Юлия Беанна, Владимир Меньшиков, Александра Ильина, Дмитрий Девятириков, Галина Пиастро, Лидия Девушкина-Соммэ, Наталья Дёмина, Марина Екатериничева, Дмитрий Сарвин, Алекс Тёмных, Алан Тодд, Ирэна Илус, Татьяна Прихожан, Ануш Григорян
Страшные сказки
Сборник

* * *

© Чалый С. А., составление, 2018

© Тумурук Д. А., иллюстрации, 2018

© Издательство «Союз писателей», 2018

© ИП Суховейко Д. А., 2018

Anna Greys
(Ануш Григорян)

Банши

Должна быть в жизни такая ночь, которая запомнится навсегда. Она приходит ко всем. И если ты чувствуешь, что эта ночь уже близка, уже вот-вот наступит, – лови ее без лишних слов, а когда минует – держи язык за зубами. Упустишь – она, может, больше не придет.

«Одна-единственная ночь», Рэй Брэдбери

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь, и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

«Вино из одуванчиков», Рэй Брэдбери

Вам когда-нибудь приходилось сталкиваться с тем, что вы не смогли объяснить каким-либо словом? Большинство из вас на этот вопрос ответили бы отрицательно. Но найдутся и те, кто согласятся со мной. Наверное, вы задаетесь вопросом, почему я об этом заговорил. Возможно, это из-за того, что я сам столкнулся с необъяснимым.

Лето 2003 года

Это было наше последнее лето в роли учеников школы, через год в это же самое время мы будем студентами и разъедемся кто куда. Поэтому я, Бен, Кейтлин, Синди, Том и Дин решили провести его в загородном доме семьи Уолш, то есть Тома и Кейтлин. За день до поездки мы собрались в кафе и составили список всего необходимого. Долго спорили, что будем брать, на чем поедем. Решили накупить всего понемногу и поехать на машине Тома, поскольку она самая вместительная. На следующий день утром мы собрались у дома Уолшов. Загрузив вещи, мы отправились в путь. Ехать нам пришлось два часа.

– Бен, включи нормальный музон, – сказал я.

– А что не нравится, а? – спросил Бен. – Классная же песня, да, ребята? – спросил он у остальных.

Все в знак согласия закивали, и я, не споря дальше, уткнулся в телефон. Около двенадцати мы были на месте. Это был красивый двухэтажный дом. Когда мы вышли из машины, было решено все отнести в дом и отдохнуть.

Сейчас, вспоминая эти дни, кажется, это было не со мной, а с кем-то другим. Наверное, дело в том, что в разном возрасте мы видим, слышим и чувствуем все по-разному. Тогда для семнадцатилетнего пацана это было одной из лучших вещей, что только могла произойти. Но сейчас, спустя годы, я понимаю: это обычный отдых в кругу друзей после изнурительного учебного года.

Дом внутри так же красив, как и снаружи. Картины, семейные фотографии семейства Уолш, старинное оружие, сабли, клинки, ружья – все это висело на стенах тут и там. Том и Кейтлин устроили нам экскурсию по дому, потом показали, кто и где будет спать. Я, Дин и Бен устроились в гостевой комнате на первом этаже. Синди и Кейтлин – в последней комнате. А Его Величество Том, как он себя назвал, один устроился у себя. Когда все были устроены, мы переоделись и начали обустраиваться. Девочки занялись кухней, а мы отправились исследовать окрестности. Вернувшись, мы пообедали и начали играть в «Монополию», которую нашли дома. Игра так сильно нас затянула, что мы не заметили, как Солнце уступило свои права Луне.

Перед домом была беседка – ротонда[1], в которой мы устроились.

– Слушайте, ребята, ну, дом, конечно, классный, – восхищенно сказал Дин, – я бы тут жил круглый год.

– Согласна. Здесь так красиво и уютно, – сказала Синди.

– А ты что скажешь, Мэтт? – спросила меня Кейтлин. – Тебе здесь нравится?

– Продайте мне этот прекрасный дом, или я его у вас украду, – лирично и с долей комичности произнес я.

Все начали смеяться, а Том, похлопав меня по плечу, сказал:

– Извините, сеньор, но сие великолепие не продается.

И вся беседка наполнилась нашим смехом.

Так мы просидели несколько минут, и вдруг Том спросил:

– Хотите, расскажу легенду про этот дом?

– Опять он за свое, – раздраженно сказала Кейтлин. – Ребята, не слушайте его, это просто страшилка, которой нас пугали в детстве, и все.

– Если это просто «страшилка», как ты выражаешься, – сказал Том, – то и бояться нечего.

– Да ладно, Кейтлин, пусть рассказывает, – вмешался Бен. – А если кто-то боится, – на этих словах он повернулся к Синди, – пусть закроет уши.

– Да не боюсь я, – раздраженно ответила Синди. – Будто вы во время просмотра ужастиков не пугались.

– Может, и пугались, но не так сильно, как ты, – сказал Дим, смеясь.

Пока не началась драка между этими тремя, я предложил Тому рассказать свою историю.

– Данная история связанна с нашей семьей, – начал Том. – В 1885 году наш предок Маркус Уолш начал стройку этого дома. Сюда он должен был переехать вместе с новоиспеченной супругой и годовалой дочкой.

– И что в этом страшного? – перебил его Бен.

Том пропустил эту реплику мимо ушей и продолжил:

– Когда он только начал строительство, ему говорили, что это место нехорошее и есть легенда, согласно которой давно здесь жила одна ведьма, и именно там, где он решил построить свой дом, ее со жгли. Но Маркус не послушал их и начал строительство. Через несколько недель один из рабочих упал с крыши и разбился насмерть. На это никто не обратил особого внимания, посчитали несчастным случаем. Спустя некоторое время такие случаи участились, и по окрестности прокатилась молва, мол, проклятое место забирает жизни за то, что его потревожили.

– А может, это просто совпадение? – дрожащим голосом спросила Синди.

– Один раз – это случайность, два раза – совпадение, а три – закономерность, – с важным видом сказал Дин.

– Конечно, великий философ, вы абсолютно правы, – пафосно сказал Бен и все рассмеялись.

– Но, – снова начал Том, – все же строительство было успешно закончено. Не прошло и года, как вдруг их дочка заболела. Врачи тогда не смогли понять, в чем проблема, и родителям оставалось только смотреть, как она медленно угасала.

– Как грустно, – захныкав, сказала Синди.

– Да. Жалко девочку и родителей.

Подождав, пока ребята закончат, Том продолжил:

– Именно в это время Маркус впервые ее и увидел. Сначала он подумал, что это просто старушка, но приглядевшись, он увидел уродливую старуху со спутанными черными волосами, с одной единственной ноздрей и выпирающими передними зубами. И как только он захотел подойти ближе, она исчезла. На некоторое время он забыл об этом, но в день, когда его дочь умерла, они с женой услышали душераздирающий крик, который напоминал то ли плач ребенка, то ли волчий вой. И, выйдя из дома, увидели истошно кричащую старуху. Муж с женой ужаснулись и тотчас вернулись домой, закрыв все окна и двери.

– Все, хватит, – прикрикнула Синди, – с меня хватит, я больше не вынесу.

– Это еще не конец, – спокойно отозвалась Кейтлин. – Давай я закончу? – обратилась она к брату. Тот лишь утвердительно кивнул. – После этого Маркусу стало интересно, что же это было такое. Ведьма? Колдунья? Или просто их разум играется с ними? Просмотрев и прочитав несколько книг, пришел к тому, что это была банши – дух-покровитель, который оповещает о смерти. После этого наша семья внимательно вслушивалась и присматривалась в пустоту ночи, когда кто-то был на смертном одре.

– Круто, – сказал Дин. – То есть если эта банши вопит, то кто-то умрет?

– Именно. Но если вы не связаны с нами кровными узами, то не сможете ее увидеть, лишь слышать ее пронзительный крик.

– Теперь мы точно не уснем, – сказал я. – Может, фильм посмотрим?

Все согласились. Зашли в дом, включили фильм и стали смотреть. Так мы и уснули все вместе в гостиной. Наутро никто об этой истории и не вспомнил.

Пять дней мы наслаждались отдыхом. На шестой день Кейтлин спустилась к нам в кухню, подозвала брата, и оба они скрылись в кабинете.

Спустя минут пятнадцать Кейтлин вышла заплаканная, за ней – озадаченный Том. На наши вопросы ни один, ни другая не ответили. К вечеру все стало хуже. Кейтлин стала выглядеть как призрак: бледная, огромные круги под глазами, красные заплаканные глаза. Она стояла у окна и вдруг закричала, испугав всех:

– Смотрите, смотрите! Вы ведь видите ее, да? Видите?

Перепугавшись, мы бросились к окну, но ничего не увидели.

– Там никого нет, – сконфужено сказал Дин.

– Точно, – подтвердил слова Дина Бен.

– Кейтлин, если так пытаешься меня напугать, не стоит, я и так напугана.

– Да нет же, вон там, за тем деревом.

– Там никого нет, – сказал я.

– Вообще-то там стоит девушка с длинными белоснежными волосами, в сером плаще… – вымолвил Том.

– С красными глазами, – перебив брата, сказала Кейтлин.

Повисла гробовая тишина.

– Если… Если только я и ты ее видим, то значит, это она… банши, – дрожащим голосом сказала Кейтлин.

– Наверное, – спокойно отреагировал Том. – Не стоит так паниковать: ни я, ни ты ничем не болеем и умирать не собираемся.

– Ребята, это жутко, – сказал Бен.

– Ладно, давайте отвлечемся, посидим…

Договорить Дину не дал телефонный звонок. Том взял телефон и после недолгого разговора сказал:

– Надо поехать за дедом, хочет кое-что отсюда забрать.

– Ладно, поехали вместе, – сказала Кейтлин. – Ребят, вы одни справитесь?

– Конечно, не волнуйтесь.

Том и Кейтлин сели в машину и уехали. Мы же занялись готовкой, поскольку были очень голодны. Съев ужин, мы разошлись по своим комнатам. Посреди ночи нас разбудил пронзительный крик. Выскочив из своих комнат и спустившись вниз, никого не увидели, но крик все не прекращался. Крик стих так же резко, как и начался. Вспомнив рассказ Тома, мы вышли на крыльцо, но никого не увидели. Под впечатлением от всего этого мы не смогли уснуть, а когда утром Уолши не вернулись и не отвечали на звонки, мы забеспокоились. К полудню позвонила миссис Уолш и сообщила нам, что машина ребят вылетела в кювет. Все, кто находились в ней, погибли.

Сейчас, вспоминая об этом дне, мне кажется, что все события толкали их к этому моменту. Просьба деда, решение ребят поехать ночью, решение Кейтлин поехать с братом, невнимательность на дороге и злосчастный кювет, куда полетела машина.

Но как бы там ни было, последние пятнадцать лет я, Бен, Дин и Синди приезжаем в этот дом и справляем их день рождения. Каждый год, собравшись, вспоминаем наших друзей, которых смерть забрала слишком рано.

Юлия Беанна

Сказка про зайку, лисенка и медвежонка

В еловом лесу жили-поживали птички и зверушки. Жили в мире, вместе играли, вместе ходили бабочек ловить, а вечерами концерты устраивали. Зайка серенький играл на скрипочке, лисенок стучал по барабанчику, а скворец песенки чирикал. Допоздна зверушки пели-плясали, а потом по домам разбредались. Зайка серенький жил в деревянном домике с расписными ставенками, лисенок – в норке, а скворец – в гнездышке на крыше зайкиного дома. По соседству жил медвежонок в домике из кирпича, и лесные обитатели частенько приходили к нему чай пить. Медвежонок пек им пирожки с яблоками, доставал из закромов сладкий-пресладкий мед и заваривал сладкий-пресладкий чай, а для скворца у него всегда находилось несколько толстых сочных червячков. Медвежонок любил играть на балалайке и развлекать гостей веселыми песенками. Иной раз гостей принимал и зайка, но предлагал он друзьям сырую морковку, и лисенок с медвежонком ели ее безрадостно, просто чтобы зайку не обидеть. А лисенок и рад был гостей принять, да медвежонок бы к нему в норку не пролез.

Когда припекало солнышко и в домиках становилось жарко, зверушки собирались у речки – зайка мочил водой ушки и хвостик, лисенок пытался рыбку поймать, а медвежонок неуклюже бултыхался неподалеку от берега. Однажды лисенок зацепил рыбку лапкой и сумел ее на берег вытащить. Медвежонок хотел рыбку на огоньке зажарить и съесть, а зайчик заплакал и попросил ее выпустить обратно. Сжалился медвежонок и обошелся без рыбки.

Пошли однажды лисенок, медвежонок и зайка клубнику собирать. Зайка целую корзину набрал, лисенок – две корзины, а медвежонок плохо искал и только пару ягодок нашел, зато углядел в лесной чаще куст сладкой малины. Наелся медвежонок малины, а что не съел, сложил в корзинку и друзьям своим отдал.

Наварил зайка малинового варенья и пригласил к себе лисенка и медвежонка. Лисенок пришел не с пустыми лапками, а с банкой клубничного конфитюра, а медвежонок, как обычно, с медом. Скворец тоже прилетел и принес щепотку орешков.

Наступила осень, тучки на небе стали хмуриться, холодать начало. Надел зайка теплый жилетик и вышел на улицу зарядку делать. Приседал он, наклонялся, по кругу бегал, но все равно замерз и поспешил в домике укрыться. Затосковал зайка, что холодно теперь будет до весны, и принялся вязать друзьям шерстяные носочки. Медвежонку связал ярко-красные, лисенку – синенькие, и даже скворцу связал крохотные штанишки. Обрадовались зверушки теплой одежке, надели носочки и принялись в них танцевать. Лисенок предложил зимними вечерами разучивать танцы, а медвежонок сказал, что можно декламировать друг другу стишки. Зайка думал-думал и решил, что можно будет выходить и кататься по речке на коньках. Медвежонок вынес из комнаты свои коньки и пригорюнился, что не заточены. Лисенок сказал, что заточить коньки сможет суслик, который живет на другом конце леса. А зайка еще подумал и предложил кататься на лыжах. И стали зверушки зиму ждать.

Пришла зима, снежок пошел, лес в сугробах утонул. Бывало, выйдет поутру зайка из домика и тут же по коленочки увязнет. Лисенок еле выбирался из норки, так ее снегом заносило. Однажды ждал-ждал его зайка, а лисенок все не выползает. Разгреб зайка снег, заглянул в норку, а лисенок лежит мертвый и окоченевший. Горько заплакал зайка, ножками затопал, побежал всех зверей известить о случившейся беде. Долго горевали лесные жители, суслик и белочка даже заболели с тоски, а медвежонок заперся в своем кирпичном домике и несколько дней не выходил. Похоронили лисенка под кустиком, и вместо памятника большой камень на могилку положили. На камне зайка мелом нацарапал имя лисенка и камушек облил горячими слезками. Каждое утро зверушки ходили навещать могилку и клали на нее засушенные цветочки.

Минул месяц, минул второй, зиме конец пришел. Зайка перестал улыбаться, и даже яркое солнышко его не радовало. Медвежонок в гости к себе больше не звал, только книжки читал с утра до ночи. А скворец петь прекратил. На коньках и лыжах зверушки так и не покатались и новогодние праздники не отметили. С тоской думал зайка о том, что растает речка, а некому теперь будет там лапкой рыбку ловить. И решил зайка, что больше вообще не будет на улицу выбираться.

Неделя прошла, вторая – не выходит зайка. Раз утром проснулся он от стука в дверь – медвежонок своей лапой косолапой к нему стучался. Не хотел зайка дверь открывать, да неудобно не впустить в дом старого друга. Открыл он дверь, а медвежонок в лапе баночку меда держит и предлагает угоститься.

Вздохнул зайка и пошел на кухню чаек заварить. Заварил, позвал медвежонка на кухню, тот притопал, и вслед за ним скворец влетел. Тут увидел зайка, что медвежонок одет в подаренные им носочки, и снова про лисенка вспомнил. Полились слезы у зайки, а медвежонок его приобнял и сказал, что ничего уж не поделать, не вернуть лисенка. Сели друзья за стол, но зайке чай в горлышко не лезет. Тут медвежонок улыбнулся и предложил спеть любимую песенку лисенка. Стал зайка напевать, а голосок у него дрожит, и в горлышке все застыло. Медвежонок подошел к зайке, затылок почесал и признался, что это он задушил ночью лисенка, а норку снегом завалил, чтобы никто ни о чем не догадался. Закричал зайка и кинулся к двери, да медвежонок его ловко за горлышко схватил и поднял в воздух. Стал хрипеть зайка, ножками дергать, а медвежонок его держит и смеется. Подлетел скворец, хотел медвежонка клюнуть, да тот свободной лапой его ударил, и замертво упал скворец. Задохнулся зайка, и язычок у него наружу вывалился.

Отпустил его медвежонок и сел за стол мед доедать. Всю баночку меда съел, мордочку вытер и вышел из дому. По пути встретилась медвежонку белочка и спросила, как там зайчик поживает. Заплакал медвежонок и сказал, что зайка от тоски с ума сошел, убил скворца, а сам удавился. Ахнула белочка и хотела было в дом зайки побежать, но схватил ее медвежонок и в свой кирпичный домик отнес. Привязал к стульчику и думать стал, что с ней делать. Хотел сначала задушить белочку, но понял, что надоело ему это. Размышлял медвежонок, размышлял, да и домыслил: прошел в сарай рядом с домом и лопату взял. Пришел к белочке и отсек ей лопатой голову. Покатилась белочкина голова по полу, а медвежонок схватил ее и принялся ею, будто мячиком, играть.

Вдоволь назабавился, а потом подумал, что давненько мясного супа не едал. Выпотрошил медвежонок белочку, суп сварил и ел так, что за ушами трещало. Вышел медвежонок на улицу, а братик белочки бегает по поляне, сестрицу ищет. Стал его медвежонок утешать, сказал, что вернется белочка. Заплакал брат белочки и запричитал, что никогда белочка не пропадала ночами. Посмотрел медвежонок на него ласково, по спинке похлопал и дальше пошел.

Не вернулась белочка, не вышел из дому зайка, не ловил больше лисенок рыбку в речке. А медвежонок играл сам себе на балалайке да время от времени супчик из лесных зверушек кушал.

Лидия Девушкина-Соммэ

Девушка-фламинго

Согласитесь ли Вы, читатель, что в лихую годину, во дни неприятностей и унижений некоторый зрительный или музыкальный образ (у каждого свой) может нас успокоить и ввести в состояние здорового равновесия? Все забыто или отставлено в сторону, словно незнакомый лейтенант приказал вам: «Отставить!» Что отставить? Да все: капризы взрослого ребенка, претензии супруга, измену любимого человека, коварство друзей, разборки на работе, наглые звонки коллекторов, просто безденежье, несбывшиеся надежды, провал на выступлении – да что угодно, хоть смертельную болезнь.

Я обнимаю себя невидимыми крыльями и говорю: «Валюха, ты фламинго». Я фламинго, чтоб вы знали! Сейчас я улечу в дальние дали! Вожак построит нас, таких же розовых цапель, как и я (количеством примерно двадцать-тридцать, а то и сорок), в несколько рядов, будет много раз окидывать нас директивным оком, кому-то велит подтянуться и застегнуть розовые сапожки, кому-то крикливо прикажет выбросить из кармана GPS. Кому он нужен, этот GPS, если он, вожак, крылом покажет нам, куда лететь.

Для начала отрепетируем: он крылом взмахивает, а мы за ним. Не хватает только музыки, но она у меня уже звучит в ушах. Адажио Альбинони в исполнении Сопрано Турецкого. Девушки в розовом идут одна за другой и поют. Оркестр аккомпанирует. Под эту музыку мы и воспарим: мы будем лететь красивым темно-серым клином, если смотреть на нас сугубо снизу. Вы никогда такого не видали? Если же смотреть на нас вполне себе сбоку и в то же время снизу, то мы розово-серые, когда исчезаем в голубой безоблачной дали. Или совсем розовые, если мы дружно, строем летим на фоне сероватого наползающего заката. Потом уже мы не видны совсем. Мигрирующий народ, как пишут о нас в рекламе документального фильма о нас же. Нас уже не видно, но мы сами еще различаем отдельные очертания прежнего места, илистые солоноватые берега приморского пруда (этанга, как говорят французы, или лимана, как говорят на Украине) в Палавасе, Гранд-Мотте или Карноне. Вожак делает прощальный круг, и мы за ним повторяем его. Повторенье – мать ученья. Мы не забудем эти места. Птицы помнят очень долго, мы же на редкость умные существа.

Но иногда бывает и так, и даже часто бывает так, вот послушайте. Две-три цапли фламинго остаются на всю зиму, покинутые своей стаей. Стае надо лететь в Африку, чтобы весной вернуться сюда, а слабые или больные фламинго пусть борются здесь за свое выживание в одиночестве, если у них это получится. Такие одиночные птицы поникшими клювами утыкаются в ил. Становится непонятно, живы они или отошли в мир иной, чтобы не обременять проблемами собратьев. Это своего рода евгеника, но, конечно, не столь жестокая, как в Третьем рейхе. Но вообще в животном и тем более в птичьем мире все не так подло, или я ошибаюсь?

Человека, который робко напросился к нам в микроавтобус, звали Игорь Хавкин. Мы – это неробкий десяток русских женщин вперемешку с немногочисленными мужчинами. Все мы временно примкнули к русско-французской ассоциации «Избушка». Поистине временно, потому что, несмотря на все усилия супружеской четы – президента этой новоиспеченной ассоциации француза Жака и его молодой жены из Киева Ксюши, – русских сплотить было невозможно.

Чего только ни делал Жак, чтобы объединить постсоветских граждан вокруг любимой супруги! И хор организовывал, и в свой абрикосовый сад возил, где мы вели хороводы вокруг его великолепной паэльи, и в Испанию нас возил на рекламную акцию складных лечебных кроватей, сдобренную самодеятельным спектаклем «Кармен». Уже в автобусе по дороге из Испании многие русские перессорились (кто-то вел себя бесцеремонно по отношению к французским супругам), и впоследствии эта ссора еще долго аукалась. Жак был ресторатором, эстрадным певцом, скульптором, всюду преуспел, стал известен не только в узких, но и довольно широких кругах, однако его маленький французский ресторан-кабачок разорился, скульптуры не покупали, призы за них не вручали, хотя и восхищались ими. Петь на эстраде под громкие аплодисменты удавалось только раз в году – 14 июля.

Жак был пье-нуаром, то есть выходцем из колониальной еще Франции, арабов не любил, а за нечестную конкуренцию со стороны относительно дешевых национальных ресторанов возненавидел не только арабов, но и мексиканцев вкупе с китайцами.

Словом, всюду нешуточные разборки. Лучше вообще меньше бывать в смешанных компаниях. Обязательно куда-то тебя вовлекут, а потом еще и обвинят. Но я немного опережаю события в своем повествовании. Эти все разборки произойдут, но гораздо позже. Сначала был тот большой автобус в Испанию. А потом вот этот микроавтобус на лиманы. Публика уже немножко другая, все-таки не все в курсе, что там произошло в большом автобусе. Вот этот Игорь точно был не в курсе, потому что его никто, кажется, не знал, и он никого. Он держался немного в стороне, но не потому, что был высокомерен, как иные. Его что-то сильно смущало и беспокоило. Тогда, на лиманах, мне казалось, что мы совсем незнакомы. Хотя он посылал мне немножко неловкие, странноватые приветственные знаки. А позже, когда я приехала домой, я вспомнила, что мы все-таки были знакомы.

Меня осенила эта догадка поздно вечером, когда я вернулась домой под аккомпанемент ворчания мужа, который давно превратился в совсем нелюдимого бирюка и не захотел ехать с нами на лиманы. Он, крупный ученый, автор фундаментальных работ, откровенно презирал всех русских, которые не из ученого мира. Откровенно, но тихо, подобно тому, как Жак презирал арабов и мексиканцев. Негативные чувства вообще однообразны, монотонны, скучны. Более интересны нашим мозгам и душам проявления дружеского интереса, взаимной увлеченности, любви. Презрение только отчуждает людей друг от друга, мешает решать общечеловеческие задачи, которых наблюдается множество и будет еще больше. В общем, неправ ты, Федя (так я зову своего мужа). Я давно опасаюсь, что его бегство от людей есть проявление шизофрении (читала в Интернете). Исходя из этой максимы, он совсем не белый и пушистый, и ожидать можно всего! Иногда это все и происходило! И я чувствовала себя до предела оплеванной его презрительными речами. Но вернемся к этому Игорю. Я отвлекаюсь.

Игорь был неброско, но все-таки картинно красив. Плечи косая сажень, высокий, не менее 190 см рост, светло-каштановые, чуть волнистые волосы. По весу ничего лишнего. Нет даже и намека на модное ныне пивное пузцо. Открытые, большие серые глаза, слегка показывающие некое страдание, но это часто бывает у русских эмигрантов. Прибавьте еще выразительный актерский голос. Как формируются такие имиджи у безработных франко-русских нищебродов, ума не приложу. Помните Андрея Макина? Тоже иконописный красавец. Жил в Париже под мостом, а потом стал трижды Гонкуровским лауреатом, да еще и орден Почетного легиона получил.

Игорь же как-то бегло заметил, что работы тут не нашел и живет на пособие. Супруги у него явно не было. В «Избушку» не принято было приходить поодиночке, если у тебя есть семья. Я же вот пришла с младшим сыном Костей.

Так вот (продолжаю, хотя не устали ли вы, читатель, от моего немного нудного описания? Но дальше будет интересней, ручаюсь) этот Игорь был уходящим типом русского красавца. К его строгой мужской красоте прибавлялась некая робость и пришибленность, неприкаянность, безулыбчивость. Как в старину говорилось, у Бога теленка съел. Но в его возрасте, который на глаз определить было трудно, что-то вокруг сорока-сорока пяти, этот съеденный теленок не портил общего впечатления. По мне, лучше пришибленный красавец, чем самонадеянный и наглый обладатель грубых, уродливых черт.

Сидя между мной и Костей, Игорь своим хорошо поставленным, но довольно тихим голосом рассказывал мне всю дорогу, что едет на лиман ради одной птицы фламинго, которую покинули ее собратья еще в ноябре, а она живет и тихо роет клювом дно в поисках добычи. Я спросила его, не подкармливает ли он ее, предполагая, впрочем, что это невозможно. Он из тех, кто не слушает и не отвечает на вопросы. Но я не обиделась ничуть. В конце концов, я лет на пятнадцать его старше, следовательно, мудрее. Может быть, я вообще тут всех старше.

– Вот она! – воскликнул он, когда мы лениво выкатились из автобуса, разбились на пары-тройки и стали смотреть на птиц со стороны автострады. Ближе подойти к лиману было невозможно. Я с трудом различила среди мелких белых цапель и нахальных голенастых чаек одинокую розовую птицу, уткнувшую клюв в дно. – Это она! Это моя девушка. Ее зовут Рая.

Какие-то члены нашей «Избушки» показывали на нее мизинцем, но Игорь указал правильно, то есть указательным пальцем, как и положено по правилам хорошего моветона. Ведь воспитанный тип, пусть и не от мира сего.

Шедший вблизи от нас мой вечно насмешливый подросток Костя разворчался по поводу Игоря:

– Мама, да он полное шизо! Птица – его девушка. Зачем мы вообще сюда приехали?

К счастью, Игорь явно не расслышал этой фразы. Он, казалось, жил словно бы вообще в другой, параллельной реальности, где девушки легко превращаются в розовых цапель.

– Рая так Рая, тебе жалко, что человек так назвал птицу? Ты вот своего попугая назвал Монморанси, и ему трудно это имя повторять. Назвал бы Петрушей, – я пыталась слегка пришикнуть на него. – Здесь русские все немножко странные. Это специфика эмиграции. Вы же сами вчера с Егоркой на эту тему переписывались в МСН. И мы с тобой странные, и папа. Это планида наша такая.

– Откуда ты знаешь про МСН? И не трогай папу.

– На МСН ты с моего ноута писал, я поневоле видела.

– Блин! Шпионка!

– Блин – это не междометие для человека из хорошего общества. Это язык быдла, все эти блины…

– Быдла?! Значит, ты социальный расист!

– Я-то пусть социальный расист, а ты мной не руководи, пожалуйста. «Звеньевой рукой водил, нами он руководил». И, презирая Игоря, ты сам аттестуешь себя социальным расистом.

– Ну вот! Пусть мы и странные – не факт. Ты странная на самом деле, а я не странный. Ну давай на обратном пути от него отсядем.

Пришлось так и сделать. Костя упорный донельзя, весь в папу. И я уступила ему еще и потому, что хотела похвалить его за то, что он не произнес ни одной французской фразы за все время общения со мной.

Этот день был восьмое марта, его мы потом и отметили малым коллективом «Избушки» в каком-то скромном приморском кафе. Игоря перед кафе как ветром сдуло – наверное, ни одного лишнего еврика в кармане. Я только помахала ему рукой, смущенно и незаметно от Кости.

А поздним вечером вдруг подумала, что он – тот самый Игорь Хавкин, который расплевался с некоей Сусанной Георгиевной, «Сузи», как ее тут запанибрата звали. Сусанна была истовой прихожанкой старокалендаристской православной церкви. Да, эта церковь была православной, но в своем роде сектантской, оторвавшейся от матери-церкви еще в 1927 году. За незнанием других местных церквей, я натолкнулась по прибытии из России именно на эту церковь.

Посоветовала ее мне некая Лара, которая жила во Франции уже лет пятнадцать, которая была очень общительная и любила со всеми прибывающими экспатами знакомиться (редкий случай) и которая великолепно пела на клиросе любой церкви, хотя немного и в оперном стиле. Совет Лары и привел меня в эту церковь на улицу Жан-Жак Руссо, где я на радостях решила перезнакомиться со всем приходом. Сразу же после литургии в разговоре сошлась вот с этой Сусанной, маленькой стройной старушкой девяноста двух лет (Лара потом заметила мне, что ей уже около ста), до сих пор привлекательной, с густыми натуральными светлыми буклями, с выпуклыми голубыми глазами в обрамлении чуть подкрашенных ресниц. Выяснилось, что жила она недалеко от нас, и она охотно к себе пригласила.

Я пришла к ней, когда в доме у нее убиралась домработница (фам де менаж), которая же и принесла нам чай из кухни. Сузи была смешлива, бойка, вспоминала переезд из Крыма в Бизерту (Тунис) в 1921 году, когда села на пароход вместе со всей семьей, еще будучи маленькой девочкой, но в пути один раз пароход тонул, они чудом спаслись, папа был крупный нефтепромышленник, а мама, оказывается, наполовину француженкой, пароход с двух сторон конвоировали два французских линкора – охраняли вроде бы. Кто-то их обстреливал, вот они и стали тонуть, но линкоры помогли. В Тунисе она закончила только пять классов, больше учиться не смогла, ей категорически не давался английский язык. Какой-то художник-аматор поделился с ней своими знаниями, научил малевать маслом. Она нигде не работала, второй муж ее неплохо обеспечивал. Картины рисовала всю жизнь с подписью «Майя» в правом нижнем углу. Рисовала вроде бы для себя, но одна русская особа, конкретно по фамилии Крысянина, которую я с ней познакомила, поссорилась с ней (Сузи обвинила ее, что та украла у нее арабское ожерелье) и стала угрожать, что подаст на нее в налоговую инспекцию за то, что та рисует картины и продает их без малейшего намека на уплату налогов. Итак, она всю жизнь была домохозяйкой при двух (по очереди, разумеется) русских мужьях. Первый был яростный игрок в карты, проигрывал все, что только можно, и даже чуть не проиграл и ее, Сузи, то есть даже и проиграл, и понял всю бездну своего падения, и сделал то, что должен был сделать устыдившийся русский мужчина: сбежал от семьи в неизвестность. Мне оставалось непонятным, на что и сколько времени жила Сузи одна с дитем, но возник второй русский, он был, напротив, очень порядочный человек, ученый-аграрник, с которым она безбедно прожила всю оставшуюся жизнь. На этой позитивной ноте к нам забежала ее дочь Марианна, уже очень неважно говорившая по-русски, в отличие от своей мамы, которая говорила почти по Боборыкину. Сузи гордилась этим и бросала на ходу замечания:

– Вот вы, Валюша, тоже слабо говорите по-русски. Завкафедрой. Ну что такое завкафедрой? Нет такого слова в русском языке.

Да что она понимала, эта Сузи, обиженно подумала я. Она никогда в советском вузе не училась! Только пять классов школы за плечами. А язык – это живой организм, он развивается. Я не стала вслух с ней спорить. Лишь скосила глаза на развешанные в ее комнатке-мастерской ее же городские пейзажи, иногда с нарушениями перспективы, чуть косые. В другую нашу встречу Сусанна мне поведала, что новые, вновь приехавшие, понаехавшие русские ей кажутся просто несносными по своему нахальству, неучтивости и плохому русскому (она опять меня легонько лягнула за мою завкафедру), хотя в то время я познакомила ее именно с завкафедрой русского языка нашего местного университета (в момент знакомства я подчеркнуто ушла от сокращения и обозвала этого господина Слуцкого полным наименованием, но по-французски, притом добавила, что это не кафедра русского языка, а кафедра славянских языков). Знакомство состоялось к большому взаимному интересу. Про него она в итоге своих наблюдений заметила, что он бурбон и бука (отчасти это было правдой, и хотя он был русский, а его миловидная подруга француженкой, она тоже прекрасно говорила по-русски, и про нее Сузи сказала, что Николь необычайно милая). Кстати, Слуцкий тоже обратил внимание на кривизну арабских пейзажей Сузи, а когда пришел к ней очередной соблазн пригвоздить всех в целом новоприбывших русских, Сузи развернула передо мной взволнованный рассказ о том, как ей довелось побывать «генералом» на свадьбе одной своей знакомой француженки, которая сочеталась браком с неким Игорем Хавкиным из Питера.

– Вы бы знали, Валентинушка, какой он красавец! Все при нем. И рост, и стать, и речи. В Питере служил водителем грузовых составов.

Начало Сузиной речи меня немного удивило. Пробраться во Францию под соусом брака было скорее дамской технологией, чем мужской. Тогда, по статистике, выданной в газете «Русская мысль» (Слуцкий, правда, сказал, что это еврейская мысль, и вообще он любил проехаться по адресу богоизбранной нации, несмотря на свое физическое сходство все-таки тоже с сыновьями древнего народа), в год заключалось по всей Франции одна тысяча русско-французских браков, и должны все-таки быть среди женихов и русские парни! Сузи в ответ на мои молчаливые размышления продолжила:

– Ну, может быть, он был водителем трамвая. А может быть, даже кондуктором. У нас нет уже кондукторов, все на автоматике, да и трамваев тут нет, а там у вас в Советской России могут быть и кондуктора.

– Мы уже постсоветская Россия, – тихо сказала я, привыкшая к тому, что Сузи признавала только монологи. Сузи мне даже показала тогда его фотографию и вообще фотографии всей свадьбы. Я запомнила лицо жениха, оно было слишком значительным и запоминающимся. Да, это был тот самый Игорь. Один раз мы даже с ним пересеклись в квартире Сузи, точнее, на ее лестнице: по просьбе Сузи он нес старый диван в подвальную кладовку. Она бегло нас познакомила и почему-то довольно бесцеремонно потом отправила его домой, не угостив даже чаем, только бросила на ходу, что занята картиной. Затем мы долго не встречались с Сузи, да я и перестала ходить в церковь на улице Жан-Жак Руссо, объяснив себе, что между Русской православной церковью и старокалендаристской нет дружеского общения, а это чем-то чревато, для меня по крайней мере: французский батюшка, который русского языка вообще не понимал, хотя Сузи обращалась к нему «батька» (а далее по-французски), запрещал нам, его прихожанам, ходить и причащаться в русскую или румынскую церковь.

– Там большевики, это масонская церковь, – сказала мне одна истовая прихожанка-монахиня, в миру Татиана. Но углубляться в тему не стала. Мы вместе с Ларой стали ходить в румынскую церковь. Но однажды мне вдруг резко захотелось забежать к Сузи, услышать ее размеренную, в духе Боборыкина или Потапенко, русскую речь. Я не видела ее больше года. Она опять стала поругивать понаехавших русских. Крысяниной (которая якобы украла у нее арабское ожерелье) она вообще отказала от дома, хотя та что-то бормотала совсем неуместное про налоги, да Сузи стала плохо слышать и ей было плевать. А Игорь умудрил еще не то! Примерно полгода назад соседи известили ее, что в ее подвальной кладовке появился какой-то снежный человек и явно ночует там. Обратили внимание на его огромный рост и какую-то пушистую белую то ли накидку, то ли пончо – ну чем не снежный человек! Как показала ночная проверка с ключом в руке, на этом диванчике действительно обретался Игорь Хавкин, сложенный ввиду огромного роста компактно, в три погибели. Он спал в это время богатырским молодецким сном. Сузи бесцеремонно двинула по его ногам своей изящной ручкой. Он немного испугался ночного вторжения, захотел было изложить старой леди всю суть проблемы. Я бы выслушала! Но она была отнюдь не того разбору человек. Впрочем, Сузи и так стало ясно, что русско-французский мезальянс, который она как будто бы благословляла, дал глубокую трещину.

Сузи с раздражением застарелого курильщика (да! Она, несмотря на свой такой весь розовый, бодрый вид, несмотря на религиозную привычку исповедоваться батьке каждое воскресенье, была многолетним страстным курильщиком) мгновенно выставила бедолагу за дверь и в ночь и даже продолжала за ним какое-то время бежать, чтобы он не вернулся. Странная она. Ведь это была зима! Я бы дала ему досмотреть хотя бы последний сон. По моим догадкам, она была весьма небедной, а небедные вообще более черствые, чем бедные (прочитала я сейчас в Интернете). Странная нетолерантность для православной женщины первого поколения первой волны русской эмиграции! Она не только исповедовалась батьке, но и считала своим долгом периодически кормить его русским борщом у себя на квартире после службы. Она порой подавала нищим монетку в половину евро. В булочных бросала желтые монетки в ящик «Поблагодарите продавца». А Игоря лишила даже последнего слова подсудимого. Но и тогда, удалившись с достоинством и потом все-таки приблизившись снова к ее резиденции, он четко, но негромко произнес перед ее окном (она жила на первом по русским понятиям этаже):

– Это вот из-за таких, как вы, Сусанна Георгиевна, и совершилась Октябрьская революция!

– Я была в ужасе от того, как он ко мне отнесся! – подытожила свой рассказ эта старушка-девушка.

Русские уже советского поколения наверняка построили бы по-другому эту фразу. Они бы скорее сказали: «Как он поступил со мной!» Хотя поступок в данном случае был с двух сторон. Но мы, советские русские, не так уважаем чужую собственность, хотя, например, любимый в советские времена Чехов призывал ее уважать (однако он имел в виду только денежные долги).

Итак, возвращаюсь опять к этому восьмимартовскому вечеру на лиманах. Да, это одно лицо: тот Игорь и этот. Почему он так заинтересовал меня? Мне кажется, с ним будет связана еще не одна мистериозная история. Я от своей бабушки унаследовала неподдельный интерес к людям и их судьбам. Бабушка всю жизнь (а жизнь у нее была чрезвычайно тяжелой) этим просто жила. А мне было холодно и плохо от невнимания ко мне моих близких, моих одноклассников, моих родных. Старшая сестра-торпеда, неустанно воюющая со мной по любым пустякам, озабоченные карьерой папы суровые и требовательные родители, первый парень, намного старше меня, убивающий меня своей словесной жестокостью. Невнимательный и тоже жестокий муж, вообще презирающий рассказы о чужих судьбах! И даже о моей. Мне не раз ставили тяжелые диагнозы, и когда я просила его поддержать меня в моих проблемах, он злобно кричал: «Каких еще проблемах? Тебе рак ставят? А ты хотела жить вечно?! У всех ветхих старух рак, спасибо говорите, что вас еще земля носит». Ветхой старухе в моем лице было тогда шестьдесят лет. Бабушке ставили диагноз «рак» четыре раза. Она была покинута мужем в тридцать лет, первый раз заболела раком в тридцать семь, потом еще и после войны лечилась радиацией и в семьдесят три года перенесла последнюю операцию, тоже по онкологии. Прожила еще почти двадцать лет, радуясь жизни, радуясь встречам и разговорам с людьми, радуясь внукам и правнукам, погружаясь в бесконечное чтение газет и книг, строча длиннейшие письма родным и друзьям. Мне кажется, что я унаследовала ее генетику. Больше всего мы похожи на матерей наших матерей. Я тоже хочу жить долго, я надеюсь вылечиться от онкологии. Глядя на мужа, держу фигу в кармане – ну-ка догони! Тебе неинтересна повседневная человеческая жизнь, а мне вот интересна, а ты, мизантроп, многое теряешь. Впрочем, извините, я отвлекаюсь. Мне нужно вернуться к Игорю, хотя потом, мне так кажется, я пойму, что слишком пристально интересуюсь его судьбой. Да, я такая… непоследовательная.

Через несколько лет после посещения тех лиманов ассоциация «Избушка», к сожалению, распалась. Ксюша захотела уйти от Жака к какому-то молодому, но Жак властно добился своего и вернул себе ее. Видели, как он целовал ее на улице, утаскивая ее от этого молодого. Потом он организовал ей фотоателье (в Киеве она была инженером-химиком), но оно потихоньку тоже разорялось, ибо ежу понятно, как поступают с малым бизнесом. Ксюша потихоньку спивалась, ассоциация хирела. Жак думал, что ему дадут помещение под нее в доме репатриантов (это дом для всех пье-нуаров), а заодно и его обеспечат должностью в ранге госфункционера, но вот как-то так, ребята, не сходятся наши мечты с реальностью, не сливаются в едином порыве. И как раз в это время в наш южно-французский город N приехало человек десять русскоязычных писателей. Это называлось «Русская книжная ярмарка». У меня уже давно написан на эту тему рассказ, там все писатели зашифрованы (приехали, конечно, только известные), отдельные персонажи – тоже, бегло обрисована вот эта Крысянина, например, но Игоря почему-то нет. Тогда я опекала одного молодого парня-политбеженца из России, который пришел к сугубому сожалению о своем шаге и решил вернуться в Россию. Поступок для очень сильных и умных, вот все эти встречи и его шаги там описаны с известной толикой вымысла, ибо я не сторонник протокольного стиля. На самом же деле на этой выставке-продаже, придя на нее с тем политбеженцем Мишаней, именно в момент реального действа, я снова увидела Игоря. Встреча была в другой русской ассоциации, с которой я никогда не прерывала связь (ну что делать, если я такая общительная). Туда запланированно пришли некоторые писатели, они делали короткие доклады, потом отвечали на вопросы. Более обеспеченные люди могли пообщаться с писателями на распродаже книг, а менее обеспеченные могли пообщаться именно на этих встречах. Когда ответы на вопросы кончились, к Михаилу Шишкину (ну, знаете такого? Живет в Швейцарии, поэтому на вопросы отвечал довольно бойко по-французски) с разговорами подходили и французы, и русские, и я заметила, что Игорь Хавкин там величественно стоит, но в то же время робко ждет своей очереди. В руках он держал (как вскоре выяснилось) два экземпляра толстой рукописной книги. Да, книга была буквально рукописной! Он явно хотел передать Шишкину один ее экземпляр, но что-то ему мешало, может быть, его сковывала его дежурная, всегда при нем, робость. Однако своим солидным выразительным голосом он успел продекламировать Шишкину маленькую лекцию о том, что главное в литературе – это нравственное ее содержание. Но Шишкин лишь слегка повел ухом и бросил беглый взгляд холодноватых выпуклых глаз (меня всегда поражало, как мой муж схож с Шишкиным) на новоявленного (по его наверняка представлению) графомана. Затем Игоря вообще оттеснили, он оказался рядом со мной и неуверенно ответил мне на мое приветствие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

От лат. rotondus  – круглый. В классическом варианте представляет собой круг колонн, поддерживающих крышу.

Вернуться