# Букринский плацдарм, или Вычеркнутые из списка живых

Вадим Барташ

Этот роман очень личный. Он написан по письмам моего дяди и по воспоминаниям мамы. Он писался больше сердцем и посвящается маминому младшему брату, Георгию Неустроеву, ушедшему добровольцем на фронт, и моей маме, Лидии Неустроевой, которой не стало осенью 2020 года, и которая пережила своего младшего брата на 77 лет.

## Предисловие

Мы недавно отметили 80-летие Великой Победы! Всё дальше от нас отдаляется это самое эпохальное событие XX века, и всё больше появляется людей, особенно на Западе, которые пытаются извратить, как саму Победу, так и всё, что связано с ней. И этого ни в коем случае нельзя допустить! Никто не должен украсть её у нас! Так как слишком дорогой ценой она нам досталась!

Осенью 1943 года перестали приходить письма от маминого младшего брата, приписавшего себе два месяца и ушедшего добровольцем на фронт. Много лет он числился среди без вести пропавших, и только в 2016 году через архив Красной армии я выяснил, что Георгий Неустроев похоронен в братской могиле близ хутора Ивановка, находящегося под Киевом.

Этот роман написан по письмам дяди и по воспоминаниям моей мамы. Роман этот особенный, потому что он очень личный. И он посвящается маминому младшему брату, Георгию Неустроеву, и моей маме, Лидии Неустроевой, которая ушла от нас осенью 2020 года, и которая пережила своего младшего брата на 77 лет.

Мама часто вспоминала брата. И особенно часто она вспоминала его в последние месяцы своей жизни. Так что я этой книгой отдаю дань им обоим.

## Глава первая

Я, наверное, вот с чего начну...

1 ноября 1943 года с Букринского плацдарма началось наступление на Киев. Этот плацдарм был не самым большим и находился в окрестностях райцентра Великая Букрина и села Григоровки, и располагался в восьмидесяти километрах юго-восточнее столицы Украины. Плацдарм был образован, когда в ночь с 22 на 23 сентября Днепр в этом месте форсировали подразделения 3-й гвардейской танковой армии генерал-лейтенанта Рыбалко и 40-й армии генерал-полковника Москаленко. Так сообщалось в официальных сводках.

А вот как было не по официальным сводкам...

Используя благоприятные погодные условия полк майора Кузминова, соблюдая маскировку, скрытно выдвинулся к переправе. В густом тумане, без единого выстрела, на шести лодках первыми переправились бойцы взвода разведки, усиленные сапёрами и автоматчиками. Всего в этом штурмовом отряде было 30 бойцов. Разведчики в полной тишине переправились через реку и, выскочив на берег, с ходу захватили окопы немцев, перестреляв всех, кто в них находился. Через час гитлеровцы опомнились и начали контратаковать.

***

Несколько раз гитлеровцам удавалось ворваться в окопы и тогда там завязывались ожесточённые рукопашные схватки. В ход шли ножи, сапёрные лопатки и всё что было под рукой, вплоть до увесистых камней. Из тридцати бойцов, первыми ступивших на правый берег Днепра, в живых осталось лишь только двенадцать. И, скорее всего, и они бы через какое-то время полегли, но перед рассветом сюда прибыли стрелки из батальона старшего лейтенанта Ламко. По признаниям взятых в плен фашистов выходило, что самое слабое место у них в обороне было на южных склонах холма, спускавшегося к окраине Григоровки. Гитлеровцы, засевшие на высоте 244, всё внимание сосредоточили на захваченных нашими бойцами окопах. На восходе солнца последовал решительный штурм высоты 244 у Григоровки, с той стороны, с которой атаки противник не ожидал. И немцы с этой высоты были выбиты. Тогда по ней гитлеровцы через пару часов открыли шквальный огонь. Затем последовали новые атаки. Однако к закрепившимся у Григоровки бойцам из батальона старшего лейтенанта Ламко постоянно начали переправляться через Днепр дополнительные силы.

***

Где-то в полдень в километрах трёх от переправы показались машины. К подходившим к Днепру частям подъехало несколько чёрных полноприводных «ЗиСов 101», остановившихся у обочины дороги.

Из второй машины выскочил невысокий худощавый капитан и открыл дверцу со стороны заднего сиденья. Оттуда, поправив сбившуюся на лоб фуражку, вышел мужчина средних лет и плотного телосложения, у него было усталое лицо, но и в тоже время бросался в глаза цепкий взгляд. Проходившие мимо солдаты невольно подтянулись, и меж них послышался шёпот:

– Командующий!

– Это командующий!

– Сам Ватутин!

Да, это был командующий Воронежским фронтом, генерал-армии Николай Фёдорович Ватутин. Выходец из крестьянской семьи он прошёл путь от рядового красноармейца до командующего фронтом. Я много не буду про него распространяться, а только напомню, что ещё в военном училище однокурсники дали ему прозвище «Психолог», в войну свои называли «Генералом от наступления», а офицеры Вермахта прозвали «Гроссмейстером», и все эти прозвища он носил заслуженно, так как был одним из самых выдающихся командующих Красной Армии.

Николай Фёдорович с минуту молча стоял на обочине и смотрел на проходившую мимо него колонну пехотинцев, наконец его взгляд вырвал из всей массы двух молодых бойцов, которые несли ручной пулемёт.

– Бойцы, подойдите, – подозвал их командующий.

Пареньки вышли из строя и, положив пулемёт на землю, отдали честь.

– Как зовут? – спросил их Ватутин.


– Младший сержант Георгий Неустроев! – вытянулся светловолосый паренёк с кудрявым чубом, непослушно выбивавшимся из-под пилотки.

Второй боец был в каске. Он тоже бойко отрапортовал:

– Рядовой Скоробогатов, товарищ командующий!

– Какая часть?

– 293-я стрелковая дивизия, товарищ командующий! – ответил младший сержант.

– Кто командир вашей части? А-ах, да! 293-я же! Это же дивизия полковника Тер-Григоряна!

– Так точно!

Ватутин оценивающе оглядел ребят. Они определённо ему понравились. Это были совсем молодые бойцы. Лет им было, наверное, восемнадцать или чуть больше. Ещё мальчишеские лица, у обоих играл румянец на щеках.

– Сколько времени на фронте? – спросил Ватутин ребят.

– Восемь месяцев, товарищ командующий, – ответил генералу младший сержант Неустроев.

– И я столько же провоевал, – ответил рядовой Скоробогатов.

– Поди со школьной скамьи призвались? Пошли на фронт добровольцами?

– Да! – дружно ответили оба бойца.

– А откуда призывались?

– Я из Казахстана, товарищ командующий, – ответил младший сержант со светлым кудрявым чубом.

– А поточнее мне скажи?

– Я из города Семипалатинска.

– Братья, сестры есть?

– Сестра. Мы погодки. Она чуть старше меня. Лидой зовут. Она учится заочно и уже работает.

– А ты кем думаешь стать после войны?

– Товарищ командующий, разрешите доложить? – рядовой Скоробогатов вытянулся и выжидающе уставился на генерала-армии.

– Говори, боец, – кивнул головой Ватутин.

– Младший сержант Неустроев стесняется об этом говорить, но он у нас настоящий художник.

- Ху-у-удожник?! Да ну-у-у!..

- Самый настоящий! Он очень хорошо рисует. Особенно у него получаются портреты. Он даже нарисовал портрет командира полка, который тот потом отослал своей семье.

– Ху-у-удожник, значит… – протянул генерал-армии. – Молодец, младший сержант! Художники нам в мирной жизни тоже понадобятся. Ну а как считаете, бойцы, скоро мы войдём в Киев?

– Скоро, товарищ командующий, – откликнулся младший сержант Неустроев.– Я вот на фронте меньше года, а за это время уже сделал кое какие выводы…

– И-инте-ересно… И какие же, младший сержант? – заинтересовался Ватутин.

– Фашист меняется.

– Ты в этом уверен?

– Так точно!

– Ну, тогда объясни…

– До Курской дуги фашисты были самоуверенные, и даже, попадая в плен к нам, вели себя нагло, они считали, что всё равно дойдут до Москвы. Но после того как мы их под Курском и Белгородом согнули в бараний рог, они как-то приуныли и спесь с них слетела. Теперь они, окаянные, по каждому поводу не кричат уже «Хайль, Гитлер!» Вроде, как поумнели и стали какими-то вялыми, а некоторые даже пришибленными.

Ватутин, не сдержавшись, рассмеялся:

– Очень точно подметил, младший сержант! Фриц действительно уже изменился и стал совершенно другим! А скоро фрицы будут сдаваться нам пачками и начнут кричать хором «Гитлер, капут!». И это время не за горами! Ну, ладно, ребята, ступайте, а то совсем отстанете от своих. Но вот что вам на прощанье скажу, и тебе, младший сержант Неустроев, и тебе, рядовой Скоробогатов: пулям лишний раз не кланяйтесь, фашистов не бойтесь, но будьте осторожными и берегите себя. Вы совсем молодые ещё, у вас впереди вся жизнь… И вы должны выжить! Обязательно должны выжить! Это-то вам понятно, бойцы?

– Так точно, товарищ командующий! – хором ответили младший сержант Неустроев и рядовой Скоробогатов.

Бойцы отдали честь, подобрали свой пулемёт, и побежали догонять ушедших вперёд товарищей.

К Ватутину подошёл вышедший из его же машины моложавый и двухметрового роста генерал-лейтенант. Это был Семён Павлович Иванов, начальник штаба Воронежского фронта. Бравый красавец-генерал. Не оборачиваясь к нему лицом, командующий произнёс:

– Хорошие ребята, чистые… но ещё совсем мальчишки.

-Да, ещё салаги...- поддакнул командующему Иванов.

-И мы вот таких пацанов бросаем в самое пекло!- продолжил Ватутин.- Э-э-эх! А ведь в ближайшие дни на этом крохотном Букринском плацдарме будет сущий ад! Сколько там уже наших?

– Тысячи три пехоты, Николай Федорович, – ответил командующему начштаба Иванов.

– Да-а-а, не густо… Горстка их там. А немцы к этому плацдарму по данным нашей фронтовой разведки сейчас подтягивают десять дивизий! Я представляю, что там будет в ближайшее время происходить!

Когда младший сержант Неустроев и рядовой Скоробогатов догнали свой взвод, он уже находился в километре от реки. И тут налетели «месеры»…

– Во-о-о-оздух! – кто-то закричал истошно.

- Во-о-о-озду-ух!

- Во-о-о-озду-у-ух! – завопили с разных сторон.

***

С берега заухали зенитки. Немецкие самолёты стали заходить на колонну нашей пехоты на бреющем полёте с включёнными для устрашения сиренами. Слева и справа начали разрываться сброшенные стокилограммовые авиабомбы и трассирующие пулемётные очереди выкашивали бойцов. Колонна рассыпалась, и красноармейцы залегли. Каждый из них сейчас про себя шептал испуганно какие-то слова или же молился, хотя почти у всех в нагрудных карманах гимнастерок находились комсомольские и партийные билеты, но в минуты предельной опасности все по любому обращались к каким-то высшим силам, и не важно, как при этом их они называли.

Георгий Неустроев вжимался в песок, и тут буквально в нескольких сантиметрах от его головы прочертилась трассирующая линия от пулемётной очереди. Немецкий «месер», казалось, прошёл в нескольких десятках метров над младшим сержантом. Георгий почувствовал, как по его телу пробежала воздушная волна от пикировавшего самолёта. И от неё ожил, вздыбился и зашуршал песок.

Слева, а затем и справа раздались стоны раненных бойцов. От жуткого грохота, от уханья зениток, от немецких сирен и разрывов авиабомб Георгий на какое-то время оглох, а когда слух к нему вернулся, он прокричал:

– Скоробогатов, ты жив?!

– Да, товарищ младший сержант!

– Не задело?

– Со мной всё в порядке.

– Пулемёт с тобой?

– Рядом.

– Если «месеры пойдут на второй заход, их надо встретить. Подползай ко мне.

Скоробогатов, прихватив пулемёт, который назывался ДП- 27 (переводился он, как Дегтярёв Пехотный, а Скоробогатов и Неустроев его между собой называли Петровичем), пополз к младшему сержанту, но ему оставалось ещё метров пятнадцать до Георгия, как между ними взорвалась авиабомба и обоих бойцов засыпало землёй. Они оба были контужены, но ни один осколок от разорвавшейся авиабомбы не задел их и это было какое-то чудо.

Только через полчаса авианалёт прекратился, так как обнаглевших «месеров» отогнали уже поднятые в небо наши истребители.


Наших оказалось в два раза больше и «месеры» также внезапно ретировались, как и появились. Потери во взводе, как и во всём батальоне от этого неожиданного авианалёта, были внушительные… Почти четверть личного состава была выведена из строя, кто был убит, а кто ранен. Неустроев и Скоробогатов оказались везунчиками. Пусть они на некоторое время и оглохли, но за то контузия у обоих была легкая и они смогли идти дальше, и где-то через полчаса младший сержант Неустроев и рядовой Скоробогатов со своим взводом подошли к Днепру.

***

Прежде ясное небо затянули серые тучи, за которыми скрылось солнце. Подул осенний холодный ветер. Холодом веяло и с реки. У берега была настоящая сутолока. К воде подходили всё новые и новые части и рассредоточивались. Все искали свои плавсредства, которые им заранее приготовили сапёры. В большинстве своём это были плоты и различные лодки.

Комвзвода лейтенант Юра Шестопалов (его за глаза бойцы прозвали Юриком, потому что ему не исполнилось ещё и двадцати трёх лет, и он только-только закончил ускоренные офицерские курсы где-то под Ярославлем), бегал по берегу, придерживая рукой планшет, и путаясь в своей не по росту длинной шинели, подгонял умоляюще бойцов:

– Торопитесь, торопитесь, братцы, пока фрицы не начали артобстрел, а то ещё и опять нагрянут «месеры», а нам бы успеть перебраться на тот берег без лишних потерь.

Для роты лейтенанта Шестопалова приготовлено было два плота и несколько лодок. Скоробогатов тихо шепнул младшему сержанту Неустроеву:

– Гош, я не умею плавать, и на лодке я боюсь… Давай постараемся попасть на плот. На нём всё-таки как-то надёжнее.

– Не дрейфь, Миша, – откликнулся Георгий, – Ты главное не поглядывай вниз, а смотри только вперёд, на тот берег. Ну а насчёт плота… Первый уже занят. А давай-ка попробуем пробиться на второй?

Они к нему подбежали, но там было уже место только для одного человека, так что рядовой Скоробогатов сокрушенно вздохнул:

– Опоздали. Придётся переправляться на лодке.

– Во-он, одна только на половину ещё занята, – указал рукой младший сержант Неустроев на ближайшую к плоту лодку. – Давай к ней! Только по-быстрому!

Они успели со своим пулемётом усесться в эту лодку, и она тут же отчалила от берега. На вёслах сидело четверо наиболее крепких и опытных бойцов, которые умело гребли, и лодка быстро продвигалась к противоположному берегу Днепра, хотя течение, особенно ближе к середине реки, набирало скорость и становилось стремительным, а кое-где просматривались и опасные водовороты. Гребцы их старательно обходили.

Когда они уже преодолели половину реки, немцы открыли огонь из орудий. В разных местах стали подниматься в небо фонтаны воды, вздымавшиеся от упавших в реку снарядов.

Некоторые, особенно отчаянные бойцы, переправлялись даже на брёвнах, и вот в трёх таких смельчаков попало одним из снарядов, и они тут же ушли под воду, а вскоре отдельные их части всплыли на поверхность реки.

Рядовой Скоробогатов и младший сержант Неустроев тут же отвернулись, как, впрочем, и другие бойцы. Правый берег приближался и интенсивность артобстрела нарастала, а вскоре по переправлявшимся забили ещё и пулемёты. Второй плот, на который полчаса назад едва не попали Георгий Неустроев и Михаил Скоробогатов, плыл впереди метров в двадцати от их лодки. И вот, когда до правого берега оставалось не больше ста метров, в него угодил немецкий снаряд. В гуще столпившихся на плоту красноармейцев вначале возникла ослепительно яркая вспышка, а потом послышался сам взрыв. От прямого попадания крупнокалиберного снаряда практически все тридцать красноармейцев, находившихся на плоту, в одно мгновение погибли, причём многих из них разорвало на куски. Чья та рука из погибших упала рядом с лодкой, на которой находились молодые пулемётчики, и, пуская пузырьки, пошла ко дну. Поблизости ещё плавали оторванные части и конечности других красноармейцев, а также их головы и ошмётья снаряжений. Соседа младшего сержанта Неустроева от увиденного стошнило, а ведь это был крепкий и не очень молодой боец. Он отбросил весло и, перевалившись за борт, стал срыгивать и заходился в кашле. А затем, отойдя немного от кашля, весь бледный, он ещё раз посмотрел на плававшие на поверхности реки оторванные конечности своих товарищей, с которыми совсем недавно перекидывался словами и шутил.

– Боже праведный, что же творится-то! – вырвалось у него, и он истово стал креститься, не смущаясь рядом присутствующих товарищей.

До правого берега Днепра было уже рукой подать и оставалось несколько метров, когда под боком от лодки, на которой находились молодые пулемётчики, разорвался ещё один снаряд. Лодка сразу перевернулась, а взрывной волной людей разбросало в разные стороны. Кто был ранен и оглушён, но не потерял сознание, смогли вплавь добраться до берега, однако не все оказались счастливчиками…

## Глава вторая

Георгий чуть не захлебнулся, он набрал полным ртом воды. Спасло его только то, что поблизости от него плавал обломок лодки. Георгий ухватился за этот обломок и не ушёл под воду. Но дерево постепенно пропитывалось влагой и его подтапливало, однако пару минут оно Георгия удерживало на поверхности, и он за это время смог отдышаться и раза три набрал в лёгкие воздуха. Вода была холодная, всё-таки стоял сентябрь. Георгий хорошо понимал, что у него в запасе есть только совсем немного времени, чтобы его не сковала судорога, и тут же он поплыл к берегу.

Вскоре младший сержант смог нащупать ногами дно и пойти по нему до берега. До его кромки оставалось ещё метров десять, но какими же длинными они ему показались, пожалуй, самыми длинными в его ещё совсем недолгой жизни! На удачу младшего сержанта на этом участке у берега течение было не большое, здесь образовывалась какая-то заводь, и Георгия не сносило в бок, а ведь силы его были на исходе. Наверное, минут двадцать Георгий добирался до правого берега, и когда он вышел на него, то тут же рухнул и потерял сознание.

***

Когда Георгий очнулся, уже была ночь. Он лежал в санитарной палатке. Палатка была установлена в низине, но светомаскировка всё равно соблюдалась неукоснительно, и поэтому на всю эту просторную палатку имелся лишь только один источник света – слабый фонарик, и он периодически дежурным санитаром отключался.

– Кто живой есть? – спросил Георгий.

– Слава богу, один бедолага оклемался, – откликнулся кто-то в темноте. И тут же фонарик загорелся.

– Ты кто? – спросил незнакомца, мужчину лет пятидесяти с рябым усталым лицом, младший сержант.

– Я? Петром меня кличут. Я санитар.

– А-а, понятно. А кто здесь ещё есть?

– А бог его знает! Бойцы, кого нам удалось вытащить из реки, в основном пехота. Много ваших потонуло. О-ох, много сегодня на прокорм рыбам в Днепре ушло, а вернее отправилось на тот свет.

Рядом кто-то стонал. Георгий приподнялся на локтях и повернул голову. Буквально под боком у него, на брезенте и укрытый до самого подбородка, лежал рядовой Скоробогатов. «Как же здорово, что Мишка тоже выпутался из этого переплёта, а ведь он совершенно не умеет плавать! И как же он переживал и боялся этой переправы», – про себя подумал Георгий и уже вслух спросил:

– Пётр, хочу курить. Есть что-нибудь у тебя?

– Только махорка.

– Давай!

Санитар подошёл к Георгию, при этом стало видно, что он заметно прихрамывал, скрутил младшему сержанту из обрывка газеты папироску, насыпал туда горсть махорки и, протянув самокрутку, дал коробок спичек. Только с третьего раза младший сержант смог прикурить и тут же надсадно закашлялся.

– Э-э, боец, да ты я погляжу не опытный курильщик! – усмехнулся санитар. – Глубоко не затягивайся. Давно куришь?

– Только на фронте по-настоящему начал.

– И сколько ты на передовой?

– Меньше года.

- Да-а-а, немного...

- А дома меня за курево ругали. Изредка с пацанами курили, но, чтобы не попадаться на глаза учителям или родителям, это делали где-нибудь в укромном месте.

– В каком-нибудь дальнем углу двора или поди в сортире прятались? По-о-онятно, – усмехнулся санитар. – И у меня такие же пострелы. Ванюшкой и Макаркой кличут. Шустрые такие. Приходили домой и, чувствую, что от них табаком вовсю разит, беру их за шкирку, ругаю, а они отнекиваются. Но как им по пятнадцать и шестнадцать стукнуло, так сразу перестал их за курево гонять. По нашим меркам они уже мужиками стали, вместе со мной начали ходить на охоту, и неделями пропадали в тайге.

– Так ты из Сибири, дядя Пётр? – спросил санитара Георгий.

– От-туда, от туда. Из-под Красноярска я. Наша деревня находится на берегу Енисея. Поди слышал про такую реку?

- Ну, конечно.

- Недалече от нас есть приметное место. Оно называется Столбы. О-о-о, я скажу тебе, там очень красиво и необычно. Так необычно, что аж дух захватывает. Там скалы даже не опишешь какие. Наверное, нигде больше нет такой красотищи! А вокруг – тайга. Тайга бескрайняя и непроходимая! От края и до края не видать её конца... И заблудиться в ней запросто можно, если не знать её! Ну а сейчас мои мальцы тоже уже воюют. Оба снайперами стали. Почему снайперами? Да мы ведь коренные сибиряки, а значит отменные стрелки. Мы белке в глаз со ста шагов запросто можем попасть. Один мой сын на Воронежском фронте, где-то совсем рядом воюет, а младший... он в Ленинграде, с ним давно уже не списывался, но чует сердце, что живой он. Я тоже поначалу был снайпером, с самого начала войны, с конца июля на передовой. От Гродно отступал. Это город такой в Западной Белоруссии. Наполовину польский. К нам он перешёл перед войной. Наверное и про него знаешь?

– Да, да.

– Два раза при отступлении попадал в окружение, и оба раза выходил из него. Но когда меня ранили в ногу, то комиссовали, а я отказался в тылу околачиваться вместе с бабами и мальцами, вот и стал после этого санитаром. Два месяца этого добивался. И добился! И год уже вашего брата таскаю на горбу. Скольких изувеченных и мёртвых перевидал! Каких страстей насмотрелся, не приведи господи кому другому увидеть тоже самое! Война- жестокая штука.

Санитар присел на край табуретки рядом с Георгием и тоже скрутил себе самокрутку.

– Не положено в санитарной палатке курить, но давай по-быстрому, не сильно в затяг, а то тоже что-то горло запершило.

Георгий кивнул в сторону Миши Скоробогатова:

– А этот рядовой как выжил?

– Это я его спас, – ответил Пётр между двумя затяжками. – Его оглушило чем-то, и он пошёл ко дну, но до берега ему было рукой подать, он барахтался, держась за какой-то обломок, и был в полуобморочном состоянии. Я, не раздумывая, скинул с себя сапоги и прыгнул в воду, и чуть не околел, но всё же вытащил на берег этого бедолагу. А когда его вытаскивал, он всё в бреду говорил про какого-то Петровича…

– А-а-а! Это же наш пулемёт, ДП -27, – усмехнулся Георгий. – Нам наш комвзвода две недели назад поручил его, так что мы временно стали пулемётчиками, но он, наверное, уже на дне реки, этот самый Петрович.

– Зато твоего дружка я вытащил.

– Спасибо, дядя. А пожевать ничего не имеется? Что-то в желудке засосало…

– Значит, с тобой будет всё хорошо, коль есть захотел, соколик. Это такая примета у меня. Ты знаешь, особых разносолов у меня не имеется, конечно, но во-от на-а-ка, пожуй это… – и санитар вытащил из кармана своей телогрейки завёрнутую корочку ржаного хлеба с половиной луковицы.

Георгий с жадностью набросился на них. В буржуйке, устроенной по центру палатки, в проходе между двумя рядами лежавших раненных бойцов, потрескивал огонь, но дрова уже стали догорать, и санитар поднялся с табуретки и направился к печке, чтобы ещё подбросить в неё дров. И тут рядовой Скоробогатов очнулся.

– Мишка, ну наконец-то ожил! – обрадовался младший сержант. – А ты всё боялся переправы через Днепр! Перебрались же! И живы! Живы мы оба, Ми-и-ишка!

– Ну, да-а… – слабо заулыбался Скоробогатов. – Вроде живы. Значит, опять пронесло. Как будто мы заговоренные. Только воды вот нахлебался, Гоша.

– И я! Наверное, половину Днепра выхлебал.

Санитар Пётр вернулся и обрадовался, что ещё один боец пришёл в сознание. В палатке появились Юрик, то есть комвзвода, и врач, долговязый скуластый мужчина средних лет.

Увидев разговаривавших Скоробогатова и Неустроева, Юрик воскликнул:

– О-о, ожили, бойцы! Нечего здесь, в санитарной палатке разлеживаться! Не раненые же? – обратился комвзвода к врачу.

– У них небольшое переохлаждение, товарищ лейтенант, но хорошо, что они недолго находились в воде, и их накрыло у самого берега.

– Могут ходить?

– Простуды нет, к моему удивлению. И ранений у обоих не наблюдается. Даже осколками не задело.

– Значит, могут возвращаться в строй. У меня полвзвода при переправе ушло на дно и сейчас всего нас семеро. Убит командир роты, и теперь я за него. А всего в роте двадцать три бойца осталось. Не считая этих. Я их забираю.

– Может, я до вечера их подержу у себя, товарищ лейтенант? – нерешительно переспросил военврач.

– Не могу я их у вас оставлять, – мотнул головой Юрик Шестопалов. – Нас и так слишком мало, – и, уже обращаясь к рядовому Скоробогатову и младшему сержанту Неустроеву, произнёс: – Ну что, отдохнули, выспались в тепле, теперь и на передовую пора!

Миша и Георгий поднялись со своих устроенных из брезента лежаков, к ним приковылял санитар дядя Петя и украдкой обоим протянул по свертку.

– Что здесь? – спросил шёпотом Георгий у санитара.

– Да была у меня заначка. Две банки трофейной тушёнки, ржаной хлебушек, ну и ещё лучок там. Он хорошо помогает от простуды. Берите, берите! Пока ещё до своего кухонного котла вы дотелепаетесь, а так в дороге и заморите червячка, если что.

– Спасибо, дядя Петя! Может, всё-таки оставишь себе?

Санитар вытянул протестующе руки ладонями вперёд:

– Не-е-а-а! Да вы что, ребятки?! Вам под огонь идти. У меня ведь тоже двое пацанов, таких, как и вы, с фрицами воюют. Может и им в трудную минуту кто поможет, подкормит. Так что идите, и пусть вас бережёт… ну кто там наверху? Наверное, кто-то же там находится?

Ещё раз поблагодарив санитара, младший сержант Неустроев и рядовой Скоробогатов последовали за только что вышедшими из палатки лейтенантом Шестопаловым и военврачом, а санитар дядя Петя этих ещё мальчишек в спину перекрестил и о чём-то задумавшись, тяжело пару раз вздохнул.

***

Теперь уже ставший по воле случая ротным лейтенант Шестопалов вышагивал впереди, а за ним следовали младший сержант Неустроев и рядовой Скоробогатов. Им надо было пройти с километр по извилистой тропе. Бойцы несли бинты, спирт и несколько коробок с лекарствами, уложенными в вещмешки, за этими лекарствами, собственно говоря, и приходил Юрик, а Неустроева и Скоробогатова он прихватил с собой заодно.

– А где наши сейчас, товарищ лейтенант? – спросил Юрика младший сержант Неустроев.

– В Григоровке, – ответил, не оборачиваясь, Шестопалов. – Там и комбат, старший лейтенант Ламко. (Наши части, форсировавшие с ходу Днепр, несли столь внушительные потери в тот период, что нередко капитаны становились командирами полков, а лейтенанты брали на себя командование над батальонами, как это было в самом начале войны, – прим. авт.) – Получите опять пулемёт, – продолжил рассуждать теперь уже ротный Юрик Шестопалов, – передохнёте до вечера, а затемно остатки нашей роты должны будут выдвинуться на передовую. Мы должны срочно закрывать прорехи в наших оборонительных позициях.

Вскоре они подошли к Григоровке.

Это была среднего размера деревня, располагавшаяся в некотором отдалении от Днепра. Состояла она из полутора сотен домов с типичными для украинских сельских поселений соломенными крышами и давно заброшенной церквушкой, в которой были устроены зернохранилище и клуб, а при немцах в ней размешались комендатура и полицейский участок.

– Пришли! – произнёс Юрик, когда они ступили на главную улицу Григоровки, причудливо извивавшуюся и нырявшую то в овраги, то взбегавшую на верхушки холмов и тянувшуюся с востока на запад на целых два километра. – Нам на северную окраину. Там у нашей роты три дома и сараи, в них все и отсыпаются. А вас я помещу в четвертый, самый крайний дом. В нём никого нет, кроме хозяев. Там бабка с внучкой. Ненадолго уж потеснятся, а вы всё ещё в тепле побудете.

Кое-где виднелись воронки от разорвавшихся снарядов и попадались на глаза разрушенные дома, от нескольких из них остались одни печки. Ожесточённый бой в Григоровке разгорелся несколько дней назад, она переходила из рук в руки по нескольку раз, и только как четыре дня эта деревня считалась полностью освобожденной. На углу одной из боковых её улочек, прямо у церквушки, виднелись обгорелые остовы немецкой танкетки и нескольких легковушек, подбитых нашими бойцами. Но трупы тех же немцев и полицаев подобрали и сбросили в овраг, засыпав их наспех комьями земли.

Сражение за Григоровку оказалось столь ожесточённым и у наших при этом были настолько тяжёлые потери, что фрицев и их прихвостней из местных бандеровцев, кто не успел покинуть деревню, пустили без каких-либо раздумий в расход. Лейтенант Тихон Ламко, ставший комбатом, на это посмотрел сквозь пальцы и не стал одергивать рассвирепевших подчиненных. Да и что тут говорить, если в его батальоне погибло четыре пятых личного состава и выбыли из строя почти все офицеры. Из семисот пятидесяти человек в батальоне сейчас было чуть больше ста пятидесяти рядовых и сержантов, и только три лейтенанта, включая самого Ламко.

– Хоть не всю Григоровку подпалили, – произнёс младший сержант Неустроев, оглядываясь по сторонам.

– Очень большой кровью она нам досталась, – откликнулся Юрик. – Первая рота из нашего батальона почти вся полегла, во второй осталось половина бойцов, ну а мы понесли потери при переправе. И причём тоже не малые. Нас вообще по пальцам теперь пересчитать. Комбат меня назначил ротным, а у меня в роте меньше взвода бойцов.

– Да-а-а… и на что я ещё обратил внимание, – заметил младший сержант Неустроев через некоторое время, – Так это на то, что какая-то здесь странная тишина. Та-а-ак тихо! А знаете… знаете, что? А я же понял, что меня поразило! А я ведь не слышу собак. Никто здесь из них не лает. Как будто они все здесь онемели! Их что, тоже фрицы перестреляли?

– Не-е-ет, – покачал головой Юрик. – Они просто здесь, как и все местные, страшно запуганы. Мне один здешний дедок сказал, что в Григоровке фрицы развлекались в последнее время тем, что отстреливали местных псов, так что теперь псины при виде людей в форме и с оружием не лают, а скулят и забиваются куда придётся. Даже собак эти нелюди затравили!

- И-изве-ерги!- сокрушённо покачал головой Георгий.

По дороге Шестопалову и его бойцам в основном сейчас попадались красноармейцы, ну а местных не было вовсе. Неустроев, Скоробогатов и Шестопалов прошли уже почти всю Григоровку, и только в конце её увидели двух старух и одного дедка, стоявших у своих заборов. Местные до сих пор были насторожены и их не покидал страх от того, что они пережили и что им пришлось увидеть. А эти события, которые затронули деревню в последнюю сентябрьскую неделю 1943 года, действительно были не для слабонервных. У местных, казалось бы, сейчас были отключены эмоции и они находились в какой-то прострации. Было видно, что у жителей Григоровки уже не было сил ни радоваться своему освобождению, ни даже плакать.

Наконец-то они пришли к месту расположения роты, и Шестопалов указал младшему сержанту Неустроеву и рядовому Скоробогатову, где им можно передохнуть.

–Там уж намного теплее вам будет, чем в сарае, – заметил ротный. - Так и быть, сделаю вам поблажку.

***

В самом крайнем домике, стоявшем на опушке леса, жили бабка и её шестнадцатилетняя внучка. Бабку звали Ганкой, а её внучку Наталкой. Бабка была сухонькой, сморщенной и совершенно седой, и ей было, наверное, лет восемьдесят с не малым гаком, она почти не слазила с печи, плохо слышала и большую часть дня дремала. Наталка же оказалась типичной хохлушкой: кровь с молоком, пшеничного цвета волосы, заплетённые в косички и собранные в тугой узел на затылке. Она была чернобровая и востроглазая. Глаза у неё были выразительные и большие.

– Ты понимаешь по-нашему? – спросил её Георгий.

– О-о-о, разумию, добре разумию, а моя баба – немае, - ответила Наталка.

– Где нам расположиться?

– А у тут, – и Наталка указала на лежанку в углу большой комнаты. – Можите видпочивать, а-ай, вибачте, звиняйте, здесь и отдыхайти. А вы, поди, голодны? У нас з бабою ничего не мае, тилько молоко, ну и трохи картопли.

– У нас свой паёк. – И Георгий вытащил из вещмешка немецкую тушёнку.

Миша Скоробогатов немного замешкался. Видно ему было жалко трогать такое богатство, но Георгий так на него посмотрел, что Скоробогатов, вздохнув, вытащил тоже и свою банку.

– Это на всех! – сказал младший сержант. – Вы, наверное, давно мясо не видали?…

– О-ой, хлопчики, – всплеснула радостно руками Наталка. – Так це ж тако багатство! Ну, так я зараз картопли наберу, и хлиба у нас трохи есть, и шматок сальца завсегда знайду!

И Наталка засуетилась, чтобы по-быстрому накрыть стол. Пока она готовила обед, Георгий примостился на табуретке, достал свою заветную тетрадку и карандаш и начал делать зарисовку. Отец его, Марк Кириллович, очень хорошо рисовал, хотя и не являлся профессиональным художником. И своего сына он с детства учил рисованию, благо у Георгия оказались неплохие способности к этому делу, и он твёрдо решил после окончания школы поступать в художественное училище или даже в институт, но война нарушила все его планы. Однако отец его наставлял, чтобы он постоянно тренировал руку, и поэтому даже на фронте, во время отдыха, Георгий нередко брался за карандаш и бумагу. Кого он только не рисовал? И своих товарищей по взводу, и Юрика Шестопалова, и даже комполка пришлось ему рисовать, ну и, конечно же, он помогал делать стенгазету к каким-то праздникам в штабе. Его после этого хотели направить в армейскую газету в качестве художника-оформителя, но Георгий наотрез отказался покидать передовую.

Вот Георгий нанёс последние штрихи и Наталка уже почти всё приготовившая, решила посмотреть, что делает вставший у неё на постой молодой симпатичный боец с кудрявым чубом, похожий на юного Есенина (портрет этого русского поэта она видела в каком-то учебнике, когда ходила в школу), и от увиденного Наталка обомлела:

– О-о-ой! Це я чи шо?!

– Похоже? – улыбнулся Георгий.

– Дуже схоже! А можна мени його взяти?

– Да-арю!

– А ти, хлопец, справжний художник! Дуже добре малюешь! Я як вилита! А можешь папку мого намалювати з фотографии?

– Могу. А зачем тебе?

– Дуже треба.

– Ну, давайте, сначала поедим хоть, – вклинился в их беседу рядовой Скоробогатов. - Есть же хочется!

Наталка всплеснула руками:

– Ну, звичайно ж ви голодни, а я навантажу своими справами! Мий папка в червони армии. Вин артиллерист! Ну, давайте спочатку поимо!

И Наталка тут же принесла крынку молока и разлила его по кружкам, затем Скоробогатов открыл тушёнку и вывалил её в картошку. Наталка отложила отдельную порцию в глиняную чашку.

– Це моий бабуси!

– Конечно, конечно! – кивнул головой Георгий. – И ей надо.

– Вона у мене май же не ходить, я ий виднесу.

Наконец Михаил, Георгий и Наталка приступили к обеду. Если честно, то у Георгия и Михаила уже разыгрался волчий аппетит, но они старались сдерживать себя и ели не торопясь.

После того, как с обедом было покончено, Наталка принесла фотографию отца, завернутую в старую газетку, и бережно её оттуда достала:

– Вона у мене одна. А я братику хочу портрет батька видиспати. Братик у мене той же воюе. И вин не бачив папку в форми.

Когда Георгий увидел фотографию отца Наталки, то у него на лбу пролегла тень. У Георгия, как у художника, была очень хорошо развита память на лица, и он сразу узнал этого артиллериста.


## Глава третья

Наталка ничего не заметила. Но она по-прежнему вертелась вокруг нежданных гостей, и бойко и увлечённо продолжала всё о чём-то своём непрестанно тараторить:

– Мого братика звуть Василем. Його призвали в армию у вересни (в октябре, – прим. авт.) 1941 року, а батьку через два мисяци. Днями у нас побував товарищ по служби Василя, и передав вид нього лист (письмо, – прим. авт.) – Наталка чисто по-женски и немного кокетливо поправила волосы и продолжила: - Виявляется вин лежит в госпитали зовсим порядом, в Прилуках. Вин запитував (он спрашивал, – прим. авт.) про батьку, а я про нього до сих пир ничого не знаю. У меня вид нього лиш одне лист прийшов до того, як ми попали пид нимця. У ним и була вкладена фотография. Ось я хочу написати Василю, а фотография у мене с батькой одна и мени ии жалко посилати, я краще з листом тодди пошлю малюнок (рисунок, – прим. авт.). Намалюешь мени, а?

– Запросто, – ответил Наталке Георгий.

Георгий вырвал из своей заветной тетрадки лист и стал зарисовывать с фотографии артиллериста, отца Наталки. Он не мог ошибиться, да, это был тот самый артиллерист, но как о нём сказать этой девочке сейчас? Сразу это сделать он был не готов.

***

Это случилось совсем недавно. Их часть продвигалась к Лубнам и уже на подступах к этому небольшому городку они наткнулись на немецкий заградительный отряд. Бой был ожесточённый, и для усиления наступающих частей им предоставили две батареи из двенадцати 45-милимитровых орудий. Они должны были разнести в щепки немецкий укрепрайон на подступах к Лубнам, состоявший из нескольких дотов. Чтобы прикрыть эти батареи от немецкой пехоты к ним прикрепили роту, в которой были Георгий Неустроев и Михаил Скоробогатов. Им дали несколько часов, чтобы они окопались. Земля оказалась уже подмёрзшей, и пришлось тяжело, когда наша пехота стала в неё зарываться. И вот, только рота вырыла маломальские окопы, как внезапно со стороны города появились танки. Примерно рота, а это двенадцать «пантер». Их никто не ожидал на этом участке фронта. Танки двигались прямо на наши позиции. За ними цепью следовали немцы в мышиного цвета форме, кое-кто из них был в камуфляже. Немцы двигались перебежками и пригибаясь. Наши орудия начали обстрел танков. Били они по «пантерам» прямой наводкой. «Пантеры» ответили тоже огнём из своих орудий. Начался тяжёлый бой.

Снаряды разрывались везде, и трудно было высунуть голову, но тяжелее всего пришлось артиллеристам. И хотя их орудия были тоже наполовину прикрыты брустверами, но всё равно для немцев они оказывались как на ладони. Вот один танк задымился и стал кружиться на месте, его подбили наши. Затем замер второй. Но и наше одно орудие разворотило прямым попаданием танкового снаряда. Весь расчёт этого орудия частями разбросало в радиусе нескольких метров. Картина была - скажем прямо – очень жуткая. И причём это произошло всего лишь в метрах двадцати от позиции Георгия и Михаила. Повсюду были разбросаны конечности артиллеристов и их изуродованные тела. У кое-кого вывалились кишки и прочие внутренности, а командира орудия, совсем юного парнишку, и такого же светловолосого и вихрастого, как и Георгий, отброшенным ударной волной лафетом перерезало напополам.

– Т-тво-о-ою же мать! – вырвалось с искусанных и потрескавшихся губ Георгия. Он побледнел и отвернулся, и рывком выставил пулемёт перед собой и покосился на Михаила. – Не смотри туда! Не смотри! Там страх божий! Может и стошнить!

– О-ой, ма-амочки! – невольно вырвалось у Михаила, который тоже побледнел.

– Надо фрицам дать прикурить! Они уже достаточно сблизились с нами, – зло процедил Георгий. – Сча-ас, счас от меня получите!

– Юрик сказал, что стрелять будем по его команде, – откликнулся рядовой Скоробогатов.

– Так что он тогда тянет? – совсем занервничал Георгий. – Ну что он там?! Почему не командует?! Язык что ли проглотил?!

До немцев было уже метров сто-сто-двадцать, и тут Юрий прокричал что есть силы:

– Пли-и-и-и!

Георгий дал очередь, затем вторую. И слева и справа бойцы их взвода начали стрельбу. Немцы стали чаще зарываться в землю, а вот их «пантеры» упорно продолжали двигаться вперёд. Вскоре ещё их две машины были подбиты, но и наши батареи лишились двух орудий. Одно было поражено опять прямым попаданием, а у второго осколками от разорвавшегося рядом снаряда был выкошен весь расчёт. Бой продолжался ещё с час. В итоге от двух батарей 45-ти миллиметровых орудий осталось только половина стволов, а на подступах к нашим позициям замерло семь подбитых «пантер» и до сорока немецких солдат и офицеров упокоились навечно.

***

Прибыли санитары. Они попросили бойцов помочь им погрузить раненных в два санитарных автобуса ГАЗ-03-30 и в одну бортовую машину ГАЗ-42. Раненных и убитых с нашей стороны было очень много. Только тяжело раненных набралось тридцати семь человек.

Георгий пожалел двух хрупких молоденьких санитарок и подошёл к их носилкам.

– Девчата, помочь? – спросил девушек младший сержант.

– Ой, конечно! – откликнулась одна их них, что была побойчее. – А то сегодня вообще все бойцы тяжёлые. Особенно артиллеристы. Мы с Алькой уже надорвались их таскать на себе!

Георгий взял носилки и направился к одному из развороченных орудий. На подходе к нему он увидел лежавшего навзничь подносчика снарядов. Георгий склонился над ним и перевернул его на спину. Он оказался не убитым, а тяжело раненным. Ему перебило обе ноги, и у него беспрерывно фонтанировала кровь. Мужчине было за сорок лет. Он захрипел и открыл глаза.

– Жи-ивой, кажись! – радостно отметил Георгий.

– Не помер ще… – прохрипел раненный. – Братик, глянь, у мене ноги е, або немае их?

– Перебиты, – ответил Георгий.

Тут подбежали санитарки. Они сразу же начали перетягивать артиллеристу жгутами его посечённые осколками ноги и останавливать кровь.

– Бра-а-атик, – вновь заговорил раненный артиллерист, – помру я… о-ох, помру…

– Да что вы, дядя, – на этот раз откликнулась бойкая санитарка. – Во-о-он какой здоровяк, ещё жить да жить тебе, сердешный. Родишь ещё себе деток на старости лет и будешь им радоваться!

– Та е вже у мене. Бра-атик, – вновь обратился раненный артиллерист к Георгию: – Тут у мене не далече мое село. Там дочка и дружина (жена, – прим. авт.) з матию живуть. Якшо будеш в том сели те знайди их и передай вид мене лист (письмо – прим. авт.). Я написав його для них. – Немного отдышавшись, артиллерист глазами указал, где письмо. – Передашь, а-аль?

– Передам, – Георгий достал письмо артиллериста из его нагрудного кармана и спрятал у себя.

С помощью девчат погрузил артиллериста на носилки и спросил уже хрипевшего раненного: – А как тебя зовут? И как называется твоя деревня, браток? – … Мене звуть Иваном Ма-а… Ма-акаровичем. А село моя… – Раненный не успел договорить. У него откинулась голова, глаза остекленели, и он отдал богу душу.

– Отмучился, сердешный, – произнесла бойкая санитарка. – И вправду… – чуть не плача добавила она, – не жилец он был. Он много потерял крови. Запоздали мы. Э-э-эх…надо бы было пораньше им помочь!

Уже мёртвого артиллериста Ивана отнесли к остальным таким же бедолагам, которых должны были тут же захоронить. Для них сейчас в двух шагах от окопов спешно рыли могилы. Георгий так и не выяснил, как называется та деревня, из которой был родом умерший на его руках артиллерист, но теперь, увидев фотографию отца Наталки, он понял, что этот Иван Макарович и был как раз её отцом. Но как это сказать девочке? Признаться ей в том, что её отец умер прямо на его руках и что она уже стала сиротой?

Георгий рисовал портрет того самого артиллериста с его фотографии и думал, как передать его так и неотправленное письмо дочери и сообщить ей трагическую весть, что её отца уже нет в живых. В разговор встрял рядовой Скоробогатов:

– А как вам под немцами было? Поди настрадались-то?

– Ой, хлопчик, скильки ми при них, проклятих, натерпилися! У нас до вийни був колгосп (колхоз – прим. авт.), и ось коли вони до нас в Григоровку увийшли (вошли – прим. авт.), то видразу заарештував голову (сразу арестовали председателя – прим. авт.) и парторга, и их повисили перед правлением. Лютовали ох уж сильно. Почитай третину наших сусидив постриляли и викрали в рабство на роботу до Нимечинии. А мене трохи не згвалтували (чуть не изнасиловали, – прим. авт.) Я сказала, що хвора на сухоти (больна чахоткой – прим. авт.) и лише писля цього вони вид мене видстали.

– А у вас полицаи были поди из местных? – продолжил расспрашивать Наталку Скоробогатов.- Свои же? Уже наслышаны про них...

– Ну та.

- Расскажи о них?

- Найгирше (хуже всех, – прим. авт.) вони були. Ось хто звири виявилися! Так, вони нашу сусидку, титку Иванку, застрелили, коли вона накинулася на них з кулаками из-за того, що вони видводили з двору корову. А у неи запшиилося трое хлопят сиротами. Добре тут поблизу титка их живее, и вона узяла цих племянников до себе. Навить хлопцив малих вони розстрилювали.

– Всё, закончил! – произнёс Георгий, нанеся последние штрихи на рисунке артиллериста Ивана Макаровича.

Наталка взяла его и, не сдержав эмоции, этот листок расцеловала:

– Батька мий, дорогою, де ти зараз?!

– Это не всё… – продолжил младший сержант.

Георгий вытащил из нагрудного кармана гимнастёрки письмо Ивана Макаровича, разгладил его и, тяжело вздохнув, протянул девушке.

– Тебе… Прочитай.

Наталка сразу по подчерку узнала, что письмо написано было рукой отца. Обо всём забыв, она погрузилась в прочтение этого письма. Минут двадцать Наталка читала внимательно, некоторые места она перечитывала по нескольку раз. Наконец, она закончила его читать и подняла глаза на Георгия.

– А де ти батьку бачив?

– Мы с ним встретились под Лубнами…

– Так це поруч! (так это рядом, – прим. авт.)

– Ну да.

– А на словах вин що передавал?

– Что любит всех. Но он не знал, что жены его нет в живых, – и Георгий запнулся, и надолго замолчал…

Наталка почувствовала, что Георгий ей не всё говорит.

– Що з батькой? Вин поранений шибко?!

Георгий молчал. Он ничего не мог ответить Наталке. У него в горле застрял комок, и всё пересохло внутри. И только тут Наталка поняла, что с отцом её случилось что-то непоправимое. Она присела на лавочку, и взгляд её уставился в рисунок:

– Батька, батька, мий бидний батька, ой горе яке! Невже всё?! Невже я тебя, ридненький, бильше николи не увижу?! – и Наталка не выдержав, громко разрыдалась.

Георгий встал, подошёл к девочке и прижал её голову к своей груди.

– Успокойся, пожалуйста, – начал тихо и вкрадчиво говорить ей Георгий, он пытался хоть как-то её успокоить, но Наталка не переставала рыдать. Она рыдала уже не сдерживаясь и в полный голос.

Георгий понял, что сейчас ему обязательно следует всё рассказать про последние минуты жизни Ивана Макаровича, артиллериста, призванного из Григоровки осенью 1941 года и погибшего в каких-то двух шагах от собственного дома.

После рассказа Георгия Наталка как будто окаменела. Она сидела на лавочке не двигаясь почти полчаса, но затем очнулась, одела на голову чёрный платок, и вышла на крыльцо дома. Этим самым она подчеркнула, что у них в семье наступил траур.

Вскоре в дом к Наталке зашёл ефрейтор Степан Лужицин. Он был как всегда рассеянный и не обратил внимание на то, что в доме траур и вывешены чёрные ленточки, а Наталка в своём платье ушла в дальнюю комнату. Этот ефрейтор был в роте и повар, и одновременно интендант. Он принёс с собой продукты, которые разложил горкой на столе:

– Ребята, звиняйте. Совсем закрутился и про вас забыл. Вы же на отшибе. Поди голодные как волки?

– Да нет, Стёпа, – откликнулся Скоробогатов. – Мы тут ещё у санитара одного успели подхарчиться, так что сытые. Но ты всё равно это нам оставь!

– Ну, ла-адно, – усмехнулся Лужицин. – Через четыре часа выступаем. Через два дома у меня в сарае временный склад, Юрик распорядился вам перед выступлением выдать новый пулемёт. Тоже Дегтярёва получите, ДП- 27.

– А не знаешь, куда выступаем? – поинтересовался Михаил у ефрейтора.

– Ну как куда?! На передовую.

– Ну, это понятно, что не в тыл пойдём. А скажи, на какой участок?

– На северный. Там, где фрицы особо на нас напирают.

– А не слышно, когда наши основные силы начнут высаживаться на этом плацдарме?

– Ничего, ребятки, я не знаю. Знаю пока только одно: нам отдан приказ стоять на смерть! Нас здесь сейчас не больше полка, а фрицы… они уже сюда стянули четыре дивизии и наши разведчики говорят, что на подходе ещё шесть их дивизий.

Скоробогатов присвистнул:

– Да, да, – замотал головой ефрейтор. – Вот такая силища с их стороны. И сколько дней нам придётся удерживать этот плацдарм – неизвестно. Мало нас в живых останется, я чувствую… Ну, да ла-а-адно, – махнул рукой Лужицин, – что я буду плакаться и вас пугать? Я лучше пойду. Про пулемёт не забудьте. А ещё у меня получите и паёк на сутки. Пока я доберусь со своей передвижной кухней до ваших позиций?! Не раньше, чем к вечеру у вас смогу появиться, – и ефрейтор ушёл, хлопнув дверью.

Георгий и Михаил посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, решили оба, что всё, что им принёс ротный интендант, они оставят Наталке и её бабушке.

Наталка вышла из дальней комнаты, прошла к столу и села перед Георгием:

– Розкажи мени ще раз про батька. Все що вин тоби перед смертю говорив…

И Георгий ещё раз повторил свой рассказ.

Выслушав Георгия очень внимательно, Наталка сказала:

– Коли вийна закончится (когда война закончится, – прим. авт.), приидь сюда и покажи мени, де мий батька похований (захоронен, прим. авт.). Я хочу побачити його могилу.

– Обязательно приеду, – откликнулся Георгий. – Если выживу…

– Виживи!

– Я приеду не только для этого, – Георгий, глядя на эту бледную, но юную и очень красивую девушку, вдруг понял, что она ему не просто нравится, а он, кажется, в неё даже уже влюбился. И это чувство его будто пронзило. И следует сказать, что это произошло за каких-то несколько часов их общения. Они виделись всего ничего, но ему уже показалось, что он её давным-давно знает. Она теперь получается была сирота, и он очень хотел ей не только хоть чем-то помочь, а ему хотелось её успокоить, успокоить и защитить. Защитить от всех невзгод, которые свалились на эти хрупкие плечики. Георгий прежде уже испытывал влюблённости, и ему нравились девочки его одноклассницы, и даже с одной из них он, учась в Первой школе имени Чернышевского в Семипалатинске, дружил, гулял с ней часто по вечерам в парке и носил ей на занятия школьные тетрадки и учебники, но никогда он прежде не испытывал таких чувств, какие сейчас нахлынули на него. Причём они нахлынули совершенно внезапно.

Наталка поняла, что творилось в душе у этого симпатичного и вихрастого юноши, а она была хоть и шестнадцати лет, но уже по-женски многое понимала, и она тоже испытывала к нему не только кажется симпатию.

– Я тебе чекатиму (Я тебя буду ждать, – прим. авт.), – негромко произнесла Наталка и тут же договорила: – Почекай (подожди, – прим. авт.).

Наталка вышла к себе в дальнюю комнату и вскоре вернулась с каким-то свёртком, который подала Георгию.

– Что это? – спросил Наталку Георгий.

– Це я вишила. Вициванка. Для свого звуженого. И ии я тоби даю. Я тебе вибрала, ти лище обовязково повернись (ты только обязательно вернись, – прим. авт.).

Георгий взял бережно свёрток с вышиванкой из рук Наталки и, сблизившись с ней, поцеловал девчушку. Сначала поцеловал в щёку, но юная селянка взяла его за плечи и прильнула к его губам. Поцелуй её был смелый и совсем не детский. Она долго не могла от Георгия оторваться.

– Я тебя тоже выбрал, моя кохана, – произнёс младший сержант.

Где-то Георгий слышал или читал, что по-украински «любимая» или «зазноба» называется этим словом. И, услышав из уст Георгия заветное для каждой украинской девушки слово, Наталка впервые за несколько часов улыбнулась.

***

Через примерно четыре с половиной часа Георгий Неустроев и Михаил Скоробогатов вместе со своей ротой покинули Григоровку и направились к передовой. Было уже сумеречно, но Георгий видел, как Наталка выбежала из дома и стояла у калитки. Она взглядом искала его. Георгий не выдержал и самовольно покинул строй. Он подбежал к Наталке и крепко обнял её:

– Ты жди! Жди меня, кохана! Я вернусь! А твоя вышиванка будет всегда со мной! И она всегда будет мне напоминать о тебе!

Георгий и Наталка вновь обнялись, и младший сержант с трудом оторвался от девушки и побежал догонять ушедшую вперёд роту.


## Глава четвёртая

Каждый день с небольшими перерывами на завтрак, обед и ужин (немцы как всегда были пунктуальны и привыкли всё делать строго по расписанию) на западе грохотала канонада. До передовой от Григоровки путь был не такой уж и долгий, но в основном он проходил по безлесной местности, и поэтому командир батальона, старший лейтенант Тихон Ламко, отдал приказ выдвигаться поздним вечером, чтобы затемно занять позиции. Бойцы шли гуськом. В батальоне сейчас было меньше двухсот человек, хотя в начале сентября их было почти что в четыре раза больше.

Ночь выдалась тёмная и беззвёздная, молодой месяц редко выглядывал из-за туч. Температура понизилась, да так, что изо рта повалил пар. Иногда налетал с реки ветер, и он мог обжечь до костей. Георгий по плотнее запахнул шинель. Под гимнастеркой у него была вышиванка, которую ему подарила Наталка. И эта вышиванка сейчас его грела. «Какая же эта девочка забавная, особенно когда она начинала говорить на своей украинской мове, но и какая при этом была трогательная!» – подумал Георгий, ещё раз вспомнив их вроде бы и совершенно случайное знакомство.

Оба они были в какой-то степени ещё детьми. Особенно это касалось, конечно же, шестнадцатилетней Наталки. Они всего-то общались с ней совсем ничего, день, даже день неполный, но и за эти считанные часы между ними не только возникла обоюдная симпатия, но и успело свершиться нечто большее, зародиться чувство, и они обменялись обещаниями, что встретятся после войны. Только он, Георгий, должен выжить. И сама эта вышиванка, и мысли о Наталке, об украинской девчушке из Григоровки согревали в данную минуту не только тело, но и душу Георгия, и ему уже казался не таким злым и колючим осенний ветер.

***

Младший сержант Георгий Неустроев и рядовой Михаил Скоробогатов находились в середине колонны. Рядом с ними вышагивали ефрейтор Жангали Темиров и рядовой Армен Шафаров. Шафаров был родом из-под Ташкента, из городка Чирчик, и как он сам говорил: «я на половину армянин, а на вторую бухарский еврей». До войны он работал бухгалтером, и на фронт мог не идти, так как у него имелись зацепки на получение брони, но он сам пришёл в военкомат, после того, как до их глубокого тыла стали приходить известия о чудовищных зверствах, которые устраивали гитлеровцы на оккупированных территориях, и особенно это касалось его соплеменников, уничтожавшихся нацистами безжалостно и поголовно.

– Вот скажи мне, младший сержант, хотя ты и молодой ещё, но ты же умный, школу только недавно закончил… почему Гитлер так ненавидит нас, евреев? – всё допытывался у Неустроева Армен.

Видя, что Георгий хорошо рисует, и его даже неоднократно привлекали к работе в дивизионной малотиражке, Шафаров причислил младшего сержанта к разряду интеллигентов, а значит, как он считал, с ним можно было поговорить буквально на любые темы.

– Я так думаю, – на этот вопрос уже который раз отвечал Георгий, – что кто-то в роду у Гитлера евреями был сильно обижен, вот и мстит он им за эти обиды! О-он – мстительный человек.

– Да шакал он! Шакал безродный! – услышав ответ Георгия, встрял в разговор ефрейтор Жангали.

Жангали был земляком младшего сержанта, и они вместе призывались из Семипалатинска. Имя у ефрейтора с казахского переводилось, как «Отважный», а фамилия Темирова звучала дословно, как «Железный», и он об этом не раз упоминал. А ещё он часто вспоминал одного из известных в их среде батыров, который почти два с половиной века назад отважно сражался с джунгарами, и в одном из сражений был смертельно ранен. Этот батыр прославил их род на всю степь, и его захоронение находилось, где-то в Чингизских горах, неподалеку от Семипалатинска.

Жангали поначалу работал забойщиком скота на Семипалатинском мясокомбинате, а потом поступил в речное училище, и по окончанию его стал работать помощником машиниста на одном из пароходов, перевозившем гравий по Иртышу. Ну и жил Жангали не очень далеко от Георгия и тоже учился в школе номер Один имени Чернышевского, но только окончил её он на пять лет раньше.

– Вот мы, казахи, знаем своих предков до десятого колена, – горячась в очередной раз, повторял Жангали, – так у нас принято. А этот Гитлер кто? Тьфу! – и Жангали смачно сплюнул в сторону. – Я слышал, что он не знает, кто у него дедушка, да и с отцом не всё у него ясно. Получается, что он приблудный! Это я вам точно говорю! И как такого выродка мог кто-то ещё родить?!

– Да, Жангали. Плохо, очень плохо его воспитывали, – поддержал земляка Георгия Армен. – Но, наверное, у него ещё и природная жестокость… По его приказу вся Европа залита кровью, а сколько теперь творят преступлений фашисты на нашей земле?!

– Ничё-ё, ничё-ё братцы, – вступил в разговор рядовой Скоробогатов. – Мы уже погнали фашистов взашей! Вот освободим от них Киев, а там и к Рейху ихнему сумеем подобраться! И схватим этот их Рейх за горло!

– Да уж, поскорее бы к нему пробиться! – закатил глаза Жангали. – У-ух, увидеть бы их проклятый Фатерлянд? Мы бы гадам дали там жару! Они поплатились бы за наших матерей и стариков, за убитых невинных детишек! Они бы за всё ответили! Мне уже иногда снится, как мы входим в их проклятый Фатерлянд!

– Отставить разговорчики в строю! – прикрикнул на бойцов младший лейтенант Юрик Шестопалов, догнавший их. – Нам нельзя себя рассекречивать раньше времени.

Колонна, пройдя редкий перелесок, поднялась на холм, с которого уже угадывалась передовая. Изломанная линия окопов и траншей тянулась от Днепра на запад и где-то в трёх километрах от него сворачивала на юг. Вся эта оборонительная система тонула сейчас в ночном мраке. Находилась эта система в низине, которую пересекали ручьи и небольшие речушки, впадавшие в Днепр. Немцы периодически запускали в небо сигнальные ракеты и они, вспыхивая внезапно, освещали округу, и тогда на несколько мгновений становилось светло как днём.

***

Георгий спрыгнул в окоп, осмотрел его придирчиво и сразу заметил недостатки. Он делался кем-то в спешке и его не закончили. Бруствер у него не был прочен и осыпался, да и сам окоп желательно было углубить, хотя бы на четыре-пять пальцев, так как в полный рост в нём нельзя было стоять, потому что он был чуть выше плеч. А ведь окоп для того и предназначен, чтобы боец мог разместиться в нём в полный рост. Один из командиров их батальона, предшественник Тихона Ламко, капитан Безручко, получивший месяц назад ранение и отправленный в тыловой госпиталь, любил повторять: «Как для танкистов нет ничего важнее топлива, предназначенного для их машины, так и для пехотинца роднее мамки его окоп. Он и защитит, и если надо, то и от ветра укроет, ну а если в этом окопе всё сделано как полагается, то и с противником можно смело вступать в противоборство». Прав полностью был капитан Безручко. И пусть Георгий без году неделя на фронте, но он смог оценить слова бывшего командира. Не раз правильный окоп спасал ему жизнь, и поэтому младший сержант вытащил саперную лопатку и начал доделывать свой окоп. Рядовой Скоробогатов последовал примеру Георгия. Этим же самым занялись Жангали Темиров и Армен Шафаров. Армен, даже работая сапёрной лопаткой, не мог держать рот на замке:

– И кто сказал, что в Украине лучший чернозём? Такое впечатление, что это не земля, а какой-то камень! Я об эту землю скоро сломаю свою лопату!

– Так бывает, – откликнулся на его реплику ефрейтор Дмитрий Клыч. Он тоже углублял и укреплял свой участок и не мог не отреагировать на слова Шафарова. Клыч хотя и был родом из-под Винницы, то есть с Западной Украины, из городка Могилёва-Подольского, стоявшего на Днестре, но он лет восемь проработал на металлургическом предприятии в Кривом Роге, и там освоил в совершенстве не только профессию металлурга, но и русскую речь, и теперь он мог хорошо говорить одновременно и на русском и на украинском языке.

Клычу было лет тридцать пять и он, в нарушении устава, носил колоритный казацкий чуб, хотя тот же старший лейтенант Ламко ворчал, когда ему попадался на глаза Клыч. Ну а ефрейтор никак не хотел расставаться со своим знаменитым на весь батальон (да что на батальон? на весь их полк!) чубом, и при виде командира прятал его под пилоткой или шапкой-ушанкой, но не давал ни в какую состричь.

– Земля в Поднепровье добрая, и только изредка попадаются каменюки, – философски заметил Клыч.

– Ну, вот нам, значит, и повезло, – процедил в ответ ему сердито Жангали. Он уже изрядно вспотел. Наконец Жангали плюнул на землю и воткнул туда же лопатку. – Всё! Хватит с меня! Я между прочим не какой-то ишак! Мне надоело!

– Копай, копай! – подбодрил земляка Георгий. – Если не сделаешь всё как надо, тебя быстро укокошат.

– Да и пусть! – горячась, махнул рукой Жангали.

– А ты знаешь, сколько фрицев против нас выставлено? Четыре или пять дивизий! И ещё столько же на подходе… А нас – всего то пока полк здесь.

– Но нам бы продержаться день-два, – заметил Армен Шафаров, – а там наши ещё подойдут. Они же нас не собираются бросать? Нас же не должны оставить на этом плацдарме на убой?

– Я думаю нам обязательно должны помочь, – произнёс Михаил Скоробогатов. Он уже заканчивал свою работу.

Георгий её тоже вскоре закончил и стал помогать уставшему и потерявшему выдержку Жангали.

Через полчаса все бойцы окопались, так как и надо было, и тут появился бывший их комзвода, а теперь комроты. Юрик Шестопалов придирчиво осмотрел, как подготовили свои места бойцы, и похвалил их всех:

– Молодцы, ребята! Первые закончили. Отдыхайте! Может, фрицы на нас не сразу и полезут…

– Э-э-эх, было бы хорошо, – произнёс Клыч, откинувшийся на бруствер и устремивший взгляд в небо.

Юрик прошёл дальше проверять бойцов роты, а Клыч продолжил:

– Я вот ребята, до войны вкалывал на заводе, на очень большом, и скажу честно: работа тяжёлая была, постоянно страшный шум и грохот, в цеху невыносимая жара, нечем дышать, пыль, но за то платили достаточно, а в выходные мы всей бригадой ходили либо в пивную, либо на танцы в клуб, и там я как-то увидел одну дивчину… Раньше её никогда не было в клубе. Она мне сразу очень понравилась. Но почему-то она ни с кем не танцевала, и никто её не приглашал. А ещё она всё время жалась к стенке. Я к ней и так, и эдак, и не знаю уже как обратить её внимание на себя, а она всё не смотрит на меня, как будто я для неё какое-то пустое место. А я ребятам из бригады поклялся, что она будет со мной танцевать и что она станет потом моей. Ну, в общем, что я не делал, а она не смотрела на меня, и всё тут! Ну, я тогда сбегал и купил ей семь эскимо, подкатываю к ней опять, протягиваю мороженое и прошу её назваться…

– Ну и что? – устало зевнув, переспросил Шафаров, у которого уже закрывались веки.

– Ну, она ко мне и повернулась…

– И что? – это уже спросил Клыча Михаил Скоробогатов.

– Я, ребята, чуть не присел! Я только тогда, когда она повернулась ко мне, понял, почему она так себя всё время вела! Слева она выглядела королевой, красавицей, ну просто не описать, выглядела сногсшибательно, как какая-та киноактриса, а вот с правой... а с правой стороны у неё во всё лицо был не зарубцевавшийся, страшный шрам. И она мне так зло и говорит: – «Ну что, увидел? Ещё хочешь со мной танцевать?» А я ничего не могу в ответ сказать. У меня пропал даже голос. И ноги стали ватными и начали подкашиваться.

– Ну и ты её пригласил всё-таки танцевать? – поинтересовался Георгий.

– Пригласил. Даже больше скажу, мы с ней весь вечер танцевали. Потом я её проводил.

– А как её звали?

– Её звали Катей, Катериной.

– Молодец! Вот это понимаю, настоящий батыр! – одобрительно крякнул Жангали. – Я бы на твоём месте также бы поступил.

– Ну а дальше, дальше, что? – переспросил ефрейтора Клыча взбодрившийся Армен Шафаров, у которого прошёл уже весь сон.

Клыч не сразу ответил. Он присел на корточки, сделал себе самокрутку, насыпал туда из мешочка махорки и закурил. Им запрещалось ночью на передовой курить, но уже светало, да и Дмитрий присел, и никто с немецкой стороны не мог заметить его огонька.

Наконец, после двух затяжек, Клыч продолжил:

– Катерина теперь моя супруга. У нас с ней трое детей. Две девочки-припевочки и мальчик. Они все сейчас в эвакуации, на Урале. Меня тоже с нашим заводом отправили туда же, но я отказался от брони, и два с лишним года уже воюю.

Немецкие позиции от наших окопов находились примерно в полукилометре, а кое-где сближались и до метров четырёхсот. Преимущество наших было в том, что они находились пусть и на небольшой, но возвышенности, однако на этом преимущества и заканчивались, потому что численный перевес был явно на стороне противника, и, к тому же, немцы накапливали свои силы и создавали перевес в пехоте, уже десятикратный, а в артиллерии он был ещё больший, ну а о тех же танках можно было ничего и не говорить. Тут преимущество у немцев составляло один к ста!

Наступило утро. Бойцы прикорнули на пару часов, а вот к Георгию сон не шёл.

***

Дом Георгия находился в далёком городе на Иртыше. Там, в Семипалатинске, жили отец, которого звали Марком, сестра Лида (она была старше Георгия на год и один месяц), а ещё там же поблизости проживали и два его дяди, Николай и Константин, и тётя (её звали Зоей). И была у Георгия ещё одна тётка, но она перед войной сразу после замужества умерла. Она угасла от чахотки.

Отец в 1942 году овдовел. Мать Георгия в 1941 году свалил первый сердечный приступ, и врачи ничего не смогли поделать. Лида и Георгий были очень близки к друг другу. Лида со смертью мамы стала вести хозяйство и одновременно училась на финансиста, а уже в 1943 году она написала, что стала работать, и её направили в соседнюю область. Отец, Марк Кириллович, не был мобилизован, так как был в годах, а помимо этого у него были золотые руки, и он являлся слесарем высшего разряда, и его талант использовали на военном производстве, на линии, где производились какие-то детали для гранат.

«Ну как вы там, мои дорогие? – вывел первую строчку Георгий. – У меня всё хорошо. Мы под Киевом. И, думаю, скоро освободим этот город от фашистов. Вчера переправились через Днепр. Большего написать не могу. Как там Лида, сестрёнка моя любимая? – рука Георгия замерла и перед его мысленным взором предстала Лида, Лидочка, его Лидуша, любимая сестрёнка. Светловолосая, смешливая, всегда доброжелательная. Они были с ней с детства не разлей вода. Лиду родители называли ласково «горлицей», а Георгия «соколом ясным». Вспомнив это, Георгий невольно заулыбался. Ему ещё много чего надо было написать родным.


## Глава пятая

Георгий любил зиму и снег. Любил бор, который обступал его родной старинный город, стоявший на Иртыше. Но особенно он любил, когда сосны укрывались снежными шапками и в бору воцарялись умиротворение и тишина. В нём внутри, наверное, находился не только художник, а ещё и поэт. В выходные, особенно зимой, когда не досаждал мороз и было безветренно, ясно и солнце не пряталось за тучами, Георгий часто с отцом ходили в бор и рисовали там на пару зимние пейзажи, а потом эти картины зачастую дарили друзьям. Две таких картины до сих пор хранятся у меня и являются нашей семейной реликвией. И они будут теперь передаваться через моих детей моим внукам и правнукам.

Вообще хочу сказать особо о Марке Кирилловиче, об отце Георгия и моём деде. Он был мастеровым, прошёл Первую мировую войну и горнило Гражданской, но руки у него были золотые и они предназначались не для разрушения, а исключительно для созидания: казалось мой дед умел буквально всё. Он являлся прекрасным печником, сапожником, столяром, был слесарем от бога, рисовал как настоящий профессиональный художник, в общем, он был многогранен и очень талантлив. За чтобы не брался дед, у него всё спорилось и получалось отменно. Много лет он проработал на Арматурном заводе, а в войну его перевели в закрытый цех, работавший исключительно для фронта. А насколько интересна была его судьба?!

Она достойна целого романа!

***

Ещё до войны он пареньком влюбился в одну из дочерей семипалатинского купца Чудинова, у которого тогда работал, но его хозяин категорически возражал и не желал даже слышать, чтобы какая-та "босота" породнилась бы с ним и женилась бы на их Катерине. Более того, этого наглеца, то есть моего деда, тогда ещё юношу, он прогнал взашей, но тут вскоре случилась непредвиденная коллизия- разразилась революция, потом полыхнула Гражданская война, и в итоге установилась новая власть, которая и прижала вчерашних «хозяев жизни». И только благодаря мастеровитому и энергичному Марку бывшего купца не выслали в ссылку, как «чуждый классовый элемент». Да и, к тому же, взяв наконец-то в жёны любимую свою Катеньку, Марк с нею взвалил на свои плечи и содержание всей её большой семьи: братьев Константина и Николая, и сестры Зои, которые ещё были подростками. А другая сестра Катерины, самая старшая в их семье, во время венчания простудилась и просто за каких-то несколько месяцев сгорела как свечка.

Марк женился на Катерине в 1923 году, и, чтобы содержать целую ораву новых родственников, с утра до вечера вкалывал, причём вкалывал по-чёрному. Он не чурался никакой работы. Молодая, большая уже семья сняла крохотный домик по улице Красноармейской. В 1924 году в апреле у Марка и Катерины родилась дочка, которую они назвали Лидой, это и была моя мама. А через год с небольшим появился на свет Георгий. Марк не чаял души в своих детях, и всё что мог им давал. Так он научил сына рисовать, а когда заметил ещё и его тягу к музыке, то приобрёл для него у какого-то цыгана скрипку, и Георгий, похожий во многом на отца, и тоже росший многогранным и талантливым человеком, быстро освоил этот инструмент и уже к тринадцати годам неплохо играл на скрипке. Но, всё-таки, больше всего мой дядя увлекался не игрой на скрипке, а рисованием и мечтал именно на этом поприще раскрыть все свои незаурядные способности. Он хотел в будущем стать профессиональным художником, и я не сомневаюсь, что он им бы обязательно и стал, однако все его планы спутала война…

***

Георгий закрыл глаза и перенёсся мысленно на берега Иртыша. Его родной город был в основном застроен старыми одно и реже двухэтажными деревянными домиками. В центре было всего несколько каменных и кирпичных зданий: бывшая губернаторская резиденция, дома богатых семипалатинских купцов (в том числе Чудиновых, наших предков), женская гимназия, Воскресенский собор и ещё ряд общественных и частных построек, заложенных в девятнадцатом и вначале двадцатого веков, до Первой мировой войны. Какое-то время находившийся в ссылке в Семипалатинске знаменитый писатель Фёдор Михайлович Достоевский, родной город Георгия сравнил с «чёртовой песочницей». И это было в общем то совершенно справедливо. Семипалатинск нередко накрывали песчаные бури. И подобное явление происходило в городе, который находился не в центре степи, а на берегу полноводной реки! Но вот такой это был тогдашний Семипалатинск, в котором не было ни одной полностью заасфальтированной улицы.

Марк Кириллович не любил рассказывать про Первую мировую войну, в которой он принял участие, но кое-что от него его дети всё-таки узнали. Самым памятным воспоминанием о Первой Мировой, как поняли Георгий и Лида, стал для их отца знаменитый Брусиловский прорыв на Австро-Венгерском фронте, когда русская армия глубоко вклинилась в Галицию и уже могла прорваться на Придунайскую низменность и оказаться в Венгрии. Марк с пиететом рассказывал детям о знаменитом генерале Брусилове, которого боготворили подчинённые, и который считался одним из лучших генералов в тогдашней российской царской армии. После разагитированный Марк перешёл со своими боевыми товарищами на сторону красных и успел повоевать против Колчака на Урале и в Сибири, но, получив серьёзное ранение, его отправили лечиться в Барнаул, ну а этот город как раз находился совсем неподалёку от его родного Семипалатинска.

Когда Марк встал, наконец-то, на ноги, то Гражданская война уже по сути отгремела и закончилась убедительной победой красных. Марка демобилизовали, и он вернулся в свой Семипалатинск. Здесь он вновь начал встречаться с любимой Катериной, и её родители, над которыми нависла угроза со стороны новой власти, на этот раз уже не препятствовали соединению двух любящих сердец.

Так и возникла у Марка Кирилловича семья, и он смог жениться на своей любимой.

***

К концу двадцатых годов семья Неустроевых поднапряглась и смогла выкупить домик по Красноармейской, Лида, а затем и Георгий пошли в школу, и оба они стали ходить в Первую имени Чернышевского, которая тогда считалась одной из лучших в городе. Она была основана ещё в 1895 году, как Первое женское начальное училище в Семипалатинске, а в конце 20-х годов прошлого века это училище преобразовали в семилетку. В 1928 году этой школе присвоили имя писателя революционера Чернышевского. В то время она уже считалась одной из лучших не только в городе, но и во всём Казахстане. Лида в неё пошла учиться в 1931 году, а Георгий в 1932-м. Оба они учились на хорошо и отлично, и их обоих хвалили преподаватели. Особенно они отмечали разносторонние способности Георгия. Он был успешен практически по всем предметам. В нём души не чаяли учителя по труду и рисованию, и по русскому языку и литературе. Со своим светлым вьющимся чубом и голубыми глазами Георгий всё больше походил на молодого Есенина. В классе к нему и кличка приклеилась соответствующая. А прицепилась она к нему после того, как он стал регулярно оформлять школьные стенгазеты и нередко в них помещал некоторые стихи любимого поэта.

***

Где-то с середины седьмого класса на Георгия вдруг начали засматриваться девочки. Это были девочки как из его класса, так и одна из подружек сестры, которую звали Марией.

Маша была старше Георгия на полгода, но это была яркая, чернобровая брюнетка из важной семьи: отец её являлся директором Арматурного завода, на котором работал слесарем отец Георгия и Лиды, а мама занимала должность главврача в городском роддоме. Они жили несравненно лучше семьи Неустроевых (кстати, их дом с полуколоннами до революции принадлежал именно купцам Чудиновым, родителям Катерины, мамы Георгия и Лиды), но родители Маши оказались демократичными и смотрели доброжелательно на дружбу их единственной дочки с сестрой и братом Неустроевых. Однако через год эта семья переехала на Дальний Восток, так, как отца Маши перевели директорствовать в Комсомольск-на-Амуре, и дружба ребят сошла на нет. И тут у Георгия появилось новое увлечение, первая его настоящая юношеская влюблённость.

И это чувство оставило в нём очень глубокий след.

***

Его одноклассницу Таню, как лучшую ученицу и прекрасного знатока литературы, назначили не только старостой, но и редактором школьной стенгазеты, а к ней прикрепили в помощники Георгия, умевшего лучше всех рисовать. Они стали встречаться вне занятий, и постепенно их дружба переросла в нечто большее, так как они признались друг другу в своих чувствах. Таня была образцовой комсомолкой, но они по инициативе Тани уже целовались. Их особые отношения в классе заметили и ребят начали дразнить «женихом и невестой». Георгий дважды из-за этого даже дрался, но так и не смог ничего поделать, кличка к ним приклеилась намертво.

К выпускному все уже считали, что они сразу же по совершеннолетию поженятся. И, быть может, так бы и случилось, но шла война и Таня, закончив курсы санинструкторов, собиралась отправиться на фронт, однако ещё находясь в тылу погибла. О том, как это произошло, я расскажу обязательно, но немного позже. О гибели Тани Георгий узнал перед тем, как должен был сам покинуть Семипалатинск. Он тоже, как и Таня, пошёл добровольцем на фронт. И сестра его хотела поступить также, но Марк Кириллович тут резко воспротивился. Он отговорил Лиду от этого шага, ведь в сорок втором умерла его любимая Катенька, и Марк Кириллович очень тяжело переживал её потерю. Он слёг и два месяца находился между жизнью и смертью. Лида просто побоялась в таком состоянии оставлять отца одного.

***

Только после Нового года, к концу января 1943 года, Марк Кириллович кое-как оклемался и вроде бы пошёл на поправку, и теперь Лида с отцом постоянно ждали весточек от Георгия. И зная об их ожидании, младший сержант Неустроев старался почаще писать домой, чтобы его родные, его отец и сестрёнка Лидушка, за него не сильно переживали. В своих письмах с фронта Георгий многое не договаривал. Если бы он писал всё так как есть, то тогда бы заставил своих самых близких людей ещё больше за него бояться, но Георгий их щадил.

Младший сержант собрался с мыслями и продолжил письмо. «… дорогая Лидушка, тут недавно мы останавливались в украинской деревне. И в ней я повстречался с очень хорошей девушкой… – Георгий замер и стал обдумывать, а стоит ли ему писать об этой встрече, и о девчушке, которая ему так приглянулась и сразу запала в сердце, но, наконец, он решил, что это как раз и стоит сделать. Георгию надо было с кем-то поделиться своими переживаниями, а кому, как не самому близкому и дорогому человеку, его любимой сестрёнке, об этом рассказать? И Георгий продолжил: – Дорогая Лидушка, моя родная сестричка, ты не представляешь, какая это замечательная девушка! Мы виделись с ней всего ничего, меньше суток, но так бывает: я почувствовал сразу, что мы очень близкие с ней люди. Близкие по духу. Да, она немного забавная, особенно когда говорит на своём украинском наречии, которое не совсем понятно мне, она тараторит на нём, как заводная, и я не всегда могу разобрать о чём же она говорит, но какая же она… – Георгий опять запнулся и не знал, как закончить фразу, и только через минуту нашёл подходящее слово, – она, Лидушка, такая, как и ты. Мы с ней друг друга понимаем с полуслова, мы думаем с ней одинаково, и нам друг с другом хорошо. Так получилось, что на моих руках умер её раненный отец-артиллерист, и я теперь хочу взять всю ответственность за неё на себя. А ведь ей всего-то шестнадцать лет! Вот закончится война, и я вернусь в её деревню и заберу её с собой в наш Семипалатинск. Её зовут Наталкой, то есть Наташей. Я уверен, Лидушка, что вы с ней подружитесь». Георгий хотел ещё кое-что дописать, но тут в их сторону начала стрелять артиллерия противника. Канонада резко усилилась. Уже было семь утра. В небе вновь появились «мессеры».

– Во-о-о-оздух! – истошно завопил комроты Юрик Шестопалов.

В небе и вправду появились несколько чёрных точек. Они приближались, и всё отчетливее вырисовывались контуры «мессеров». С включенными сиренами «мессеры» начали пикировать на окопы. И вскоре самолёты противника в наглую стали утюжить наши позиции. Немцы знали, что у наших на этом участке Букринского плацдарма не было ни зениток, ни крупнокалиберных пулемётов, и потому вели себя уж очень самоуверенно и ничего не опасались. К артиллерийским выстрелам добавились бомбы, посыпавшиеся с неба.

И на земле наступил сущий ад.

## Глава шестая

Истребители «Мессершмитты BF-109» стали своеобразным символом «Люфтваффе» и всего немецкого милитаризма в пору его наивысшего могущества. Только советских штурмовиков «Ил-2» было выпущено в предвоенные и военные годы больше, чем «мессеров сто девятых». Они составляли основу гитлеровской военной авиации в Польскую, во Французскую и в начале Восточной кампании, и во время военных действий просто терзали противника.

Имея неплохие по тем временам технические показатели, юркие и манёвренные, с поршневыми достаточно мощными двигателями, они как рой ос налетали на живую силу врага и каждый «мессер» её расстреливал с малой высоты из своих двух или трёх 92-х миллиметровых пулемётов. К эскадрилье «мессеров» вскоре подключились и «Фокке-Вульфы Fw 190», тоже верткие истребители, наносившие серьёзный урон нашей пехоте. Бойцы залегли на дно окопов и не могли носа высунуть наружу, потому что над их головами на бреющем полёте с включенными сиренами проносились буквально в паре десятков метров вражеские самолеты, стрелявшие по площадям.

Затем посыпались авиабомбы.

– Проклятые «мессеры», они сейчас дожмут нас и сотрут в пыль, – зло процедил Клыч, лежавший чуть ли не в притык с Георгием.

– Ну а где же наши?! Почему всегда они запаздывают, мать их в качель?! Куда подевались? Вечно пока фрицы не отстреляются, наши не показываются … – раздражённо высказался один из бойцов их роты.

Кто-то рядом вскрикнул.

– Мишка, не ранили?! – окликнул дружка младший сержант.

– Гоша, со мной всё в порядке! – откликнулся рядовой Михаил Скоробогатов.

– Это я, шайтан их побери… – произнес с другого края окопа ефрейтор Жангали Темиров.

– Что, ранен?! – тревожно переспросил младший сержант.

– Маленько... чиркнуло…

– Куда попало?

– Да по плечу. Что б их, сволочей!

– Помочь?

– Не надо! Сам себя перевяжу. Левое плечо задели. Но сейчас кровь остановлю! Я уже достал бинты и перевязываюсь.

– Может, как всё уляжется, тебе в тыл отправиться?

– Ещё чего! – возразил Жангали. – Я же говорю, что только чиркнуло, да ещё всего лишь по плечу. На мне всё заживает быстро, как на собаке! Я ещё смогу и в рукопашной фрицам зубы пересчитать! Останусь здесь! Нас и так ведь мало.

– Ну-у, смотри, Жангали.

Не успел Георгий переговорить с земляком, как их вновь сверху накрыли вражеские истребители. Теперь они сильно не прижимались к земле, а пойдя на пятый заход стали засыпать наши окопы бомбами. То тут, то там земля вздыбливалась, стонала, ходила ходуном, и клочья её вместе со смертоносными осколками разлетались в разные стороны. Один из таких небольших осколков попал Георгию в сапог и отсёк край каблука.

«Везунчик, – подумал про себя Георгий, – на несколько сантиметров бы выше пролетел, и посекло бы всю стопу». И тут же следующий взрыв оглушил Георгия. Бомба легла буквально в пяти-шести метрах от него, и Георгия всего засыпало землёй.

Когда он пришёл в себя, то ничего уже не слышал. Вокруг было темно, какой-то сплошной мрак, и он ничего не ощущал. А ещё было трудно дышать, и в рот набилась земля. Перед его мысленным взором прошли уже ушедшая мама, отец и сестрёнка. На мгновение из мрака проступил и облик Наталки. Только чуть погодя он почувствовал, что кто-то его откапывал. Это оказались Жангали и Михаил.

– Ну что, земляк, не напугался?! – Георгий только по губам ефрейтора понял, что тот ему говорил.

В ушах Георгия звенело, но больше он ничего не мог расслышать. Друзья осмотрели его и успокоились, поняв, что младший сержант не ранен, а получил лишь только контузию. Его перевернули на бок и помогли ему выплюнуть землю, и затем дали напиться из фляги. Впрочем, контузия у Георгия оказалась небольшая, и уже через несколько минут слух к нему стал постепенно возвращаться.

«Мессеры» и «Фоке-Вульфы» сдуло как ветром, и позиции наших на Букринском плацдарме стала обстреливать немецкая артиллерия. Немцы били методично и по наводке. Обстрел их длился, может, минут двадцать пять, а может тридцать, но это время длилось бесконечно. Вокруг был по-прежнему ад. Земля была безжалостно разворочена и покрылась ранами-воронками от взрывов. И этот неописуемый грохот казалось не прекратится никогда. Но внезапно всё закончилось, и наступила просто оглушающая тишина.

– Фрицы пошли в атаку! – остервенело закричал комроты Шестопалов. – Приготовьтесь к бою!

Вдали показались немецкие танки. Это были средние. «Пантеры». Их было четырнадцать штук. Что-то около танковой роты. «Пантеры» двигались не спеша, урча моторами. Их поддерживала пехота, которая двигалась чуть позади.

– Ну что, братцы, – хмурясь, произнёс Дмитрий Клыч, – попёрли, гады! Наше вам с кисточкой сейчас будет! – Клыч вытащил из-под ремня несколько противотанковых гранат и положил их рядом с собой, проверил автомат и передёрнул затвор у винтовки, которую тоже положил рядом на бруствер.

Михаил вытащил станковый пулемёт. Тут появился комроты Юрик.

– Братцы, стреляем по моей команде! Понятно? По моей команде! Не торопитесь!

– Чего уж не понять… – криво усмехнулся Армен Шафаров.

Рядом с ним находившийся Жангали, который уже остановил кровь, тоже вытащил парочку гранат. Георгий более-менее уже отошёл от контузии. Он выплюнул из-за рта последние комья земли, натужно откашлялся, прочищая легкие, и вновь с жадностью отпил из фляги воды и вытер губы. Сощурившись, Георгий попытался на глаз определить количество наступающих фрицев.

Его опередил Клыч:

– Наверное, две роты на нас сейчас прут, – заметил он. - Я в этом деле глазастый...Сразу безошибочно определяю…

– Ну, да. Никак не меньше! – откликнулся Жангали.

Темиров приготовил на всякий случай штык. Он мастерски им орудовал и даже обучал штыковым приёмам остальных бойцов из их роты.

Похоже, действительно фрицев было двести с лишним человек. А в роте у Шестопалова сейчас в строю находилось только треть штатного состава.

– Ничего, братцы, как-нибудь да прорвёмся! – Клыч от волнения вдруг перешёл на более близкую ему мову : – Я бив и битиму гнид! (Я бил и буду бить гнид! – прим. авт.) Положу цю сволоту ще до ситы! (достаточно, – прим. авт.) Они повбивали стольки моих ридних, що у мене ще должок не закрит! – И Клыч улёгся на бруствер и выставил автомат.

Вновь появился младший лейтенант Шестопалов. Он, пригибаясь, обходил окопы и повторял:

– Бра-атцы, отсекаем от танков пехоту! Когда фрицы сблизятся с нами метров на двести, только тогда и начинаем стрелять! Огонь открывать только по моей команде!

Георгий проводил взглядом младшего лейтенанта. Юрик был чуть старше Георгия. Долговязый и с пальцами как у пианиста, тонкими, длинными, родом он был из Подмосковья, из Балашихи. Оба родителя у него всю жизнь проработали педагогами и он, по окончанию школы, поступил в московский педагогический институт и готовился стать преподавателем русского языка. А в 1941 году, как началась война, он ушёл из института и вступил в народное ополчение. Это было на исходе сентября, когда гитлеровцы находились уже у самых ворот Москвы.

Юрик с другими ополченцами рыл окопы и устанавливал противотанковые надолбы, ну а когда на его старшего брата пришла похоронка (Матвей погиб при обороне Севастополя), то Юрик пошёл в военкомат, он рвался на фронт. Но так как он имел высшее образование, то его направили на ускоренные офицерские курсы. И теперь он был их командиром, хотя многие из его подчинённых оказались намного старше Юрика, и гораздо опытнее его в военном деле. Однако, всё-таки, он был неплохим парнем, хотя иногда и пытался по-мальчишески утвердить свой командирский авторитет. Впрочем, бойцы его роты по этому поводу только снисходительно про себя подсмеивались, и за спиной прозвали его уменьшительно Юриком. Ну, а что далеко ходить? Даже командиру их батальона, старшему лейтенанту Тихону Ламко, было всего-то неполных тридцать один год!

В батальоне у них по сути от прежнего командного состава никого не осталось, начиная с капитана Безручко, которого Георгий ещё успел застать. Вот тот был действительно опытный кадровый офицер. Он даже повоевал с бело-финнами. Но таких в строю остались единицы. Кто-то был тяжело ранен и отправлен в тыловой госпиталь, а кто-то и погиб. На протяжении нескольких последних месяцев часть, в которой служили Георгий и его друзья, не раз попадала в тяжелейшие и изнурительные бои, а после переправы через Днепр на этом плацдарме вообще оказалась в жуткой мясорубке. Таких боёв с гитлеровцами ещё не было. Некоторые опытные бойцы, воевавшие с сорок первого года, бои на Букринском плацдарме по их накалу и ожесточённости сравнивали только с боями под Сталинградом и может быть под Курском.

***

Немецкие «Пантеры» приближались. Уже слышался лязг их гусениц и всё громче урчание моторов. И тут появились в небе наши штурмовики «Ил-2». Эти штурмовики красноармейцы называли «Горбатыми», а немцы «Мясниками». И свои прозвища «Илюши» получили не случайно. У «Ил-2» корпус был с заметным горбом, ну и этот самолёт был ещё тем «мясником» … Эти штурмовики могли, как и немецкие «мессеры сто девятые», летать на небольшой высоте и очень эффективны были в уничтожении пехоты противника. Немцы тут же залегли, потому что на них с неба пролился свинцовый ливень. Но штурмовики с красными звёздами находились в небе минут десять и вскоре скрылись за горизонтом.

Клыч хмыкнул:

– Э-э-эх, не долго музыка играла. Что ж наши-то так быстро куда-то подевались?

– Братцы, – вновь вырос как из-под земли младший лейтенант Юрик, – майор Кузминов, наш комполка, попросил продержаться с час. К левому берегу подходит батарея реактивных установок. «Катюши» скоро дадут настоящего жару фрицам. Нам бы удержаться до подхода этой самой батареи!

– Продержимся! – откликнулся Жангали.

Его поддержали Шафаров, Клыч и Неустроев:

– За нас не боись, командир!

– Удержимся! Не подведём!

– Ха, нам не звикати! Добре!

«Пантеры» не стреляли, и это психологически ещё больше давило на людей. Даже опытные бойцы покусывали губы и чувствовали себя неуютно, и по их спинам пробегали мурашки.

Железные махины надвигались неотвратимо. Но вот наступающим немцам до наших окопов осталось метров двести, и послышался крик младшего лейтенанта:

– О-о-ого-онь!

И тут же наши начали обстрел наступающих. Немцы стали зарываться в землю или прятаться за танками. Немецкую пехоту удалось отсечь, но «Пантеры» продолжали надвигаться на наши окопы.

Первым вылез из окопа Дмитрий Клыч. Он сжал в руке две гранаты и пополз к передовому немецкому танку. Метрах в сорока от наших окопов они сблизились.

Клыч приподнялся, затем опять залёг. Но вот он повторно приподнялся и бросил первую гранату. Бросок его оказался удачным и от взрыва гранаты была повреждена гусеница у вражеского танка. А от второй загорелся бензобак, и пламя тут же охватило башню. Трое танкистов, охваченные огнём, стали выбираться из верхнего люка, но Клыч их тут же уложил из автомата.

За Клычом из окопа вылез с гранатами и Жангали. Ефрейтор Темиров тоже пополз навстречу второй «Пантере». И у земляка Георгия всё удачно получилось. Его «Пантера» тоже вскоре вспыхнула, охваченная пламенем от взорвавшегося бензобака, и тут же замерла. И её экипаж расстреляли.

Возбуждённые и радостные, Клыч и Темиров вернулись целёхонькими к своим. Ещё один из бойцов роты Шестопалова подбил третью «Пантеру». Ну а когда загорелась и четвертая, то атака немцев окончательно захлебнулась.

***

Первый бой роты младшего лейтенанта Шестопалова на Букринском плацдарме оказался очень тяжёлым и продлился с три часа, однако потери в роте были минимальными – всего-то трое раненных. И это выглядело, как чудо. Не было ни одного убитого. Тем более реактивные установки так и не вступили в дело. Наши «Катюши» не подошли на запланированную линию огня. По распоряжению командующего фронтом, генерала-армии Ватутина, их батарею развернули и отправили для поддержки другого плацдарма, располагавшегося несколько южнее Букринского.

Впрочем, и без «Катюш» горстка наших бойцов удержала свои позиции. Наступила передышка. Наши понемногу отходили от боя. Каждый занялся своим делом. Кто перекуривал, кто проверял оружие.

Клыч достал трофейную немецкую губную гармошку и запиликал на ней свою любимую «Мурку». Георгий вытащил из нагрудного кармана гимнастёрки одно из шести писем, которые держал при себе. Это было последнее письмо, и он его получил от сестрёнки. Оно им было получено ещё до переправы через Днепр. В нём Лида ему сообщала, что отец Марк Кириллович, после внезапной смерти их мамы, его дорогой Катеньки, заболел и впал в хандру, но к весне, наконец-то, выкарабкался из неё, и ему уже лучше, и он даже вернулся на работу. И теперь с утра и до вечера пропадает там, так как занят на военном производстве. А она закончила уже финансовый техникум, только из-за войны их обучение сократили с четырёх лет до двух, и её теперь направляют в Павлодарский облфинотдел, и она будет работать в Утурлюбском районе, в селе Железинка. Также Лида написала и всё что знала про остальных их родственников.

Один из дядей, Констатнтин, по-прежнему жил и работал бухгалтером в Аягузе, у него было плохое зрение, и потому его не призвали на фронт, а вот Николай, другой дядя, уехавший ещё до войны в Новосибирск, и тоже ставший там бухгалтером, сейчас воевал на Кольском полуострове, где-то под Мурманском. А их тётя, младшая сестра мамы, с мужем жили в Новопокровке, и муж её работал пекарем, и у них уже подрастало трое ребятишек. Лида писала, что пока что ни с кем не дружит, потому что почти все знакомые её мальчишки, с которыми она училась, ушли на фронт, но переписывается с одним пареньком, призванным из Павлодара, и сестра которого с ней обучалась в техникуме. Его зовут Сашей, и её подружка очень хотела, чтобы Лида с её братом завязала переписку, но это ещё ничего не значит, утверждала сестрёнка, потому что я Сашу никогда не видела, и мы пока что с ним общаемся на расстоянии.

Георгий, наверное, уже в пятый раз перечитывал это письмо, когда к нему подсел его земляк.

– Что пишут? От родителей получил? – спросил Жангали у Георгия.

– Это сестрёнка написала.

– Понятно. Хорошо, что родные пишут... А часто пишут?

- Часто.

- Вот это дело! А ещё у тебя кто-то есть?

– Мама недавно умерла. А нас с сестрой двое. Отец, после смерти мамы, долго болел. Но кажется ему теперь лучше. Слава богу, всё-таки встал на ноги.

– А мне тоже недавно письмо пришло. У меня четыре брата и все сейчас тоже на фронте. Правда на старшего поступила осенью прошлого года похоронка, но мы ещё надеемся, что это какая-то ошибка. Так же бывает?

- Бывает, Жангали... Главное, пусть твои не отчаиваются!

- Ну, да! Конечно! Вот и я об этом же им пишу. Представь, у моего дяди Ахмета на старшего сына тоже приходила похоронка… В феврале сорок второго. Мурат воевал в Панфиловской дивизии, храбро сражался под Москвой, а потом, через полгода, выяснилось, что он оказывается живой. Он получил ранение и попал в плен, а через несколько дней задушил конвоира и сбежал. Так что мы всё ещё надеемся. Я об этом и отцу написал, чтобы его непременно ждали и раньше времени не хоронили.

– Надежду нельзя терять, Жангали, ты совершенно прав. А как плечо твоё?

– А-а, да всё в порядке, – улыбнулся Темиров, – совсем не беспокоит. На мне, я же говорю, всё заживает, как на собаке. Меня вот волнует больше другое, Георгий. Куда подевался Лужицин? Шайтан его побери! Война войной, а жрать то хочется. Вечно он опаздывает!

– Бра-атцы, – к Георгию и Жангали, пригибаясь, приблизился Клыч. Каска у Дмитрия болталась сбоку на ремне и знаменитый чуб сейчас ниспадал ему на переносицу, и он его всё время откидывал: – Давайте ваши котелки, – ухмыляясь, произнёс Дмитрий, – я к Степану сползаю. Каша, наконец-то, к нам приехала. Перловая. Но если Лужицин опять её без мяса замастачил, и масла пожалел на неё, я наши котелки напялю на его лысину!

Все бойцы оживились, когда узнали, что, наконец-то, появилась полевая кухня.


## Глава седьмая

У Лужицина, исполнявшего обязанности не только кашевара, а отвечавшего за снабжение роты и быт её бойцов, и на которого возлагались другие не менее важные задачи, имелись два помощника, и они числились во всеобщих любимчиках. Это были четырнадцатилетний паренёк Прохор, сирота, прибившийся к роте во время боев в районе Старого Оскола, и пегий мерин Яшка, добродушный и очень ласковый. И их в роте буквально все обожали. Наверное, половина сахара, предназначавшаяся их подразделению, доставалась им обоим. И даже в нарушении приказа комбата, старшего лейтенанта Тихона Ламко, распорядившегося Прохора и Яшку оставить на левом берегу Днепра, третья рота их отстояла и взяла с собой на правый берег, но только их переправляли отдельно и под покровом ночи.

Конечно же, Юрик тоже возражал, но его бойцы умоляли разрешить взять любимцев с собой, и младший лейтенант после некоторых колебаний сдался. Воспользовавшись тем, что два плота с боеприпасами и оружием, а также с продуктами питания доотправлялись после основной переправы батальона, и вот на один из них, более безопасный, на котором переправлялись крупы и другие продукты, и были взяты Прохор и Яшка.

Во время переправы в целях безопасности Яшку не стали привязывать, и из-за этого его чуть не потеряли…

***

От взрыва шального немецкого снаряда, поднявшего вверх столб воды, перепуганный Яшка выпрыгнул с плота, и Лужицин вместе с Прохором бросились за ним вслед. Им помогли ещё двое бойцов из тех четырёх, которые их сопровождали на этом плоту, и общими усилиями, хотя все и нахлебались воды и продрогли, и промокли как цуцики, но они спасли Яшку и вывели его на правый берег.