то у тебя семья будет! И дом свой будет… Это ведь твой дом, Вань, твоим всегда и останется. Я и Лизе, и Коле так скажу – хватит ездить сюда как на дачу! В любое время, когда нам захочется! Здесь теперь только Ванечка хозяин… Когда позовет в гости, тогда и будем приезжать…

– Да ну, Насть! – начал было он возражать. – Приезжайте, когда хотите! Лена вовсе не будет против!

– Нет, Вань. Неправильно это. Она теперь здесь хозяйка. Привыкай, Вань, к новой жизни. Надеюсь, Лена папу нашего не обидит… Да и ты не позволишь, я думаю.

Отец и сам принял новые правила жизни, то есть принял в дом Лену как полноправную хозяйку. Даже переселился со второго этажа в маленькую комнату под лестницей, чтобы не мешать молодым. С указаниями да советами не лез, только возился целыми днями с Катей. Сам уводил ее по утрам в детский сад, сам забирал, кормил ужином, спать укладывал. Даже колыбельные пел низким бархатным баритоном и сказки читал с удовольствием. Иногда у него сердце обрывалось, когда он слышал эту колыбельную из своего детства – отец ему тоже ее напевал, бывало…

Как у нашего кота была мачеха люта,
Она била кота, приговаривала:
«Не ходи ты, коток, на чужой на шесток,
Приходи помогать, нашу люлечку качать…»

Катя тоже к отцу привязалась, называла его дедушкой. Все свои девчачьи секреты ему рассказывала… Лена даже ревновала ее иногда, спрашивала шутливо: «Ты разве больше дедушку любишь, чем свою маму?» На что Катя вполне серьезно отвечала, кивая: да, мол, больше люблю…

Впрочем, Лене было и недосуг такими мелочами заниматься – она очень быстро в роль хозяйки дома вжилась. И двух лет не прошло, как появились у нее в обиходе эти постоянные присказки – а что делать, мол, весь дом на мне держится. Кручусь как белка в колесе, с утра и до вечера. Устаю к вечеру, как собака. Так трудно бедной женщине с хозяйством справляться…

Никто и не раздражался на эти присказки. Жизнь текла себе и текла по своему распорядку, и как-то незаметно выросла Катя, превратившись из маленькой забавной девчушки в симпатичную русоволосую девицу. И даже кавалер у нее объявился – в восьмом классе еще. Олегом звали. Катя его отвергла, а он доказывал свой интерес, как умел. То окно в ее комнате камнем разобьет, то соперника-шестиклассника вусмерть отлупит, то всю ночь под окнами на мотоцикле будет гонять. Когда Катя после школы поступила учиться и собралась уезжать в город, Олег напился и орал на всю улицу, переполошив соседей: «Я все равно женюсь на тебе, Катька, поняла? Все равно женюсь!» Родители его потом Лене звонили, просили прощения за такое поведение сына. Как Лена говорила – с долей обиды просили. Чего это, мол, ваша дочка нашего сына так вероломно отвергла? Чем он ей не угодил, интересно?

Катя училась, сдавала сессии, приезжала к ним на выходные. На четвертом курсе приехала с новостью – к свадьбе готовьтесь, родители. Влюбилась, выхожу замуж за городского парня, домой после учебы не вернусь. А потом все расстроилось как-то, и о свадьбе Катя больше не заговаривала. Окончила свой институт, приехала домой, устроилась на работу к отцу Олега. Он сразу взял ее на должность финансового директора, не без протекции Олега, наверное. К тому времени семья Катиного кавалера уже весь поселок под себя подобрала – владела всем, чем можно владеть. Лесопилкой, бензозаправкой, двумя магазинами, парикмахерской, аптекой…

А через три года Катя объявила, что выходит замуж за Олега. Довольно грустно объявила, без радости в голосе. Будто так, между прочим. Еще и добавила про себя тихо: «Пусть не думает, что я без него тут пропала…»

– Кто не думает, доченька? – осторожно уточнил Иван. – Это ты сейчас про того парня, с которым у тебя не сложилось?

– Да какая разница, пап?

– Большая, дочка. Очень большая разница. Потому что нельзя выходить замуж только для того, чтобы кому-то доказать что-то.

– А я и не собираюсь никому ничего доказывать! Я выхожу замуж по любви! Ты же сам знаешь, как Олег меня любит!

– А ты?

– А что я? Жить буду, как жила, только замужем. Вот и все. И не надо больше ничего говорить, пап, пожалуйста! Не надо мучить меня вопросами… Я уже решила! Мы уж и заявление подали… И родители Олега просто счастливы.

– Конечно, они счастливы. Мол, наконец-то сын образумится. Надоели им его вечные пьянки-гулянки. Вроде взрослый уже человек, а ведет себя как юный мажор местного разлива.

– Пап, ну хватит, я же прошу тебя! Все уже решено, это мой выбор… А Олег со временем поменяется, вот увидишь! Он и мне обещал…

Как же, поменяется он. Вот и сейчас стоит рядом с Катей, переминается с ноги на ногу, лицо скучное, недовольное. Зачем тогда пришел, если не хочешь? Сюда ведь идти никого не неволят…

Батюшка громче начал произносить слова заупокойной молитвы, и прежние мысли умчались из головы испуганными птицами. В самом деле – не время и не место для воспоминаний. Еще раз обвел взглядом всех присутствующих. Подходит время прощания, стало быть. Прости, отец. И прощай… Обязательно исполню данное тебе обещание, обязательно съезжу к первой твоей жене, к твоей Соне… Последний поклон передам, прощения попрошу…

На кладбище дул сильный промозглый ветер, вороны пугливо носились над головой. Когда кладбищенские ребята забрасывали могилу землей, они сбились в тесную кучку как сироты – Николай, Лиза, Настя и он, самый младший. Очень хотелось поплакать, но постеснялся. Мужик все-таки. Далеко уж не молодой. И не тот маленький Ваньша, что ухватил чужого дядьку за коленки – не уходи, не оставляй меня, не надо…

На поминках Николай взял первое слово по праву старшего брата. Хорошо говорил, долго. Про то, как все они благодарны отцу, как много он для них сделал. Какой он был добрый, чуткий, внимательный. Только главного Николай не сказал, что отец им вовсе не родным был. Разве это главное на самом деле? Да и незачем всем присутствующим на поминках знать этот факт. И те, которые знали, уже забыли про это давно. Какое им дело до правды-то настоящей? Правды о том, что отец всю жизнь первую жену любил, не забывал о ней никогда. Любил, но любовью своей ради них пожертвовал. Нет никому дела до этого…

Когда все гости разошлись и остались за столом только близкие, Лиза проговорила тихо, обращаясь к нему:

– Дом этот теперь только твой, Ванечка… Никто из нас претендовать на него не будет, это я за всех говорю.

Николай и Настя кивнули – да, мол, подтверждаем. Настя добавила тихо:

– Папа никогда не говорил про завещание, но я знаю, что он так хотел… Да и по совести тоже… Ты ведь был последние годы с ним, Ванечка. У тебя на руках он умер, так что пусть все будет по справедливости.

Лена слушала их осторожно и жадно, переводя востренький взгляд с одного лица на другое. Потом произнесла как бы между прочим, убирая тарелки со стола:

– Тогда я к нотариусу потом схожу, пусть она все бумаги для вас подготовит, ладно? Она моя хорошая знакомая, она вас без очереди пропустит. Когда приедете на девятый день, надо будет только сходить да подписать, что вы от своих долей на дом отказываетесь.

– Да, Леночка, конечно. Приедем на девятый день, все подпишем, – покладисто кивнула Лиза. – Не переживай, Леночка.

– Да я не переживаю, что ты… – немного обиженно ответила Лена. – Ты же сама этот разговор начала…

– Прости, Леночка. Я не хотела тебя обидеть.

– Да ладно… Мы же свои, родные, уж разберемся как-нибудь.

– А со свадьбой Катеньки что теперь будет? – вздохнув и утерев слезу, тихо спросила Настя. – Переносить ведь придется свадьбу-то? Говорят, на год надо переносить…

– Да кто говорит, кто? – немного рассерженно проговорила Лена. – Зачем переносить из-за предрассудков каких-то? Нет, не будем мы ничего переносить… Я думаю, Павел Семенович нас простит. Он добрый был человек, понимающий. Конечно же, простит… Я думаю, он и сам бы не хотел, чтобы Катенька из-за него чего-то лишилась… Будет свадьба, будет! Скоро мы вам всем приглашения пришлем, ждите!

Уже через несколько дней Иван засобирался в дорогу, оформил на работе несколько дней в счет отпуска. Пришел домой, сообщил об этом Лене – уезжаю, мол… Она глянула непонимающе, потом проговорила сердито:

– С ума сошел, Вань? О чем ты сейчас толкуешь, не пойму? Куда ты собрался, какой еще отпуск? Я без того вся на взводе, а ты ко мне с какими-то глупостями лезешь, Вань!

– Это не глупости, Лен. Мне и правда уехать надо ненадолго. Я быстро обернусь, дня за два-три, обещаю. Ну, может, за четыре…

– Ничего себе, быстро! Да как ты не понимаешь, что сейчас каждый день на счету! У тебя дочь замуж выходит, ты в курсе?

– Я в курсе, Лен. Но мне надо уехать. Я отцу обещал.

– Что? Что ты ему обещал, ну?

– Съездить к его первой жене обещал.

– И зачем, скажи на милость?

– Отец просил последний поклон отдать. Если он просил, я должен это сделать, понимаешь?

– О… Как же я устала от всего этого, господи… – картинно воздела руки над головой Лена. – Ты сам-то себя сейчас слышишь, Вань? Какие поездки, какие поклоны, у нас дел невпроворот, до свадьбы чуть больше двух недель осталось! Или ты думаешь, я семижильная? Все и всегда должна тащить на себе? Еще раз тебе объясняю – у нас дочь замуж выходит! Удели ей немного драгоценного внимания и любви, очень прошу!

– Зря ты так говоришь, Лен… Ты же знаешь, как я Катю люблю…

– А я уже что-то сомневаться стала в этой любви, Вань! Ты так себя ведешь по отношению к Кате, потому что она тебе не родная?

Он даже не нашел, что и сказать. И как возмутиться этому заявлению. Знает ведь прекрасно, что он любит Катю как родную дочь. И даже больше… Если вообще можно любить больше. И бьет по больному месту зачем-то…

Лена и сама, по всей видимости, почувствовала, что перегнула палку. Замолчала, глядела на него настороженно. Потом произнесла тихо:

– Ну прости меня, я не хотела… Я знаю, что ты Катю любишь, и Павел Семенович ее любил… Он же ее вырастил как родную внучку, можно сказать. Все время с ней возился, с утра до вечера… У нас с тобой и хлопот никогда не было с ребенком, да, это так. Руки развязаны были. Прости меня, Вань, прости…

– Ладно, проехали, – махнул он рукой, слегка поморщившись. – И все равно мне надо ехать, Лен. К тому же к свадьбе уже все готово.

– Да что все-то, что все? – снова взвилась Лена, сверкнув глазами. – Я ж тебе объясняю, еще всяких дел невпроворот! И вообще… Я и без того нервничаю, Вань… Представляешь, они вчера еще и поссорились!

– Кто поссорился, не понял?

– Да Катя с Олегом поссорились! Разругались просто страшно, я сама слышала, как она с ним по телефону разговаривала!

– А что случилось? Опять Олег натворил что-то?

– Ну да… Всю ночь зажигал в баре с какой-то компанией, и девицы там были…

– А ты откуда знаешь про девиц, Лен?

– Да успели уж рассказать… У нас же люди такие добрые, про хорошее никогда не расскажут, а уж про плохое… Хлебом не корми, дай посплетничать! И Кате тоже донесли… Одна девица особенно наглая была, так и лезла к нему, так и лезла! Кому такое понравится, скажи? Вот Катя и нервничает теперь, сам понимаешь.

– Нет, не понимаю… Хоть убей меня, не понимаю я этого, Лен. Не любит она этого Олега, я знаю! Зачем замуж за него выйти решила? Ведь ничуть не изменится, нечего чудес ожидать. И сколько еще этих девиц будет… Неужели Катя этого сама не понимает?

– А ей виднее, Вань. Решила и решила. И я ее в этом поддерживаю. Хорошая жизнь так просто никому не дается, Вань, всегда за что-то надо платить.

– И чем же наша Катя будет платить за хорошую жизнь?

– Да всего лишь маленькими неприятностями, Ванечка. Всего лишь. Подумаешь, муж гульнет иногда, ничего страшного в этом в принципе нет. Наоборот, эмоции подстегиваются. А хорошего брака без эмоций не бывает, вот что я тебе скажу, Ванечка.

– А у нас с тобой какой брак, Лен? Достаточно в нем эмоций, по-твоему?

– Еще бы… Ты ж иногда бываешь такой упертый, что я вся нервами изойду, прежде чем добьюсь от тебя чего-то. Вот как сейчас, например… Заладил одно и то же – поеду, поеду, надо поклон отдать! Бубнишь как заведенный… И ведь знаю, что все равно сделаешь по-своему, оттого и злюсь! А ты говоришь, эмоций у нас недостаточно…

– Я этого не говорил, Лен. Я просто спрашивал.

– Да какая разница, господи… – раздраженно махнула рукой Лена, подходя к окну.

И тут же спина ее напряглась, и даже показалось, будто она сделала стойку как породистая борзая, голос зазвучал совсем по-другому:

– Ой, Вань, смотри, к нам Олежек идет… С шикарным букетом роз… Мириться с Катей пришел, наверное. Иди, Вань, встречай… А я пока прическу поправлю! Да не стой истуканом, ради бога, и лицо сделай приветливое, не хмурься! Где у меня расческа? Ты не видел мою расческу, Вань? Мне же и впрямь причесаться надо, с утра хожу непричесанная!

Но вместо зеркала Лена вдруг ринулась в комнату Кати, приговаривая заполошно:

– Катя! Катенька! К тебе Олежек пришел! Папа пошел ему дверь открыть, Катенька! Ну что у тебя такое лицо, будто ты целый лимон без сахара съела? Тебе не идет такое лицо, Катенька, не идет… И что вы с отцом оба такие недовольные, не пойму? Почему я одна должна суетиться? Такое чувство, будто это я замуж выхожу, а не ты, Катенька!

Олег уже вошел в прихожую, держа перед собой круглый букет роз. Улыбнулся натужно, потом проговорил довольно бодренько:

– Здрасьте, Иван Павлович! А Катя дома? Я к ней…

– Дома. Проходи, она у себя в комнате.

– Ага… Вот, извиняться пришел, Иван Павлович. Катя на меня очень сердится, да? Я вчера покуролесил немножко… Решил оторваться напоследок, потом уж нельзя будет… Я ж все понимаю, что нельзя… Сильно Катя сердится, Иван Павлович?

– Не знаю, ничего не говорила. С утра из своей комнаты не выходит.

– Сердится, значит. Ну да… Мне можно было и понедельника дождаться с извинениями, когда она на работу придет, но я решил – чем раньше, тем лучше. К тому же на работе много глаз да ушей посторонних, как-то не хотелось бы при них…

– Олежек, здравствуй! – выплыла в прихожую Лена, ласково улыбаясь. – Ах какой шикарный букет, с ума сойти… Я сейчас тебе вазу большую дам, Олеженька!

– Не надо вазу… – небрежно отказался Олег, слегка поморщившись. – Что я, в вазе Кате этот букет дарить буду?

– Да, Олеженька… Ты прав, конечно. Да ты проходи, проходи, Катюша у себя в комнате! А я пока стол к чаю накрою…

Не успел и чайник на кухне вскипеть, как Олег уже выскочил из Катиной комнаты, едва увернувшись от летевшего ему вслед букета. Ничего не сказав, быстро прошмыгнул в прихожую, вышел за дверь.

– Ничего себе… Круто она с ним поступает… – испуганно проговорила Лена, теребя в руках лямку от фартука.

Потом обернулась к Ивану, попросила тихо:

– Ты бы поговорил с ней, Вань… Что она вообще думает-то? Может, и впрямь уже решила замуж не выходить? Я хотела спросить, а она со мной даже разговаривать не стала. Сходи к ней, а, Вань? Тебя она больше уважает…

– Ты же знаешь мое отношение к этой свадьбе, Лен. Я давно сказал, что мне этот Олег не нравится.

– Да я ж не про тебя сейчас хочу узнать, а про Катю! Сходи и поговори с дочерью! Трудно тебе, что ли?

– Ладно, поговорю…

Катя сидела на диване, закрыв глаза, слушала музыку в наушниках. Голова ее покачивалась в такт ритму, лицо было отрешенным и сосредоточенным одновременно. Иван сел рядом, тронул пальцами ее плечо. Лена вздрогнула, открыла глаза, глянула на него быстро:

– Ой, пап… Напугал… Я и не услышала, как ты вошел. Совсем в моего любимого Стинга провалилась. Тебе нравится Стинг, пап, скажи?

– Мне больше «Пинк Флойд» нравится, дочка. В мои времена все по этой группе с ума сходили. У каждого времени своя музыка, сама понимаешь.

– Но Стинг – он же особенный… Он в каждую клеточку организма своей мелодичностью попадает! Да он вообще уникальный в этом смысле, пап!

– Согласен. Но я пришел с тобой не о Стинге говорить, Катюш.

– А о чем? Или о ком, пап?

– О твоем женихе, как ты и сама догадываешься, наверное. Скажи, ты и правда Олега любишь?

– Странный вопрос, пап… Особенно странно звучит накануне свадьбы, не находишь? Ты мне этот вопрос уже задавал. И не один раз, насколько я помню.

– Но ты мне так и не ответила, Катюша…

– А чего отвечать? Ты и сам все прекрасно знаешь. Все ж на твоих глазах было. Ты ж знаешь, как он меня любит. С третьего класса за мной бегает, никак не устанет. Он просто зациклен на мне, пап…

– Вот именно, что зациклен. И это совсем не значит, что он тебя любит, Катюш.

– Ой, перестань! Не придирайся к словам. Я знаю, что он меня любит. Да, может гульнуть с другой, чтобы самому себе что-то доказать или как-то там самоутвердиться, а любит меня. Так бывает, пап…

– А ты? Ты его любишь, скажи?

– Ой, ну что ты ко мне привязался? Мне двадцать пять лет уже, я в романтических облаках давно не летаю! Я семью хочу, детей хочу… А твоей этой любви можно ведь так и не дождаться, правда? А годы идут…

– Да какие годы, Кать! О чем ты! Хоть убей, не понимаю твоих страхов!

– Потому что ты мужчина, вот и не понимаешь.

– Да какая разница…

– Большая разница, пап! Ну, представь, я буду сидеть в ожидании этой любви, пока совсем не состарюсь… Кому от этого легче будет, а? И вы с мамой внуков не дождетесь! Потом спохвачусь и буду себе локти кусать…

– Да глупости ты говоришь, Катенька! Ты лучше о том подумай, как ты жить будешь с Олегом, если его не любишь! Ведь это не жизнь будет…

– Ой, пап, ну хватит уже, а? – сердито проговорила Катя, подскакивая с дивана и подходя к окну. – Что ты мучаешь меня подобными разговорами? Мне и без того плохо… Отстань… Ну не знаю я, что тебе сказать, не знаю, как быть… Сама не знаю…

– Что ж ты так в себе не уверена, доченька? – тихо проговорил Иван, качнув головой. – Откуда в тебе взялась эта неуверенность, не понимаю?

– Не понимаешь, да? – развернулась от окна Катя, нервно сплетая руки на груди. – Вот правда не понимаешь?

– Нет… – пожал плечами Иван, чуть растерявшись.

– А ты сам-то в себе уверен, пап? Если честно? Вот ты сам… Разве ты любишь маму, скажи?

– Конечно, люблю… Странный вопрос, Кать.

– Может, и любишь… Сам себя в этом убедил, вот и любишь. А на самом деле просто живешь на коротком поводке. Это ведь она тебя на себе женила, я хоть и маленькая была, а все помню!

Иван опешил, не зная, что и ответить. Потом собрался с мыслями, проговорил тихо:

– Ты сейчас не права, Кать. Совсем не права.

– Разве? Что, духу не хватает самому себе в этом признаться, да? Или думаешь, я до сих пор та маленькая девочка, которую ты в лесу нашел? И не обижайся на меня, пап, я ведь не со зла все это говорю. Ты знаешь, как я тебя люблю. Может, родных отцов так сильно не любят, как я тебя люблю. Просто мне обидно за тебя иногда бывает. И совестно… За маму совестно… Как она тебя в своих целях использовала тогда…

– В каких целях, Кать? Я сам ей предложение сделал, никто меня не неволил.

– В каких целях использовала, говоришь? Да в тех же самых, которые преследует каждая женщина, которая хочет устроить свою женскую судьбу! Каждая хочет замуж выйти, гнездо свое свить, так ей по природе положено! К тому же, когда гнездо готово уже, остается только туда проникнуть… Хозяйкой стать…

– Катя, Катя… Ты ужасные вещи сейчас говоришь, не надо так про маму, что ты…

– В каком смысле – ужасные? Что мама чувствует себя полноправной хозяйкой положения и держит тебя на коротком поводке? А ты сам этого не видишь, что ли? Да хоть бы взять, к примеру, эти ее вечные присказки, которые она все время повторяет… Мол, все в доме на мне держится, да вечно мне одной приходится все решать… Она же вбивает тебе эти присказки в голову, как гвозди!

– Ну, здесь ты опять преувеличиваешь, дочка…

– Да ничего я не преувеличиваю, пап! Дьявол – он же всегда в деталях… Одна эта фразочка чего стоит: «Все в доме на мне держится». И ты сам в это веришь. Ведь так, пап?

Иван ничего не ответил. Напало вдруг странное состояние, похожее на равнодушие, когда ничего отвечать не хочется. Может, потому оно и напало, что Катя права? Да только думать об этом сейчас не хотелось, не за этим пришел…

– Так что не учи меня жить, папочка, ладно? – тихо ответила Катя, глядя на отца с сожалением. – И про любовь мне сейчас ничего не говори. Лучше в себе сначала разберись, а уж потом… И не обижайся на меня, пожалуйста, что наговорила тебе всякого. Может, потому и наговорила, что очень тебя люблю…

– Ладно, я понял… – рассеянно проговорил Иван, поднимаясь с дивана. – Я обязательно подумаю над тем, что ты мне сказала, Кать. Сейчас просто некогда – в дорогу собираться пора.

– Ты что, уезжать куда-то собрался?

– Да… Надо в одно место наведаться. Это ненадолго, дня через три вернусь.

– И что, мама тебя отпускает?

– Нет. Не отпускает. Но я все равно уеду. Потому что так надо. Потому что я отцу обещал.

– А куда, если не секрет?

– Не секрет… Отец попросил к его первой жене съездить, прощения от его имени у нее попросить. Он ведь оставил ее ради нас. Мы совсем пропадали, вот он и решил с нами остаться…

– Да, я знаю эту историю, мне дедушка рассказывал. Все правильно, пап, поезжай. А хочешь, я с тобой поеду, а?

– Нет. Я один должен, Кать. Я почему-то так чувствую, что я один должен.

– Ну, если чувствуешь… То ладно тогда. Иди, собирайся в дорогу. Счастливого тебе пути, пап…

– Спасибо, дочка.

– Не обижаешься на меня?

– Нет, что ты…

Собрался он быстро, вышел на кухню, где Лена готовила ужин, проговорил тихо:

– Я поехал, Лен…

– Что, и ужинать не будешь? – обернулась она сердито от плиты.

– Нет, не буду. Боюсь на поезд опоздать.

– Все-таки я не понимаю тебя, хоть убей… Зачем куда-то ехать, поклоны отдавать… И не говори мне, пожалуйста, что это папин наказ был такой, не надо! Да мало ли что папа тебе сказал, он ведь уже не в себе был! А ты… Какие поклоны, какие наказы? Прошлый век какой-то…

– Я так решил, Лена. Мы ведь уже поговорили обо всем, ты забыла? Я так решил.

– Да делай, что хочешь, господи… Видать, доля у меня такая, все это терпеть… И без того все хлопоты на мне, весь дом на мне держится! Вечно кручусь как белка в колесе, никто этого не ценит…

Она и сама не заметила, что произносит свои последние фразы в пустоту – Иван уже вышел из дома, тихо прикрыв за собой дверь. Выйдя за ворота, сразу прибавил шагу, быстро направляясь в сторону станции. И впрямь бы на поезд не опоздать…

Глава III

– Ну, давайте помянем рабу божью новопреставленную Софью… Царствие небесное, земля пухом, хорошая женщина была… Сегодня девятый день, как ушла…

Баба Шура с трудом поднялась со стула, и все последовали ее примеру, и Аня встала вместе со всеми из-за стола, выпила стопку водки. Почти автоматически выпила. Потому что так надо. Она в последние дни все делала автоматически, никак не могла привыкнуть, что мамы больше нет. Сегодня девятый день, все знакомые собрались на поминки, и она хлопотала с утра по хозяйству, чтобы накрыть на стол, но усталости будто не чувствовала.

Народу собралось много – едва-едва за столом уместились. Все подружки мамины пришли, которые еще на своих ногах передвигаются, во главе с бабой Шурой, которая взяла застолье в свои руки и первое поминальное слово сказала. И прослезилась, и все бабушки вслед за ней чуть всплакнули. Потом, утерев слезы и помолчав, баба Шура проговорила с почти веселым укором:

– А холодец ты, Анюта, так и не научилась делать, как твоя мамка умела, однако! Чеснока положила мало и мясцо крупно порезала. Учти на будущее, слышь?

– Учту, баба Шура, учту… – покладисто согласилась Аня, кивнув.

– Да зачем ей этому учиться, она и без этого всех научит! Не зря учительницей в школе работает, баб Шур! – заступилась за подругу Евка, накладывая себе в тарелку кружочки копченой колбасы. – Она ж не делает вам замечания по поводу того, что вы Толстого от Достоевского не отличаете!

– А кто они такие, чтоб я их отличала, а? – сердито спросила баба Шура, слегка обидевшись.

– Ну вот… И не знаете… А ваша подружка покойная все знала и даже почитывала их на досуге, между прочим!

– Ну, так ей положено было, куда деваться-то… – не сдавала баба Шура своих позиций. – Коли дочка на учительницу выучилась, ничего не поделаешь, приходилось почитывать. Ноги у Сони не ходили, а глаза до самой старости хорошо глядели.

– А ваша дочка Нина на бухгалтера выучилась, и что? Вы теперь дебет с кредитом свести сможете, что ли?

– Ну, ты меня всякими умными словами-то не пугай, Дунюшка… Сама выберу, чего мне надо знать, а чего не надо!

– Меня вообще-то Евой зовут…

– Ладно, что ж. Евой так Евой. Давайте-ка еще нашу Соню помянем, царствие ей небесное…

Все выпили молча, и даже тетя Люба, смирно сидящая рядом с Евкой, тоже сделала попытку потянуть рюмку ко рту, но Евка быстро пресекла ее намерение, сунув ей в ладонь вместо рюмки кусок пирога. Тетя Люба отвернулась, обиженно скривив губы скобкой. Даже пирог есть не стала.

– Да пусть капельку выпьет за помин души, чего ты! – заступилась за тетю Любу одна из бабушек. – Чего ей будет с одной капельки-то!

– А я знаю, что будет… – сердито ответила Евка, махнув рукой. – Такой спектакль вам тут будет, что Альцгеймер с Паркинсоном и рядом не стояли!

– А это еще кто такие, интересно мне знать? – тихо удивилась бабушка, заступившаяся за тетю Любу.

– Да лучше вам и не знать… – вздохнула Евка. – Не будите лихо, пока оно тихо… А как разбудите, так они и придут…

В этот момент все и услышали, как в дверь кто-то постучал. Ева глянула на Аню, спросила удивленно:

– Кто это может быть? Вроде все уж пришли, кого звали…

– Так на поминки же не зовут, на поминки люди сами приходят! – тут же вставила свое слово бойкая баба Шура. – Значит, кто-то еще вспомнил про твою мамку, Анечка! Открывай! Нельзя долго человека у закрытой двери держать, не полагается!

– Да там не закрыто…

– Ну так и что? Видишь, кто-то скромный пришел, на крыльце топчется, а в хату зайти не смеет! Иди, иди…

Аня встала из-за стола, быстро прошла в прихожую, оттуда шагнула в холодные сенцы. Открыла дверь…

На крыльце стоял совсем незнакомый мужчина. Да, точно, она никогда раньше его не видела. А сердце дрогнуло почему-то, будто заволновалось сильно. И голос тоже дрогнул, когда спросила тихо:

– Вам кого? Может, адресом ошиблись?

– Это Рассветная, восемнадцать? – деловито спросил мужчина, глянув ей в глаза. – Здесь Софья Григорьевна Снегирева проживает?

– Да, здесь… То есть проживала здесь раньше, да…

– Она что, переехала куда-то?

– Нет. Она умерла недавно. Сегодня девятый день уже, как ее нет.

– Да что вы? – искренне огорчился мужчина. – Ах как жаль… Выходит, я не успел… Зря приехал, выходит.

– А вы кто, собственно, будете?

– Да я… Это долго рассказывать, в общем… Ладно, что ж, пойду я тогда… Опоздал…

Он повернулся, чтобы уйти, но Аня остановила его торопливо:

– Постойте, куда же вы… Заходите, если пришли. Мы тут как раз маму поминаем… Заходите же, ну! А то мне стоять на крыльце холодно!

Она повернулась, чтобы уйти в дом, и даже не увидела, как озадачилось лицо мужчины после ее упоминания о маме. И как он спросил тихо, себе под нос, так тихо, что Аня и не расслышала:

– Как – маму? Почему маму? Отец же говорил, что не было у них детей…

– Дверь за собой закройте, пожалуйста! – попросила она, чуть повернув голову. – И раздевайтесь вот тут, в прихожей, потом в комнату проходите…

– Кто там пришел? – встретила ее громким шепотом баба Люба. – По голосу слышно, что мужчина пришел, да?

Она только плечами пожала, соображая, как бы втиснуть за стол нового гостя.

– Да мы подвинемся вот тут, на диванчике… – выручила ее Евка, вжимая тетю Любу в самый угол. – Уместимся как-нибудь, не переживай…

Все замолчали, когда незнакомец вошел в комнату. Только тетя Люба пропела кокетливо-радостно:

– Ой какой мужчина пришел… Какой красивый… Это ко мне, наверное…

– К тебе, к тебе! К кому ж еще-то! – осторожно огладила ее по плечу Евка, неловко взглянув на незнакомца. И показала место на диване рядом с собой:

– Садитесь сюда, пожалуйста! Места маловато, конечно… Но в тесноте, да не в обиде!

– Спасибо, я умещусь… – вежливо улыбнулся мужчина, присаживаясь на край диванчика.

Аня принесла из кухни чистую тарелку, поставила перед ним, налила в рюмку водки.

– Давайте мою маму помянем… – предложила тихо. – Вы ведь сказали, что ее ищете, Снегиреву Софью Григорьевну? Вы ее раньше знали, да?

– Нет, я не знал… Это отец мой знал. Она его первой женой была…

За столом повисло долгое молчание, все сидели с напряженными лицами, пытаясь осознать произнесенные гостем слова.

– Ахти, мил человек! Так ты от Паши Снегирева пожаловал, что ли? – только и выдохнула баба Шура, забыв вместе со всеми приложиться к рюмке. – Вот это новости, стало быть… Вот это да… А мы тут ее поминаем, как видишь…

Сердце у Ани снова забилось в непонятной тревоге, как давеча на холодном крыльце. Хотя – из-за чего же в непонятной? Вполне тревога понятная – родственничек у нее объявился… Как не тревожиться такому обстоятельству, да еще в такой день?

– Значит, он ваш отец… – осторожно произнесла Евка, с жадностью разглядывая гостя. – Ну, вы хоть представьтесь тогда, как вас зовут, а то мы и не знаем…

– Иваном меня зовут. Отец перед смертью очень просил меня съездить к Софье Григорьевне, вот я и приехал.

– Перед смертью? – снова ахнула баба Шура, всплеснув сухими ладошками. – Тоже помер Паша-то?

– Да… Два дня назад тоже на девять дней стол накрывали.

– Надо же… Прямо как в сказке – умерли в один день… Ну, или почти в один день… – с придыханием произнесла баба Шура, закатив глаза к потолку.

– Да в какой сказке, баба Шура, о чем вы! – перебила ее Евка, махнув рукой. – В сказке вон как красиво прописано – мол, жили всю жизнь счастливо и умерли в один день… А тут у нас другая история получается, правда, Ань? Потому что не жили всю жизнь счастливо, а в раздельности жили…

– Ну да, ну да! – покладисто закивала баба Шура. – Как Паша Снегирев уехал тогда в командировку, так и сгинул навсегда! Соня одна всю жизнь жила, без мужа… Сватались к ней, и не один раз, уж я-то знаю! А она ни за кого не пошла, потому что Пашу своего больше жизни любила. Так-то вот… А ты говоришь, не как в сказке… Да такая любовь только в сказках и бывает, если на то пошло!

– Она-то любила, да… А вот муж ее не любил, выходит… Если обратно не вернулся… – упорно гнула свою линию Евка.

– Да ты-то откуда знаешь? Сидишь тут, о чужой жизни рассуждаешь! Молодая еще, чтобы со старухами спорить, слышь? Если я говорю, что любовь промеж них большая была, значит, так оно на самом деле и есть! А почему не вернулся – это уж не нам судить. Любил, да разлюбил, может…

– Он любил ее! Очень любил! – вдруг довольно громко произнес Иван, поднимая глаза и обводя всех присутствующих за столом долгим и слегка смущенным взглядом. – Он так и просил ей передать, что любил… И что никогда не забывал…

– А отчего ж тогда не вернулся-то? – подавшись вперед, спросила баба Шура.

– Он… Он не мог, понимаете? Он нас пожалел… Его на постой к нашей матери определили, нас четверо у нее было, мал мала меньше. Мама больная была, работать почти не могла, мы пропадали совсем… Я самый младший был, это я его не отпустил тогда. Уцепился за колени и не отпустил. И у него не хватило духу мои ручонки от себя оторвать. Выходит, я в этом виноват, что он не вернулся…

– Так вы, значит, Павлу не родной сын?

– Нет. Я приемный. И все мы приемные – брат Николай, сестры Лиза и Настя. Он нас вырастил как своих. И всегда говорил, что у него других детей нет…

– Говорил, потому что не знал! – перебила его тихо Аня. – Мама ему просто не сказала ничего, понимаете? А на самом деле… Когда он в ту командировку уезжал, она беременная была. Просто ничего ему не сказала… Думала, когда вернется, тогда и обрадует новостью. А оно вон как получилось, видите…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.