Владимир Шеменев
Маракуда

Что мы ищем и где это находится?

По длинному коридору университетского музея археологии и этнологии, вдоль резных колонн, статуй и старинных портретов шла молодая симпатичная девушка лет двадцати пяти. Девушку звали Мария. Она была младшим научным сотрудником кафедры истории и этнографии Бразильского университета города Сан-Паулу. Мария любила свою профессию, но больше всего любила тот мир, который она изучала.

А изучала она жизнь и быт индейцев северо-восточной части Бразилии.

***

Амазония¹ – неведомый дикий край, таинственный и необжитый, с тысячами рек и озер, нескончаемыми лесами, под покровом которых днем также темно, как и ночью. Где-то там, среди проток и болот, под кронами деревьев высотой с 30-этажный небоскреб, живут сотни племен, численность которых порой не превышает и ста человек. Живут без машин, телевизоров и телефонов, по своим правилам, со своими страхами, опасностями, с первобытными легендами, обычаями и ритуалами.

Это их жизнь.

Они по-человечески счастливы. Им ничего не нужно от цивилизации. Главное, чтобы «цивилизация» не приходила к ним, не вырубала деревья и не строила дороги. А так всё нормально – лес прокормит, лес укроет, лес защитит.

Это их земля и их мир…

***

Красный огненный диск уже коснулся крыш домов.

Пылали стекла в оконных рамах, превращаясь из бледно-голубых в темно-пурпурные. По углам за колоннами стали собираться сумерки, поджидая своего часа.

Стук каблучков эхом разносился по пустому зданию.

Мария – невысокая, худенькая, можно сказать, изящная – парила в лучах заходящегося солнца, от которого росли тени гипсовых лучников и метателей копий, игроков в уламу² и резчиков по камню, жрецов и вождей, мужчин и женщин. Их руки сползали со стен и бежали по мраморному полу, норовя растопыренными негнущимися пальцами схватить девушку за туфельки. Орлиные носы дергались, пухлые губы шевелились, и в такт шагам нёсся ровный тихий шелест голосов: «Остановись, постой с нами, расскажи, как там у вас – у живых?»

На Марии был строгий деловой костюм европейского покроя: пиджак, юбка чуть выше колен и белая блузка с бантом, на котором была приколота брошь в виде красного попугая с желто-синими крыльями и огненно-красным хвостом. Говорят, что амулет с попугаем наделяет его владельца силой огня и великой энергией солнца. Но для Марии это был всего лишь значок – эмблема Национального географического общества.

Девушка остановилась перед резной дверью.

Темные волосы в косой челке качнулись и замерли. На худеньком личике, словно два огромных блюдца, светились счастливые глаза. По-детски розовые губки всё время шевелились, мысленно проговаривая предстоящий диалог. «“Добрый день, профессор!” Он ответит мне: “А, Мария, проходи!” А я ему скажу в ответ: “Вы всё-таки решили отправить меня к ним?”. – Мария покосилась на окна и поправила сама себя: – Всё-таки “Добрый вечер”».

Её рука сжимала саквояж из темно-коричневой кожи.

Мария стояла перед дверью, не решаясь войти в святая святых – в кабинет, где вот уже почти полвека мыслит и творит «Великий Родригес»: так звали за глаза студенты и сотрудники Председателя Национального Географического общества, директора музея археологии и этнологии, профессора этнографии, доктора исторических наук Родригеса Марионни.

Профессор Марионни был научным светилом, монстром этнографии и всего, что казалось южноамериканских индейцев.

Девушка выдохнула и постучала.

– Да, да… Входите, – пробурчал голос за дверью.

Мария переложила портфель в левую руку, правой надавила на витиеватую бронзовую ручку и толкнула тяжелую массивную дверь. Петли протяжно скрипнули, доводчик подхватил дверное полотно и отвел в сторону, впуская девушку в помещение.

На стенах в полумраке уходящего дня висели портреты первооткрывателей страны Красного дерева³ – все усатые, все с бородками, в блестящих латах поверх черных бархатных камзолов и обязательно со шпагой в одной и свитком пергамента в другой руке. Между великими и знаменитыми путешественниками громоздились стеллажи с книгами в потертых переплетах. Отдельную стену занимала огромная карта северо-восточной Амазонии – территории на стыке границ пяти государств: Венесуэлы, Гайаны, Суринама, Гвианы и Бразилии.

В глубине комнаты в окружении рукописей и артефактов⁴ стоял профессор – невысокий старичок в роговых очках с толстыми линзами и с лихо закрученными усами. Навалившись на стол, он через лупу читал витиеватые надписи на старинной, почерневшей от времени короне. Корона была из оружейной стали, с погнутыми зубцами, местами помятая и оплавленная. В ней чувствовалась некая сила, внушающая трепет и уважение. Это был символ не власти, а скорее могущества.

Подойдя к столу, Мария поздоровалась с Родригесом Марионни:

– Добрый день, профессор, – покраснела она и тихо исправилась, – то есть вечер.

Старичок не придал значения её оговорке. Он оторвался от чтения текста, идущего по ободу короны, и посмотрел на стоящую перед ним девушку.

– А, Мария, я как раз рассматривал ваш экспонат, – он отложил лупу, поправил очки и протянул девушке руку. – Волнуетесь?

– Немного, – Мария почувствовала, как пересохли губы. – Вы всё-таки решили отправить меня к ним?

– Ну что с вами делать, – старичок развел руками. – Тем более за вас хлопотал господин президент.

– Я вам очень благодарна.

– Чтобы не забыть, отдам сразу, – старичок порылся в документах и протянул ей два листа формата А4. На обеих был компьютерный текст, печати и подписи. – Это разрешение из Министерства иностранных дел Республики Гайана на проведение этнографической экспедиции на их территории. А это рекомендательное письмо из Университета в Джорджтауне. Порядок есть порядок. Всё-таки другая страна.

– Спасибо, профессор. – Мария взяла бумаги, сунула в боковой карман портфеля и показала на корону. – Можно?

– Конечно.

Мария взяла корону. Руки задрожали, отчего пришлось спешно поставить экспонат на стол. Девушка вытерла выступивший на лбу пот. «А корона-то не простая», – подумала она, чувствуя немоту в пальцах.

– Да, она не простая, – будто читая её мысли, проговорил профессор, – дух Макунаймы всё еще в ней. По легенде и всем имеющимся в архиве записям, сия корона была сделана из чистого золота. Текст, орнамент, форма – всё об этом говорит. Непонятно только одно: как золото могло изменить свою природу? Вот ваша задача, и вам её предстоит решить.

– Может, муиски сделали два экземпляра?

– Вряд ли. Углеродный анализ показал, что корона изготовлена из редкого метеоритного металла. А вкрапления золота поставили ученых в тупик. Температура плавления благородного металла меньше, чем у стали, а следовательно, золота там не должно было быть.

Во время разговора корона стала подрагивать, будто хотела что-то сказать. Одновременно профессор и Мария посмотрели на вибрирующий и от этого ползущий по столу экспонат. В нём была сила, и эта сила пугала.

Мария перекрестилась, что не осталось незамеченным профессором.

– Лучше её убрать, – сказал он, засовывая корону в сейф. – У меня такое ощущение, что она подслушивает нас.

– Дух Макунаймы рвется наружу.

– Честно сказать, я мало верю в сказки, связанные с этой злополучной короной. Тем не менее считаю, что легенды имеют под собой некую почву, так сказать – исторический базис, основанный на реальных событиях, которые по прошествии веков превратились в мифологию.

Профессор порылся в коробке, вытащил пожелтевшую фотокарточку и протянул девушке.

– Вот еще один интересный тип. Профессор химии Франсуа Рошель, единственный, кто уцелел из экспедиции Гонсалеса. Его в полубезумном состоянии нашли индейцы племени яномама⁵ в тридцати милях⁶ к северу от Боа-Висты⁷.

Взяв из рук профессора фотографию, Мария перешла поближе к свету, который ярким пятном лежал вокруг настольной лампы. Опустила взгляд, всматриваясь в худое, изможденное лицо в тонком позолоченном пенсне, с редкими седыми волосиками на плешивой голове. Левого глаза не было, левую щеку и часть лба покрывали тонкие, загрубевшие от времени рубцы. «Следы ожога, – подумала Мария, —полученные при неких обстоятельствах, известных только этому типу». Она перевернула карточку и прочитала надпись: «Франсуа Рошель. Парижская психиатрическая клиника. 1912 год».

– Он здесь… – договорить Мария не успела. Профессор перебил её на полуслове.

– На закате своих лет. Пережив нечто неописуемое, он лишился рассудка и остаток дней провел в психбольнице.

– Какая страшная судьба!

– Я вот думаю… Может, это всё звенья одной цепи? Корона, Макунайма, Гонсалес, Рошель и белые индейцы, к которым вы летите?

– Вы хотите сказать, что экспедиция Гонсалеса была на самом деле.

– Судя по этой фотокарточке – скорее всего, да. Кстати. Мы готовим многотомное издание «Сказки, мифы и легенды народов Амазонии», и было бы прекрасно, если бы вы привезли хорошую, правдоподобную историю из жизни индейцев.

– Я не подведу вас, профессор.

– Верю, доверяю, поэтому и посылаю.

***

Маленький одномоторный самолет летел над бескрайними лесами.

На борту был нарисован красный крест и надпись ICRC⁸. Внизу расстилался настоящий лесной океан. От горизонта до горизонта – сплошное зеленое море, по которому бежала крошечная тень от летящего над джунглями воздушного кораблика.

Мария приоткрыла форточку, и в кабину ворвался равномерный гул мотора, настоянный на свежем воздухе.

– Река Рупунуни⁹, – прокричал пилот, показывая вниз. – Еще полчаса – и будем на месте.

Пилота звали Андрес. На вид ему было лет двадцать восемь. Он был метис – наполовину белый, наполовину индеец. Симпатичный, меднокожий, коренастый крепыш в ковбойской рубахе, потертых джинсах и с шапкой черных вьющихся волос. Сильные руки крепко держали штурвал, так что Мария была спокойна.

Под крылом проплыла красно-коричневая лента реки, пошли протоки, рукава и опять лес. На горизонте показался утопающий в вечернем тумане горный хребет.

Андрес был симпатичным парнем, но разговаривать Марии не хотелось. Все мысли были заняты короной и той тайной, которую она хранила в себе.

Девушка открыла портфель и достала фотографию короны большого разрешения. Изображение было четким. Все детали, узоры, орнаменты и надписи были хорошо видны.

Когда-то она была золотой, и если это правда, то что произошло с благородным металлом, раз он поменял свои свойства? Вот задача, которую ей надо было решить. «Миссия невыполнимая, – так сказал профессор в день ее отлёта и добавил: – но если вы сможете приоткрыть тайну короны, у нас на одну загадку станет меньше».

Мария задумалась: как такое могло произойти, что золото стало железом?

– Колдовство.

– Что колдовство? – вздрогнула Мария, ошарашенная неожиданным ответом пилота. Девушка невольно напряглась и подумала: «Он что, читает мысли? Очень подозрительный тип». – Мария покосилась на летчика и захлопнула саквояж.

– Такое бывает, особенно на высоте. Шум мотора, тряска, гул – всё это накладывает отпечаток на психику. Порой тебе кажется, что ты говоришь сам с собой, а выясняется, что всё, о чем ты думал, ты сказал вслух… И все всё слышали.

– Я что, разговаривала? – Мария наклонилась к пилоту, крича ему в ухо.

– Да. Вы говорили что-то про миссию, которая невыполнима, а потом сказали, что золото превратилось в железо. Я подумал, это вы бредите от недостатка кислорода. Но если это произошло и золото на самом деле стало железом, то без волшебства тут не обошлось.

– Вы верите в духов?

– Я – да, то есть нет… Я верю в Бога, Он Творец всему, – пилот замолчал, но, видно, ему стало стыдно, и он добавил: – В духов – ну совсем немножко.

Мария улыбнулась.

– Все верят немножко, а как приспичит, так сразу бегут в церковь.

Андрес решил сменить тему и кивнул головой в сторону саквояжа.

– Я заметил надпись, что там написано на короне?

– Оро, мучо оро¹⁰.

– Девиз конкистадоров, – молодой человек хмыкнул и качнул штурвал, выравнивая машину, попавшую в одну из воздушных ям.

– Я бы сказала – навязчивая идея.

– Эту фразу я знаю с детства. Все мальчишки нашего поселка бредили золотом Эльдорадо¹¹, и мы частенько отправлялись на поиски сокровищ. Хвала Господу, что никто не погиб и никого не сожрала анаконда. – Пилот перекрестился и добавил: – Я вырос в этих местах. Портейрас знаете? Не тот, что на востоке – большой и пыльный. А маленький, – Андрес большим пальцем показал себе за спину, – он там, возле большой реки.

Мария кивнула.

Она знала этот маленький городок на реке Тауйни, одном из северных притоков Амазонки. Как знала почти все деревни, поселки и фактории на север от великой реки. В одних была проездом, в других – как этнограф-исследователь, в-третьих – в роли миссионера. Где-то делала пересадку, где-то записывала мифы, легенды, обычаи, а куда-то летала от Красного Креста с продуктами и медикаментами. Если бы её разбудили ночью и сказали: «Нарисуй карту северной части Бразилии», – она нарисовала бы её с закрытыми глазами.

Чем дольше они летели, тем ближе становилась горная цепь, укутанная густыми облаками. Через некоторое время вдали блеснула гладь озера, и Мария увидела две стоящие рядом скалы, по форме напоминающие человеческие фигуры. Та, что покрупней, была похожа на воина, всматривающегося вдаль, а та, что поменьше, – на хрупкую девушку, прильнувшую к своему возлюбленному.

Деревья вдруг разошлись, открыв расчищенный кусок леса.

Внизу проплыло кукурузное поле, на краю которого приютилась индейская деревня с единственным одноэтажным каменным зданием, служившим одновременно и школой, и продуктовым складом, и больницей. Часть леса была вырублена под полевой аэродром. Самолет сделал круг и, пройдя над деревней, пошел на посадку.

Мария прикрыла глаза, ногти впились в кожу портфеля, а губы зашептали молитву: «Господи, сыне Божий, спаси и сохрани!».

Так и произошло.

Шасси коснулись земли, машина дрогнула и побежала по свежескошенной стерне, подпрыгивая на мелких неровностях. Промчавшись почти сто пятьдесят метров в облаке непроницаемой красной пыли, небесный путешественник замер возле кромки леса.

Гул двигателя постепенно перешел в неровное дребезжание, потом в тарахтение и постепенно затих. Только винт, крутящийся по инерции, продолжал со свистом рассекать воздух. После трех часов полета наконец-то наступила звенящая тишина.

Девушка выбралась из кабины, радуясь твердой земле под ногами. Шум в голове исчез, и его место заняли звуки джунглей: стрекотание цикад, крики обезьян и щебет птиц, которых в большом городе можно услышать разве что глубокой ночью или в зоопарке.

На крыльцо бывшей миссии¹² вышел пожилой индеец, одетый в яркую пеструю рубашку, темные шорты и выгоревшую на солнце соломенную шляпу. Старик был близорук. Не спеша нацепил на нос очки, приставил ладонь ко лбу и стал рассматривать прибывших…

Пыль стала оседать, и старый вождь разглядел пилота, который всё время нырял в чрево железной птицы, вытаскивая оттуда большие и маленькие коробки. Рядом с самолетом стояла девушка, вскрывала прибывший груз, и раздавала индейцам медикаменты и провизию. В силу плохого зрения её лица старик не мог разглядеть, но по фигуре догадался, кто пожаловал к ним в гости.

За спиной вождя в дверном проеме возникла суета, шум, гам и появились любопытные индейские мордашки. Не дожидаясь разрешения, пять мальчиков и столько же девочек с радостным криком «Мария!» кинулись к девушке…

***

Огненно-красное солнце медленно опускалось за деревья, в тени которых уже бродили сумерки. На поляне весело трещал костер, вокруг которого полукругом сидели несколько взрослых индейцев, детей и прилетевшая к ним этнограф Мария.

Запах дыма, печёного маниока¹³ и жареных ясан (водяных курочек) плыл над деревней, настраивая на романтический лад. Марии казалось, что она окунулась в девятнадцатый век. Треск костра, полуобнаженные индейцы, не выпускающие из рук сарбаканы¹⁴, и старый вождь, который представлялся ей в роли шамана, вещающего о былых днях. На коленях у девушки лежала раскрытая тетрадь, в которую она записывала всевозможные истории.

– Сеньор¹⁵, – Мария посмотрела на старого вождя, – расскажите нам про Священное озеро.

– Расскажи, расскажи, – тут же загалдела детвора, пугая притихший лес.

– Ладно. – Старик подбросил веток в костер, подумал, глядя на звезды, и начал свой рассказ. – Это было давно, больше ста лет назад. В те дни наш народ был свободным, и всё вокруг – и горы, и леса, и то, что в небе, и в реках – всё принадлежало нам. Каждая деревня, каждое племя имели свои земли, где мужчины охотились, а женщины выращивали кукурузу. Мы ходили голые, а оружием нам служили луки и копья. Мы не знали ружей, не знали обуви и шляп, но мы были счастливы, потому что в реках в изобилии водилась рыба, в лесах – дичь, а в небе всегда парили птицы. Все племена жили в мире и согласии до тех пор, пока в наш мир не пришли белые люди, искавшие золотой город. А с ними к нам пришла кровь, болезни и предательство. Среди нас нашлись такие, которые за горсть медных пуговиц рассказали пришельцам про Священное озеро. И началась война. Жестокая и беспощадная. – Вождь умышленно сделал паузу, интригуя и завораживая слушателей. Помолчал немного для солидности и продолжил. – В тот год, когда родился Маракуда, войны и болезни, завезенные белыми людьми, унесли сотни жизней. Деревни опустели, а те, кто выжил, ушли подальше в джунгли.

– Дедушка, а кто такой Маракуда? – девочка лет шести, сидящая рядом с Марией, тронула старика за руку. – Ты никогда не рассказывал нам про него.

Старый вождь поправил шляпу и, покачав головой, ласково сказал:

– Ооо, это был великий воин…

Часть 1. Маракуда

Мальчик с ягуаром

На берегу сидел индейский мальчик.

Он сидел на корточках, созерцая темную, спокойную гладь реки. Рядом с ним на песке, уткнувшись мордой в передние лапы, лежал молодой ягуар. Зверь то ли спал, то ли прикидывался, но как только щелкала ветка или у берега раздавался плеск играющей рыбы, его уши дергались, ловя посторонний звук, а хвост вытягивался и чуть приподнимался над землей. Мальчика звали Маракуда, а его друга – Онка (Молодой Ягуар).

Они кого-то ждали.

Маракуда, из племени вай-вай¹⁶, был не совсем обычный мальчик. О том, что он потомок светлокожих муисков¹⁷ – королей Америки, он не знал, зато всегда, с того самого времени, как разум вошел к нему в голову, он осознавал свое предназначение. «Не может охотник, познавший язык братьев своих меньших, охотится на них, так же, как и лесоруб, не может срубить дерево, когда слышит стук его сердца», – так говорил старикам Маракуда. Они же в ответ только качали головами, удивляясь его мудрости.

Когда-то чибча правили этим миром, но потом, что-то пошло не так, империя пала, муиски рассеялись, растворившись среди меднокожих племен. Триста лет назад, первые белые, прибывшие в Америку, еще встречали в джунглях Амазонии индейцев со светлой кожей и голубыми глазами. Португальцы называли их «индиос до тапиок» – белые индейцы, но потом те пропали и о них почти забыли. Забыли все кроме жителей деревни, в которой родился мальчик с голубыми глазами.

На вид мальчику было лет двенадцать. Невысокого роста, с кожей цвета светлой бронзы, будто выкрашенной белилами. Чуть пухлые губки, маленький носик, и огромные, похожие на два бездонных озера, нежно-бирюзовые глаза. Черные, как смоль волосы, словно листья осоки, падали на лоб, образуя челку, из-под которой на мир смотрел не то ребенок, не то взрослый воин, познавший жизнь и мудрость матери Камуди (Анаконды¹⁸). Набедренная повязка из кожи тапира¹⁹ опоясывала его бедра, а на шее, на веревке, сплетенной из лыка дерева эшвейлеры²⁰, висел деревянный амулет в виде каймана²¹. Никакого оружия у него не было, да и оружие ему было не нужно, ибо он был воплощением самого Курупиры – Духа леса.

Маракуда появился на свет в большую грозу на острых перекатах Себур-тероан, что значит Ревущие Пороги. Его отцом был Каутемок (Падающий Орел), а матерью – Ваугашин (Ручей-у-Дома), его крестным стал старый кайман Акута, а армия огненно-рыжих муравьев трубила в его честь, сообщая всем, что родился великий воин.

Как всё это было

Двенадцать лет назад жена вождя Ваугашин возвращалась с женщинами с Ишкиши-вау (Река Креветок), где собирала ползающих по мелководью красных рачков. Загрузив под завязку плетеную ивовую корзину, она взвалила ношу на спину и пошла домой, стараясь не отстать от остальных. В джунглях темнеет рано, и нет ничего хуже, чем остаться одной в ночном лесу, кишащем хищниками, змеями и ядовитыми насекомыми. Вокруг лежал непроходимый лес Кумария²² с его бездонными омутами, трясинами и ядовитыми лианами.

Ваугашин была на девятом месяце, и ей пришло время рожать, когда прибежали соседки и сказали, что все берега Ишкиши-вау усыпаны креветками. Маленькие существа выбирались на теплое мелководье всего лишь раз в году и то на два-три дня. Поэтому надо было спешить, и все женщины в деревне, похватав корзины, устремились за деликатесами.

Не захотела остаться дома и Ваугашин.

Как назло, в ту ночь пришла гроза с острогов Камо-Маунтинс (Солнечные Горы). Тяжелые свинцовые тучи закрыли небосклон, коснувшись верхушек деревьев. В лесу быстро сгустился мрак, а по небу прокатилось эхо приближающейся грозы.

Жена вождя прибавила шаг.

Она испугалась, что сильно отстала. Ей было тяжело и неудобно тащить ношу, и от этого у неё заболел низ живота. Младенчик дернулся и завозился во чреве, усиливая неприятные ощущения.

– Ой! – вскрикнула Ваугашин, опуская корзину на землю. Женщина вытерла пот, струящийся по её миловидному лицу, и, обхватив живот, привалилась к дереву. Бросать креветок не хотелось: зачем, спрашивается, тогда тащилась в такую даль? Она решила переждать, пока утихнет боль и вернутся силы. Ваугашин присела на вывернутое с корнем дынное дерево. Поваленный ствол был увит лианами и покрыт густым бледно-зеленым мхом.

Сидеть было тепло и мягко, но не безопасно.

Лес наполнился ветром, сила которого росла, предвещая бурю. Заскрипели деревья, загудели гигантские папоротники, шевеля растопыренными лапами. С шумом поднялись с ветвей дремавшие попугаи и, хлопая крыльями, кинулись искать укрытие. Ломая кустарник, мимо Ваугашин с визгом пронеслась капибара, спеша укрыться в своей норе. Боязливая водосвинка до полусмерти напугала женщину. «Пуганый пуганого пугает», – подумала жена вождя и встала.

Надо было идти.

В небе громыхнуло, по земле ударили первые капли дождя. Пока она отдыхала, соплеменницы ушли так далеко, что стихли их голоса. И даже если бы кто окликнул жену вождя, из-за шума ветра звук не достиг бы её ушей.

Ваугашин стало страшно.

Боясь привлечь крупного зверя, она покрутила головой и робко позвала. Прислушалась и чуть громче крикнула еще раз. Потом еще и еще. Никто не отвечал, и людей нигде не было.

Она осталась одна.

Только ветер, раскаты приближающейся грозы и истошные крики птиц наполняли джунгли. Ваугашин подхватила корзину с ненавистными ей креветками. Подняла – и тут же опустила на землю. Острая боль пронзила всё тело, живот заболел еще сильней, и ей показалось, что младенец пнул её ножкой изнутри. В небе еще раз громыхнуло, и дождь забарабанил по земле, набирая темп. Закусив губу, женщина вцепилась в край корзины и потащила плетеный короб к реке. То, что река была рядом, она знала, уловив сквозь ветер шум бегущего через пороги водопада.

Беда не ходит в одиночку.

На осыпи, ведущей к воде, нога Ваугашин зацепилась за корягу. Потеряв равновесие, женщина упала на песок. Корзина выскользнула из рук, подпрыгнула и укатилась на мелководье – к неописуемой радости креветок. Волна ударила в днище, вымывая пленников из темницы. Измученные духотой и скученностью, они с удовольствием окунулись в прохладные воды быстрой и мутной реки и, виляя своими хитиновыми туловищами, постарались побыстрей убраться на спасительную глубину.

Ваугашин стало обидно за себя, за ушедших женщин, за уплывших креветок. Слезы навернулись на глаза, и она сжала кулаки, стараясь не разрыдаться.

Ливень превратил мир в сплошное серое пятно, пересекаемое косыми полосами, падающими с неба. Женщина с трудом поднялась с мокрого, пропитанного дождем песка и посмотрела на кипящую реку. Это была Каювин (река Белоголовой Маруди²³). На той стороне за пеленой дождя просматривалась мокрая заболоченная низина, заросшая папоротниками, осокой и гигантскими орхидеями. Где-то там, в гуще леса, была её деревня. Три полета стрелы, не больше, но как добраться?

Жена вождя ступила на скользкие камни, ведущие вдоль невысокого водопада. Развела руки и пошла, старательно удерживая равновесие. Вокруг нее бурлил поток, то касаясь живота, то доходя до груди. Она почти перешла реку, когда несущийся по течению ствол вырванного с корнем дерева зацепил её своими обломанными ветвями и сбил с ног. Потеряв равновесие, Ваугашин упала в бурлящий поток. Водопад подхватил её, закрутил и швырнул с двухметровой высоты.

Вниз, на камни…

Тайна имени «Маракуда»

Очнулась Ваугашин на берегу.

Солнце было в зените, а рядом с ней на коленях стоял ее муж – Каутемок. Он держал на руках младенца. Это был мальчик. Он спал, посапывая в две дырочки. Малыш был завернут в банановые листья, обмыт и накормлен.

Вокруг пели птицы, а лес радостно гудел, приветствуя рождение нового человека.

Ваугашин чуть приоткрыла глаза, скосила их и посмотрела на ребенка. Она видела мужа, видела сына. И еще она видела, что пуповина была перекушена и залеплена пчелиным воском. Не понимая, что произошло, не веря, что она сама родила, сама перекусила пуповину, сама всё залепила воском, Ваугашин прикрыла глаза, еще раз пытаясь вспомнить события прошедшей ночи. Но в голову ничего не лезло, кроме креветок, уплывшей корзины и дерева, несущегося на неё. Последнее, что она помнила – это темную мутную воду, сомкнувшуюся у неё над головой.

И всё…

А дальше?

А дальше была пустота…

Ваугашин попыталась подняться. Острая боль пронзила голову, она вскрикнула и потрогала затылок. Там была рана, а на волосах – засохшая кровь.

«Я сама его родила?» – хотела спросить жена у мужа, но вовремя одумалась. «Ничего глупей ты не могла придумать. Конечно, сама», – пробурчал внутренний голос. «Странно, но я ничего не помню», – женщина попыталась вступить с ним в беседу, но «голос» прервал её: «И не надо… Лучше скажи спасибо духам».

Превозмогая боль, Ваугашин села, посмотрела на спокойные воды реки, на синее небо и перевела взгляд на стоящие стеной джунгли. Шевеля только губами, она проговорила: «Спасибо вам, добрые духи».

Будто читая её мысли, Каутемок всё время кого-то благодарил, улыбался и целовал малыша в щечку. Мальчик морщился, чмокал губами, но не просыпался.

– Ему надо дать имя, – вождь покачал малыша на руках и передал матери.

– Назовем его Маракуда, – Ваугашин взяла сына на руки и поднесла к груди. Она чувствовала, что молоко разрывает ей груди, и ткнула сына личиком в набухший сосок. Малыш поводил носиком, обхватил ручонками грудь и, потянувшись губками, принялся сосать молоко, так и не открыв глаза.

– Какое-то странное имя… Что оно означает? – Каутемок с нетерпением посмотрел на жену, но она лишь пожала плечами, сосредоточенно думая о чём-то своём. Не дождавшись ответа, мужчина встал. Отряхнул от песка колени, выпрямился и сказал:

– Маракуда так Маракуда… Вчера днем я видел тебя одну, а сегодня утром я вижу вас двоих. Я всю ночь искал тебя, а найдя, увидел кровь на твоих волосах и сына у тебя на руках, – вождь поклонился трем частям мироздания: небу, лесу и воде – всему тому, что кормит их племя, – после чего громко сказал: – Сегодня Курупира благосклонен к нам. Он помог тебе родить сына, и это имя будет посвящено ему.

– Да, милый, – жена вождя улыбнулась, перевернула малыша на другую сторону и еще раз потрогала затылок.

Кто, как и когда помог малышу появиться на свет, никто так и не узнал. Каутемок не спрашивал, а Ваугашин не рассказывала, потому что не знала, точнее не помнила.

В деревне же рассудили так: если женщина, упавшая во время грозы в реку и ударившаяся головой о камни, смогла родить здорового мальчика, значит, ей помогли не лесные духи, а речные, которых никто никогда не видел.

Акута

Но мы-то знаем их, и видели, и говорили с ними.

Один из них – старый и мудрый Акута, повелитель омутов и затонов. Кайман, который еще в юности перебрался в долину реки Каювин. С тех пор утекло много воды, он постарел, его глаза стали слезиться, зубы потеряли остроту кинжалов, а сам он из неутомимого охотника превратился в ленивого старикашку, который любил полежать на мелководье, поджидая зазевавшуюся добычу.

Что толкнуло крокодила выплыть в тот вечер из-под коряги, он и сам не мог сказать. Интуиция, провидение или голос свыше. Словно кто-то толкнул его в бок и сказал: «Иди, ты нужен там». Кряхтя и проклиная барабанящий по голове дождь, Акута высунул морду из воды и осмотрелся. Из-за сетки дождя ничего нельзя было рассмотреть. Но вот его слух уловил вскрик человека и плеск воды. Падение сопровождалось характерным стуком, будто кто-то ударил глиняным горшком по камню. «Только люди могут так неуклюже падать в реку», – подумал старый кайман, разглядев барахтающуюся в реке женщину. Вокруг её головы расплывалось алое пятно.

– Что за ерунда! И ради этого меня вытащили из норы, – Акута не ел людей и был очень недоволен своей интуицией. Но что-то удержало его, и он подплыл поближе, старясь разобраться, почему человек кружится на месте, а не плывет к берегу.

Женщина с остекленевшими глазами в исступлении хватала ртом воздух, с трудом держась на поверхности, и шарила под водой руками, как будто искала там что-то. Вот наконец её рука подняла над водой что-то маленькое, красное и кричащее. Акута понял: это ребенок и, судя по голосу, мальчик.

– Прекрасно, – сказал сам себе старый кайман, – я стал свидетелем рождения человека.

Акута собирался уже вернуться под свою корягу, когда понял, что женщина не доплывет до берега. Её голова ушла под воду, и только рука всё еще держала младенца над поверхностью, старясь продлить ему жизнь.

Удар хвоста решил за старого каймана.

Пока мозг переваривал информацию, сработал рефлекс – и в полброска он уже был возле тонущей Ваугашин. Перехватив женщину в районе талии своей мощной челюстью, Акута, словно торпеда, пролетел расстояние, что отделяло их от берега. Не тормозя, выскочил из воды, пробежал по песку и аккуратно уложил её под деревом. За свою длинную жизнь он много раз видел, как люди спасают друг друга из воды: кладут на берегу и переворачивают на живот, чтобы из легких вытекла вода. Что он и сделал, радуясь своей смекалке.

Женщина выплюнула воду и захрипела, судорожно шаря руками. Пока она искала ребенка, Акута перекусил пуповину, аккуратно взял дитя в пасть, сбегал к реке, обмыл его от песка и так же бегом вернулся к матери, сунув младенца прямо ей в руки. Не открывая глаз, Ваугашин прижала к себе кричащего сына и провалилась в забытье.

Аттила

В том месте, где суетился старый кайман, как раз переправлялась армия куруинчи²⁴. Несколько десятков тысяч солдат-муравьев из клана саперов устроили подвесной мост, по которому через реку переходило многомиллионное войско. Дождь усилился, и мост готов был разорваться пополам от потоков перекатывающейся через него воды. Саперы, намертво сцепившись друг с другом, героически удерживали переправу до тех пор, пока все солдаты не ступили на родной берег. Последним прошел муравьиный фельдмаршал²⁵, размахивая маленьким соломенным жезлом. Спрыгнул на песок и не спеша подошел к кайману.

– Зачем он тебе, Акута? Разве ты стал людоедом и решил сожрать несчастное дитя? – сказал Аттила, рассматривая женщину с ребенком. Аттила, по прозвищу Свирепый, был предводителем куруинчи – воинственных рыжих муравьев, которых непогода застала возвращающимися с набега. Аттила был солдат, вся его жизнь прошла в битвах и сражениях, и то, что кайман мог его проглотить (да и не только его, но и часть его армии), нисколько не смущало бравого фельдмаршала. К тому же они были соседями, и Аттила мог себе позволить такую шуточку.

– Я не знаю, зачем он мне, но что-то подсказывает, что он станет великим воином и спасет наш мир от белых людей.

– Белые люди – плохие люди. Пять лет назад мы подошли к ранчо и попали на липкую тропу. Это была смола, которую потом поджег белый человек. Я потерял сто тысяч воинов. – Аттила замолчал, вспоминая тот злосчастный поход. – Так ты говоришь, он будет великим воином? – Фельдмаршал прыгнул младенцу на лицо, бодро прошел по подбородку и встал на нижней губе.

Мальчику стало щекотно, он сморщился и чихнул, сметая главнокомандующего.

Акута хихикнул.

– А он и вправду велик, – сказал вояка, спускаясь с дерева.

– Лучше принеси воск и кокосового молока, надо залепить пуповину и накормить ребенка.

– Хорошо, мой друг! – муравьиный вождь взмахнул жезлом. От основного войска тут же отделилась группа муравьев и выстроилась перед главнокомандующим. Помахивая соломинкой, Аттила прошелся вдоль строя, рассматривая разведчиков. Облокотился на жезл и стал простуженным голосом объяснять боевую задачу. Через пару минут отряд муравьев, разделившись на две группы, ушел в джунгли.

Черный ибис в черном небе

Ребенок и его мама лежали возле старой колючей сейбы²⁶, крона дерева упиралась в небеса, а корни уходили вглубь земли. Среди густых ветвей, на нижнем ярусе, устроил себе гнездо Кукри-кури (Черный Ибис). Гнездо было квелое, из плохо скрепленных между собой веток, отчего рыхлое и неустойчивое строение могло развалится в любой момент. Кукри-кури больше всего боялся, что свистящий ветер разрушит жилище и сбросит домик с дерева, а он сам, не успев взлететь, упадет прямо в пасть крокодилу, который зачем-то ползал между корней. Ибис всё время крутил головой, стараясь понять, в какой момент произойдет разрушение его насеста.

В тот самый миг, когда муравьи принесли пчелиный воск, ветер вырвал толстую палку в основании гнезда – и домик развалился. Ветки осыпались, а Кукри-кури с криком, похожим на писк обиженного ребенка, успел взмахнуть крыльями и подняться в темное грозовое небо.

Акута задрал голову, разглядывая стонущую и кружащуюся над ним птицу. «Черный ибис в черном небе. Тяжелые грядут времена», – подумал мудрый кайман, вздохнул и посмотрел на ребенка.

Плач в деревне

Сборщицы креветок были уже возле своих хижин, когда кто-то спохватился, что с ними нет жены вождя. Идти в джунгли ночью в грозу было опасно и глупо. Темнота не давала шансов найти кого-либо до утра, а вспышки молний и раскаты грома пугали и без того напуганных женщин. Придя в деревню, они дружно кинулись к дому вождя, причитая, плача и крича на все голоса. Выслушав плакальщиц, муж Ваугашин – смелый Каутемок – взял копье, лук со стрелами и ушел искать жену в том направлении, куда показали женщины.

Награда за труды

Всю ночь старый крокодил и муравьиный маршал просидели возле сейбы, охраняя женщину и её сына. О чём они просили своих богов, никто не знает, но рано утром, когда Ваугашин еще спала, из джунглей вышел мужчина. Вождь ступал тихо, но Аттила учуял колебания земли и разбудил Акуту. Кайман поднял голову, увидел крадущегося война с копьем и решил уйти.

– Останься, – сказал Аттила.

– Люди не любят кайманов, – буркнул старик, разглядывая приближающегося индейца.

– Да, я знаю… Но ты спас его сына.

– Откуда ты это знаешь?

– Пришли разведчики из деревни. Они рассказали, что слышали, а слышали они, будто у вождя пропала жена и он ушел её искать. Наверное, это он!

– И все-таки я лучше пойду. Да и в животе что-то сосет, надо чем-нибудь набить брюхо после тяжелого и волнительного дня.

– Ну как знаешь, а я останусь и буду свидетелем встречи отца и сына.

– Оставайся и постарайся выжить, – кайман развернулся и не спеша заковылял к берегу.

У реки пахло тиной и кувшинками.

Прошедший накануне дождь поднял со дна реки ил, и он, словно кисель, плавал по поверхности. «Дом, милый дом», – Акута плюхнулся в темную воду, вильнул хвостом и ушел на глубину, оставляя за собой пузырящийся след.

Аттила проводил взглядом крокодила и поднялся во весь свой гигантский рост. Он был выше любого солдата из своей армии и достигал половины спичечного коробка. Но ни его рост, ни его квадратная голова с мощной выступающей челюстью нисколько не смутили человека. Он даже не заметил фельдмаршала. Его взгляд был прикован к Ваугашин и лежащему у неё на руках младенцу. Вождь подбежал к ним и упал на колени, бесцеремонно вдавив Аттилу по прозвищу Свирепый в мокрый песок, на котором еще виднелись следы, оставленные мудрым Акутой.

Порт Макапа

Вдоль пологого берега, увитого корнями мангровых деревьев и утыканного лодками, стояли тростниковые хижины рыбаков.

Всё пространство вокруг домов было завалено разбитыми ящиками, порванными и спутанными сетями, рассохшимися бочками для солонины, прогнившими парусами, кусками мачт, ржавыми якорями и прочим хламом. Всё, что приходило в негодность, сваливали за домами и возле них. Вдобавок ко всему сюда же сливали помои, бросали старую истлевшую одежду, пустые бутылки и дохлых животных. Всё это не придавало поселку чистоты, а запахи заставляли даже самых стойких зажимать носы, проходя мимо рыбацкой деревушки.

За поселком рыбаков начинался город Макапа²⁷ с его каменными двух- и трехэтажными строениями. В городе была всего одна улица. Дома, выстроившись в одну кривую линию, тянулись до того места, где река, разорванная островами, соединялась в один широкий пенящийся поток; там уже пахло океаном и слышен был шум прибоя.

В конце улицы виднелась католическая церковь с покосившимся крестом и красной черепичной крышей, за кирхой, как называли её католики, торчали полуразрушенные бастионы крепости.

К каменным крепостным стенам привалился двухэтажный трактир.

На первом этаже была харчевня, а на верхнем размещалась дешевая гостиница. Рядом с трактиром был рынок, а чуть ниже по улице – порт. Причал был утыкан парусными шхунам и рыбацкими вёсельными баркасами, среди которых гордо возвышался двухэтажный колесный пароход с не совсем уместным для речного судна названием «Гончий пёс».

В сезон дождей²⁸ Макапа замирал, превращаясь из оживленного портового городка в захолустье на краю света. Гостиница пустовала второй месяц. Хозяин заведения был безмерно рад, когда в порт вошел корабль и бросил якорь. Но радовался трактирщик не пароходу, а постояльцу в виде неопрятного идальго²⁹, которому смог в «мертвый сезон» продать комнату по цене в два раза дороже, чем в хорошие времена.

Гонсалес

На втором этаже, в одном из номеров, пропахшем ромом и клопами, на жесткой походной кровати лежал худосочный мужчина с орлиным носом и жесткими каштановыми волосами на голове. Точно такого же цвета и точно такой же жесткости были его усы, которые топорщились во все стороны. Одет он был в жакет, из-под которого торчала грязная, давно не стиранная сорочка; черные, расшитые бисером брюки были заправлены в ботфорты, а на шее был повязан платок в крупную черно-белую клетку.

Через прикрытые ставни доносились крики торговцев, пьяная ругань, грохот якорных цепей и скрип уключин – всё, что люди слышат каждый день, посещая Макапу.

Мужчину звали Альварес Гонсалес.

Он явно кого-то ждал. Его нетерпение выражалось в том, что курил он уже пятую сигару и всё время смотрел на часы, которые стояли в углу комнаты.

Где-то внизу хлопнула дверь.

Гонсалес напрягся, прислушиваясь. На первом этаже раздались голоса, загремели ведра – и вновь всё стихло.

– Чертов трактирщик! – Гонсалес вытащил руки из-под головы. Он жил здесь третий день и третий день не мог успокоиться, что хозяин содрал с него тридцать сантимов за комнату вместо пятнадцати. Идальго свесил руку, пошарил под кроватью и вытащил оттуда бутылку рома. Зубами выдернул пробку и выплюнул её себе на грудь. Сделал глоток обжигающей жидкости, поморщился, закурил. Пуская сизые кольца, лежал и думал о превратностях судьбы. Сколько раз он был в этом городишке, но никогда и не помышлял, что именно отсюда начнется его восхождение к славе и богатству.

Старинный манускрипт

Еще раз хлопнула входная дверь.

Раздались шлепки босых ног по деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Скрипнула половица возле номера, в дверь стукнули один раз. Не дожидаясь разрешения, в комнату скользнул невысокий монах с мясистым лицом, заплывшими веками и тонзурой на голове. Темно-коричневая суконная ряса висела на нём мешком и была подхвачена под упитанным животиком пеньковой веревкой. На спину был откинут капюшон, а из-под подола торчали грязные босые ноги, перепачканные красной глиной.

– Я принес то, что вы просили, сеньор Гонсалес, – монах Люк, как звали этого пройдоху, закрыл за собой дверь на засов. Он словно боялся, что их подслушают и о тайне, которую он собрался тут поведать, узнает еще кто-нибудь. Шлепая босыми ногами по грязному полу, монах подошел к кабальеро³⁰ и протянул свернутый пергамент. – Вот! – сказал он и замер в ожидании похвалы и платы.

Пружины застонали, и Гонсалес сел на кровать.

Тень от его фигуры упала на стену, увеличивая крючковатый нос и усы до гигантских размеров. Выставив руку, взял свиток и поднес к своему длинному носу, ноздри сошлись – и он вдохнул в себя принесенные запахи. Блеск перстней на пальцах заставил монаха зажмуриться и отвести взгляд, дабы не искушать себя сребролюбием³¹.

– Действительно, старинный. – Гонсалес сдул пыль и улыбнулся. – Пахнет древесной корой, сыростью и мышами. Где он хранился?

– В монастыре Святого Себастьяна, – монах подобострастно сложил руки на груди.

– Это оригинал?

– Дон Гонсалес может гневаться на меня, но я тут ни при чём. Это копия.

– А где оригинал?

– Большое несчастье случилось с ним. Он сгорел во время пожара несколько лет назад. Но, к великой радости моего господина, то бишь вашей светлости, за полгода до этого с оригинала сделали три списка. Это один из них.

Еще раз скрипнули пружины, тень качнулась и по стене подплыла к столу.

Гонсалес раскатал свиток по столешнице и, придерживая руками, склонился над ним.

– Покажи.

Монах подошел, стал рядом и запыхтел, пытаясь сориентироваться. Через некоторое время он ткнул пальцем на стыке границ Бразилии и Британской Гвианы³².

– Здесь!

– Ты уверен? – в голосе Гонсалеса зазвенел металл.

– Это то самое озеро, о котором писал храбрый идальго Мигель Моралес. С его рукописи достопочтенный монах падре³³ Бортоломео Лозано снял копию и составил карту. И вот она перед вами, мой сеньор.

– Смотри, монах, если ты обманул меня и принес фальшивку, я засушу твою жирную тушу и повешу на городской площади на всеобщее обозрение.

– Чтоб меня лишили прихода, если я вас обманул, господин! Это та самая карта, которую вы искали.

– Хорошо! Я поверю тебе.

Гонсалес достал из-за пазухи кожаный мешочек и кинул его Люку. Тот с ловкостью обезьяны поймал золото и кивнул в знак благодарности.

– А теперь убирайся. Я хочу побыть один.

– Как скажете, ваша милость. Ухожу. – Монах согнулся в поклоне и стал пятится на выход, семеня ногами и чуть покачивая бедрами. Зад уже коснулся двери, когда властный голос заставил его вздрогнуть. Он никогда не мог привыкнуть к тому, что кто-то говорит слишком громко, и ему казалось, что эти люди всё время на него кричат.

– Стой!

Монах окаменел, ожидая всего, что угодно, только не доброго слова на прощанье.

– Найди Сильвера и Рошеля, они будут нужны мне. И скажи капитану, пусть готовит корыто к отплытию. Мы выступаем через два дня.

– Будет исполнено, господин.

– И еще! – Идальго помолчал, соображая, стоит ли делиться прибылью или нет. Наконец решился и сказал: – Ты едешь с нами.

Люк от страха сглотнул слюну и, не глядя на кабальеро, промямлил:

– У меня приход… и на носу Рождество³⁴.

– Один процент от прибыли.

– Как скажете, командор, – смирение в словах было показным благочестием, в душе же он ликовал. Хотел крикнуть: «С превеликим удовольствием!», – но вовремя остановился и лишь облизал пересохшие от возбуждения губы.

Гонсалес склонился над картой.

Он даже не слышал, как монах вышел из комнаты. Всё, что он хотел, это как можно быстрей оказаться на берегу Священного озера. Его палец полз по карте, оставляя на пергаменте тонкую бороздку от желтого заскорузлого ногтя.

– Три недели по Амазонке до Риу-Негру, еще неделю по черной реке, пару дней на стоянку – и дальше по Риу-Бранку³⁵ до самых истоков. Итого два, от силы три месяца. А потом… – Палец замер на стыке трех государств. – Я найду это озеро и выпотрошу его! – Гонсалес отпустил руки – и карта с треском, похожим на хруст деревянных шестеренок, скрутилась и покатилась по столу. – Я пропущу через сито даже ил и заберу всё золото… Всё до сантима³⁶… Вот так! – Командор с силой ударил кулаком по столешнице и, словно безумный, закатился в истерическом смехе.

Насмеявшись вдоволь, он поднял с пола бутылку и подошел к окну, распахивая ставни. Вместе с солнечными лучами в комнату ворвался запах реки и многоголосый гомон портового города.

Путь на край света

Через три дня «Гончий пёс» уже молотил своими колесами коричневые воды Амазонки, пробираясь вверх по течению. Пароход тащил за собой две баржи, доверху набитые горнорудным оборудованием. Впереди был путь в тысячу миль, в конце которого их ждал Манаус – город, стоящий при впадении Риу-Негру в Амазонку. Последний оплот цивилизации в том диком и неисследованном уголке Бразилии.

Когда-то, при царе горохе, там был португальский форт Сан-Жозе-ду-Риу-Негру, названный так в честь Святого Иосифа, посетившего Черную реку. Потом на месте крепости возник поселок, потом город, потом каучуковая столица Бразилии. Поговаривали, что там даже был свой оперный театр. После того как в окрестностях вырубили все каучуковые деревья, столицу перенесли в другое место, а Манаус вновь превратился в заштатный провинциальный городок.

В нём Гонсалес планировал провести пять дней, чтобы пополнить запасы угля и провизии. Оттуда путь лежал на север, потом на северо-восток до Такуту³⁷ и далее на юг почти по прямой. Предстояло сделать огромный крюк, но иного пути в те места не было.

Цель оправдывала трудности и средства, так сказал банкир Ротшильд – главный спонсор данной экспедиции. Банкир был далеко, в уютном гнездышке в Париже, а ему – Альваресу Гонсалесу – предстоит провести несколько месяцев в джунглях Амазонки в надежде найти Священное озеро.

«Надо будет пересмотреть условия контракта», – решил командор, выходя на верхнюю палубу.

Обезьяны и каннибалы

От размышлений Альвареса отвлёк Сильвер, его телохранитель.

– Босс, кто это? – толстяк показал на верхушки деревьев, стоящих сплошной стеной вдоль голых глиняных береговых откосов.

– Где? – важно спросил Гонсалес. Его переполняла гордость, что вся команда по всем вопросам, даже самым малозначительным, обращалась непосредственно к нему.

– Вон там, среди зарослей. Ну и рожи! Они словно дьяволы.

Среди буйной зелени торчали головы жутковатых тамаринов³⁸. Их черные морды – с раздувшимися ноздрями, лысыми, почти угольными черепами и скрюченными заостренными ушами – напоминали картинки на тему библейских сюжетов про грешников и ад.

На палубу вышел монах Люк.

– Смотрите, святой отец, вы попали в преисподнюю. – Гонсалес подхватил монаха под локоть и развернул лицом к обезьянам.

– Что тут еще? – Люк зевнул и посмотрел, куда показывал босс. – О Боже! – Монах вздрогнул всем телом, перекрестился и потянулся за фляжкой, которая висела у него на поясе.

– Так кто это, босс? – не унимался Сильвер, заодно проверив, лежит ли пистолет в кобуре или он опять забыл его в каюте.

– Saguinus bicolor³⁹, – к ним подошел профессору Рошель в легкой ситцевой рубашке и парусиновых брюках, сшитых на европейский манер. В пробковом шлеме и позолоченном пенсне он резко выделялся среди пестрой толпы оборванных наемников и почти голых матросов.

– Кто? – не понял Сильвер. Он вообще был не силен в грамоте, а тем более в латыни.

– Обезьяны, их тут полно. Так что привыкайте.

– А я уж, грешным делом, подумал, что вместо Амазонки мы плывем по реке мертвых прямо в ад. – Люк сделал глоток, вытер губы рукавом и хотел завинтить крышку, но передумал. – Не хотел бы я сейчас оказаться в компании этих существ.

– Эти безобидные твари – просто цветочки по сравнению с тем, что нас ждет впереди. – Гонсалес подмигнул профессору, предлагая поддержать игру.

Люк сделал еще глоток. То ли бренди было отвратительным, то ли страх проник в сердце, но лицо монаха перекосилось. Он громко икнул и промямлил, чувствуя, как деревенеет язык:

– И что же, хочу спросить вас, достопочтенные сеньоры, нас ждет?

– Полчища индейцев, отравленные стрелы, гигантские анаконды, безжалостные пираньи, ядовитые пауки, зубастые ягуары, воинственные муравьи, гигантские осы! – закричал профессор, неистово размахивая руками.

Но не Рошель добил бедного туповатого монаха – это сделал Гонсалес, причем всего одним словом с союзом «и».

– И каннибалы⁴⁰, – сказал он тихо и как-то даже безразлично, но услышали все, кто находился на верхней палубе. Услышали и вздрогнули. Гонсалес выдержал паузу и добавил: – Причем каждый со своей сковородкой, желающие отведать вкусного монашеского мяса, пропитанного дешевым алкоголем, – при этом командор ткнул монаха пальцем в жирный живот и закатился от смеха.

Все присутствующие от души расхохотались над шуткой, сотрясая вечерний воздух своими голосами. Люк понял, что над ним подтрунивают, перекрестился и быстренько спустился на нижнюю палубу, причитая на ходу: «Спаси и сохрани…»

Не успел монах уйти, как к Гонсалесу подошел Сильвер и тихо спросил:

– А что, босс, они там и правда водятся?

– Кто? – не понял Гонсалес.

– Ну эти, как их… канабалы.

– Да, мой друг. – Гонсалес не стал разубеждать наивного телохранителя и говорить, что всё это было триста лет назад, а теперь этого нет и в помине. Пусть дрожит. Они все должны дрожать, бояться и думать, что только он один сможет их защитить. – Их ещё называют «индиос бравос», что значит «дикие индейцы».

Сильвер о чём-то задумался и перешел к другому борту, возле которого толпились радостные наемники, разглядывая индианок, купающихся в реке. Вид купальщиц не вдохновлял Сильвера: в каждой индианке, в каждом индейце ему теперь мерещился людоед с толстой дубиной в одной руке и огромной сковородой в другой. Золото, за которым они плыли, уже не грело его. Ему хотелось одного – сбежать с этого проклятого парохода.

Старая выдра

Вода лопнула пузырем, и из темноты прибрежного омута показалась волосатая мордочка, покрытая морщинами и жесткими, словно проволока, поседевшими от старости усами. Зверь покрутил головой, озираясь по сторонам, и, медленно перебирая лапками, поплыл к берегу. Это была Чучхела – старая облезлая выдра с откусанным наполовину хвостом.

Выдра выбралась на берег.

Пофыркала, покачала толстой задницей, пытаясь стряхнуть с себя воду, но у нее ничего не получилось. Застарелый ревматизм и остеохондроз не позволили в полной мере исполнить ритуал выхода на сушу. Вода просто стекала по бокам, оставляя темные полосы на её изрядно полинявшей шерсти.

Чучхела подняла мордочку и втянула в себя вечерний воздух. Пахло рыбой, мокрым песком, сырой травой и человеком. Но человек имел странный запах – не такой, как все люди, пахнущие потом и дымом костра. Нет, не человек, скорее человечек, пах джунглями, источая тонкий запах чадры, малинника и барбариса. Так пахнет только тот, кому лес передает свои запахи, словно дружеские рукопожатия.

– Что-то я стала плохо видеть. Это ты, что ли, там, Маракуда? – прищурилась выдра и посмотрела в ту сторону, где сидел человек.

– Привет тебе, добрая Чучхела, – мальчик поднял руку в приветствии.

– А, узнал старуху. А это кто с тобой? – выдра кивнула на лежащего ягуара и предусмотрительно отошла на пару шагов к реке.

– Онка.

– Знавала я его папашу, он мне чуть хвост не откусил.

Онка поднял голову и посмотрел на старую выдру. Упоминание про отца и его великие подвиги, словно бальзам, разлилось по телу ягуара, он заурчал и отвернулся от Чучхелы.

– Ждешь кого или так просто сидишь? – не унималась любопытная выдра.

– Акута обещал приплыть. Договаривались, что перевезет меня на тот берег.

– А там что, медом намазано?

«Вот привязалась», – ягуар думал, что зря отец ей хвост целиком не откусил, меньше бы болтала.

– Решил дойти до лагуны, где живут пираруку⁴¹. Там, говорят, объявились дельфины⁴². Хочу спросить у них, куда течет великая река.

– Куда, куда… в море.

– А море куда?

– Вот заладил, куда да куда… Много будешь знать – скоро состаришься.

У берега раздался плеск набегающей на песок воды. Выдра вздрогнула и, не договорив свою нравоучительную фразу, метнулась в камыши.

Крестный Акута

Медленно, словно подводная лодка, из глубины всплыл старый кайман. Щелкнули зрачки, и он пристально стал осматривать берег. Перепончатые лапы чуть качнулись под водой – и торпедообразное тело устремилось к берегу.

Маракуда встал, чтобы поприветствовать своего крестного.

– Мне показалось или ты с кем-то говорил? – Акута окинул взглядом мальчика, любуясь его статной, не по-детски слаженной фигурой.

– Так, немного поболтали с Чучхелой.

– Старая карга! Попадется она мне когда-нибудь…

– Да ладно тебе, Акута. Она хорошая.

– Хорошая… Сплетни распускает да дыры в берегу копает. Я в том году чуть лапу из-за неё не сломал.

Кайман развернулся на отмели, вычерчивая хвостом полукруг на желтом речном песке. Маракуда вошел в воду, перекинул ногу через спину крокодила и уселся на крестного, как на коня.

Онка встал, потянулся и, мягко переставляя лапы, пошел к берегу, чуть шевеля ушами, не спуская глаз с крокодила. Дождался, когда тот с Маракудой на спине сползет с берега, зашел в реку и поплыл следом.

– На ночь глядя в джунгли ходят только дураки и безумцы, на последнего ты вроде не похож, – бухтел крестный.

– Посмотри, Акута, солнце еще высоко! – Маракуда показал на огненный диск, который касался горных вершин. Бордовая тень лежала на склонах гор, заливая окрестности растекающимся пожаром.

– Ты лучше меня знаешь, как быстро темнеет в джунглях.

– Мы переночуем в старых заброшенных термитниках.

– Смотри, аккуратней! Говорят, в мангровой роще появились камуди. Мы называем их водяными удавами, а вы, люди, – анакондами.

– Я думаю, мы договоримся с ними.

– Да уж постарайся… Не огорчай своей смертью твоего крестного. – Передние лапы каймана коснулись песка, а морда уткнулась в трухлявую корягу, облепленную ручейником. – Приехали, – буркнул крокодил.

Маракуда спрыгнул на песок и поднял руку к небу.

– Ты сам говорил, что я великий воин.

– Говорил. – Кайман вздохнул и с любовью посмотрел на своего крестника.

– Послушай, Акута, я всё время хотел тебя спросить, почему ты называешь меня крестником, а себе крестным.

– О, это старая история, тебе лучше её не знать.

– Ну скажи, скажи! – стал упрашивать старика Маракуда.

– Я не могу.

– Почему?

– Это табу.

– Запрет… Хорошо, когда соблюдаешь правила, установленные кем-то, но очень плохо, если эти правила установлены тобой. Вот представь, ты уже старый и, возможно, – ну не в этом году и не в следующем – возьмешь и умрешь.

Старый кайман аж поперхнулся от этих слов.

– Извини… Я не хотел тебя обидеть. Просто в этом мире ничто не вечно.

– Согласен. – Акута кивнул головой, машинально хлопнув нижней челюстью по песку.

Кивнул и Онка, размышляя, что лично ему никогда и в голову не приходило, что он тоже когда-нибудь умрет.

– Покинув этот мир, ты унесешь тайну слова на дно затона. А я так и не узнаю, что значит «крестный». И что я скажу детям? Рассказывая у костра о делах молодости, я скажу им: «Моим крестным был мудрый Акута», – а они спросят: «Папа, а кто такой крестный?» Что я им отвечу, если я не знаю, кто?

Акута покряхтел и нехотя поведал старую историю, которая изменила его навсегда.

– Это было давно. Тогда, я жил на Великой реке – там, где живут белые люди в хижинах на сваях. Там был дом с крестом на крыше, в котором проводил дни очень странный человек. Когда все шли ловить рыбу, он становился на колени и, воздев руки к солнцу, что-то шептал. Когда все ложились спать, он проделывал то же само, что и днем, вставал на колени и, воздев руки к луне, что-то шептал. Когда все вставали с постелей, он уже стоял на коленях с поднятыми к небу руками. Сначала я думал, он жрец или шаман. Но он не скакал вокруг костра и не бил в бубен, не потрошил птиц и не кидал разноцветные камни на песок. Он молча стоял на коленях и всё время что-то шептал. И еще к нему раз в месяц приходили люди. Надевали белые полотняные рубахи, заходили в реку и ждали, когда он нашепчется. После чего он брал их за плечи и окунал в реку. После этого они все пели странные песни. «Странные песни, странные дела», – сказал я сам себе и решил всё прекратить раз и навсегда. Я ждал целый месяц, и вот они пришли. Три индейских мальчика и две девочки, один взрослый и один очень дремучий дед – такой дряхлый, что в реку его занесли на руках. И тогда я поплыл к ним. Ведь это была моя река. И я в ней был хозяином.

– Ты решил их съесть? – спросил Маракуда.

– Не перебивай, а то забуду главное. Я шел на всех парах, рассекая гладь большой реки, словно военный крейсер, готовый к бою. Что мне, молодому красавцу с острыми кинжалами вместо зубов, стоило их всех убить? Да ничего. Они стояли на мелководье и кричали от страха. Тогда тот, кого я звал Шептуном, сказал им: «Не бойтесь! Отец ваш Небесный, ваш крёстный, Он защитит вас от этой твари».

– Так и сказал? – Онка ударил хвостом, изображая ярость. – За одно такое слово я бы разорвал их всех в клочья.

– Я думал так же, – Акута усмехнулся, понимая наивность и горячность молодого ягуара. Окинул взглядом берег и продолжил: – Но Шептун был велик. Он призвал на мою голову кару небесную – и она явилась в виде молнии, которая ударила меня в лоб, вспышка света, что была ярче солнца, чуть не выжгла мне глаза, а гром добил меня, погружая на дно мутной реки. Когда я всплыл, на мелководье никого не было, я остался один. Шёл мелкий дождь. С дождём пришло откровение. «Крёстный» значит «защитник», а «крестник» – «тот, кого защищают».

– Значит, ты мой защитник?

– Выходит, что так.

– Здорово!

Мать Анаконда

С заходом солнца в джунгли пришла вечерняя прохлада.

Мать Камуди чувствовала себя огромной прожаренной колбасой, которой требовались еда и речная прохлада. Она не отходила от кладки пятый день, ожидая, когда из яиц вылупятся маленькие анаконды.

Обычно камуди рожали⁴³ детенышей прямо в воде, но этот год выдался неудачным для родов и пришлось отложить яйца на берегу в песке. «Еще день-два – и весь берег будет усыпан моими детенышами, маленькими шевелящимися змейками, которые через месяц достигнут полутораметрового размера, а через полгода – трех-четырех метров в длину», – мечтательно закатила глаза мать Камуди, чувствуя, что еще немного – и она превратится в жаркое.

В животе сосало, и голод заставил её оставить кладку.

«Всего на полчаса, – подумала она, сползая в реку, – подкреплюсь, остыну и сразу назад».

Река остудила обожжённое солнцем тело, и мать Камуди почувствовала верх блаженства. Возвращаться не хотелось. Анаконда нырнула, уходя на глубину, где били ледяные ключи Кати-вау (Песчаной реки). Скользнула вдоль затопленных мохнатых коряг и, извиваясь, потянулась к свету. У анаконд нет жабр, и дышат они легкими, высунув ноздри из воды. Глотнула воздуха и вновь ушла на глубину, выискивая, чем бы подкрепиться.

Охотники за яйцами

Дождавшись, когда анаконда отплыла на достаточное расстояние от берега, две ваджамаки (игуаны), два кровных брата, вышли из кустов. Помахивая хвостами, они переглянулись между собой, ощерив зубастые пасти, и стали разгребать раскаленный песок. Что-то похожее на злобную улыбку застыло на их покрытых хитиновым панцирем мордах. Раздвоенные языки дрожали от предвкушения пиршества. Слюни бежали из открытой пасти и капали на ракушечник, в обилии устилавший берег.

Яйца анаконды были зарыты неглубоко, всего на несколько сантиметров. Большие змеи не умеют рыть ямы для кладки яиц, они раскладывают их на берегу и заваливают песком, сгребая его в кучу своим телом. Яйца были вкусные, а содержимое напоминало густое желе с начинкой из детенышей анаконды.

Песок, перемешанный с яичной скорлупой, хрустел на зубах. Братья чавкали и, довольно кивали чешуйчатыми головами. На берегу валялась дюжина разбитых и опустошенных яиц, а всё содержимое было в желудках этих ненасытных тварей.

Лишь одно яйцо оставалось целым, оно было самым мелким и самым пятнистым, и его братья оставили на десерт. Игуаны никогда бы не решились раскапывать кладку анаконды, если бы не знали, что мать анаконда вернется не раньше, чем через час, а то и больше. Найти добычу для змеи, имеющей в длину двенадцать метров, поймать её, задушить и переварить – на всё это понадобится не меньше трех-четырех часов. Блаженно улыбаясь, игуаны посмотрели друг на друга, одновременно отрыгнули пищу и так же одновременно посмотрели на то место, где лежало последнее яйцо.

Но его там не было.

Инстинкт подсказывал, что здесь что-то не так, но обильный ужин сделал свое дело и думать им не хотелось. Ну нет и нет. Одним яйцом больше, одним меньше. Ужин и так удался на славу, и анаконд в этом году будет меньше.

Среди корней дерева мамон⁴⁴ что-то хрустнуло, словно неуклюжий тапир наступил на ветку и она треснула, переломившись пополам. Вслед за этим раздалось странное бульканье. Игуаны подняли перепачканные яичным желтком морды, вывернув шеи в тут сторону, откуда доносились звуки. В их налитых кровью глазах отразился диск заходящего светила, треснувшее яйцо и голова высунувшейся оттуда маленькой анаконды. Еще один треск, на этот раз более долгий и протяжный. Яйцо развалилось пополам, и раздался шлепок, будто кто-то швырнул на песок мокрую тряпку. Это маленькая анаконда, чуть больше тридцати сантиметров в длину, вывалилась из своего домика.

– Привет! – малыш помахал им хвостом.

Словно молния, из пастей игуан вылетели раздвоенные языки и щелкнули по скорлупе, отправляя ее в заросли ядовитого плюща. Одновременный двойной хлопок по песку известил детеныша анаконды, что эти парни настроены не очень дружелюбно. Языки зашлепали по земле, пытаясь поймать извивающуюся малютку. Перепрыгивая через скачущие «капканы», анаконда метнулась в сторону, стараясь скрыться среди молодых побегов бразильской вишни⁴⁵. Недолго думая, два братца, слово по команде, ринулись за ускользающей от них добычей.

Топот ног и яростное рычание заставили малыша сменить направление и искать спасения в бамбуковой роще.

Двое на двое, третий не в счет

Крокодил давно уплыл, а Маракуда и Онка всё стояли и слушали.

Слушали лес. Что-то насторожило их. До слуха друзей отчетливо доносились брань, угрозы, пыхтение и шум погони. Кто-то детским голоском взывал о помощи. Перед ними был крутой берег, и требовалось подняться на него, чтобы понять, что там происходит.

Подпрыгнув, Маракуда ухватился за лиану, свисающую с мангрового дерева, и, раскачавшись, забросил свое тело на самый гребень откоса.

Онка прыгнул следом.

В два прыжка ягуар взлетел на край обрыва и замер рядом с мальчиком. Однажды отец сказал ему: «Когда ты научишься в равной степени оценивать угрозу и шансы на успех, я буду знать, что мой сын вырос». С тех пор прошло два года: ягуар научился охотиться, защищаться и нападать. Мгновенно оценив ситуацию, он метнулся в джунгли, обходя игуан с тыла.

Всё было сделано ловко и бесшумно.

Ягуар исчез среди лавровых кустов, источавших запах камфоры, а Маракуда поднял сучковатую палку и, тихо ступая, пошел к зарослям бамбука, из которых игуаны тщетно пытались выковырнуть маленькую анаконду.

Тот братец, что был покрупней, забрался на поваленное дерево. Он непрерывно щелкал языком, всматриваясь в переплетение бамбуковых стволов. Второй братец – младшенький – грыз бамбук, стараясь продраться вглубь естественной крепости, за стенами которой прятался детеныш анаконды.

– Где он? – Младший братец время от времени вскидывал голову и кричал старшему: – Сориентируй меня!

– Где-то здесь… Грызи бамбук, а не то я разорву тебе морду.

– Я не вижу никого. Мы потеряли его, – ныла младшая игуана, боясь остаться без зубов из-за твердых бамбуковых стеблей.

– Я чувствую, он где-то рядом.

– Эй, ребята. Я здесь!

Игуаны вздрогнули и повернулись на голос. Перед ними стоял человек.

– Вы искали меня, – Маракуда подкинул в руке палку, поймал и еще раз подкинул.

– А это что ещё за урод? – старший братец хмыкнул и посмотрел на младшего.

– Мне кажется, что это человеческий детеныш.

– Ха, ха, ха! – игуаны закатились от смеха. – Какая прелесть! Вот им-то мы и закусим! – От предвкушения вкуснятины гребень на шее у старшего братца поднялся и встал торчком.

– Да уж, ужин сегодня удался на славу, – поддакнул младший.

Солнце исчезло за горизонтом, и сумерки пришли в джунгли. Нет света – нет остроты зрения. Игуаны плохо видят в темноте, и силуэт индейского мальчика расплывался у них с каждой минутой, теряя свои очертания и становясь всё более туманным и размытым.

Мартин

Малыш, почувствовав защиту, тут же ринулся к человеку.

Извиваясь, он по ноге добрался до набедренной повязки, оттуда метнулся к человеческой руке, прополз по ней и уселся на плече. Маракуда слышал, как стучит сердце у анакондыша.

– Маленьких нельзя обижать, – сказал мальчик братьям и хлопнул палкой о ладонь, призывая их к битве.

Признать поражение, первыми покинуть поле боя – такое было не в правилах игуан.

– Это наша добыча, – прохрипел старший из братьев.

– Отдай его нам – и можешь валить отсюда, – встрял младший братец и хихикнул. – Мы позаботимся о нём.

– Ищи дурака, – Маракуда поднял палку и приготовился отбить атаку в случае нападения игуан.

– Я порву тебя на части, – старший раскрыл пасть, увенчанную острыми зубами, и слюна упала на траву.

– А как насчет меня?

За их спинами возник ягуар. Этот зверь был пострашней человека: быстрый, сильный и зубастый. Ударом лапы он мог переломить игуане позвоночник. Братцы, припав к земле, стали пятиться, пытаясь забраться в заросли бамбука.

Но бамбук не пустил их, помня, как ящерицы грызли его стебли.

Пришлось покинуть поле боя с позором. Признать поражение было обидно. Злоба душила братьев, и, прежде чем скрыться в зарослях, они крикнули в один голос:

– Мы еще встретимся с тобой, человек!

– Валите отсюда, пока целы. – Маракуда резко выкинул вперед руку – и палка со свистом улетела в том направлении, куда ретировались игуаны.

Мальчик ссадил малыша на землю и присел рядом с ним на корточки.

– Ну как ты, дружище? Живой?

– Нормально! Могло быть и хуже, – змейка покачала головой, радуясь нечаянному спасению.

– Это точно, – мальчик с грустью обвел взглядом поле боя, на котором лежали растерзанные тела маленьких анаконд. – Я Маракуда, а это Онка.

– А я Мартин.

Человек протянул указательный палец, а змея – свой хвост. Дружеское рукопожатие закончилось нечеловеческим криком:

– Ай, больно!

Хвост разжался, и Маракуда стал трясти рукой.

– Пардон, не рассчитал.

– Что же с тобой будет, когда ты вырастешь?

– Я и сам боюсь. Ой! – Мартин потряс головой от удивления. – Ты понимаешь язык животных?

– И даже могу говорить.

– Да ты феномен.

– Эй, не ругайся! – Онка поднял голову и внимательно посмотрел на анаконду. Ему в какой-то момент показалось, что за те пять минут, что прошли с момента бегства игуан, Мартин подрос на пару сантиметров. Ягуар потряс головой и опять посмотрел на малыша. Кажется, анаконда еще чуть подросла. «Брр, ужас какой!» – подумал Онка, соображая, что к утру тот станет длинней его хвоста.

– Мы идем в залив к дельфинам. Ты как, с нами или остаешься?

– Базара нет, мы же друзья.

– Ну тогда догоняй!

Маракуда прыгнул на лиану, раскачался и, словно выпущенная из лука стрела, взлетел в небо, перелетел через толстый оголенный сук, поймал очередную лиану и прыгнул еще дальше, гонимый инерцией и силой, которую давал ему лес. Следом за ним через поваленные деревья мимо удивительных орхидей и лавровых кустов, источающих дурманящий аромат, пронеслись Онка и Мартин, устроив настоящие гонки.

Мать Анаконда выходит на тропу войны

Часа через три на отмель выползла мать Камуди. Она была толстой, сытой и довольной. Увидев разбросанную повсюду скорлупу, раздавленные яйца и следы борьбы, она всё поняла. Ее отсутствие не прошло даром. Даже не глядя на оставленные отпечатки пятипалых лап с вдавленными в песок следами когтей, Камуди знала, кто это сделал, и поклялась отомстить им.

Страницы из дневника

12 августа

Хвала Всевышнему. Мы нашли озеро.

Я стою на берегу и смотрю на бирюзовые воды. Озеро окружено со всех сторон горами. В долину мы пришли с запада, через непроходимые джунгли. От реки Ориноко до Риу-Негру – 20 дней пути. От Риу-Негру до устья Риу-Бранку – 9 дней пути. От устья Риу-Бранку вверх по течению до реки Такуто – еще 12 дней. Там мы обогнули гору и вышли в долину, заросшую ядовитым плющом, через которую течет небольшая река Каювин. По ней мы двигались пять дней, прежде чем вышли к ручью, который местные индейцы называют Пако-вау, что значит Золотой ручей. Еще сутки вдоль ручья – и вот мы на месте.

Перед глазами открывается поистине величественное зрелище. На севере громоздятся заснеженные горы, вокруг раскинулись поросшие лесом холмы, а возле моих ног лежит идеальное блюдо, наполненное кристально чистой водой.

Сорок восемь дней нечеловеческих усилий позади. Две трети солдат сгинули в топях и болотах, убиты индейцами, проглочены гигантскими змеями, утащены на дно кайманами, умерли от лихорадки или были съедены дикими зверями. Хочется верить, что эти жертвы были не напрасны.

После молитвы капитан-командор отдал приказ ставить лагерь.

13 августа.

Утром само небо подсказало нам, что мы не ошиблись.

Лучи восходящего солнца коснулись воды, проникли вглубь – и само озеро вдоль берега засияло янтарем. Золотое свечение буквально поднималось с мелководья, высвечивая множество украшений, лежащих на отмели. Солдаты стаскивали с себя латы, бросали оружие и прыгали в воду. Капитану стоило больших усилий, чтобы навести порядок и заставить их выбраться на берег. В этот день бесследно исчезли пять человек. Наверное, утонули из-за собственной жадности. Прими, Господи, души их. Аминь!

Итого нас осталось двадцать два человека. Все испанцы.

14 августа

Утром солдаты привели тридцать индейцев из соседней деревни. Индейцы-ныряльщики подняли со дна озера сорок килограммов золотых украшений. Пловцы говорят, что всё дно покрыто таким толстым слоем золота, что через него не могут пробиться водоросли.

Капитан-командор Педро де Сальяри приказал соорудить сарай и складывать туда сокровища. Возле сарая он поставил двух солдат с мушкетами.

15 августа

Сегодня были первые неприятности. Индейцы отказались нырять, так что пришлось взять в заложники их жен и детей. По словам ныряльщиков, они видели на дне озера Золотого короля, сидящего на троне и стерегущего свои сокровища. Говорят, когда он пошевелил руками, закипели водовороты и утащили на дно двоих пловцов.

По ночам с озера доносится булькающий звук, как будто оно дышит.

16 августа

Плавал на лодке по озеру. Вода помутнела, и цвет у нее стал какой-то неестественный, похожий на кровь. Наверное, пловцы взбаламутили воду и всплыл планктон.

Сегодня утонуло еще трое ныряльщиков.

Благородный рыцарь Педро де Сальяри приказал делать плоты. Слишком много уходит сил и времени на то, чтобы пловцы доплывали до берега: от этого они и тонут.

17 августа

Ходил по окрестностям. Нашел брошенный город.

Полсотни каменных домов в джунглях. Всё кругом заросло, дома опутаны лианами, и даже на крышах растут деревья.

Где-то здесь есть храм.

Индейцы говорят там золота ещё больше чем в озере. Но туда лучше не ходить, храм стерегут каменные ягуары.

Смешно! Дворец Монтесумы тоже охраняли каменные ягуары – и что осталось от его империи? Да ничего.

Сегодня пропали еще пятеро индейцев… На ночь всех дикарей приковали к плотам, чтобы не убежали. Помоги нам, Господи!

18 августа

Отличный улов. Индейцы вытащили сто тридцать килограммов золота и украшений. Вечером в горах был гром. Индейцы говорят, что мы разбудили духов.

Бред. Обыкновенная гроза…

На этом рукопись обрывалась. Что произошло с монахом и конкистадорами, так и осталось тайной. Профессор Рошель перевернул последнюю страницу и задумался…

Рукопись, найденная в джунглях

Через сто тридцать лет мирные индейцы нашли в джунглях полуистлевшую тетрадь, завернутую в просмоленную кожу. Это был дневник испанского дворянина Мигеля Моралеса, бывшего секретарем достопочтенного конкистадора Педро де Сальяри, охотника за золотом и головами индейцев.

Рукопись принесли в католическую миссию и отдали иезуитам. Пергамент сильно обгорел и был залит кровью, так что некоторые листы слиплись и их приходилось отмачивать соляным раствором. Полгода понадобилось, чтобы прочитать документ, и еще полгода – чтобы его переписать.

С рукописи священник Бортоломео Лозано сделал копию и нарисовал карту. Карта получилась приблизительная и оставляла массу вопросов, на которые сначала никто не обратил внимания, а когда обратили, было уже слишком поздно.

«Гончий пёс» уже вошел в самый крупный приток Риу-Негру – Риу-Бранку, который португальцы называли «белая река» из-за цвета воды, в отличие от Риу-Негру, в которой вода была похожа на череп тамарина.

Тетрадь в клеточку, или Копия с копии

В провисшем гамаке лежал Франсуа Рошель.

Профессор держал в руках толстую тетрадь в клетку. В каждой клеточке было по букве. Между словами было по две пустых клеточки, между абзацами – пустая строчка из двадцати клеточек. В тетради француз насчитал сорок страниц, на которых был переписанный от руки текст той самой рукописи, с которой монах Бортоломео Лозано когда-то сделал копию. И получалось так, что профессор читал копию, сделанную с копии. Но его это беспокоило меньше всего.

Волновало другое: что послужило причиной гибели экспедиции Сальяри?

Профессор в пятый раз перечитал то, что касалось озера, и в пятый раз не нашел ничего стоящего, за что можно было бы зацепиться. Из всего дневника сохранились только две части. В первой достопочтенный монах описывал торжественный выход из Боготы⁴⁶, напутствие капитан-губернатора и путешествие через земли араваков⁴⁷ и тупи-гуарани⁴⁸, а во второй – то самое место, куда они пришли. Причем вторая часть занимала всего пару страниц в виде коротких заметок об озере, страхах туземцев и пропавших пловцах.

Какой-то конкретики не было.

И о том, что произошло потом и почему, собственно, экспедиция рыцаря де Сальяри не вернулась, можно было лишь догадываться.

Рошель взял карандаш и стал писать на чистом листе бумаги.

«Пять причин, почему никто не вернулся».

«Первая: испанцы перебили друг друга из-за золота». Быстро набросал: «Вполне реальная версия». Подумал и добавил вопрос: «Почему тогда никто не вернулся?»

«Вторая: напали индейцы и всех убили». Подумал и написал: «Возможно, самая реальная версия». Машинально добавил: «Поэтому никто и не вернулся».

«Третья: некая неизвестная болезнь всех убила». Поставил галочку и приписал: «Маловероятная версия».

«Четвертая. Хищники всех сожрали». Даже не думая, Рошель стал тут же писать: «Вообще не реальная версия».

«Пятая: Золотой король ожил и всех убил». Напротив пятой причины Рошель черкнул всего одно слово: «Бред!».

Поразмышляв немного, приписал: «Если болезнь местная, то должны были выжить метисы, которые шли проводниками. Но они тоже не вернулись!». Рядом с пометками Рошель нарисовал жирный, толстый вопрос. Почесал карандашом лоб и продолжил: «Следовательно, их убили индейцы. Вывод: второй вариант и есть та причина, по которой никто не вернулся».

Он бросил тетрадь на кровать, оделся и вышел на палубу.

Баржи с необычным грузом

Туман стелился над рекой, укутывая берега непроницаемой пеленой.

Всё было каким-то ватным и неживым. Размытый силуэт «Гончего пса» приткнулся возле длинной песчаной косы, с двух сторон окруженной непроходимыми мангровыми зарослями. С брезентового тента, натянутого над палубой парохода, в реку капала роса, оставляя на застывшей воде разбегающиеся круги. За пароходом с трудом угадывались две баржи, которые из-за тумана сливались с рекой.

Обе баржи принадлежали «Южноамериканской горной компании», и всё оборудование, что они везли, было собственностью компании. Баржи были похожи на два больших деревянных корыта, хорошо приспособленных для того, чтобы перевозить по мелководным рекам ящики с инструментами и оборудованием, в том числе буровую машину и два паровых насоса.

На гигантские водооткачивающие насосы Гонсалес делал ставку как на троянского коня, собираясь с их помощью осушить Священное озеро.

Всё было накрыто брезентом и перетянуто стропами.

На каждой барже дежурило по два часовых с винчестерами⁴⁹, сменяющихся каждые три часа. И если на «Гончем псе» всем распоряжался Альварес, то баржи были вотчиной Франсуа Рошеля.

«Гончий пёс» стоял на якоре в ста пятидесяти милях от Боа-Висты. Где-то здесь, на краю Бразилии, в Британской Гвиане, находилось священное озеро Амуку⁵⁰, возле которого жил Дорадо – позолоченный король. Он ежедневно смывал в озере золотую пыль с рук. И именно сюда, как говорится в сказаниях, добрался со своими конкистадорами дон Педро де Сальяри. Добрался и сгинул навсегда.

В затоне что-то ухнуло, и инженер боязливо посмотрел по сторонам.

– Никто не вернулся назад, – прошептал Рошель, вздохнул, перелез через перила и по шаткому трапу перебрался на баржу.

Кроме незаконченного дневника, профессора беспокоили чисто технические вопросы по географии.

Где та долина, через которую течет Золотой ручей? С какой скоростью двигались конкистадоры? Плыли или шли берегом? Что за горный хребет они видели на севере? Какую гору они обогнули? Ничего этого Мигель Моралес не уточнил, а Бортоломео Лозано не спросил – потому что между ними была пропасть в сто тридцать лет, а между Рошелем и благочестивым монахом – еще в сто пятьдесят.

Всё было приблизительным и неточным.

Рошель убедился в этом, как только они вошли в Такуто. Куда дальше плыть, Гонсалес не знал, и никакого плана на этот случай у него не было. Каждая протока могла оказаться рекой Каювин или вести к ней. Каждая долина могла оказаться Священной долиной.

Через три дня Рошель пришел к Гонсалесу и предложил запустить воздушный шар, с помощью которого он планировал найти озеро или хотя бы увидеть хребет, о котором писал Мигель. Командор кивнул и провалился в забытье: уже несколько дней его трепала тропическая лихорадка, и он совсем не выбирался на палубу.

Мава – брат Маракуды

Утренний туман еще клубился над рекой, а на ветвях пальмы асаи уже висели разрисованные тыквы и кабачки, привязанные веревками за хвостики. Напротив мишеней для стрельбы топтались пять мальчиков с луками.

Самый маленький из них, Маракуда, стоял рядом с Мавой (Лягушкой), своим единокровным⁵¹ братом. Толстяк Мава на целую голову был выше Маракуды, этой осенью ему исполнится четырнадцать лет, он пройдет обряд посвящения и станет мужчиной. Мава с надменной ухмылкой поглядывал на братца, считая себя воином, а его недотепой, который не может обидеть даже гусеницу. То, что Маракуда держал в руках лук и стрелы, было само по себе событием, достойным, чтобы о нём сложили песню. Обычно Маракуда не прикасался к оружию. Он считал злом всё, что может причинить животным боль и тем более убить их.

– Смотри не промахнись, а то убьешь еще ненароком какого-нибудь червячка. – Мава толкнул брата в плечо.

– Отстань! – Маракуда качнулся, но устоял на ногах.

– Ты смотри, стоит как скала. – Мава со всей силой пихнул Маракуду, и тот полетел на землю, выронил лук и растерял стрелы.

– Да ладно, давай вставай. – Мава протянул руку, но когда Маракуда оперся на нее и стал подниматься, братец разжал пальцы – и Маракуда еще раз плюхнулся на песок.

Дружный смех прокатился по рядам.

Все, кто это видел, просто покатывались со смеху. Смеялся и Мава, радуясь удачной шутке. Его живот трясся от хохота, бусы бились о грудь, а набедренная повязка, словно живая, хлопала его по жирным ляжкам.

Мава не любил брата.

Во-первых, тот был сыном Ваугашин, которая была для него мачехой. Во-вторых, тот был младше, а значит, любимчиком, которому всё прощали. И в-третьих, он считал Маракуду «блажным», у которого в голове только рыбки, паучки, бабочки и голоса зверей. Мава знал, что не может воин разговаривать с животными и не может понимать их голоса, как не может солнце взойти на западе и опуститься на востоке. Индеец понимает следы, знает звуки леса, запахи, может предсказать погоду, но чтобы говорить с крокодилами и удавами, как говорят между собой люди, – в это Мава не верил и поэтому всячески подтрунивал над сыном Ваугашин.

Учитель Юкка

В центре деревни ухнул барабан, за ним еще один и еще, выбивая ритмичный перестук. Тука-тука-тука-тука. Тука-тука-тука-тука. По деревне понеслась дробь, призывающая учителя выйти из «мужского дома» и принять экзамен на меткость по стрельбе из лука.

Маракуда молча встал, сбил рукой с колен песок, поднял лук, собрал рассыпанные стрелы и, поджав губы, отошел на пару метров от детей. Стоял и думал, почему он не такой, как все. Почему он слышит то, чего другие не слышат, а когда он рассказывает им об этом, люди крутят пальцем у виска и говорят, что он объелся грибов, которые вызывают шум в ушах и странные видения.

Барабаны застучали еще ритмичней, и из длинного тростникового дома вышел старый Юкка (Ядовитый Маниок) – шаман, учитель, колдун. Человек, который прожил семьдесят зим, видел белых людей и избавил свой народ от оспы. В деревне его уважали, любили и боялись одновременно. Его место на совете было всегда рядом с вождем, ему приносили лучшие куски мяса, у него в хижине всегда были фрукты, маниок, плоды мамона и свежая родниковая вода.

Но Юкка не знал и половины того, что знал Маракуда в свои двенадцать лет. Мальчик шмыгнул носом и посмотрел на учителя, который еле волочил ноги. В руке у него была сучковатая палка с большим нефритовым набалдашником на конце. Учитель остановился возле нестройного ряда детей и оперся на свою клюку.

– Вы слышите стук этих барабанов? – прошамкал старик и прикрыл глаза, ожидая ответ.

– Да! – дружно крикнули дети.

– И вы, конечно, знаете, о чём они говорят. – Веки дрогнули, но не открылись.

Ответом старому учителю была гробовая тишина. Маракуда, конечно, знал, о чем они говорили, но благоразумно молчал. Не стоило младшему лезть вперед старшего, даже если это твой непутевый брат.

– Так, понятно. – Юкка открыл глаза, и первое, что он увидел – выпуклый пупок одного из учеников. – Ты! – учитель ткнул пальцем, показывая на живот Мавы.

– Просто стучат. – Мава пожал плечами.

– Просто стучат. Вот я этой палкой тресну по твоей деревянной башке, это и будет просто стук. А здесь целая песня, которую надо слушать и понимать. Понятно тебе? – Старик поднял палку, собираясь треснуть нерадивого ученика по голове.

– Понятно. – Мава втянул голову в плечи, но удара не последовало.

Клюка покачалась перед строем, и набалдашник безжалостно ткнулся в нос Маракуде.

– Маракуда!

– Да, учитель.

– Надеюсь, хоть ты знаешь, что они там выстукивают.

– Эти барабаны говорят о том, что сегодня вечером к нам придут воины из рода Кугуаров⁵² и завтра все мужчины пойдут на охоту ловить кайманов.

Учитель улыбнулся.

– Молодец, хоть один умный среди скопища дураков.

Турнир лучников, или Почему промахнулся Маракуда

Мава шагнул чуть вперед, и из нестройного ряда лучников тут же вылез его живот.

– А чё я! Я это и хотел сказать. – Братец с ненавистью посмотрел на Маракуду. – Тоже мне, умник.

В ряду возникла толчея.

– А ну тихо! Приготовьте лучше луки и стрелы, я не хочу, чтобы вы завтра опозорились перед нашими гостями.

– А он что, тоже пойдет на охоту? – Вайяма (Черепаха), дружок Мавы, кивнул в сторону Маракуды и хмыкнул. Мава и их третий товарищ Ара (Попугай) тоже хмыкнули, но звук получился каким-то странным, больше похожим на хрюканье пекари⁵³.

– Пойдут все мужчины нашего племени.

– Да он бабочку – и ту боится обидеть!

Дружный смех прокатился по рядам, и Вайяма подмигнул Маве, который радостно щерился, глядя на Маракуду.

– Обидеть слабого легче, чем победить сильного, ибо никто из вас не знает своего предначертания в жизни. – Юкка сел на пень и оперся рукой на свой посох. – Ты первый! – учитель кивнул головой, показывая на Ару.

Мальчик с носом, напоминающим клюв попугая, натянул лук, прицелился и отпустил тетиву. Полутораметровая стрела со свистом рассекла воздух и до середины вошла в тыкву.

– Кириванхи! (Хорошо!) – учитель одобрительно кивнул головой.

– Юкка похвалил меня! Он сказал «хорошо»! – Ара вскинул руку, сжал ее в кулак и стал трясти ею в воздухе. – Аааа!!!

– Следующий!

Вторым стрелял долговязый Вайяма, третьим – Фуко (Кролик) с большими ушами, потом Мава. Все стрелы со свистом рассекали воздух и впивались в цель.

Что нужно старому учителю, кроме хороших результатов его учеников? Юкка сидел на пне, улыбался и одобрительно кивал головой.

– Кириванхи… Кириванхи… Кириванхи.

Последним должен был стрелять Маракуда.

Юкка специально устроил испытание на тыквах и кабачках, так как знал, что у Маракуды существует табу⁵⁴ – все животные были его друзьями, и он не мог их обидеть. Маракуда натянул тетиву до самого уха и, не целясь, как учил его отец, разжал пальцы, поддаваясь лишь инстинкту. За секунду до того, как разжались пальцы, легкий удар под локоть левой руки сбил наводку – и стрела ушла за деревья.

Дружный смех на некоторое время заглушил грохот барабанов.

– Чичибе (Плохо). – Старик встал. Он видел, как Мава толкнул мальчика под локоть, но промолчал. «В конце концов», – подумал Юкка, – «через два года Маракуда должен будет пройти обряд инициации⁵⁵, стать воином и сможет выбрать себе жену, не из тех девчонок, что хихикают на краю поляны, из другого клана, может даже из другого племени, так завещали боги. Каким же он будет защитником для своей семьи, если не может постоять за себя?». – Плохо, очень плохо.

– Мазила! – крикнул кто-то из детей.

Маракуда насупился и ударил Маву локтем в грудь.

– Это ты толкнул меня!

– А кто видел? – Мава склонился и прошептал ему на ухо, потом выпрямился и сказал нарочито громко, чтобы слышала вся деревня: – Настоящий воин должен уметь стрелять из любого положения, даже вверх ногами. Ведь так, учитель?

– Вот в этом ты прав, Мава, и я надеюсь, ты сможешь убить своего ягуара, когда повиснешь вверх ногами над его головой. – Юкка слышал, как засопел Лягушка, но ему не было никакого дела до обидчивого толстяка. Он пристально смотрел на мальчика со странным именем Маракуда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Амазония – португальское название Амазонской низменности: бассейн реки Амазонки со всеми впадающими в нее реками. Площадь более 5 млн кв. км.

Вернуться

2

Улама, или тлачтли, – мезоамериканская игра в мяч, что-то похожее на современный волейбол.

Вернуться

3

Pau-Brasil с португальского переводится как «красная древесина». Название прижилось и со временем превратилось в Бразилию (Brasil).

Вернуться

4

Артефакт – предмет, обнаруженный во время археологических раскопок и представляющий собой историческую и культурную ценность.

Вернуться

5

Яномама – группа индейских племен, проживающих на севере Бразилии, в бассейне рек Риу-Негру и Мапуэро.

Вернуться

6

Миля – единица расстояния, равная 1,6 км.

Вернуться

7

Боа-Виста – город на севере Бразилии, в верховьях реки Рио-Бранко.

Вернуться

8

ICRC – английская аббревиатура Международного комитета Красного Креста.

Вернуться

9

Рупунуни – река на юге Британской Гвианы (совр. Гайана).

Вернуться

10

Oro, mucho oro – (исп.) «Золото, много золота».

Вернуться

11

Эльдорадо – мифическая страна, богатая золотом и драгоценными камнями.

Вернуться

12

Миссия – в Южной и Центральной Америке так называют строение в джунглях, в котором трудятся волонтеры или миссионеры.

Вернуться

13

Маниок – съедобное растение. В сыром виде корнеплоды очень ядовиты, их употребляют в пищу только вареными или печеными. Из крупы варят кашу, а из муки делают лепешки.

Вернуться

14

Сарбакан – духовое ружье бразильских индейцев.

Вернуться

15

Сеньор – уважительное, вежливое обращение.

Вернуться

16

Вай-Вай – индейское племя, проживающее в верховьях реки Эссекибо и на её притоках.

Вернуться

17

Муиска или чибча – одна из высокоразвитых цивилизаций Южной Америки в XII—XVI вв.

Вернуться

18

Анаконда – змея семейства удавов, по способу размножения относится к яйцеживородящим. Взрослые особи достигают размеров в 10–12 м и весят 150–200 кг.

Вернуться

19

Тапир – крупное млекопитающее животное, имеющее небольшой хобот. Живет вблизи рек и болот; из-за пристрастия к воде зовется «речной свинкой».

Вернуться

20

Эшвейлера – дерево с дисковидными корнями, достигает в высоту 30–35 м.

Вернуться

21

Кайман – крокодил, водится в Центральной и Южной Америке. Размер особей, обитающих в бассейне реки Амазонки, достигает 4–4,8 м; весят они 300–400кг.

Вернуться

22

Кумария – дословно «клубок»: буйный тропический лес, сплошное переплетение растений.

Вернуться

23

Маруди, или гуана, – редкая птица семейства краксов.

Вернуться

24

Куруинчи (бор.) – «солдаты» – хищные рыжие муравьи с длиной тела от 18 до 25 мм.

Вернуться

25

Фельдмаршал – высший чин в армии; выше только генералиссимус.

Вернуться

26

Сейба – дерево, покрытое шипами, достигает высоты в 50 м.

Вернуться

27

Макапа – город в Бразилии, в устье реки Амазонки.

Вернуться

28

Сезон дождей в Южной Америке длится с декабря по май.

Вернуться

29

Идальго – испанский дворянин.

Вернуться

30

Кабальеро – испанский дворянин.

Вернуться

31

Сребролюбие – один из видов греха: любовь к деньгам; жадность, порождаемая завистью.

Вернуться

32

Британская Гвиана – так до 1966 г. называлась республика Гайана.

Вернуться

33

Падре – священник в Италии, Испании, Португалии и Южной Америке. То же самое, что «отец», «батюшка» в православии.

Вернуться

34

Католическое Рождество – 25 декабря, в Бразилии в это время начинается сезон дождей.

Вернуться

35

Риу-Бранку – португальское название «белая река». Обусловлено цветом воды, в противопоставление Риу-Негру («черная река»).

Вернуться

36

Сантим – мелкая разменная монета.

Вернуться

37

Слияние рек Такуту и Урарикера образуют Рио-Бранко.

Вернуться

38

Тамарины – обезьяны с жутковатой черно-белой раскраской на морде, придающей им схожесть с мертвецами и черепами.

Вернуться

39

Saguinus bicolor – (лат.) сагуины двухцветные; то же самое, что и тамарины.

Вернуться

40

Каннибалы – людоеды.

Вернуться

41

Пираруку – рыба, покрытая мощными чешуйками, которые не могут прокусить даже пираньи. Размер отдельных особей достигает 4 метров.

Вернуться

42

Пресноводные дельфины, живущие в реке Амазонке и её притоках.

Вернуться

43

Анаконды живородящие, но в некоторых случаях, особенно если было засушливое лето, могут откладывать яйца.

Вернуться

44

Мамон – дынное дерево, дающее плоды, по вкусу напоминающие дыню.

Вернуться

45

Бразильская вишня – не родственна растениям рода Вишня и относится к роду Бобовых.

Вернуться

46

Богота – столица испанского генерал-капитанства в XVI-XVII веке. Современная. столица Колумбии.

Вернуться

47

Араваки – индейский народ, проживающий на территории современной Колумбии и Венесуэлы.

Вернуться

48

Тупи-гуарани – индейский народ, проживающий в бассейне реки Амазонки.

Вернуться

49

Винчестер – тип скорострельного ружья.

Вернуться

50

Амуку – легендарное озеро в южной части Британской Гвианы.

Вернуться

51

Единокровные братья и сестры – те, которые происходят от одного отца, но от разных матерей.

Вернуться

52

Кугуар – пума, «горный лев», представитель кошачьих, хищник.

Вернуться

53

Пекари – животное среднего размера, сильно напоминающее свинью.

Вернуться

54

Табу – запрет на совершение каких-либо действий по религиозным или иным соображениям.

Вернуться

55

Обряд инициации – обряд посвящения в воины.

Вернуться