Кэтрин Вэйн
Осторожно, двери открываются

Глава 1

Сделай вдох. Это просто. Начни движение с правой ноги и вперёд, плавно. В такт музыке. Ты ведь можешь, не ленись. Подключай руки. Вот, нежнее. Нежнее. Плавно. Я говорю плавно. Слышишь ритм? Ритм! Вот так. В каждой секунде оставайся лёгкой. Давай же! Что за прищур? Открой глаза. В чём же дело? Не смотри в окно. Танцуй!

В настойчивом дневном свете вилась тонкая нить холодного воздуха, и яркий луч заставлял веки сомкнуться. За окном бегут стройные ряды деревьев. Непрерывный поток. По ушам бьёт звук пролетающих грузовых поездов. Санкт-Петербургский экспресс врывался в февральскую Москву. Пассажиры, заглядываясь на пейзажи, невольно вздрагивали, представляя, что вскоре уют трёх часов сменит морозный воздух по щекам. Но кому-то уже давно нетерпелось покинуть нагретое место у окна. В воздухе что-то хрустнуло. Три часа в сидячем положении заставляют руки и ноги отяжелеть, – налиться бездействием, ленностью существования. Но как же это раздражает. Парень пошевелил безымянным пальцем и недовольно вздохнул. Не чувствует. Мышцы его, кости его застыли в жесте статуй из Эрмитажа. Странно – не чувствовать от шевеления ни боли, ни покалывания. Стиснув зубы он грубо сжал пальцы левой руки в кулак. Давай же, оживись, в конце-концов. От его попыток размяться, спрятанные за спокойствием скулы на лице стали слишком острыми. Но пальцы… Перед зелёными глазами пассажира в воздух поднялась совершенно тонкая, изящная ручка с кожей светлого тона. Звенья браслета на ней от запястья поползли вниз как ящерки. Тонкие пальцы мягко напрягаются, в ненавязчивом движении раскидываются веером, и по очереди то сгибаются, то выпрямляются. Живые. Они стали в воздухе считать не то пылинки, не то ноты воображаемой музыки. Пальцы поправили наушник. Шипящая нота фортепиано пробивалась через вакуум тишины вагона. Неведомая парню классическая музыка. Зелёные глаза опытным путём проследили, как девушка поправила прядь коротких волос и да, она заметила шпиона напротив – резко отвернулась к окну. Он хитро улыбнулся. Девушка с каре чёрных волос остановила музыку своего плейера на полпути. Осталось каких-то десять минут. Дальше только перрон Ленинградского вокзала. Подготовиться надо. От её лёгких движений тонкая жемчужная нить на шее приходила в движение, обрамляя хрупкие как у ребёнка ключицы.

Она заметила ещё одно наблюдение парня и поправила блузку, пригладила локон у уха. Парень наклонил голову. Нет, живая наполовину: загадочный изгиб её шеи напоминал скульптуру, собранную по чужой фантазии. Парень отлично знал эти особенные детали – ямка между ключицами и острый кончик носа очень правильно начертаны по телу. Природа редко умеет выделывать такие финты, за неё обыкновенно справляются творцы гипса, камня и глины.

Опять заметила. Девушка неуверенно улыбнулась. За всё время поездки этот парень первый раз обратил внимание. Или ей бы хотелось верить в то, что для него она была незаметной.

Поезд замедлил ход, приближаясь к бесконечным узлам железнодорожных путей, пролетая под широкими мостами федеральных трасс. Спокойно девушка взглянула в сторону парня. Лишь на секунду, чтобы понять, что он опять переводит свои глаза на неё. Надо ведь было найти кошелёк и паспорт, но она выбрала посмотреть в глаза напротив.

– Да… Ужасно некомфортно три часа в одном положении, – парень попытался вырулить переглядки на новый уровень.

Кроме шеи, ключиц и рук у пассажирки были исключительно примечательные глаза. Яркие. Карие. При чётком свете они переходили в изумрудный оттенок. Губы созданы по эскизу художника. Резкие. Призывные. А это каре? Возможно именно из-за него казалось что её шея вытягивается как на пружине.

– Да, неудобно. Без движения, – она всё также робко ответила и поёжилась, как будто подтверждая свои же слова.

В вагоне началась суета. Пассажиры по дурной привычке вскакивали со своих мест и искали то, что не нужно было искать – рефлекторное рвение быть впереди других, схватив свои пожитки. Побыстрее. Бежать, успеть, неважно куда и зачем.

Девушка сидела и лишь спокойно бросала взгляд в окно.

– Привыкнуть можно. Ты, наконец, можешь три часа без суеты сидеть, глазеть в окно и никуда не надо. А потом опять встанешь, побежишь и когда снова наступят эти три часа бездействия, неизвестно. – парень продолжал бессмысленный разговор, не отрывая от соседки по вагону взгляд.

Может и правда познакомимся?

Она посмотрела на парня в смятении и, сожалеюще, вздохнула.

– Побежишь… Хм, наверное три часа сидеть без движения да, бывает полезно, – её голос потерялся, скрывая дрожь от первого слова. Она и бег было смешным сочетанием.

Поезд ещё тянется, как растаявшая жвачка на солнце, и финал поездки всё никак не наступит. Девушка повела плечами и стала что-то перебирать в сумочке. Ничего лишнего, всё на месте, но она копошилась в недрах хранилища. Что-то искала. Нервно. Наверное успокоительное от приступа неловкости.

Парень осмотрел спешащих на волю узников экспресса и усмехнулся.

– Неужели надо это делать, господи? – он закатил глаза лениво потянувшись за своими вещами.

– Что делать? – соседка даже весело оживилась, когда вагон остановился.

– Не люблю переполненные поезда в начале и в конце поездки. Ужасный народ. Всегда и везде столпотворение. Вам помочь с чемоданом? Выйти будет трудновато, – парень пропыхтел, закинув свой рюкзак на плечо, – Давайте я помогу. Где ваш багаж?

Незнакомка продолжала молчать. Слушала как людей становится всё меньше и меньше. Никуда не торопится. В самом деле такая мелочь – принять помощь. Ещё и «вы» да «ваш». И ведь нестрашно побыть слабой девушкой перед сильным, пускай и достаточно худым, парнем. Но как ребёнок пассажирка глуповато часто моргала. Пыталась вспомнить, что нужно отвечать на такие предложения.

– Меня Таня зовут, – она несмело совершила ход первой, оглядываясь беспокойно по сторонам и приняла опору на руки, чтобы одним рывком встать. – Багаж он где-то там.

– А меня Юра. Мы можем вместе пойти к метро…

– Таня! – в салоне раздался чей-то звонкий голос и девушка вздрогнула. Из уличного воздуха сформировалась фигура и быстро оказалась у места.

– Танюш, ну, ты опять взяла билеты в середине? Знаешь же как неудобно выходить, – высокий стройный парень низко наклонился и быстро поцеловал девушку в губы. Торопится. – Где твоя коляска? Там, тут, где? Надо на воздух. Тут ужасно душно.

Пассажирка Татьяна молча махнула рукой в сторону другого выхода и поджала губы. Вокруг неё как будто скопилась толпа, стало неудобно. В глазах мелькнула грусть и тут же сменилась вопросом вежливости.

– А вы обратно в Питер едете, да? – она пожала плечами, не глядя на Юру.

– Почему?

– Вы не выходите из поезда…

В ногу неторопливого пассажира что-то упёрлось и он обернулся.

– Ой, извини, можешь в сторону как-нибудь? Вот, ага, спасибо, – блондин пропыхтел, толкая вперёд багаж. Он сделал неопытный манёвр инвалидным креслом, оказавшись рядом с Таней. Кресло. Такое обычное: два колеса, ручки, сидение. Обычное кресло, в каких по улице чаще всего можно увидеть попрошаек и, реже всего тех, кого прохожие обычно не знают как назвать – люди с особенностями.

Высокий блондин наклонился, приобнял девушку, и помог ей оказаться в кресле. Быстро. Небрежно и без заботы.

В руках Татьяны из багажа осталась одна миниатюрная сумочка.

– Едем домой? Там мама пирог приготовила, я вина купил…

Инвалидное кресло покатилось вперёд к выходу быстро. Без шанса на прощание и ещё одну доброжелательную улыбку между двумя нелепыми пассажирами. Только на выходе девушка Таня повернула голову в сторону своего места и закрыла глаза. Там по-прежнему стоял парень с рюкзаком в руке и уже сам себя чувствовал растеряно, неуверенно. Бывает, что же. И ей действительно некуда торопиться. Бежать.

Юра смотрел в непрошибаемое стекло поезда как девушка уверенно крутила колёса по перрону. Красота превратилась в печаль. Парень, идущиц за её спиной воодушевоённо говорил о себе, но она не слушала, а смотрела строго перед собой на разбитый по швам асфальт. На её месте в вагоне неродивый пассажир заметил аккуратно сложенный в четвертинки белоснежный платок и побежал догнать. Слово «прости» маяло его подобно жажде. Но Таня смешалась с толпой шуб и пуховиков. Она исчезла. Ошибка осталась.

***

Ты не можешь. Нет. Просто уже не можешь. Ты уже даже просто не слышишь что я тебе говорю. Делаешь в пределах своих возможностей. А их катастрофически мало. Слышишь меня? Слышишь? Быстро выпрями спину!

Глаза широко распахнулись и Танюша резко выпрямилась за столом, не заметив как в тарелке оказался кусок пирога.

– М-м-м вкусно. Чего не ешь? – парень, встречавший её на вокзале, кивнул на блюдце, разрезая свою порцию на маленькие кусочки. Аристократично. Медленно вонзая нож в мягкое тесто.

– Не хочу, – отрезала она.

Блондин подмигнул и протянул блюдце с фруктами. На слабо освещённой кухне цвет его волос казался ближе к тёмному, и его это явно красило, – но стоило наклониться через стол, потрепать свою Таню по щеке, как тут же темнота сменялась на пшеничный цвет, прибавляя ему дикой сексуальности. Голубые глаза и всегда низко опущенные густые брови выбивали его из скучной картины мрачной кухни.

Девушка улыбнулась, наклонив голову поближе к его широкой ладони. Он был Лёшей, её парнем. Любимый, по которому Таня соскучилась.

– Лёш, тебе не поздно для пирога? – девушка осветила пространство вокруг сиянием своих глаз. Как танцору кордебалета в Большом театре и блюстителю диеты, пора вешать замки амбарные на всё, что стряпает мать.

Капризно парень улыбнулся и пожал плечами.

–Для маминой стряпни не поздно никогда. Сама попробуй. Это ж чудо какое-то.

Лёшка был для Танюши ребёнком, несмотря на то, что месяц назад перешёл рубеж двадцати лет. От смешинок в его глазах хотелось зацеловать его веки и держать, держать крепко за руки. Ведь до чего же он стал хорош за те, четыре дня, что любимой не было рядом.

Таня подпёрла свою голову рукой и вздохнула.

– Лёш, я по тебе соскучилась. Сильно.

Парень кивнул, заёрзав на стуле. Каждый раз, приезжая из родного города, девушка смотрела на него как впервые: счастливые глаза, спина и плечи ни на миллиметр недвижимы и она расстворяется в нём. Чисто аристократично парень утирает с уголков губ крошки. Лёша совсем другой чем тогда, когда Таня уезжала два дня назад. Да и вокруг всё как будто бы изменилось: квартира излишне свободная, в бело-серых тонах, открытая для мрака и закрытая чаще всего от солнечных лучей – коробка для съёмки ситкомов или рекламы дорогого вина. Вот и дегустатор есть. Голубоглазый блондин с ровными, прочерченными скулами смотрит на товар с красным содержимым и улыбается своей рекламной улыбкой.

– Мы вино попозже откроем. Ближе к ночи. Да? – он обнял пальцами сосуд, с прищуром рассматривая этикетку. Привезли давеча специально для него из Тосканы для обмывания повышения в театре. Оно маячило, уже было так близко – первая сольная партия Алексея в Большом театре. Самоуверенность подмывала танцора поверить в этот успех, отмести от себя лишние старания и просто наслаждаться, уже сейчас, своей огромной победой.

Таня снова старательно выправила свою осанку, потупив взгляд. Зябко. Неловко. От того, что действительно в горло ничего не лезет.

– Но тебе смотр назначили на завтра. И это только первый день, – заметила она и нежность в сторону Алексея постепенно угасла в её голосе.

– И? Как это всё связано между собой? – усмехнулся парень.

– Никак, – Таня смутилась, – просто повод для вина будет потом. Сейчас тебе нужно подготовиться, отдохнуть.

– Потом? Я не считаю, что назначение меня на роль это «потом». Вопрос уже решён и смотр – только формальность, – тон беседы стал опускаться к нулю по Цельсию, но быстро перевалил за отметку «выше ноля», что возвращало рекламную атмосферу вокруг пары. Лёша подмигнул. – Выпить за успех – дело святое. Не глупи.

Танцор откупорил ловко бутылку и звон бокала смешался со вздохом Тани.

– Но ты вчера звонил мне и говорил, что переживаешь за смотр…

– Тань, скажи просто, что пить не будешь и мы закончим эту бесполезную дискуссию, – за каждым спокойным словом Лёша тянутся через стол, разрезая пирог на маленькие кусочки, и старался не встречаться глазами с Таней. Это сейчас ни к чему. – Партия будет моей.

Ей не оставалось ничего, кроме как ответить:

– Хорошо.

Тишина квартиры становится всегда тяжёлой, когда не о чем поговорить. Лёша улыбается, кажется о чём-то своём. По тарелке Таня скребёт вилкой и разгребает то, что приехало за ней из северной столицы. Ещё одно медицинское обследование. Безрезультатное. В маленькой сумочке свёрнуты документы, свежие снимки похожи на те, что она делала и месяц назад, и полгода назад. Чистая формальность о стабильном состоянии её инвалидности. Но она всегда ждала, чего-то иного: банального «есть улучшения» и больше не мучать отца, услышать от Лёши поддержку, а не обычное – «всё без изменений, понятно».

С минуту девушка смотрела в глаза своего парня и верила, что если он так беззаботен сейчас, то не станет говорить с ней так, как всегда.

Это ошибка.

– Была в этот раз в Мариинке? – Лёша уже успел потерять интерес к разговору, но говорил только чтобы соблюсти правила приличия. И ей, Тане, он предполагал, было бы приятно сейчас поговорить о театре, который она с детства так нежно любит.

Любила.

В комнате загудел холодильник. В подъезде затрещала чья-то входная дверь. Таня съёжилась и хотела глубоко вздохнуть, но колкость по телу стала мешать. Она поправила рукава кофты и подняла, в миг опустевший, взгляд на своего танцора.

– Нет, не была. Не смогла.

– Хм-м-м не успела?

Почву выбивает из-под ног. Которой и так нет. Таня танцевала. Тоже. Ходила в Мариинский театр вместе с мамой вместо детского сада. Сдавала экзамен по классическому танцу на легендарной сцене. Вечерами бежала к театру, чтобы встретить выходящих из парадного подъезда балерин. Просто посмотреть какие они: стройные, эстетичные, правильные. Всё в миг закончилось. Теперь, попадая в родной город на пару дней, она старалась даже близко не появляться в районе площади «Театральной».

Таня глубоко вздохнула и наконец откусила кусочек пирога.

– Ты прав, очень вк-вкусно, – она заикалась, но, улыбаясь, старательно уводила разговор туда, где им обоим будет комфортно.

Довольно приятно говорить и делать для людей то, чего они хотят. Таким образом они хотя бы на время перестают лезть под кожу. В конце концов, почти впервые, Лёша, оставив балетные дела, сидит за одним столом со своей девушкой. Это ничего, что он занят расспросами про то, чего Таня не могла знать: как там репертуар Мариинки, как там знакомые танцоры живут, не отменили ли конкурс. Это, правда, ничего, ведь парень возьмёт за руку и скажет то, чего тайком хотела и ждала Таня:

– Мы поедем с тобой в Мариинский театр вместе. Как только мне дадут перерыв, сразу туда. И в Карелию. Обещаю.

Девушка улыбнулась. Бывает полезно уехать. Расстаться на дни, недели и потом встретиться, представив, что прошло десять лет. Увидеть в голубых глазах танцора шалость, игривость. Его скользящую нежность по её рукам. Наконец, она снова ощутила, что Лёшка тоже соскучился по ней и взгляд её засиял.

– Как ты провёл эти дни?

Больше всего танцор кордебалета ждал часы блаженства, когда можно будет, гордо выпрямившись, рассказать, как его все эти четыре дня осыпали похвалой на репетициях. Не забудет рассказать, как в апреле едет на гастроли в Европу. Сметая с блюдца дольки яблок говорить и говорить. О себе. Кому если не своей любимой об этом? Танцор номер 45 в списке Большого театра. Успех его оценит только она. Любимая. Родная. Молчаливая. В быстром такте на тональности адажио Лёша и не ждал, что Таня спросит, – «Как так? Тебя взяли на гастроли? За какие заслуги?». Он прекрасно знал, что она может спрашивать с упрёком. Она знала, что ему этот тон не понравится и вечер перестанет быть томным. Она обмакнула свои губы салфеткой и ничего, кроме комплиментов, своему драгоценному не говорила.

Можно не отвечать на его фразы, а любоваться модельным личиком. В паре должен кто-то выполнять эту функцию: смотреть влюблённо, безумно на другого. Таня. Она водила по своей шее пальцами и наблюдала как меняется выражение голубых глаз: радость, настороженность и томное «ничего» при взгляде в её сторону. На ровных, слегка полноватых губах Лёши оставались ещё крошки и девушка могла бы провести по ним языком, упираясь ладонью в его гладкую щеку. Но всё это было лишним. Не совпадающим с его внутренней гармонией. Он говорит о себе, а она сидит напротив думает о нём в его же присутствии. До глухоты. Ключицы, кадык, вены на пальцах…

– Тань, слышишь меня, нет? – парень щёлкнул пару раз пальцами перед кончиком её носа. Его встретил стеклянный взгляд и молчание на вопрос, – «Как ты думаешь, с Леной мы бы смотрелись в дуэте?».

– Что? – карие глаза, в фарфоровом состоянии, моргнули и Таня расправила пальцы своей руки веером, поправляя вилку на столе. Отголосок из поезда заморозил ум: «Хорошо, бывает, три часа никуда не спешить. Не идти никуда. Полезно, бывает, не бежать».

Таня опустила голову, сжав губы.

– Ты вся уставшая, заторможенная, – Лёша поднялся со стула, чтобы оказаться рядом. Поцеловать в макушку. Тяжко вздохнуть. Закрыть глаза и вновь вздохнуть, прежде чем взять свою девушку на руки. В кресло, в кровать, спать – вернуть в её нехитрый образ жизни.

– Тебе болеутоляющее кололи?

Глаза карие мгновенно помутнели. Робот уснул без солнечной батареи. Болеутоляющее. Было ли? Нахмурившись, Таня потёрла веки подушечками пальцев и опустила голову вновь.

– Ах да, обезболивающее. Папа вколол. Я попросила, чтобы легче было доехать.

Парень улыбнулся и ловко взял Таню на руки, поцеловав крепко в губы.

– Тогда может поспишь, раз так устала?

Таня ответно чмокнула своего парня в губы и вяло произнесла:

– Ты останешься со мной, в постели?

Лёша потерялся. С сожалением бросил взгляд в сторону коридора и быстро вернулся обратно. К состоянию «милый парень». Хотя бы не сегодня.

– Конечно останусь.

***

Ты не должна упасть. Не вздумай. Держись. Давай же! Что ты за балерина без равновесия?! Давай! Иного выхода нет! Если ты потеряешься – упадёшь. Упадёшь и костей не соберём. Думаешь, это мелочь, – перелом? Нет! Оступиться нельзя. Если оступишься, упадёшь и…

Юра споткнулся, быстро побежав по переходу на мигающий зелёный. Твою мать. Из рук почти посыпались конверты, сложенные ровной стопкой. Споткнуться и упасть в такую грязную погоду – непозволительно. Всё к чёрту идёт после выволочки на работе. Парень лишь успел в семь утра вбежать в офис, надеть фирменную толстовку курьера, как его тут же осёк низкий мужской голос за спиной.

– Стрельников! Явление Христа народу! – это был директор отдела: крепкий мужчина средних лет, уже сгоравший от нетерпения всунуть своему сотруднику в руки стопку документов и пару ласковых фраз. – Я начинаю уставать терпеть твои отгулы, а опоздания… Десять минут! – он угрожающе махнул на настенные часы, – ты уже пять минут как должен быть на пути к заказчику.

– Метро закрыли. Это моё первое опоздание и больше такого не будет, – как виноватый школьник курьер кивал, попутно осматриваясь по сторонам. Ни души. Пустые столы, взятые заказы и только он, надо же, опоздал на десять минут.

Директор пересчитывая бумаги, косо смотрел на парня. Никогда не любил оправдания, выполнял свою механическую работу главнокомандующего, однако сам, лично, отпускал в необходимые отгулы Юру. Винить можно только себя в мягкости таких решений.

– Ну, как поездка? Есть результат?

Одной рукой удерживая конверты с документами, другой ставя печати на квитанциях, Юра закрыл глаза. Катастрофически не было времени говорить. О неприятном особенно.

– Два собеседования обошёл, в первом отказали сразу. На втором сказали, что перезвонят.

Директор едко усмехнулся.

– Не перезвонят. Свыкнись. И перестань уже в пустую тратить время.

Юра прижал со злостью печать на последней квитанции, спокойно вздохнув.

– Вы, как всегда, очень проницательны. Спасибо. Кстати, через четыре дня мне опять нужно ехать.

– Наглец! – прошипел мужчина и шлёпнул поверх стопки ещё несколько документов. – Это срочно. У тебя есть сорок минут на доставку. А отгул… Пожалуй, хрен с тобой. Езжай. Вернёшься – будешь работать без выходных.

Наконец, Юра сбавил мрачное настроение и расплылся в улыбке. Всё же, как не крути, строгий, на первый взгляд, босс был очень благосклонен к своему сотруднику. На то была причина. Веская. Стабильно каждые три месяца кто-то увольнялся, на его место приходил новый ленивый бездельник и так по кругу. Неизменным на своём месте был Юрий Стрельников, не сходящий со своей должности добрых два с половиной года. Шустрый парень из провинции, с хорошим навигатором в башке.

Махнув все необходимые документы в рюкзак, Юрий кивнул начальству и полетел терять равновесие по улицам столицы. Завтра два поколения опять встретятся ворчать друг на друга, но эти десять минут пустой болтовни как ничто другое знатно бодрят и настраивают на рабочий лад.

Двадцать минут толкотни в метро, перебежки между станциями и вот он, в конце концов, божий свет. Юра поправил рюкзак на плече и быстро побежал в сторону Тверской. Всего пять минут осталось. В эту самую секунду он уже должен был стоять у секретарши очередной важной бумажной компании и ждать, когда подпишут квитанцию о получении ценных бумаг, но....

– Простите, лифт не работает. Вы не могли бы выйти? – мужчина в робе пожал плечами и, поставив грузный чемодан с инструментами, двинулся в кабинку лифта. Опять бежать, запыхаться и смысла нет на часы смотреть. Двенадцатый этаж. Юра закатил глаза. Пять минут ожидания закончились ещё на шестом этаже. Лестничные пролёты сменяют друг друга, уже можно придумывать объяснительную, оправдываться перед клиентами. Папа бы на это, как обычно сказал – «сам виноват. Не работа выбрала тебя, а ты её». Курьер старался не вспоминать об этом, а думать, что скоро это закончится, но «скоро» продолжалось уже второй год.

Юра достал плитку шоколада и положил поверх папки с документами. Задобрить ту милую особу, от которой девять инвесторов на совещании уже минут двадцать ждут бумаги с печатями.

– Лифт у вас сломался, – парень пожал плечами и, запыхаясь, протянул заказ разъярённой брюнетке, которая принялась изучать каждый лист.

– Лифт? Я обязательно укажу этот факт в книге жалоб вашей курьерской компании, – она протяжно заключила, покосившись с наглой усмешкой на шоколад. – Это что, взятка? А где коньяк или билеты в кино? Давайте, распишусь за доставку, – и сладкая плитка всё же исчезла в районе выдвинутой полки шкафчика.

– Буду безмерно благодарен, если вы не станете писать в книгу жалоб, – курьер улыбнулся широко, смотря во все глаза в очаровательно холодное лицо девушки. Симпатия, соблазн, молодой курьер, да ещё и с ярко-зелёными глазами, не лишён очарования. Галочка. Девушка закрепила листы степлером и вернула нужные с подписью, кокетливо улыбнувшись.

– Оставлю своё негодование в 2ГИС. Устроит?

Юра подмигнул и, сделав кивок, тут же быстро удалился. Так бегать он бы мог в любом городе России. Взять свой родной Екатеринбург: он мог быть директором курьерской службы, или курьером с авто.

Но нет.

Горит зелёный и нужно бежать дальше по новым адресам столицы. На ходу проверять квитанции, конверты, не смотря под ноги и часто забывая смотреть на минутную стрелку часов. С голода сводит желудок и поношенная куртка не спасает от холода, ботинки скользят по чищенному тротуару, но здесь не главное комфорт, нет. Главное – добежать. И успеть.

– С Тверской нам бежали? – встретил его бодро в очередном офисе холёный мужчина стильной наружности, приняв документы, – секунда в секунду пришли. Спасибо.

Первое «спасибо» за два дня. Слово редкое, почти забытое в недрах большого города. Вместо «спасибо» ждут чаевые или фразу – «можно без сдачи», кэшбэк по штрихкоду или отзыв на сайте, за который тоже начислят в зарплату. Но обычное «спасибо» курьер слышит редко. Слишком редко – никогда. Юрий вынырнул на воздух, почти вслепую миновал подземный переход и оказался подле бывшей гостиницы «Москва». С Красной площади доносился бой курантов – это был его постоянный будильник на то, что можно передохнуть лишние десять минут. Ноги курьера сделали шаг и остановились. Юра накинул капюшон, защищаясь от пощёчин ветром. Успокоить пульс. Буквально минутку. Он щурился и смотрел под наклоном на площадь «Театральную», глотая огромными порциями прохладный воздух. Оттуда, через дорогу, в его глаза заглядывали холодные стены, тяжёлые крыши и маленькие детали под нарастающим снегопадом. Никогда не остановишься просто так, постоять и посмотреть, что такое перед тобой: дом, магазин, кафе, ресторан или театр. Времени нет. Никогда. Но вот Юра прищурился сильнее, когда в усталой тревоге свело мышцы ног. Из рюкзака достав блокнот и карандаш, он заслонил ладонью бумагу от снега и сделал несколько линий. Ловких, ровных. Минута ушла из жизни, чтобы фасад Большого театра переехал на тонкий слой бумаги. Узоры маленькие, колонны приземистые и крыша, кажется, крепче сидит благодаря его искусству как дамская шляпка на голове.

Он художник. Он так видит.

Он дурак. Он был глупцом.

Из маленького кармашка, в рюкзаке его, торчал уголок белоснежной ткани. В нём не было привычно пафюмного женского запаха, а что-то знакомое из детства – запах слоёного теста. Убирая обратно блокнот, Юра нечаянно задел костяшками пальцев находку и прижал рюкзак поближе. Если даже она не обиделась на его слова, – необдуманные и, по существу, случайные, – то он себя обижал за эту ошибку сильно. Прошло три дня, а Юра хорошо помнил как она дёрнула плечами, опустила голову и сжала зубы. Таня. И руки её лёгкие помнит, имя, каре. Он уже видел её вчера вот тут, у памятника Карлу Марксу, но подойти побоялся. Сколько их, таких уже, прошло мимо неё, нечаянно обидев, и сколько извинилось, сделав ещё хуже. Юра был крепко убеждён, что может всё только портить. Последний взгляд, что он запомнил о ней, не был похож на «продолжение следует». Сколько, в конце концов, мы знакомимся с попутчиками или соседями по очереди? Всего-навсего маленькая слабость – разбавить путь до конечного пункта какой-нибудь болтовнёй. А потом жизнь дальше. Тебе налево, ему направо. И вряд ли большая часть из нас поздоровается с таким случайным встречным через много дней в очереди у кассы. Улыбнёмся. Вместе сделаем вид, что не знаем друг друга. Пойдём дальше. Тебе направо, ему налево.

Забудь.

Смотря под ноги, быстро Юра обогнул площадь перед памятником, опоздал на зелёный светофор и развернулся в обратную сторону от перехода, к кофейне, как тут же заметил ту, что стыдила его совесть. Каре, шейка с тремя родинками, образующими треугольник под ухом и два больших колеса для передвижения. Девушка сидела лицом к Большому театру, сложив смирно руки на своих коленях.

«Платок! Я могу прямо сейчас отдать ей забытый платок!» – быстро придумал причину курьер и, скинув капюшон для убедительной дружелюбности, шагнул в сторону девушки. Он имеет на это право. Вдохнуть поглубже и пройти через толпу школьников, чтобы оказаться возле незнакомки. Коснуться ладонью её плеча и осторожно спросить:

– Таня?

Она вздрогнула и обернулась. Лицо парня светилось счастьем. Что это? Она его счастливый выигрыш в тысячу рублей?

– Знакомы? – Таня прищурилась, переместив руки на колёса.

Юра гордо выпрямился. Узнала значит.

– Можно и так сказать. Поезд. – он выдумал, что если сказать ключевое слово, то она тут же, сразу, вспомнит до мелочей их встречу. Но девушка совсем не понимала происходящее и намеревалась уехать. – Мы вместе ехали в поезде. Питер – Москва. Ну?! Вспоминай. Два дня назад. Ты слушала фортепиано в наушниках.

Она язвительно улыбнулась. Как интересно. Наверное, подкат у памятника в центре Москвы нынче выглядит именно так.

– Так, и что ещё?

Успешным знакомством перестало пахнуть, как только голос знакомой незнакомки стал твёрдым.

– Тебя забирал парень. Чёрная кожанка, белые кроссовки, – натужно Юрий пытался вспомнить что их может связать между собой, трепал свои волосы, сжимал в кармане подклад куртки, – твоё кресло было для него неудобно расположено – в середине вагона.

– Интересная попытка. Ещё что?

– Я – Юра. Может так?

– Ах да, конечно, так действительно стало ясней, – она гордо щёлкнула пальцами, но шанса на свою благосклонность не давала.

– Я видел тебя здесь позавчера. В районе четырёх часов.

– И что же не подошёл, раз узнал? Сомнения?

Парень пожал плечами.

– Но ведь ты – это ты? Таня?

– Конечно я – это я. Хотя, наверное, стоит поспорить.

Её лицо, наконец, засияло радостью. В телефоне мелькнуло спасительное СМС. Лёша приехал. Пора заканчивать акт глупой комедии «Мы с вами где-то встречались?» и сматывать удочки.

– Вот, видишь, ты изменила своё настроение. Благодаря мне, – Юра поправил рюкзак, не замечая за собой, что его слегка уносит от главной цели. Прощение? Он успел забыть.

– Да, скромность – это не Ваше, – легко Таня толкнула колёса своего кресла вперёд.

– Да брось. Давай на ты, – Юра поспешил за ней, глядя что девушка затормозила и круто развернулась обратно.

– Ты уверен?

Юра закатил глаза.

– Более чем.

Вернулась она за тем, чтобы взглянуть в самонадеянные глаза парня. Дураком прикидываться нынче модно, но Таня видела, что этот таковым был.

– Тебе придётся уступить дорогу. Меня уже ждут.

Снова сделав манёвр и потирая руки от холодных шин, грубая рванула к переходу.

– Уже уезжаешь? – а он за ней следом, за каждым поворотом колеса. – А я… Я только хотел извиниться за сказанное в поезде. Был груб и, может, наглый сильно. Но могу исправиться.

Таня остановилась. Урывками память дала лист с репликой. Так полезно не бежать… Не ходить… Щёки её порозовели. Невкусная фраза отбила желание ужинать, поселила бессонницу дня на два. Ведь будь она девушка с обычным переломом, он бы и не вспомнил. Не запомнил её.

Таня стиснула зубы.

– Нет, не помню, чтобы меня в последнее время окружали нахальные мужчины.

Она торопилась уехать, немедленно. Извинился, молодец. Совесть очистил, прекрасно. Таня сгорбилась и поспешила по зебре на зелёный, стараясь не смотреть как близится и становится всё выше Большой театр. Он напирает на слабую девушку, грозится упасть на мокрую от снега площадь и прихлопнуть. Как же охота прихлопнуть того парня, что настойчиво бежит следом.

– Тебе помочь? Куда держишь путь?

В конце концов, если этот мастер извинений не до конца дурак, то отстанет. В противном случае… Парень продолжал бежать и всё придумывал, чем можно остановить новую знакомую.

– Я провожу, мне несложно.

Шины засвистели и настырно Таня подняла голову высоко, вглядываясь в лицо сумасшедшего. Может, он понимает только грубость? Она скрестила руки и выпрямила спину, став похожей на статую Родина-мать рефлекторно и практически неосознанно.

– Юра, значит.

– Поезд.

– Грубый и наглый.

Парень хотел бы улыбнуться, но неуверенно кивнул. Теплее. Шанс ухвачен за края.

– Ты ехала из дома или из гостей?

– Из дома. А ты?

– С работы.

– И где твой дом?

Таня отвернулась от назойливого парня и задавала вопросы как будто в воздух. Это обычно раздражает людей, когда на тебя не обращают внимания.

Но Юра оживлялся ещё больше.

– Вообще я из Екатеринбурга. А ты в Москве…

– Живу. Гуляю. Учусь. Почему бы тебе не поехать домой, Юра из поезда? Наверное, там теплее, чем на улице, – девушка повысила голос, укрывая лицо шарфом. Не нравилось ей, более того она не любила говорить на повышенных тонах – обижать людей. Но именно жить истеричной, злобной барышней, ей было спокойней.

Но дураки и этих слов не понимают. Парень весело усмехнулся, запихивая в рюкзак намокающие от снега конверты с документами.

– Дома-то теплее, но работу ведь никто не отменял. К тому же дома четыре стены и… – в рюкзаке опять мелькнул перед глазами курьера платок, – … кстати, я же тебе отдать кое-что должен…

Когда он поднял голову ни слева, ни справа, ни впереди уже никакой Тани из экспресса не было. Опять. Юра пересёк квадрат перед Большим театром несколько раз. Вправо, влево. Её же так сложно не заметить. Но никого найти уже было невозможно. Перед большими зелёными глазами осталась только секундная девичья улыбка и холодный голос. Как у подростка, с ярко выраженным максимализмом и тоном аристократки. Адреса напрочь забыв, он уселся на скамейку перед фонтаном, ожидая, что она всё-таки появится здесь. Не простила, точно не простила.

Юра просидел так с полчаса, пока не получил звонок от начальства – новые конверты ждать не будут. А она уехала. Слишком быстро.

Глава 2

За стеклом трамвая, в районе Останкино, мимо непогоды летают сонные, вечно недовольные жизнью лица. Телебашню сменяет мелькающий вдалеке «Рабочий и Колхозница», ладони согревает утренний перекус. Юра сделал глоток кофе и посмотрел вдаль на закрытые грязью рельсы. Как хорошо. Ему сегодня выпал счастливый билет – за сутки до отгула получить адреса на доставку недалеко от дома. Совсем нет времени, чтобы случайно забрести в район Театральной площади. Хорошо, что сегодня там не удастся появиться. И завтра, и послезавтра. Никогда. За пару дней глубокой занятости получится утопить воспоминание о себе как о нелепом человеке. Взять и забыть. О ней. Таня.

Парень поджал губы, пряча голову от щекочущего холода. Озноб. Самому от себя тошно. И что это было давеча: идиотская улыбка, тупое извинение, «меня зовут Юра», «прости за грубость» и бесконечный трёп невпопад. А ведь Юра же обыкновенно не был таким – настойчиво дурным. Его общение с девушками начиналось с замечаний «вам не холодно?» или «сейчас дождь ударит, а вы без зонта» и заканчивалось его разговорами взахлёб о том, что такое эпоха декаденства у художников-авангардистов. Чем больше незнакомых слов в лексиконе, тем легче было рядом с ним. Но она… Стыдно, что это была первая в его жизни девушка, в которой добра в свою сторону он не увидел. Не понимал, зачем ему нужна была её благосклонность, приветливость, поэтому просил себя забыть девочку будто они никогда и не встречались.

Пройдёт день зря, ещё один и курьеру нужно бежать в ЮЗАО исполнять свои обязанности. В рюкзаке у парня всегда про запас будут старые, замусоленные чертежи вместо портфолио. И отдельно закреплённые степлером рисунки – бонусное портфолио. Вдруг в этот раз его рассмотрят на должность иллюстратора. Помимо этого в рюкзаке где-то была потеряна надежда, но ею парень почти никогда не пользовался. Не пригодится. Но он тащился в другие города искать себя достойного – работу. Полтора года – два пригляшения в молярную мастерскую (ветхие пятиэтажки красить в серый тон). Северная Пальмира Юрку недолюбливала. Он ходил от фирмы к фирме, от бюро к бюро, иногда захаживал спустя полгода в одни и те же офисы, и везде получал отказы: архитектурная бригада уже собранна, простите; у нас нет для вас свободной вакансии иллюстратора; простите, но вы без знаний дизайнерского дела, под наши требования не подходите; мы берём только студентов, вы не по адресу… Он помнил всё, что ему говорили на печатное резюме и замятое по краям портфолио. Подобные обрывки речей он слышал и в московских компаниях. Обычно, сидя в очередном офисе на собеседовании, курьер крутил чертежи в руках и уже заранее знал – не возьмут. Поездками из город в город, переменами Питера на Рязань, Тверь или Чехов, Орехово-Зуево или Новгород, Юра для самого себя создавал атмосферу развития. Не сидит на месте, пытает судьбу попытками, настойчивый… Неудачник. Опять всё мимо.

Что лучше для него: Москва или Питер? Юра вздыхая отвечал – «и там, и там хорошо. Пока меня там не было». На обратном пути в центральную столицу он сел в экспрессе на своё, уже почти личное место и машинально вынул блокнот с карандашом. В пять лет его увлечение рисованием началось с незатейливого рисунка. Как лекарство от бессоницы. И продолжалось тем, что каждые свои душевные волнения Юра лечил линиями, контурами, тенями на бумаге. Он начал с точки и, не отрываясь от дела до станции «Бологое», ваял свои выдуманные миры: чьи-то изящные, почти детские ладони держали мир, который был больше похож на сахарную пудру – в одной ладошке Питер, в другой Москва. Рисовал и гнался вместе с экспрессом до того, чтоб чьи-то глаза напротив ему улыбнулись, простили. Но поезд тронулся, зелёные глаза уставились на пустое место. Там нет девушки. Оттуда не доносится звук фортепиано. Никто скромно не улыбается. Пустое место. А за окном последние дни февраля завывают серой унылостью. Он поверхнул вверх ногами рисунок, добавляя к нему дома-перевёртыши. Такие уже рисовал год назад издательству на заказ. Сказали, что непонятная абстракция, переделать. В действительности Юрию самому не нравилось то, что у него вышло. Пусто и неинтересно. Совсем как он в глазах Татьяны. Поезд набирал скорость. Парень развернул блокнот обратно и лёгкими чёрточками грифеля усадил на чейй-то маленький мизинец бабочку-капустницу. Да… Её ладони и бабочки показались ему совместимыми. Он обращался взглядом к окну, когда солнце начинало клониться к закату. Что Таня видела в зимних, одинаковых пейзажах неделю назад? Что она слушала в наушниках? Чей ритм отбивала пальцами? И как случилась такая, непростая жизнь, которая не соответствовала её портрету? Юра крутил и крутил вопросы о девчонке в своей голове и медленно засыпал. Стоило полагать, что внутри у неё есть пожирающее чувство обиды на всех людей. И немного стыда перед этими же людьми. За себя такую, кто сама не может выйти из вагона поезда и бежать прочь от незнакомца. Жизнь наградила не самым лучшим передвижением. И случайному парню сложно было угадать, что способно удержать девушку Таню рядом хотя бы на пару десяток минут, чтобы, в конце концов, она сказала – «я простила и уже забыла, что ты говорил».

Только я сам себя не прощу. Очень долго.

Вокзал. Курьер открыл глаза и тут же закрыл. Здесь останется. Сил ехать к себе в Свиблово было никаких.

***

Разбейся в лепёшку, но чтобы я видела, как из тебя выходит ненависть. И любовь. Ты должна парить. Не смей опускать голову! Гранд жете выше! Ещё выше! Я хочу слышать как скрипит пол! Продолжай делать без остановки, пока я не скажу…

– Остановись, – как будто в панике Таня выдохнула на заднем сиденье в авто, как тут же Лёша покорно свернул к обочине.

В окно заглядывал луч искусственного освещения из ресторана рядом, проходившие мимо люди кутались в тепло верхних одежд. Погода не лучшая для прогулок, но ещё больше она противна для нахождения в заточении квартирных стен. Оба влюблённых сегодня были не в духе. Как и вчера. Алексея не взяли на сольную партию, в тур Большого театра взяли другую труппу балета и Таня, она слишком много задавала в последние дни вопросов. Куда ты? С кем ты? Зачем ты? Им всего двадцать один год, но её разговоры наводили танцора на мысль, что они крепко, тяжело и давно в браке. В том самом, где понимаешь, что устал от человека только лишь по причине его вздоха.

Крепко Лёша сжал руль и бросил взгляд на часы. Его уже ждут в театре.

– Что? Ты что-то забыла? – он спросил из любезности, поскольку знал, что с собой у девушки не было ничего, кроме телефона, пачки сигарет и паспорта.

Таня подняла полусонный взгляд и открыла дверь.

– Здесь меня высади. Проедусь.

Голос её не источал ни обиды, ни злости. Он был покорным, а его холодным. А обижаться за что? За то, что она не заметила его озабоченности танцами в три часа ночи и плохо массажировала вечером его плечи? Глупо, но танцор крепко обиделся на это. Быть стервой Таня не хотела и не умела, поэтому крепко обняв своего любимого за шею, легонько поцеловала в щёку.

– Простишь меня?

У обочины Алексей заботливо усадил Татьяну в креслице, поправил колёса и пообещал, что к вечеру простит. Шутник. Он привозил свою возлюбленную и увозил в одно и то же место почти каждый день – парковка возле основной сцены Большого театра. В один и тот же промежуток времени – с 13:00 до 18:00. Никаких такси, метро и автобусов. Только Алексей и его BMW. Туда и обратно. Его никогда не подмывало спросить, чем же Татьяна занята все эти часы. Что можно изо дня в день делать на Театральной площади? Не делала ничего, а просто сидела в своём кресле напротив старого здания театра и всё. Читала книгу, слушала музыку и иногда отлучалась в кофейню, чтобы перекусить и переждать непогоду.

Обычные будние.

– Я заканчиваю в четыре, потом еду с парнями в одно место, это на долго. Можешь в шесть подъехать к Ильинскому скверу? Отвезу тебя домой.

Горячими ладошками Таня обняла его руки и прижала к своей щеке.

– Да, в пять на Ильинском. Я подъеду. Погрей носки на батарее перед репетицией, пальцы отогреются.

Ничего, по обычаю, не ответив, танцор уехал прочь. В сторону Большого театра.

Карие глаза поднялись вверх по фасадам Большой Дмитровки, чтобы не увидеть ничего, кроме верхних этажей. Как давно Танечка не поднималась на уровень выше метра. Детский рост. Поэтому видела мир неполным. С этим фактом она уже успела свыкнуться, ведь Лёшины глаза, его красивые любимые черты лица, были для неё всегда в пределах досягаемости. Он, как принц, увёз её в шестнадцать лет из Санкт-Петербурга во взрослую, самостоятельную московскую жизнь, а Танечка была и рада. Приезжая домой к папе, она не раз задумывалась о том, что жизнь без её любимого танцора совсем невозможна. И его ухаживания, их совместные портреты в рамочках, расставленные по их квартире, постоянно возвращали её к мысли, что, несмотря на его трудный характер, они ещё созданы друг для друга.

Ветер усиливался и Таня приподняла вязаный шарф до самых ушей, позволив своей осанке спуститься ниже. На улицах Москвы, одна без помощи, она старалась держаться в сторонке, чтоб торопливые бизнес-мэны и бизнес-вумены ненароком не сбивали её с пути. Иногда бывает трудно справиться с махиной в виде инвалидного кресла и его выносит на оживлённую автомобильную трассу. Но сидеть дома ей казалось куда страшнее, как в уютной тюрьме на пожизненном сроке.

Улучив мгновенье, когда на тротуаре станет безлюдно, Таня сжала колёса и толкнула их вперёд. В ста метрах слева, на четвёртом этаже, за оконными рамами ручка с чёрными чернилами нарисовала закорючку-подпись и руки с полными пальцами протянули бумаги курьеру.

– Вы не могли бы завтра отвезти? Спешка ни к чему, – заверял бодрый мужчина в рубашке Юру на выходе из офиса, активно жестикулируя руками будто делал зарядку.

Курьер ничего не ответил, зевнул в себя и сонно закивал.

Он сделает всё, что отнего просят, ведь это его работа – желание клиента закон.

Он запоминал все кратковременные пожелания и хранил, по сути, ненужные прихоти подолгу, а о самом важном забывал моментально: надо позвонить своей девушке Майе не позже одиннадцати, иначе, засыпая в Екатеринбурге, она уже не возьмёт трубку, нужно продуктов купить после работы, иначе завтра он останется без завтрака, ещё надо за квартиру заплатить, иначе хозяйка квартиры возьмёт его на карандаш. Нет, главное документы завтра доставить, не сегодня.

Парень вышел во внутренний двор здания, поёжившись от ххолода. Он сильно потёр глаза пальцами, пробуждая себя к жизни. Не спал – проспал. Ел – не много. Кофе – не выпил. Всю ночь растратил на сооружение бумажных несуществующих зданий. Работа, в которой он тонул и выплывать не хотел. Он запоминал по кирпичикам, по камешку, по миллиметру штукатурки всё, что видел днём, и ночами из кусков и лоскутков памяти собирал грифелем карандаша новые здания. Собирал он и образ Татьяны, которая уже была на своём привычном месте через дорогу от Большого театра.

Юра заметил её сразу. Заволновался. А может подойти? А может не надо? А что это за странная мимика дёргает уголки его губ, когда он видит каре, выбивающееся из-под шапки и смиренные руки на коленях? Курьер не дождался зелёного света и быстро перебежал проспект, оказавшись напротив лица девушки.

– Привет. Ты снова здесь? Как неожиданно, – его наглость снова открыла глаза, пробудилась и уже била по глазам девушки.

Она не забывала его все эти дни. Юра, какой-то дурак, больной, зачем и за что он опять здесь? Следил за ней? Она – участница жестокого пранка? Дурно думать о людях плохое, но, оказываясь в толпе посторонних и незнакомцев, Таня держалась подальше.

– Опять ты? Господи, – она протянула руку, чтобы пролистать парня как мешающий кадр в сторону, – ты что, следишь за мной?

– Мне нравится твоя дружелюбность. И хорошо, что перешла на ты, – от удовольствия игривости в её голосе, Юра расправил плечи, поднял голову и готов был, обернувшись джентельменом, поцеловать в знак прощения хладную руку девушки, но Таня сунула руки в карманы куртки.

– Нет, на «вы» было комфортней, – процедила сквозь зубы она и громко спросила, – и что же, вы опять будете требовать от меня вспомнить встречу в поезде? Или что там припасено у вас ещё?

Ей казалось интересным, забавным и занятным делом – отшивать незнакомого парня в центре Москвы на виду у всех. Но слабость этой эмоции была секундной и забавным Таню видеть начинал уже Юра.

– Мы с тобой как в плохой пьесе Довлатова разговариваем, не находишь? Может всё-таки на ты? И нет, я только хотел убедиться, что ты на меня больше не обижаешься.

Таня удивлённо широко открыла глаза.

– С какой стати тебя забодит: обижаюсь я или нет?

– Просто мне до конца своих дней будет совестно, что такая милая девушка будет обижена на неприметного меня.

– Тогда предлагаю так: я тебя прощу, а ты от меня отстанешь. Так?

– Не совсем, – с прищуром Юра потёр подбородок, выискивая глазами вокруг себя ещё одно отяжеляющее обстоятельство. Таня напряжно вытянула шею. – Ещё, в качестве примерения, ты сходишь со мной в кафе на Никольскую. Чаю выпить.

Парень резко наклонился и сжал двумя руками колёса кресла. Вблизи её злость и металлическое нежелание оказались фальшью, – бледная кожа без изъянов, по причине печальные карие глаза, в губах прослеживается что-то от Моны Лизы и когда она моргает, появляется слабый огонёк детской наивности в мимике.

Какая глупая настырность. В её злости.

Юра усмехнулся, наклонив голову на бок.

– Тогда договорились.

Таня готовилась возразить и уже подобрала ёмкую, острую речь для этого, но её сковала нерешительность. Сказать ему, незнакомцу, «нет» становится выше её моральных сил. Солнце, окатив своими лучами площадь, снова скрылось за тяжёлыми тучами и беззвучно девушка свернула по тротуару быстрее привычного, заставляя курьера спешно бежать за собой. Игра, про одолжение и воспитание. Воспитанная девочка не будет истерично отбиваться от мальчика, а уступит ему, пока он сам не поймёт, что пора сваливать. Поймёт? Этот никогда ничего не поймёт. Таня хмыкнула, печатая сообщение:

«Освободишься пораньше, позвони. Хорошей репетиции. Люблю».

В кафе было на счастье Юры и несчастье Тани почти безлюдно. Парень галантно открыл дверь, услужливо пропустил спутницу впереди себя, быстро отыскал глазами пустой столик и, с довольным лицом, сел напротив, предусмотрительно убрав лишний стул в сторону. Девушка с прищуром смотрела на него. Он делает это каждый день? Зачем? Чтобы ей было удобно. Откуда это? Где же неловкость перед посетителями? Где же скромность первого знакомства? Да, говорят психам не чужды нормы этикета и сдерживающие эмоции.

Стрельников решил, что будет неприлично молчать, поэтому разминался для задушевного разговора.

– А ты чай какой любишь: чёрный или зелёный? Красный вот ещё интересный, никогда не пробовал, – он поднял своё улыбчивое лицо на непроницаемую девушку и мигом поник. Всё, зарубила, загубила.

Неловкость воздуха справила подошедшая официантка.

– Что вы будете?

– Нам… – начал было курьер с краснеющими кончиками ушей, но даже здесь девочка из поезда вырвала все возможности.

– Зелёный чай с лимоном, американо двойной и круассан, – Таня мило произнесла заказ и, посмотрев на парня, быстро добавила, – и сэндвич с тунцом.

Официантка отошла от стола и Юра хотел было подняться, чтобы молча в компании рюкзака уйти следом, но можно ли? Бросать одну. Девушку в кафе. Бабуля не такому его учила.

– Почему такой заказ? – напряжённо спросил он, прокручивая в руках солонку.

– Американо и сэндвич тебе. Ты должен взбодриться. Смотреть страшно. Глаза спящие, лицо блёклое, – в воздухе она пальцем обвела овал его лица и поморщилась, – с такими людьми я диалог не веду.

– Если я сделаю глоток кофе, ты будешь говорить со мной? Это все условия или…

– Пока остановимся на этом.

Юра хотел было что-то ещё сказать, но смысл затирался. Таня всё равно в один момент, вздёрнув подбородок, на чуть повышенном тоне перебьёт.

Заказ на столе посетителей появился раньше заявленного.

– А…

Таня отпила немного чая.

– Нет, нет. Сначала кофе и сэндвич, потом говорить.

Юра слушался незнакомку и с энтузиазмом стал жевать сэндвич, делая маленькие глотки живительного напитка. Для себя он не мог понять, почему уже наперёд готов был выполнять все её прихоти.

Таня смотрела на него спокойным удавом, вытягивая свою шейку вверх, чтобы макушка её была на одном уровне с макушкой парня.

Смачно Юрий вытер губы салфеткой.

– Теперь можно?

Слова его смешались с едой, причмокиванием и Таня закатила глаза. Сил нет наблюдать за этой несмешной комедией. Она уже принялась искать в сумочке кредитную карту, как напротив кто-то, не похожий на эстета, задал вопрос:

– А почему «Большой»?

Девушка пожала плечами.

– Почему что?

– Почему ты приезжаешь именно сюда?

Медленно она опустила свои руки под стол. Волевой взгляд был потерян, – как снайпер, сбитый с прицела, Таня ищет опору, а найти уже не может.

– Я танцовщица… – она запнулась и горько усмехнулась, нервно поправив причёску, -… раньше танцевала. Балету училась.

– Ты танцевала в Большом театре?! – громко удивился парень.

– Нет, не успела.

Он смутился всем своим существованием.

– Прости. Ты прости, что я такой идиот говорю и спрашиваю обидные вещи.

Чудо-псих, наконец, истинно потерялся, занервничал, не понимая как и что, в действительности, ему говорить дальше. Он тискал в руках свой рюкзак, считая что мысль о побеге не такая уж дурная. И, в добавок, так не в кассу заманчиво в зале кафешки играла песня «Посмотри в глаза» Натальи Ветлицкой, что Юрий прятался теми самыми глазами в чём угодно, лишь бы не смотреть напротив себя.

Это, в небольшой степени, прельщало.

Таня улыбнулась уголками губ.

– Да не надо никакого «прости». Были когда-то танцы, теперь нет. Вот и всё.

Неловкий взгляд. Оба смотрят в противоположные стороны, подбирая с пола слово за словом – правильные комбинации, чтобы не делать молчание тяжёлым. Курьер покосился на девушку, невольно фотографируя глазами её выражение лица, – грустное, печальное, отрешённое не только от собеседника в толстовке с непонятным логотипом, но и от всего окружающего мира. Во что же ты вляпался со своими нелепыми «прости» и «извини»?

Таня не любила, когда из человека нужно было ждать каких-то слов, и вернулась к разговору первая.

– Каждый день тут бываешь?

Она балерина. А ты? Таскаешь бумажки по офисам в свои двадцать пять лет.

– Ну я… Я.... работаю в центре города. В этом районе тоже бывают, – Юра собирал кончиком пальца крошки со стола, не поднимая глаз на спутницу. – Приходится сюда захаживать. Эти площади, улицы. В общем, всё одно и то же.

Таня кивнула и сделала глоток напитка, чинно смакуя каждую капельку.

– Чай вкусный. А мы, правда, познакомились в поезде?

– Ты так и не вспомнила? Да. Правда. Познакомились в поезде. Интересно, зачем же мне выдумывать это?

Хотелось бы и Тане знать ответ на этот вопрос, но она решила смягчиться. Пускай продолжает. Это впрямь становится занятно.

– Ты слушала фортепиано. Что-то классическое в наушниках. Тебя встречал парень. Высокий, с яркими голубыми глазами. Светлые волосы. На нём была куртка. Кожаная. Коричневая. Нет, стой, чёрная. Да. И белые кроссовки.

Наклонив голову на правый бок, Таня соединила пальцы обеих рук в замок на поверхности столика. Продолжим.

– Ну, и что Вы ещё можете изложить суду, уважаемый свидетель? – надменно вздохнула она.

– Тонкая цепочка с жемчужинами была у тебя на шее: маленькие такие звенья и камень посередине с фиолетовым отливом. А на пальце кольцо с завитками, – Юрий разлетался в деталях находу, не понимая правда ли вспомнил или выдумал, но одно он помнил точно – это был прекрасный по погоде день.

В ответ Таня начала загибать пальцы.

– М-м-м ты наглый, самоуверенный, изучил меня детально, – и напоследок, неподдельно подозрительно, она зыркнула в сторону обвиняемого парня, – скажи честно, ты маньяк или прикидываешься?

– Я художник.

Татьяна тихонько усмехнулась.

– Что? Ты? Так, маньяк-художник, а дальше? Почему именно меня выбрал ты? Что, никого больше нет вокруг? С чего бы вдруг? Ведь дело не в извинениях.

– Именно в нём. Мне, правда, жутко стыдно перед тобой, до сих пор. Но… – тон Юрия стал ещё более серьёзным, затем грубым. Он уставился, почти не моргая, на Таню, —… есть ещё кое-что. Ты заинтересовала меня.

– Чем?

Таня вздёрнула брови, допивая чай.

– Руки. И шея. Мне понравилось как цепочка огибает твою шею, а твои руки всё делали так не спеша, лениво. Они совсем у тебя хрупкие.

Те самые руки приподнялись над столом. Двинулись плавно в сторону, вверх-вниз, снова в сторону и застыли перед зелёными глазами точно в оцепенении. Волнительно. Парень следует взглядом за пальцами, каждым шевелением, и вытягивает голову вперёд, когда руки девушки исчезают под столом, и улыбается хитро, поднимая взгляд по её шее.

– Ты меня клеишь сейчас? – шёпотом возмутилась Таня.

– Нет. Ты спросила, а я ответил. Мне свойственно интересоваться подобными деталями. Говорю же, художник.

– Пишешь картины?

– Нет, скорее иллюстрации и так, по мелочи: немного чертёжник, чуть-чуть архитектор.

В ответ Таня наклонилась, чтобы рассмотреть и его пальцы. Что ж. Не похож. Не художник. Обычные пальцы среднестатистического парня, в котором вряд ли с первого взгляда можно увидеть хоть какой-то творческий потенциал. Есть след от клея и порез на большом пальце. А больше ничего.

– И мои руки естественно вдохновили тебя на художественный подвиг? – косо взглянула девушка в сторону парня.

– Ещё нет, но только если…

Юра запнулся и хотел попросить о новой встрече. Помешал телефон. Он зазвонил совсем не вовремя на стороне Тани.

– Да Лёш. У…уже? Так быстро? Я на Никольской. Чай пью. Да, через пять минут подъеду. Жди.

Торопливо девушка надела куртку, вытерла с уголков губ крошки, оставив право заплатить за обоих малознакомому Юре.

– Уже уходишь, да? – его глаза заметались в недоумении.

– Уезжаю, – язвительно отозвалась девушка, надеясь, что это действительно последние пять минут их общения. В этой жизни.

– Тебя пров… Забирают отсюда? – Юра встал, решив пойти против плана. Открыть дверь. Ни отстать, ни оставить её без многообещающего «до встречи». Не оставить себя без правильного прощания.

– Да, тот самый голубоглазый блондин в куртке и белых кроссовках, – Таня, в самом деле не спешила, а только искала повод, чтобы сказать ещё что-нибудь меткое, застать Юрия врасплох, посмотреть ещё раз на его безумные попытки быть любезным. Но придумать было нечего, поэтому Таня лишь кивнула ему. – Ну что, Юра из поезда, счастливо оставаться.

В руках под неловкими пальцами курьера были набраны буквы в телефоне. Таня. Успеть. Не допустить бы ошибку.

– Когда девушка уходит из кафе, она оставляет свой номер телефона на салфетке.

Таня закатила глаза.

– Пафосные мелодрамы любишь посмотреть? Забудь. Никогда не говори девушкам такой бред. Счастливо.

– Но номер… Ты разве не оставишь? – Юра попытался задержать и готов был свои контакты написать на любом клочке бумаги. Но невозмутимая Таня пожала плечами, отъехав от столика сделала полукруг и, сжав колёса, скрылась за порогом кафе.

Напоследок с улицы карие глаза обжигают парня взглядом. Догонять и преследовать не надо, не нарывайся. Счастливо… Просто слово, оставляющее вкус незаконченного разговора. Так действительно говорят, когда будущее становится ненужным. Именно после этого слова встретиться опять не получится. Да, приятно было познакомиться, счастливо.

Юра открыл в телефоне список адресов на завтра и отметил для себя время на площадь «Театральную».

Глава 3

Взгляд. В глаза своего партнёра. Такой бывает один на миллион. Когда ты ему рассказываешь лишь мимикой лица, движением тела всё, что внутри. Любовно обвить за талию, сгибая ногу в па. Прислонить к его крепкому плечу свою голову и веки поднять, чтобы ваши взгляды встретились. Но есть опасность, что он увидит какой зверь из тебя вырывается. Волчица с переломанными конечностями, которая от боли даже не может выть. Есть партнёры, которые чувствуют тебя. А есть…

Есть Лёша, смотревший перед собой на стоп-кадр репетиции. В минуты, когда в квартире появлялся он, любой вечер превращался в репетицию. Гостиная становилась репетиционным залом с многочисленными зеркалами и балетным станком, вместо фортепиано был плазменный телевизор – он же окно в театральный зал.

Таня лежала головой на бёдрах своего танцора и смотрела в потолок. Считала несуществующие трещины, пока он, будущая надежда балета, считал по пальцам замечания хореографа.

– Ну, ты же видишь я всё сделал правильно, – обозлённо парень поставил видео на паузу, сжав переносицу. – Не с той ноги пошёл. Нет, ты слышала? «Ты пошёл не с той ноги и всех сбил». Охренеть. А то, что Васильев ушёл на вторую линию…

Таня закинула голову, чтобы встретить голубые глаза на самом пике возмущения. Но нет. Неправедный гнев летел в несчастную телевизионную коробку. Девушка улыбнулась и поднялась рукой до щеки, провела по бархатной коже туда-обратно. Она не смотрела на экран, а лишь по изменениям на лице парня читала, что там происходит, – руки высоко, поворот всем туловищем и вытянутая под нужным углом нога, подбородок на нужном уровне и Лёшин шаг один из лучших в первой линии мужского кордебалета. А ей бы сейчас простого. Ласки. Мягкие, нежные руки поближе к себе. Таня всегда любила его случайные касания. Будь они лёгкие, незаметные, грубые или совсем детские. Крепкие руки танцора схватят за запястье и Таня обычно знает: за этой хваткой будет мягкий поцелуй в плечо. Тёплое уединение в друг друге. Он её согревал, а она неизменно жалела.

Всё это было где-то там, в прошлых месяцах, в новогодние каникулы, до и после спектакля «Щелкунчик».

Сейчас Лёша лениво отклонялся от любимой и морщился.

– Тань, я не могу сосредоточиться, хватит. Видишь, целостность танца от моей помарки не нарушена.

– Ты повернул голову и сделал шаг не в ту сторону. Изменил ход истории. Ты ведь ведёшь эту линию. Должен понимать важность технического соответствия – картинка разрушилась.

Парень закусил губу. Глупость. Конечно Таня сказала глупость. Вместо похвалы всегда кидает упрёки. Одного не понимает она – это не помогает. Как и её пальцы по его бёдрам. Не успокоит. По упругой коже они ведут туда и сюда незаметно, легко. Не права, конечно, как всегда. Голубые глаза опустились мимолётно вниз. На открытые девичьи розоватые губы и её бледные веки. Что она делает? Слепо водит по упругим бёдрам, забираясь под тонкие ткани. Сначала шорты, потом майка, а дальше что… Что-то ищет? Что она потеряла в его голой коже?

– Ты заметила, как мой прыжок стал лучше? Или…

– Да, лучше. Гораздо лучше, – Таня прервала речь. Соврала, чтобы не огорчать. Не продолжать диалог о танцах. Музыка Хачатуряна становится всё ближе и ближе к ней, она уже вот, почти внутри, у самых краёв по прежнему зияющей раны. Господи, музыка… Татьяна бы сейчас тоже могла продолжать как и Лёша – танцевать. Пальцы её всё ещё трогали его бёдра, настаивая начать и кончить нескоро. Не говорить, не дышать воздухом профессиональной болтовни. Забыть танцы, балет, побыстрее бы, прямо сейчас.

Стиснув зубы Лёша сжал её руки и резко убрал в сторону от себя.

– В экран посмотри и скажи, как? – он всегда был грубоват, когда Таня думала не в один такт с ним.

А ведь днём, на Никитской было уютней. Она забыть забыла глаза, тон голоса, дурацкие вопросы какого-то художника. Но там было что-то отличное от того, что сейчас. Словестная перепалка возникла из воздуха, как кульминация третьего акта, и возгласом Алексея – «что бы ты понимала в балете» всё закончилось. Он продолжил смотреть репетицию, а он всё ещё считала трещины в потолке. Молча. Мысли влюблённой танцовщицы унесло в ностальгию. К тем дням, где: среди летних пейзажей, закатов и сна под самое утро, был восторг преподавателей – девочка, не самых лучших внешних данных, сошла с питерской академии партнёршей к высокому парню, с призовыми местами на конкурсах. Ей не нужно было особых усилий, чтобы в каждом балетном па была исключительно точная техника. «Вагановская воспитанница, сразу видно» – говорили ей. Ему не стоило делать ничего вообще. Природа и династия постарались – «Мальчику грех с таким лицом и физическими данными не давать сольные партии». Идеальная пара, как вишня на низкокалорийном торте училища.

Пара осталась.

А сольные партии нет.

Ни у неё, ни у него.

Их спальная была заставлена большими и маленькими совместными фотографиями из разных постановок: «Ромео и Джульетта», «Снегурочка», «Жизель», «Щелкунчик». Всегда вместе, всегда рядом. Гордость хореографической академии. Иногда Таня ставила любимыйе фото на видное место и с гордостью улыбалась тем счастливым детям, что смотрели на неё. Редкими моментами она убирала их все за шкаф, чтобы не вспоминать.

Никто в той ностальгии не предупредил, что одному в балет закроют двери, другому до статуса «солист» приготовят длинный тернистый коридор. Никто не сказал, что «пахать и плакать» поставят занавеску для свободных часов влюблённым. Вот там, на Никольской, какой-то Юра может утащить в кафе, нести чушь битый час и невольно теряться каждую минуту разговора. А здесь, на диване в квартирке из рекламного ролика, Лёша не может взять и запустить пальцы в её волосы, лечь рядом, лицом к её лицу и говорить о планах на выходные.

Поедем к родителям. В Питер, к твоему отцу. А хочешь куплю билеты в кино на весь день? Будем вместе готовить моей маме торт.

Нет.

Идеальные слова. Они так и останутся в мыслях. Как и тело Алексея не сменит своего положения. Как и лицо Юры, останется за стеклом кафе на Никольской. Сожалеющим и печальным.

В конце концов Таня взяла ладонь своего парня и приложила к щеке. Так хорошо. Действительно хорошо.

– Почему мы не ходим в ресторан? – она пальцами по его венам как по шёлковой постели провела сверху вниз. Перебежала дорогу и оказалась снова под его майкой.

Алексей пожал плечами. Холодно.

– Потому что: одну часть дня я в театре, другую у меня съёмки в рекламах, клипах, – на лице танцора мелькнула тень сочувствия, что нужно подумать про ресторан. Он ей с прошлого года задолжал свидание, хотя бы одно скудное. Но быстро вернулся в обратное, безразличное состояние. Сжал запястье Тани, когда её пальцы потянули резинку шорт вниз. Не хотел. Боже, как Лёша не хотел ложиться с ней в постель. Нет, нет, нет. Не сегодня.

– Тань, я попросил, заканчивай уже!

Парень рявкнул и ей пришлось повиноваться, сложить в позе мертвеца руки на своей груди. Минуту танцор помолчит, отсчитает успокаивающих сорок цифр и, как ни в чём не бывало, закрутит заново трагичные темы.

– Знаешь, у нас появилась девочка новая. Ты не представляешь какая она талантливая. Из Латвии приехала. Вот посмотри, я снял её репетицию.

Таня сжала свои пальцы в кулак. Хотелось забиться в стенку дивана, спрятаться за обивку. Чтобы не слышать оркестр балета, не понимать абсолютно ничего.

– Спасибо, я не хочу.

– Ну посмотри, посмотри. Это же готовая прима!

Рядом с девичьим слухом пальцы захрустели. Таня вздрогнула, закрыв лицо ладонями. Испытывать снова – жалость, смешанную с презрением, она уже давно не могла. Открыв рот жадно, мелко глотала воздух, заглушая приступ паники. А музыка знакомая звучит и не умолкает. Она начинается заново. С каждым повышением громкости Лёша хрустит громче и сильнее пальцами. Так, что в голове появляется нарастающая боль. В районе висков.

– Лёш, я не хочу на неё смотреть, – Таня скукожилась, вцепившись его руку.

Её настырный тон страдал. Сколько можно не замечать, что несостоявшейся артистке со статусом инвалида не хочется обсуждать танцы. Никакие. Никогда. Больше ни за что. Смотреть на тех, кто сделал рывок, к цели. А она осталась далеко позади.

–… ему в пару поставили Глеба. Помнишь светленький такой? Он же был твоим партнёром в Вагановке? Так хорошо смотрятся вместе.

Танцоров переводят из одного театра в другой. Из города в город. Один за другим. Они чувствуют своими кончиками пальцев ног все по очереди сцену Большого театра. А ей остаётся об этом лишь слушать, стиснув зубы. Да нет, никто не виновен, что Танечке не дано это счастье – танцевать. Из всех танцоров мира никто не виноват, что теперь её образ жизни исключительно сидячий.

В партию вступили скрипки и, в конце концов, сердцу стало тяжело дышать. Таня, умоляющим взглядом, смотрела на Лёшу. Он просто ничего не понимал, его глаза застилал восторг по другим танцорам.

– Отнеси меня в ванную. Я хочу погреться, – девочка промямлила, упорно отворачиваясь от телевизора. Потянулась руками к шее своего парня. Уцепиться. Она не справлялась сама с собой и помощи в этом не просила, но, чтобы Лёша не видел приступы бывшей балерины, Таня быстро уезжала в ванную. Вода всегда успокоит.

***

Из зала на тебя обязательно посмотрит тот, кому ты танцуешь этот танец. Для кого ты стоишь и, превозмогая боль, меняешь позиции, смотря целенаправленно как учили – в никуда. В пустоту.

Юра складывал обычно пальцы по форме маленького окошка и, прищурив глаз, рассматривал объекты, уходящие верхушкой в небо. В пустоту. Грубые здания, несчастный вид, дух давно почивших эпох. В магазинах, офисах, метро он постоянно видел, с профессиональной художественной точки зрения, море несовершенств и точно знал как их можно было исправить.

Но это было никому не нужно.

Руки несостоявшегося архитектора теплом обдавал стаканчик зелёного чая из дорогого кафе и стаканчик с обыкновенным крепким американо из «Кээфси». Холодными пальцами парень водил по ёмкостям, чтобы согреться. В уголке на Моховой Юра неотрывно смотрел на яркую, кривую дыру в стене, которая выходила на улицу, – она обеспечивала ветру вольную прогулку по помещению, поэтому девушка-баристо незаметно для клиентов шмыгала носом. Довольно парень кивнул.

– Красивый арт-объект.

– Да, не всем он только понятен.

Посетитель оставил у кассы свои заказы, рюкзак и подошёл к стене, рассмаиривая пустоту словно под лупой. Как безумец он водил по дыре, раскрашил остатки глины. Существовал он так – пихал свой нос во все дизайнерские дела.

– А с этим можно работать, правда. Например сделать аквариумное окно, края украсить живой зеленью или расширить дыру, приладить витраж, – брови баристы возмущённо приподнялись, парень быстро шлёпнул что-то перед её носом и схватил за руку. – О, меня зовут Юрий Стрельников – архитектор-дизайнер. Возьмите визитку, позвоните как будет время и мы с вами обязательно что-нибудь придумаем, – он пожал руку девушке, увидел её смягчённый под натиском его улыбки взгляд, она кивнула, будто что-то обещая, и странный парень ушёл. Они больше никогда не встретятся.

Ему никто не перезвонит.

Курьер, найдя минуту свободного времени в часах, кидался в поисках новой жизни. Лучшей. Он заходил в офисы и, отдавая заказ, осматривался по сторонам и заключал – «здание тектонически неправильно выстроено. Один шквалистый ветер и окна трещинами пойдут». В каждом кафе им были оставлены визитки, которые он старательно писал от руки. Иногда оставлял в одних и тех же местах по несколько раз. Он отметал понимание мегаполиса, конкурентности и тот факт, что просто так даже тучи нынче вряд ли разойдутся. Но тихонько верил (два часа в день) что ему может, наконец, просто так и повезёт.

Об этом он думал ровно двадцать минут, пока шёл до здания с колоннами на входе. Прижимал ёмкости с напитками к себе и укрывал рукавами куртки от ветра. Повезёт. Там, на Никольской за столиком, вчера недовольная Татьяна, учуяв запах кофейных зерен, опускала глаза, морщилась как ребёнок, знавший запах горькой микстуры от кашля. И как она мякла, чертами лица становясь доброй души человеком от глотка чая. Она не нравилась ему. Как девушка, как женщина. Не вызывала влюблённости ни в коем качестве. Но Юра всё-таки ждал Татьяну у театрв и лицо его начинало встречать прохожих грустью. Площадь и спящий фонтан пустовали и у памятника Марксу через дорогу не видно знакомое пальто.

Курьер опустил голову, открыл крышку стаканчика с чаем, чтобы вылить его на асфальт, но за спиной кто-то громко кашлянул. Послышался скрип резины.

– Я всегда знала, что Москва – большая деревня, но что она ещё и маленькая – это открытие для меня, – пять оборотов колеса назад она ещё не была уверена что это ненормальный художник, ещё меньше она была уверена в том, что нужно подъехать к нему. Пообещала ведь себе – больше никаких психов и разговоров с незнакомцами. Совсем. Но пять оборотов колёс назад она решила, что они уже ходили в кафе, а значит, он не настолько незнаком.

Юра удивлённо улыбнулся.

– Привет. Уже узнаёшь меня? Мне приятно, – без церемоний он протянул девушке стаканчик её законного чая. – Это тебе. Ты здесь часами сидишь, а на дворе не месяц май.

– Я думала, что мы попрощались с тобой вчера. Навсегда, – она с подозрением в глазах сделала глоток напитка и сама себе призналась, что это то что было ей нужно прямо сейчас.

– И я так думал, но потом решил, что ты испугалась меня, почувствовал неприятное ощущение от этого и вот, я здесь.

– Исправляешь впечатление?

– Пытаюсь.

– Выходит так себе. Чай остыл и ты всё ещё похож на маньяка.

Таня достала пачку сигарет, задумчиво на неё посмотрела и, крутанув один раз в руке, переложила в другой карман. С прищуром посмотрела на Юру. Искренность. Она искала в зелёных глазах именно её и, кажется, находила. Вот там, чуть подальше от радужки зрачка.

– Да? Прости. Мы купим новый.

Она нагло усмехнулась, подмигнула, в конце концов прикусив зубами сигарету. Огонь, дымок и жест как будто запланированный очень давно. Смелый, расхлябанный. Девушка пустила порцию никотина в сторону парня и переместила свой задумчивый взгляд на восток, далеко за пределы привычного места дислокации. Со стороны театра вышла стайка высоких, стройных балерин и, держа в руках струящиеся ткани, направилась куда-то в сторону. Они беззаботно плыли по тротуару, тихонько посмеиваясь между собой и белые кружева в их руках были похожи на лебяжьи крылья.

Рука Татьяны застыла в воздухе. Она замерла взглядом на девушках и не смела дышать. Они были для неё сказкой. И это сразу понял Юра.

– Давно ты была внутри? – он скользнул глазами по профилю новой знакомой. Меланхолично она обратила взгляд на Большой театр и сделала сильную затяжку.

– Года два с половиной, – на удивление мягко ответила она. Но мрачность отчётливо слышилась в её словах.

Большой театр… Танцовщица смотрела на фасад и вместо колонн Бове видела железобетонный забор под амбарным замком. Не было ни греческих скульптур, ни колесницы Аполлона на самом верху. Ничего. Всё под запретом. Внутренним. Сердечным. И оставалось только стыдливо изредка подглядывать как из главного входа выходят балерины.

Юрв заговорил осторожно, скрытно.

– Я знаю что это. Примерно понимаю что ты чувствуешь, – он вмиг убрал со своего лица идиотскую полуулыбку. – Когда умерла моя бабушка, я не мог собрать силы в кулак, чтобы пройтись по улице, где она жила и, тем более, взглянуть на дом, где я жил вместе с ней. Она воспитывала меня. Ближе её у меня никого и не было всё детство. И её квартира, её комнаты были долгие годы и моими тоже. Там я пережил столько моментов… – Юра заметил, что Таня всматривалась в его лицо. Опять искала искренность. – После её смерти не мог представить, что в нашей квартире для меня нет места. Без неё. Меня знобило, тошнило и начинала болеть голова, когда я только видел верхушку той пятиэтажки – только вгляжусь между деревьев, а мне уже плохо. Ощущение – там закончилась моя жизнь, а что сейчас со мной происходит, не понятно.

Он смотрел на театр и видел как сейчас: трещины на старых оконных рамах, покосившийся забор возле клумб, занавески на первом этаже, которые не меняли никогда. Мальчика в зимней куртке охватило беспокойство. Из года в год Юра так и стоял, смотрел: как без него и бабушки не меняется совершенно ничего. Как в каждом кирпичном сантиметре застывает навечно его детство и присутствие родной, всегда близкой женщины.

– Что же ты сделал? – Таня спросила, не отрывая от него взгляд.

– Просто захотел. Открыл своим ключом подъезд. Позвонил в квартиру. Мне показалось, что сейчас бабуля откроет дверь, улыбнётся и пригласит посидеть, выпить чаю и поговорить. Я так уверено к этому шёл. Показалось даже, что учуял с лестницы запах любимой выпечки. Но в квартире уже жила новая семья, и мне осталось лишь извиниться, сказать, что ошибся и медленно спуститься во двор. А там, на лавочке у качели, я просидел ещё часа четыре. Счастливый, что, спустя шесть лет, смог вернуться назад – пересилить себя и сделать это. Затем приходить стал туда чаще. Легче, знаешь ли, подумать, что всё как прежде хорошо.

Глаза девушки провели зрительный маршрут от автомобильной стоянки до входа в театр, – вон в левом ряду пятая машина Лёши. И этот пятачок перед входом в цитадель русской культуры для неё больше, чем место встречи со странными людьми – тот самый дом, в котором Таню уже никто не ждал. Что-то общее возникло между двумя незнакомцами. Прожитое на черновую детство и юность. И оба они смотрели на реальную жизнь как на продолжительный сон. Надо проснуться, улыбнуться новому дню, но не находили слова для этого пробуждения. Точка соприкосновения неприятная – недоступность.

С Красной площади донёсся далёкий звон курантов.

– Как ты смотришь на то, чтоб подождать меня здесь десять минут, а потом двинуть гулять? – Юра посмотрел на экран телефона и с паникой заметил, что через пять минут нужно быть у клиента. Благо это было рядом. Не благо, что Таня не готова была к такому развитию событий.

– Смотрю отрицательно, но… – она протяжно вздохнула, прищурившись, —… ты же всё равно будешь ловить меня здесь завтра… Послезавтра…

– Вот и отлично! Пять минут. Только не уходи никуда.

Прытко Юрий убежал, выискивая в рюкзаке конверт для доставки. Пять минут, говоришь? В воздухе чиркнула зажигалка. Одна сигарета – это пять минут. Таня решила, что в пять минут парень не уложится и она быстро уедет отсюда в неприметную кофейню, где её ни по каким координатам не найти. А завтра можно остаться дома. Обмануть его ожидания. Хороший выбор. Нужный… Но непонятно кому. Её ведь, в самом деле, выводит из себя запертый квартирный воздух, круглосуточное одиночество, ограниченность. Последнее особенно доводило её до паники. Можно было найти прямо сейчас Лёшу, возвать к его совести и выманить в кино, но сегодня среда, он ни за что не согласится. День его расписан по минутам. Лёша пашет: с утра в балетном классе, в обед на съёмочной площадке рекламы, вечерами снова у балетного станка. На планы Танечки отдохнуть он обычно отвечал раздражительно и упрекал её в том, что она просто страдает дурью. «В нынешнем веке и для тебя можно найти работу. И отец тебе предлагал. Но нет. Ты выбрала не изменять балету. Так что не ной, пожалуйста» – в моменты своей острой усталости повторял танцор. А Таня и не ныла. Она лишь искала жизнь. Хоть немного похожую на прежнюю.

Девушка скинула с сигареты дым. Она могла бы настойчиво ожидать своего парня в коридорах театра, осматривать фотографии на стенах, пересекать коридорчики музея, коротать молчаливые часы (как брошенный ребёнок в театральном запахе), но на это Лёша строго говорил – «Тебе не положено там быть». И был в этом прав. С сигареты упала ещё одна порция пепла. Осталось две затяжки.

И кто это? Запыхаясь Юра прибежал к прежнему месту встречи, поправил причёску и наглухо застегнул куртку.

– Надеюсь ты.. ты не… фух, не скучала, – глаза его от встречного ветра покраснели, на лбу скопились капельки испарины и он бегал по своим делам как спринтер. Лишь бы Таню ещё успеть застать.

Она задумчиво посмотрела на парня.

– И где же ты был?

– Рабочие дела. Так, мелочь.

Таня улыбнулась, мотнув головой.

– Так может рабочие дела лучше, чем прогулка со мной?

Юра посмотрел в телефон. На сегодня обязательные заказы закончились. В заметках остались лишь адреса, далёкие от центрального округа Москвы, а в цифрах на часах осталось время, убить которое было не в чем. Так он решил.

– Мой рабочий день закончен на сегодня. Поэтому… Давай честно, тебе же нечем себя занять. Мне тоже. Тогда почему бы не прогуляться?

Почему бы не ответить ему что-то? Опытный путь показал, что на каждый аргумент художник Юрий найдёт контраргументов не меньше пяти. Он бьёт удобными картами, какие ничем не перебить. Его никак не перебить.

Девушка сжала губы, и резко развернув кресло, двинулась в сторону Лубянской площади.

– Тебе говорили, что наглость не украшает человека?

– Мне говорили, что наглость города берёт.

– И как успехи?

Юра быстро пошёл следом, стараясь не отставать ни на шаг.

– Думаю неплохо. Ты меня ещё не послала ни разу, значит, что-то я делаю правильно, – почти по углям следовал он, старательно подбирая слова. Страшно опасался, что может оступиться перед девушкой, которая в инвалидном кресле была вдвое уверенней, чем здоровый парень на здоровых ногах. Юра запнулся на ровном месте, обругал неровную плитку и снова поспешил за Таней, которая не останавливалась ни на секунду. – А кстати, мы там о чём закончили говорить? Ах, да, театр. Может, сходим как-нибудь?

Наконец она замерла, закинув голову назад.

– Серьёзно? Мы? Твоя наглость теряет берега, – её глаза сияли и непосредственностью, и злостью.

Юра наклонился поближе.

– Ну, а что: я в Большом не был никогда, ты, наверняка, уже забыла какой он изнутри. Неужели так нравится сидеть и облизываться, глядя как балерины ходят туда-сюда, а ты здесь, снаружи? Сидишь и ничего не делаешь.

Оцепенение. Скованность. Выпрями спину! Таня вытянула осанку, поджала губы и,обвинённая в бездействии, опустила голову.

– А я и не могу ничего делать, – она затихла ровно на столько, чтоб саму себя не услышать.

Юра легонько, успокатвающе коснулся её плеча. Да что ж за никчёмный кретин.

– Да я… Нет, прости, не так сказал.

– Мне нельзя туда. Не спрашивай почему: просто нельзя, – ответила Таня громко, тронувшись с места вперёд быстрее обычного.

– Хорошо. Не буду.

Они разошлись всего в несколько метров, но вдруг курьера кто-то быстро сбил с ног, зацепил ещё одного человека и с грубым выражением лица, поправив пальто, обернулся и прокричал:

– Смотреть надо, куда едешь, курица слепая.

Прохожие шли, не обращали внимания и быстро обступали вдруг преградившее путь инвалидное кресло. Они сдерживали себя, сжимали зубы, глубоко вздыхали. Ведь вроде стыдно будет, если такой скажешь, что она мешает под ногами. А вроде и смог кто-то. Совесть? Напросто браниться вслух мало у кого находилось времени.

А девушка расточительно не тратила время на обиды. Таня поморщилась, продолжая крепко управлять колёсами. Сколько ещё таких как тот прохожий придётся ей встретить? Вчера было четверо, позавчера двое. Их слишком много на неё одну, чтобы вслед ответить той же грубостью. Каждого не убедить в том, что она беззащитна. Глаза у Тани слегка задрожали. За что же, если она ничего не сделала никому?

Юра было дёрнулся догнать наглеца, но лёгкая хватка тонких пальцев остановила его.

– Не надо строить из себя рыцаря, он уже ушёл.

Юра выпрямился в полный рост одёргивая свою куртку, схватился за ручки кресла за спиной девушки и взял ровный курс сквозь людей. Он расправил гордо плечи. Пора было уже исправлять своё бездарное присутствие.

– Что… Что ты? Куда мы едем? – Таня хваталась за колёса, но была не в силах остановить их. Непривычно. Страшно. Что кто-то катит тебя вперёд по прямой.

– Мы ведь гуляем, так? Какой тогда смысл прогулок, если ты торопишься и вечно смотришь на дорогу, обращая внимание на всяких козлов?

Вот чёрт. В груди девушки заныла паника. Нет ничего ужасней, когда тебе пытаются помочь. Ей ведь сложно, она инвалид. Это было выше любых моральных сил – когда из тебя нарочито делают беспомощного. Её руки привыкли к тому, что из двадцати четырёх часов в сутки пятнадцать нужно крутить колёса. Из всех панических мыслей бывшая балерина оставила себе именно её, истину – слабой быть запрещено.

– Так, остановись, – Таня схватилась опять за колёса, но резина обожгла ладони.

Юра ловко объезжал ямы по тротуару.

– Я могу сбавить темп.

С креслом как с велосипедом – села и поехала сама.

– Нет, вообще остановись. Я сама.

Парень всё-таки остановился. Никто не заметит её свирепый взгляд. Его насмешливость. Что за манеры? Глупая помощь, нелепое сопротивление. В карих глазах девушки смешались боль, злоба и те самые маты, на которые специально нарывался парень. Зелёные глаза курьера, глубоко ввинченые в голову отвечали только нежным покоем. А она задыхалась, невнятно нашёптывая – «Кретин, дурака кусок, идиот».

Юра наклонился низко, обдав свои тёплым дыханием висок девушки.

– Ты замечала, что много всего пропускаешь, когда едешь сама? Контролируешь каждые полметра. Едешь, сгорбившись и опустив голову. Смотришь на асфальт и пометки на нём; ещё изредка на дорожные знаки. А как же жизнь, которая проходит мимо?

Так, это становится слишком. Таня соединила свои красные, обожжённые ладони. Крепко. Поверх ладоней художника.

– Мы с тобой практически не знакомы. Откуда тебе знать как и куда я смотрю?

– Мне хватило вчерашней поездки до кафе. Ты ни разу не подняла голову. И каждый метр горбишься.

Горбишься. А ты же балерина. Ровная спина, выворот колен и правильный изгиб руки – это твоё тело. Остальное – это не ты. Не Таня, не балерина.

Она крепко стиснула зубы, закинув голову назад.

– Сгорбившись, значит? Тогда смотри!

По возможности вытянув спину как шею жирафа, Таня как будто вдавила ногу в педаль авто и рванула вперёд. Псевдогонщица с закрытыми глазами лихо катила вперёд, а сердце её выпрыгивало. По узкому тротуару мелькали люди и было нечеловечески страшно наехать им на ноги. Но она ехала, всё быстрее удаляясь и удаляясь от парня из поезда. Так же всегда убегала от проблем в детстве: быстро, по узким коридорчикам в порванной пачке, – быстрее по пышным залам училища с разбитыми коленями, – с сильной тряской на каталке по больничным коридорам. Таня грузно дышала и веки её дрожали, когда ориентация в пространстве терялась. Секунда, другая и на непредвиденной кочке колёса сворачивают с маршрута на большой скорости. К проезжающим по дороге авто.

В голове метнулся страх и в один скачок Юра добежал до девушки, поймав в падении кресло. Всего пару сантиметров и асфальт. Ещё одна травма, трагедия.

Его встретили обиженные глаза. Неприятно падать. На виду у людей ловить косяк за косяком и быть последней неудачницей в таком обычном деле как передвижение по улице. Самоуверенность, смешанная со страхом.

– Давай не геройствовать. Нет, так нет, – Юра с досадой смотрел, как Таня поправляет ноги на подставке кресла и отряхивает ладони от грязи. – Извини, я просто…

– Хватит, – грубо она процедила сквозь зубы, стряхивая с колен несуществующую грязь, – твои частые извинения начинают действовать на нервы.

В висках пульсирует. Не смогла. Сделать обычной вещи и показать, что может быть живой, простой девушкой, с прежде ровной осанкой.

Героям быть героями не суждено.

Таня двинулась дальше, теряя силы на вдох. Свободный и спокойный. Не должен продолжаться этот день. С ним, рядом. С каким-то действительно ненормальным парнем, что так просто берёт её на понт. Гад.

– Не надо больше ходить за мной. Не надо ждать меня на площади. Ты извинился, я услышала. Очистил совесть? Давай, чеши отсюда, – она стала похожа на тех дворовых девчонок, которых Юра, живя в Екатеринбурге, обходил стороной. Как же та девушка, выточенная скульпторами и фантазиями из их первой встречи? Лёгкая, скромная. Куда она потерялась? Истуканом юноша стоял на месте и видел, как и дворовая девчонка, находу, превращается в беспомощность: голова её опускалась всё ниже и ниже, плечи прятались и, в конце концов, исчезали. Как бы не старась взять гордость под контроль, а всё же Таня горбилась, через силу толкая саму себя вперёд. Неправильно. До него она всё это делала именно так.

– Обидно, наверное, когда ничего плохого не сделал человеку, а он уже ненавидит тебя. Давай вместе будем ненавидеть таких людей. Начнём с меня. Я тоже себя ненавижу, – он догнал её, замерев в полуметре, чтобы было трудно наехать колёсами него.

– Там пешеходный переход далеко, устанешь. Поехали в другую сторону, – Юра говорил громко, но в ответ не слышал ничего. – Там впереди кафе, я приглашаю на обед. Ты же скоро замёрзнешь, Таня, – он воскликнул ещё громче, когда девушка норовила затеряться в толпе.

– Как вы себя ведёте, молодой человек?! Разорался как Шаляпин на покосе, – кто-то возмутился за спиной курьера, но ему было всё равно. Успеть бы не потерять её из виду. Опять.

Таня остановилась возле перекрёстка. Нужно прибавить шаг. Должно быть громче и сильнее.

– Мы не можем так просто прервать наше знакомство, Таня. Кстати, ты тогда в поезде оставила платок. Может заберёшь?

Девушка не реагировала и уже медленней двигалась дальше. До перехода ей оставалось десять с половиной шагов.

– Хорошо, давай будем просто говорить, о чём хочешь ты. О балете например.

Загорелся зелёный свет на светофоре и люди поспешили вперёд. Кроме Тани. Она закрыла глаза, слыша последний выкрик в голове эхом. О балете… О её умершей части жизни. То, о чём с её же позволения никто никогда не спросит. Просто потому, что не интересно. Никому.

Могло ли быть интересно ему?

Светофор загорелся красным и резко Таня развернулась обратно. Перед самым носом Юры. Она тяжело дышала, обращая спокойствие в быструю злость. И как могла отворачивалась от разговора, но глаза всё равно косили в сторону наглеца.

– О балете? Что ты можешь не знать о балете?

Парень напрягся, спрятав руки за спину.

– Я ничего не знаю о балете. И ничего не знаю о тебе. Давай познакомимся? Ты со мной, а я с балетом.

Ветер сильный подул с запада и заставил девушку наклонится вниз. Укутать длинную шею в шарф, убирая с глаз мешавшие пряди волос. Она мило строила из себя сильную женщину и так же мило становилась обычной девочкой, которую двадцать минут назад случайный Юра хотел спасти от всего, а теперь он же смотрит изучающе, наклонив голову на бок.

Таня остывала, становилась мягче взглядом и теплее голосом.

– Ты там про платок что-то орал. Покажи.

Быстро художник нырнул рукой в карман рюкзака и вынул ткань, свёрнутую в десять раз: старые, затёртые узоры, застиранный орнамент, края заштопаны не в первый раз. И в глазах танцовщицы появляется трогательная детская нежность. Щёлк. И ей уже не за что злиться.

В руках парень держал дорогую вещь из её детства.

– Спасибо, – она робко выдохнула, спрятав платок между сжатых пальцев. Прижала к себе и от обиды крепко закрыла глаза. Чуть-чуть не потеряла связь с самым лучшим воспоминанием из своей жизни – мамин платок, которым она всегда утирала Танечке носик. С рождения и до семи лет. Один и тот же старенький платок.

Взгляд её строго устремился на парня и его зелёные глаза в ответ проявили испуг.

– Пошёл я на хер, да?

– Нет. Ты там про балет что-то спрашивал или мне показалось?

Они пошли неведомо куда. Юра учился понимать две вещи в этой прогулке: безопасность и балет. Он подбегал к Тане поближе, когда она норовила по скользким дорожкам съехать к дороге, и с ученическим любопытством выслушивал курс лекции – «что такое либретто». Таня училась вспоминать балет, как будто он был вчера. И завтра тоже будет: просыпаться в шесть утра, бежать самой первой в балетный класс, на уроках в обычной школе и дома, ночью, думать только о новых разученых элементах. Она любила примерять новые пуанты, пачки и знала, что боль бывает приятной, когда танец получается. Тогда её колени разбиты не зря, плечи ноют не напрасно и считать не надо, нет, сколько слёз она выплакала, оттачивая один и тот же поворот на месте. Она рассказывала и вспоминала как увидела своего Лёшу на сцене и влюбилась, – он исполнял партию принца на конкурсе в Польше, а Таня была Золушкой. Его лёгкость, парящие прыжки, целеустремлённый взгляд… Ей было суждено его полюбить и запомнить навсегда именно таким.

– А каким бы я мог стать персонажем балета? – почесав затылок вопрошал Юра, пряча глаза от слепящего солнца.

– Меркуцио из «Ромео и Джульетта»: безрассудный и дурной, – отвечала Татьяна, напевая себе под нос мелодию из балета.

– Подожди, подожди, это меня в конце убьют? Ну, спасибо. Заслужил, да.

– В любой трагической истории мало, кто выживает. А если и выживает, то только физически, а душой…

Парень махнул рукой, отгоняя выводы прочь от себя.

– Начинается. Так, чтобы меня повысили, нам надо срочно найти кафе, – он забылся, взялся за ручки инвалидного кресла, но, усмирённый взглядом воинствующей Джульетты, быстро их отпустил. Этот парень, что он такое, если сохранил то, что дорого ей? Мог не увидеть обычный платок, оставить его, выбросить. Но он помнил и, кажется, все попытки увидеть Таню так и носил его в своём рюкзаке. Юра мог отвалиться как банный лист, но не отлипал, взахлёб закидывая одним за другим вопросами. Он заказывал два глинтвейна в сквере и Таня не могла ему возразить. В болтовне о балете она забывала, что надо быть с художником резкой.

Два часа скитаний незнакомцев закончились на Театральной площади. Финиш спонтанной прогулки. Юра поглядывал на часы и мельком изучал стройный ряд гневных сообщений на экране телефона от начальства, где среди прочего светилось одно привычное – «Стрельников, соскучилась. Очень. Позвони вечером». Ему останутся на остаток дня рюкзак, невыполненная за сегодня работа, а теперь и чей-то милый голос в трубке перед сном. Всё это было там, за пределом, забором, стеной, а здесь, в круговом периметре светлого неба и безлюдной площади, оставалась девушка.

– Мы встретимся завтра? – скромно произнёс парень, держа руки в карманах куртки. Изредка он сжимал пальцы в кулаки, когда ждал ответа от балерины.

– Встретимся? Зачем? – Таня спокойно пожала плечами и опять ткнулась в телефон. Встретимся, отличный план, чтобы говорить ни о чём, вести лекции на тему искусства и спросить интересное только под конец встречи. Знакомая история. Очень редко заканчивается удачей.

– Да просто так. Ещё один день неплохо провести. В компании друг друга. Ты же… Всегда здесь сидишь одна, верно?

Таня усмехнулась. Какая обидная наблюдательность. Она отвела глаза, чтобы спрятать неприязнь в рекламных щитах. Удивится её сегодняшний экскурсовод, но раньше, до него, ей не доводилось волноваться о том, что здесь, в своём мирке, она сидит всегда одна. Теперь волнение.

Горе художник поёжился от того, как же быстро опять стало прохладно. Между ними.

– Вообще люблю общение и знакомства. Я… Парень общительный, так, на будущее. И в этом плане для меня ты – необычный человек. В том смысле что… Никогда не был знаком с балериной. Да, вот так всё просто и примитивно.

Необычный. Человек. Таня знала, что скрыто за этой фразой. Необычно, правда, встретить на улице молодую девушку в инвалидном кресле, которая в недавнем прошлом танцевала.

Танцевала. А как ты это делала?

Обмануться бывает чаще приятно. Почему бы да. Таня смотрела на то, как между пальцев тлеет сигарета, а на неё направлен заинтересованный взгляд. Ты танцевала, да расскажи об этом.

Обман иллюзией прекрасен. И, вытянув руку на прощание, танцовщица гордо ответила:

– Хорошо. Я согласна встретиться опять. На Тверском бульваре.

Они синхронно улыбнулись, случайно, конечно, и совершенно специально в руках курьера оказался клочок бумаги из блокнота. Быстрым почерком он набросал одиннадцать своих цифр.

– Напиши мне, если вдруг, передумаешь.

Таня скомкала клочок бумаги в карман куртки и, глядя стёртым взглядом, сказала обычное «счастливо».

Обещать было нечего.

И в этот раз Стрельникову удалось заметить, как медленно она удаляется: неподвижные ровные плечи, гордая осанка Одиллии, неспешное движение порядком потёртых колёс и заметно, очень чётко видно – Таня едет вперёд, не опуская головы. Совсем. Она порывается обернуться назад, махнуть рукой на прощание, но из воспитанности не делает этого. Юра улыбнулся. Она строгая, очень даже, но когда ей надоедает быть такой, не собой, превращается в ту самую смешную девочку из балетной школы. Которую ему захотелось узнать.

На стоянке уже ждал Алексей. Он сжимал крепко руль и наблюдал усталым взглядом, как Таня лавирует между оставшимися машинами и людьми. Он гордо дождётся её, усадит небрежно на переднее сиденье и не позволит себя поцеловать. Не злой, не уставший, а просто тяжёлое и привычное уже «не надо» прозвучит в душном воздухе.

Пристегнувшись, Таня коснулась щеки своего танцора.

– Я соскучилась.

В ответ он усмехнулся, круто сворачивая на дорогу.

– Пару часов прошло.

– Мне и минуты без тебя очень много. Как ты?

– Хорошо.

– На этот раз балетмейстер заметил твои старания?

– Да.

– Что говорит?

Включив третью скорость, Алексей в такт попсовой песенке весело отбивает бит пальцами по обивке. Наклонив голову на бок дышит так, что этого не видно, не слышно.

– Давай потом поговорим. Ах да, пока не забыл, сегодня дома не ночую, не жди.

Таня посмотрела в окно. Высокая скорость и всё, что пролетает мимо прямо сейчас, начинает сваливаться в тёмную дыру, а слова, те самые слова, звучат как удар мяча о бетонную стену. Потупив взгляд она прикусит сильно нижнюю губу. Хотела спросить простое «почему?», но этот момент всегда опускала потому как знала – Лёша ничего не скажет. Покрепче зажмёт руль, вдавив ногу в «газ» сделает радио погромче и всё. Теперь ему и, правда, хорошо. Сейчас хорошо, когда опять можно помолчать.

Простая фраза «ночевать не буду» дёргала Таню за брови, губы, скулы и физически меняла настрой. Руки искали тепла или тихого места. Если бы только она тоже могла работать, Лёша был бы ночами рядом, в постели. Как и должно это быть.

Авто уже почти свернуло в район, где жила пара, как в кармане под пальцами зашуршал лист. Неровно вырванный клочок. Синие чернила. Номер. Аккуратно сложен в шесть частей. Лежит точно там же, где и маленький платочек из детства. Открывая изгиб за изгибом стоит подумать – «написать, не написать?». Гадать известной дорожкой. Машина сбавляла скорость. Перед карими пустыми глазами за стеклом убегает Проспект Мира, белоснежный забор нелюбимой больницы и очень близко окна карикатурной квартиры. Написать? Не написать?

– Завтра не знаю, утром вернусь ли или поеду сразу в театр. Может поеду к родителям. Может и вернусь. Не знаю, – мимолётно танцор посмотрел как раскрывается клочок бумаги в руках любимой.

И так она украдкой, будто списывая контрольную по физике, наспех забивая телефон в мессенджер, пишет обычное, простое, механическое. Озлобленное:

«Я не передумала. Завтра встретимся на Тверской».

Приятное.

Для Юры.

Авто свернуло во двор, а чья-то входная дверь с тяжестью открылась. На пол в прихожей небрежно был скинут рюкзак. Юра вздохнул и, не включая свет, прошёл по мрачному коридору вглубь квартиры – путь в один маленький шаг. Можно теперь отдохнуть. Осталось из головы убрать сообщение директора:

«Стрельников, ты получаешь ещё один штраф и последнее предупреждение. Следующий отгул и увольняю».

На кухне загорелся свет, спускаясь на пол из-под абажура старой советской люстры. Через два оборота вокруг оси, в вечернем мраке, располагалась единственная маленькая комната. Уютный жилой угол: у окна стол заброшен бумагами, карандашами, линейками и красками. Бесконечная инсталляция «Хлам», где в её недрах запрятаны чертежи и портреты.

Скрипнуло окно и курьер опустился на стул, закрыв усталые глаза. Наверное ему, как образцовому художнику, немного архитектору ночами стоило под уличный шум создавать шедевры или около того, но парень не брался всерьёз за эту историю вот уже три года. С тех пор, как закончил университет. Многочисленные картины и макеты никому не смогут принести пользы. Это будут убитые в пустую минуты. Иногда даже дни. И садился теперь Юра только лишь затем за свой стол, чтобы говорить по телефону и крутить между пальцев карандаш. На каждом повороте он улыбался и проводил ладонью по хаотичным бумагам как по чьей-то голой спине. Это она перед его глазами, та с которой он говорил вечерами. Любимый и иногда нежный голос. Чаще уставший и обиженный. Но ведь любимый.

– Ты обещал приехать на восьмое марта, почему теперь нет? – любимая душа художника Майя сидела в позе лотоса на кровати, неловко держа плечом трубку телефона. Перед ней валялся смятый выпуск екатеринбургской газеты, на которой сушились покрашенные баллончиком кроссовки.

– Я проштрафился. И теперь на меня повесили кучу работы. Сейчас без выходных, – грузно вздыхал парень, запуская пальцы в волосы. А в трубке звучало обидчивое мычание.

– Как проштрафился? Почему? Зачем ты это сделал? Ты не скучаешь по мне, раз позволяешь косячить и не приезжать на праздники?

Горькая улыбка в ответ. Любить на расстоянии было странно, но не тяжело. Екатеринбург – Москва. Они быстро научились так жить: говорить нечасто, встречаться по праздникам, обмениваться подарками через «Почту России». И иногда Юра представлял, что его девушка в долгой-долгой командировке. Особых жизненных талантов у Майи не было по московским меркам – работала продавщицей нижнего белья в Еквтеринбурге. И это отлично понимал Юра. Зато у неё было страстное рвение к красивой жизни. Но таланта обеспечить эту жизнь не было у Юры.

– Дадут выходной, ты приедешь ко мне сама, – не задумываясь, Юрий сделал два взмаха карандашом по бумаге и линии напомнили ему разрез карих глаз.

– Сама я могу и без тебя отдохнуть, – Майя обижено делала долгие паузы и после них всегда хотела одного – поскорее завершить вызов. – Ладно, я спать, мне бутик открывать в ыосемь утра.

Юра глянул на время. Десять. Всего лишь десять вечера. А рядом, на циферблате, зарубка маркером – «+2 часа».

– Постоянно забываю, что у вас уже ночь, – он задумчиво рисовал на бумаге тени век, маленькие чёрточки ресниц и быстро перешёл к начертанию строгих скул, которые от шарфика ему казались мягкими.

– Звонил бы почаще, помнил бы всегда. День и ночь, – гнусавый голос возвращал его к разговору, но он уже сжимал карандаш уаеренней и переходил на линии волос. Стоит сделать изгиб шеи и она будет узнаваема.

– У тебя ещё что-то? – сонный голос в трубке внушал обойтись без лишней болтовни напоследок.

Но так нельзя. Не по правилам. Сейчас Юра не скажет, а завтра Майя обидится, послезавтра трубку не возьмёт и затем перестанет читать его СМС.

Он сделал линию ещё, сдувая пыль с бумаги. Улыбается невольно и ведёт линию другим пальцем.

– Я люблю тебя. Вот и всё, – ласкающим голосом, похожим на шёпот, ответил он.

– Так просто?

– Да, незатейливо и так просто.

В конце концов Мая всегда проигрывала и сменяла тон нытика на влюблённую девочку, прижав телефон к себе поближе.

– Люблю. Крепких снов. И всё-таки ты… Приедешь ко мне?

– Да, сегодня же. Приснюсь.

Нарисую шею, ключицы. Карандашом, которым не пользовался два года. Растушую тени подушечками пальцев, чтобы они создавали продолжение тела. Наклоню лампу поближе к бумаге, полусонный добавлю к мыслям Тверской бульвар, чистые облака, поменяю серые цвета на яркие. Зафиксирую карандашом улыбку в три часа ночи и потом приснюсь. Обязательно.

Потом проснётся она. Откроет свои карие глаза. Привычно утром от неудобного положения тела болят мышцы. Руки, спина, шея. Всё, кроме ног. Непривычно другое. За дверью по коридору через твёрдые стены сочатся запахи кофе, слегка подгоревшего хлеба и яиц. Таня поднесла к лицу будильник. Семь тридцать утра. Плотно к кровати приставлено инвалидное кресло, окно приоткрыто и холодный воздух вместе с солнечными лучами в комнату забегает на секунду, растворяясь в тепле батарей.

Она сонно приподнялась, ощущая невозможную слабость в теле. Ещё не до конца проснулась.

– Лёш, ты дома?

С громким стуком что-то грохнуло на кухне. Во сколько он пришёл? Не знала, но могла наверняка угадать, что пару часов назад. В районе четырёх утра. Рядом постель была не смята. Значит, Лёша на диване спал. Нормальная реальность. Совсем такая же, как мешком завалиться в кресло. Десять минут Таня каждый день тратит на то, чтобы пристроить себя – собрать по частям на тесном сиденье. Поставить ноги на хлипкую подставку и, выруливая между окном и кроватью, отправиться умываться.

Из гостиной тихо звучала музыка. Попса, какую Лёша непрерывно слушает в машине. Между комнатами запах еды меняется на острый одеколон и яркий букет геля для душа.

– Доброе утро. Давно встал? – явившись на кухню, Таня проехала прямиком к холодильнику. Лёша был сильно занят. Кажется нарезанием овощей в контейнер для перекуса. Лучше не отвлекать.

– Не ложился. Привет.

Буркнет, бросит нож в мойку и быстро шагнёт обратно к столу. Обкусать сэндвич, черпнуть яичницу и глотнуть кофе. Быстрее испариться, пока не стало тесно. А ей бы всё одно по одному каждое утро – щёки его целовать, обнимать руки и с ложечки кормить, как маленького, сидя на его же коленях. Когда-то это нравилось Алексею, но теперь он вихрем проносился перед глазами, не позволяя и за руку себя взять. И всё-таки Таня смотрела ему в спину мечтательно, влюблённо и не просила большего.

Она, приняв полгода назад его упрёки о безработности, взялась за своё маленькое увлеченьице – кексы. Стряпать на заказ, продавать коробками. По старому бабушкиному рецепту. Кексы быстро превратились в торты, эклеры и весь ассортимент кулинарии, который девочкой Таня научилась стряпать. Делать что-нибудь. Умело. Просто. Ей нравилось суетится среди многочисленных приборов, греметь посудой. Делать, чтобы для самой себя казаться хотя бы на грамм живой. Занятой чем-то важным.

В маленькой кастрюле заходилась плитка шоколада. Закипала, выпаривая сладкий запах. Руки танцовщицы быстро, профессионально делали всё, чему она училась интуитивно. Словно балет творила из сладких десертов. Это оказалось несложно – спокойно соблюдая рецептуру превращать простые вещи в нечто вкусное, что немногие клиенты танцовщицы называют – «неповторимые шедевры».

Танцор навис над столом, разглядывая сахарные лепестки цветов на шоколадном бисквите.

– И что, во сколько кулинария откроется? – он язвительно и небрежно покрутил одну из роз в руках. Несерьёзная вещица, в особенности когда по указанию балетмейстера её нельзя.

Таня посмотрела вглубь голубых глаз и резво чмокнула парня. Наконец. Смогла дотянуться.

– Покупатель должен приехать через час, мне нужно вафли использовать и дольки…

Лёша уже и не слушал. Зевая он уходил в сторону. Пил кофе и молчал, гоняя свои мысли из угла в угол, как в пустом вагоне товарного поезда. Извивался в модельных позах, смотря из кухни в гостиную.

Услышав тишину, танцор зевнул, вставив обязательные слова:

– Тебя отвезти куда-нибудь?

Таня помешивала быстро в миске безе, думая над вопросом. Куда-то на Тверскую. «Встретимся в пять вечера» – висело в её телефоне СМС. Таня остановила вращение ложки в миске. Когда это успело случиться с ней? Кто-то ждёт.

– Ты разве не в театре сегодня? Мне в пять вечера нужно на Пушкинскую.

Парень пожал плечами.

– Там… – куда-то в даль растерянно он махнул, —… сдвинули репетицию. Перенесли на вечер. Съёмки у меня после обеда. Кстати, вернусь поздно.

– В восемь утра? – с долей отчаяния в голосе воскликнула Таня.

– Что? – он не услышал в ответ того, что она имела в виду.

Таня ответила тише. Уже то, что он точно услышал:

– Нет, ничего.

Она грубо втоптала крем ложкой в бисквит. Враньё. К этому легко привыкнуть, когда происходит регулярно. Обман на пустом месте без особых причин.

– А чем до вечера займёшься? Может вместе куда-нибудь сходим? – торт в руках бывшей балерины начинал постепенно принимать волшебные формы. Плавающие движения ножиком, лопаткой и вот – это уже готовый пейзаж с картин Айвазовского.

– Нет, сегодня не сходим. У меня сейчас тренировка, потом в училище мастер-класс, затем встреча с фотографом – это до шести, поужинаю в ресторане и репетировать, – Алексей нервно переодевался, переворошив весь шкаф. Иногда его звали на съёмки для рекламы и изредка на фотосессии. Ведь с такой фигурой грех не снять. Но глаза голубые врали. Неприкрыто и легко. – Какие планы у тебя? Что интересного на Пушкинской?

– Иду гулять.

Танцор исказился в театральном изумлении.

– М-м-м правда? С кем?

Он отлично знал, что чаще Таня проводит время в одиночестве. Точнее сказать – она всегда одна. И вопросы о её «прогулках» всегда задавались ради приличия.

– Встречаюсь с одним интересным парнем. Он художник. Будем гулять и пить кофе, – игривый взгляд Татьяны Лёша не оценил и нахмурил лоб.

– Я его знаю?

– М-м-м вряд ли. Нет, точно не знаешь, – она язвительно улыбнулась.

– Познакомить не хочешь?

– Зачем?

– Ну, ты моя девушка, могу я знать с какими ты парнями дружишь?

– Нет. Это не обязательно. Я же не знаю с какими примами дружишь ты.

Лёша фыркнул, двинувшись обратно в комнату.

– Малышка, всех балерин из театра ты прекрасно знаешь.

Таня пожала плечами. Действительно знает. Но это были не они, с кем свободные минуты проводит её парень. К слову, он до сих пор не всех своих коллег знал по именам. И не всем говорил «привет», приходя на репетиции. Он был ровно так же холоден в театре, как и в ревности. Безразличен. Пуст и закрыт. И ни единого больше слова не скажет о том, где и действительно с кем крутит знакомства Таня. Это не его дело.

Его дело одеться максимально привлекательно. Из сотни белых, чёрных и синих рубашек надеть ту, которая лучше обтянет его плечи и прочертит линию талии. Сделать лучший выбор в запонках, брюках и туфлях.

Там художник, понимаешь? Какой-то художник гуляет со мной.

Лёша выйдет стремительно из комнаты. Поправит у зеркала пряжку на ремне, сделает пару глубоких вдохов.

– Боже, парень, ты просто секс. И как же мне с тобой повезло. Раздевайся, останемся дома, расстелем плед на полу… – он почти целовал отражение своё, понижал голос и по ровной линеечке поправлял воротник. – Ты прекрасен как вся московская архитектура. Милый, это преступление быть таким лучшим, – Алексей никак не мог уняться. Всё это должна говорить Таня при каждом взгляде на своего Короля лебединых сердец, но речь и в его собственном исполнении была что водка с ликёром: сначала холодно и сексуально, а потом горячо и мягко.

Таня говорила, только вот Лёша предпочитал её не слышать.

В дверь позвонили и девушка с счастьем на лице стала упаковывать своё творение в коробку.

– Борисов-Нарциссов, открой дверь. Это ко мне.

Он хлопнул ладонью по двери и грубо пробурчал:

– Я живу в ссаной коммуналке! Проходной двор!

Всегда, открывая двери, Лёша устраивает бедным покупателям мини-спектакль: злобно вздыхает, презренно окидывает солидного мужчину с ног до головы и по-старчески воскликнув «о господи» уходит. Смешно, но осадок оставляет. Как и хотел.

А она остаётся, отыскивать на лице покупателей следы благодарностей. Тане редко приходило на ум пересчитать деньги, которые дают. Это было напрасно. Её мерилом была радость на лицах людей и робкое «спасибо». Девочкой её учили радовать людей за даром. Ведь это люди, а ты танцуешь для их счастья. Установки детства она пронесла и в новую, непростую жизнь.

Когда осталась одна, Таня быстро подъехала к окну, чтоб увидеть как с автостоянки выруливает Лёша. Она вздохнула, прижала свои руки к груди крепко-крепко и, сомкнув веки. Пускай он не лихачит на дороге, молю.

***

В четыре часа по полудню Пушкинская площадь была почти нелюдима. Пустой сквер, сомневающееся солнце спрятанно под серым небом и два пассажира, вышедшие с разных сторон: блестящего на солнце BMW и станции метро. Две точки из школьной программы, А и Б, движение коих происходило с одинаковой скоростью.

Юра с улыбкой поздоровался с Таней и заметил, что она, как и в первую встречу, оказалась слишком строга. Смотрела по сторонам. В желании найти предлог уйти. Передумала. Точно. Перепутала «не встретимся» с «да, почему бы и нет».

– Знаешь, а мне больше нравится, когда ты улыбаешься, – парень подмигнул, стараясь быть похожим на тех, кто безоговорочно вызывает впечатление невинных мальчиков с чистыми помыслами.

– Да неужели? Уже условия диктуешь. Это интересно. Что дальше: будешь мне рассказывать как одеваться? Что пить и во сколько на улицу выходить? – Таня не заметила собственную грубость, не выезжая из утреннего состояния. А Лёша ведь даже напоследок ничего не сказал, не поцеловал. Она так хотела его снова приобнять, подарить себя на пару минут. Куда он испраряется, когда они оказываются наедине? Почему это какой-то пацан в клетчатой рубашке уводит правила жизни Алексея: гуляет, заботится, шутит. Почему он, чёрт возьми?

– Если ты передумала видеться, то могла бы просто написать. Я понятливый, – курьер понурил голову и зашуршал льдинкам лужи, перед тем как уйти. Сегодня он предусмотрел свой внешний вид (оставил рабочую толстовку и бейсболку в офисе), заменил зимнюю куртку на осеннюю (так лучше: видно стройность его фигуры) и почти зашёл в парикмахерскую, но время неумолимо поджимало. А она сидела напротив, отвернув от него голову и ничего не говорила. Да, надо было рассудить верно, что у неё парень, строгое балетное воспитание и даже дурака ради она не будет слоняться в компании парня, которого так до сих пор по имени ни разу не назвала. Стойко Юра принял эти правила чужой жизни и развернулся уйти. И лишнего лучше не говорить.

А что останется ей, если он сейчас уйдёт? Пустые опасные улицы, одинокие квартирные стены и безрезультатные попытки продать хоть один несчастный торт. Завтра всё заново. По накатанной схеме и так дойдёт до старости, если Таня не сойдёт с ума. Она смотрела в спину художника. Уходит, как он красиво уходит. По-настоящему мужской широкий шаг, но с малой долей вальяжности. Пластично его плечи пляшут и на всю Пушкинскую площадь слышен несёлый свист.

– Юра, подожди, – наконец Таня нагнала его и схватила за руку, слегка улыбнулась. – Не передумала, давай гулять.

Мокрый, порой скользкий март правил на улицах столицы. Давай гулять, знакомиться и говорить друг с другом, будто бы знакомы несколько десятков лет, но просто позабыли об этом. Давай опять упрекать в чём-то друг друга, ведь это нравится. Юра шёл спиной к Тане и собирал по бульвару все лужи, вслух отчитывая каждое современное здание.

– Нет, подумай: здесь, в центре города, скрыто столько творческого порыва, красоты и качества, а потом ты выходишь к зданию ТАСС и там это чудовище с аквариумом вместо окон.

Она только кивала и поддакивала в ответ, не мысля совершенно ничего в архитектуре. Таня выдыхала табачный дым и, глядя на спутника, мысленно из своего словарного запаса подбирала ему прилагательные. Легкомысленный. Несерьёзный. Наивный. Простодушный. Болтливый. Другой.

Он был для неё тем типом мужчин, которых видишь, засматриваешься на них, но знаешь, что вы две разные вселенные – ты тихая, а он дурной. В детстве Таня выбегала на балкон посмотреть на таких мальчишек. Они всегда были где-то далеко от неё. Окружали Танечку всегда мальчики изящных манер, коровьих выражений в глазах и изящных походок. Да, они мальчики, но вряд ли в балетной школе их можно было увидеть с фингалами, с разбитыми коленками и орущими матом на всю округу. О них нельзя было сказать – «мыслями он ещё ветреный ребёнок и повзрослеет только к сорока». Все танцоры взрослели рано. Некогда быть ребёнком, нужно ловить славу за хвост. За место в первой линии только книги, музыка, танцы. Никто за руку в эту линию не приведёт. Мальчик сам. Девочка сама. Не тратить время на игрушки. Пренебрегать драками. Всё сам. С утра до вечера выворачивать колени. Растягивать ступни. Выгибать спину.

Теперь он. Стоял напротив Тани и, выгибая брови дугой, сжимал губы так, что их уже совсем не было на его лице. Совсем как у Тани в постоянные моменты её надменности.

Она это понимала, поэтому всё больше хмурила брови.

– Ты что делаешь?

Юра расслабил мышцы лица, снова обратившись в сплошную психопатию.

– Я хочу, чтоб ты улыбалась мне.

Таня поморщилась.

– Ха! Мне… Зачем тебе моя улыбка?

Юра сделал руки уголком, заключив в кадр прекрасное лицо незнакомки.

– А может хочу её изобразить на бумаге.

Таня объехала парня кругом. Забавно, что в современном мире ещё находятся те, кто привлекает вниманиее кисточкой и краской. Всё это что-то из позапрошлого века.

– Я думала художникам на это должно фантазии хватать.

– Всё верно. Но я предпочитаю смотреть на людей. Это куда интересней, – Юра приблизил свои руки к личику балерины, прищурил один глаз, рисуя фантазией её другой, настоящий образ. Но вот в нём как будто её особенности лица отсутствовали. – Мне нужна лишь одна улыбка, всего одна.

И Таня больше не улыбалсь совсем.

Всё же Юра искал её. По брусчатке на Большой Никитской он следил, чтобы колёса кресла стучали равномерно и легонько брался за ручки кресла на всяких светофорах. Только бы Таня не заметила. А ближе к закату они оказались у театра на Бронной, куда зрители после трудовых будней спешили на спектакль с букетами цветов. Таня, внезапно остановившись, через дорогу наблюдала за цветочным потоком. Разглядел. Только теперь в сумрачном темноватом свете Юра видел её еле заметную улыбку. И восторг. Одними лишь глазами она говорила всё, о чём мыслила – «я мечтала, что буду возвращаться домой с такими же охапками цветов. Выбегать из театра и ловить восторги людей. Буду видеть их лица на своих танцах, слёзы на моих пережеванческих партиях. Я верила, что так оно и будет». Но её счастье исчезало, как только зрители заходили в театр, а в телефоне её мелькало пустое, безликое сообщение: «освободился. У меня есть два часа, чтобы отвезти тебя домой».

Но её улыбка – от жизни, от мечты, от первого тёплого воздуха – она запомнилась курьеру. Вечером, по привычке открыв окно, парень сел за стол. В зрачках его мелькнуло лёгкое безумие. Она на прощание не сказала «счастливо», вместо неё это сделал он. Юра постучал грифелем по бумаге и, закусив губами письменную принадлежность, вытянул руку перед собой. Было необычно для него самого, но разум помнил сколько точно раз Таня улыбнулась за всё это время. Раз, два… Он перевёл взгляд на подоконник, воображая, что тенью от фонаря она сидит там и точно так же, вытянув руку вперёд, считает вместе с ним.

– Ладно, ты прав. Это было семь раз.

Грифель карандаша чиркает как спичка по бумаге. Нижняя линия. Плавная. Фантазия, говорите? Юра низко наклонился к бумаге, оставляя на прорисованном контуре своё дыхание. Бережное скольжение тенями внутри и вот они уже в миллиметре от него оживают. Чьи-то губы. А дальше новые линии. Щёки, скулы, нос. Его начинала страшно затягивать её колючесть. Две дуги снова сходятся в губы. В минутах прогулки Юра забывал о том, что она в инвалидном кресле и способна на немногое, но ещё чаще он забывал, что не замечает этого. Он водил по бумаге следы, забывая хоть раз моргнуть или убрать чёлку с глаз. Всё пустячно.

И когда курьер очнулся, прижавшись щекой к бумаге, повсюду были разрисованны те самые губы в семи вариантах улыбки и часы показывали четыре часа ночи. Сонно Юра взглянул на свою работу, потрепал себя за волосы и с глупым счастьем на лице уснул дальше. Всё там же. Это было забытое им счастье: в кого-то всматриваться, портить бумагу не помня себя, вместо сна только рисовать и рисовать, пока не получится то, чего он хотел. А хотел не знал чего. Только облегчение от чего-то вдруг появлялось, когда Юрка смотрел на свои наброски и думал – «нравится».

Эти губы мне нравятся.

На бумаге, в мыслях, в жизни.

Глава 4

Какое сегодня число или месяц? Стрельников не знал. Он развёс до обеда все срочные заказы, переоделся незаметно для всех в офисе и помчался на Никитский бульвар. Погода стояла свежая, наконец-то весенняя и сегодня ему с Таней гулять до Арбата. Она предложила. Взяла и просто написала об этом первая.

– Ну как поживает моя улыбка на твоём холсте? – вместо «здравствуй» спросила девушка при встречи, заставив художника сконфузиться. Он отшутился, что муза его покинула и ощутил острую нехватку сознаться ей, что никакой Юра не художник, а мальчик на побегушках у всей Москвы. Так, по крайней мере, ему казалось честным. Вчера Таня уже имела неосторожность сознаться в своей грешности.

– Я в шестнадцать лет перестала любить балет. Я его призерала. Ненавидела. Меня тянул мир мюзиклов и кино. Лёша сказал, это дело более прибыльное и успешное. Я повелась и меня едва не отчислили из хореографического училища, – она бросила вопрошающий взгляд на парня, зажав меж пальцев сигарету и, когда поймала во взгляде его неодобрение, вернула сигарету в коробок и виновато опустила голову. – Правда потом всё таки меня отстранили потому что танцевать я не могу больше… Как видишь.

И сейчас, на заявление Юрия, что он простой курьер, Таня оживилась, засмеялась и, гордо посмотрев на него, сказала:

– Значит, мы с тобой оба бесполезно прожили детство. И во сколько лет ты бросил художественую школу? – она задумчиво повернула колёса, стараясь почти не держаться за них, чтобы не испачкать ладони.

– Ни во сколько. Бакалавр архитектурного института, четыре года отпахал.

– Вау. А я думала у нас с тобой есть что-то общее, – когда она удивлённо вздёрнула бровями, Юра понял, что ему стоило соврать. Чтобы Таня была рада случайному совпадению их разрушенной судьбы.

Юра остановился у зеркальной витрины кофейни и кивнул спутнице.

– Ну как же, смотри: два непризнаных гения.

Девушка всмотрелась в разводы от грязи на стекле, похожие на фальшивое зеркало. Хорошая фальшь. Не моргая она подняла глаза на отражение курьера. Увидела первый раз за их встречи глубокие зелёные глаза, неровную рваную чёлку, скрывающую волевые брови и острый, почему-то смешной кончик носа и незаметную, более смешную для неё ямку на подбородке. А ещё мощная шея, почти такая же длинная как у Лёши. В Юре было родное, простое для неё. Как хорошо, действительно хорошо, что он просто курьер. Иначе ей бы стало действительно стыдно, что на его фоне она из себя ничего не может представлять.

Арбат заканчивался, снова повторялся другой стороной, где развернулась уличная ярмарка и кинотеатр «Октябрь», где кто-то суетился у входа ради премьеры какого-то нового провала российского кино. Двое молодых людей можно было застать где-то неподалёку в рассказах об одинаковом детстве: прилежно одетую в платьице и с косичками Таню на набережной Невы и скромного Юру с копной густых волос в белой рубашке на диване у стены с ковром за юбилейным бабушкиным столом. Таню папа всегда садил на шею, чтобы она увидела из сотен людей проплывающие Алые паруса. Юра подкладывал как можно больше подушек, чтобы за столом казаться выше и наливал яблочный сок в громадный бокал. Они говорили эти глупости из жизни сами не зная зачем. Продлить встречи? Убить время? Понравиться друг другу? Странные способы, трудный переход на лёгкость.

Она нужна было ему. Как воздух. Как вдохновение. То время, часы, прогулки. В разговорах с Майей этого не было давно. Юра после работы звонил ей, упрашивал приехать на восьмое марта, уже почти оплатил билеты на самолёт, но Майя своенравно цедила сквозь зубы «не хочу» и бросала трубку. После праздников Юра звал её снова к себе, умолял и долго составлял перечень концертов, куда они могут пойти, но она просила больше не издеваться над ней и начинала это делать сама: в Екатеринбург его обратно не звала, в Москву переезжать не хотела и с неприятной злобой отвечала на его «люблю», – «Будь ты рядом я бы ответила взаимностью».

Юра уставал любить Майю и отдыхал на работе. А теперь и на прогулках. Он видел заново Москву и, чтобы не казаться дураком, перелистывал учебники архитектуры, а затем в образе слишком вольного рассказчика декларировал параграфы о перестройке белокаменной в готическую архитектуру. Он на Таню, точнее её увлечённость его рассказами смотрел и видел, что нет, всё же он не пуст как думал, разъезжая в поисках работы, ранее. Он кто-то есть. Он что-то значит.

И до него тянулась балерина вечерами. Таня куталась в шерстяное одеяло и уединялась на балконе, подальше от Лёшиных репетиций – поближе к чьим-то знаниям. Она, девочка с детства пропитанная классической музыкой, романтическими сказками, театром и атласными занавесками кулис, для себя не знала живописи, архитектуры и на вопросы Юры – «надеюсь, я не скучно рассказываю», могла лишь томно моргать глазами. Не скучно, она ничего в этом не понимала. Потеплее девушка куталась в оделяло, смотрела в телефоне краткую историю Москвы и её улиц. От Тверской на Триумфальную. Пешком. Сколько времени пройти? Что она может сказать? Тщательно Таня читала исторические заметки из блогов и книг, потеряла счёт времени и всё, что вспоминала между строк – это зелёные глаза. Цвет. Яркий. Контрастирующий с серыми оттенками неба.

Но что если это всё обманка? Он – обман и скоро надоест. Она ему. Юрию. Как уже успела надоесть другому. Таня прикрыла балконную дверь, постаравшись въехать очень тихо в мега малую сцену мега малого театра (гостиную), где от одного угла до другого Лёша растягивал свои отточенные движения. В такт его бёдер ниже талии покачивалась резинка от белья, поскрипывала, плотно прилегающая к ступням, балетная обувь и две дорожки пота сверкали на его спине. Таня отвела глаза и сглотнула.

– Помнишь, Григорий Степанович говорил, что репетировать нужно одетым? – хотела подъехать поближе, коснуться губами его сильных рук, но хватило её только на скромную улыбнку. Холодная и горячая кожа танцора, на груди его красные пятна от разогревшихся мышц, а в голубых глазах покой и вот-вот, сделав что-то неправильно, Таня может разрушить этот безопасный вечер.

Лёша не взглянул на неё, продолжая прогибаться в спине.

– Вспомнила тоже маразматика. Посмотришь как я танцую связку?

Заезженная история, когда Алексей, потакая своим амбициям танцует то, что ему вряд ли дадут скоро – сольная партия Евгения Онегина. Отказов он не принимает, обрекая свою возлюбленную на роль судьи, в руках которой всегда должны быть лишь хорошие оценки.

Зазвучала музыка. Чайковский. Рёбра Татьяны сковало ледяной коркой. Она не могла смотреть на его танцы. Теперь ей чётко ясно, почему он сегодня в хорошем настроении. Опять, снова. Она опускает голову и видит только как ступни скользят не в такт по полу. Всё не то. Движения руками слабые, шаги неверные и мало для размаха, мало места вокруг. Паркет не тот, акустика другая и даже зеркальные стены в гостинной никак не спасут положение. Не спасёт и Таня. Она знает, что его амбиции душат способности накорню. Лёша и вполсилы не работает на репетициях, поэтому его как пешку по сцене склоняют то взад, то вперёд. Массовка. Кордебалет это тоже работа, это тоже усилия, но не когда тебе двадцать и ты на сцене с пяти лет. Харизмой Лёша кормил себя, не принося в своё мастерство ничего нового. И постепенно это мастерство начало работать против него: усталость, спешки, гордо поднятая голова. Таня не смотрела как он танцует, но по смазанной финальной точке знала – всё ужасно. И ему завтра на это укажут на репетиции. Но она сказать не имела права.

С выражением счастья и превосходства танцор обратил свои глаза к любимой.

– Ну, как?

Она растерянно посмотрела на то, как тяжело поднимались его плечи. Плохо.

– Неплохо, – Таня закивала в подтверждение своих слов, – только движения слишком расхлябаны. Ты делаешь всё смазанно. Это усталость. И бёдра твои… Они опять смотрятся пошловато.

– Вот как? – парень вытер полотенцем лоб от пота. Брови грозно опустились почти на переносицу и танцор стал похож на Мефистофеля. – Опять в тебе говорит долбаный хореограф из Вагановки: строгий, нудный и очень консервативный. Кончай такой быть, а. И да, это не усталость, а лёгкость, которой требует роль, – Лёша достиг пика своей раздражительности, разглядывая свою неотразимость в одном из зеркал. – По факту есть какие-то замечания?

Таня открыла было рот, чтобы упомянуть сбитый ритм и ошибки в элементах. Но это было не мыслимо – что её услышат.

– Нет, ты прав. Это, наверное, я устала. Поеду спать.

Её учили быть честной. С самой собой. Ей в ухо кричали, чтобы она не смела себя обманывать – всё было плохо, давай ещё. Но когда нужно было оценивать других, у Тани не было иного выбора как соврать. Нет, она уже не должна была говорить дурно о других. Или хорошо, или ничего.

– Точно не посмотришь ещё раз? – Лёша обернулся и подмигнул своей бывшей партнёрше по сцене.

Он подумал, что она подмигнула в ответ, но это был лишь нервный тик.

– У тебя всё хорошо, Лёш. Только долго не танцуй, тебе рано вставать.

Вслед привычней было бы услышать «спокойной ночи». Но не в этой квартире. Не сейчас. В глубоко голубых глазах была занятость собой. Теми самыми бёдрами. Обидой на замечание. Смазанность. Да, что она понимает? Спать? Пускай идёт. Нравится так скучно жить? Пускай живёт. Пока Таня двенадцать минут будет высаживаться с кресла на кровать, Лёша будет снимать свой танец на телефон. Мысленно бежать к кому-то, кто от его танца задохнётся в слепом восторге. Он будет улыбаться от комплиментов, думать, что на сегодня и правда стоит закончить себя изнурять. Будет нежно ворковать перед сном. С кем-то очень близким, кто танцовщицу в кресле обогнал на раз.

Тая легла в кровать и холодная ткань одеяла мгновенно окутала её напряжёное тело. День тяжёлый. Долгий. Сегодняшний вечер был начат тяжело и точно так же заканчивался. Пару часов назад, в ожидании когда подъедет Алексей, Таня всё-таки первый раз за день закурила, выдувая дымок подальше от Юры. Они сидели перед памятником Карлу Марксу: впереди Большой театр, там сегодня опера, слева правительственный кортеж пролетел на всех парах, справа машины встали в затор и никуда не торопятся. А прямо рядом, совсем близко, тихо, на пониженном тоне, курьер задал вопрос, который висел в его памяти с их первой нелепой встречи.

– Что… Произошло с тобой?

Таня повернула голову, пристально глядя на своего экскурсовода. Он её рассматривал сегодня каждую минуту: изучал механизмы кресла, осматривал линию согнутых рук, присматривался к изгибам её ног, смотрел как они иногда болтаются и всё время норовят соскочить вперёд, под колёса. Да, да, ей говорили на реабилитации год назад, что разговоры эти неминуемы.

Таня сделала глубокий вдох. Как пианист перед первым аккордом.

– Два года назад меня на дороге сбила машина. Это была чисто моя вина: не посмотрев выскочила на проезжую часть, перебежать на другую сторону и вот итог, – руки Тани легли на собственные колени, пальцы крепко выпрямились, а взгляд искал покой, – тяжёлая травма спины, нарушение двигательной системы. Ниже пояса я ничего не чувствую. Совсем ничего. Кто-то говорил, что скоро всё пройдёт, после операции нужно восстановиться, пройти лечение и реабилитацию. Но ничего не поменялось. Чувствительность не вернулась через месяц, два, год.

Юра смотрел на то, как Таня спрятала нервную дрожь рук в карманы. Зря затеял этот разговор. Но и ужас весь в том, что, уже начав его, надо доводить до конца.

– И сейчас ничего не чувствуешь?

– Нет.

Юра покосился в её сторону. Тяжко. Глаза искали в пространстве города переключатель. Только Таня не хотела уходить с темы. Все они, ударенные жизнью, порой грубые садомазохисты, втягивающие в свою игру памяти посторонних слушателей. Их всегда манит странное желание пережить моменты с кем-то заново. Вслух. И так сотню раз.

– Я помню как в первые дни долго хотела встать, пройтись. Не понимала, что со мной и никто ничего не мог объяснить. Все молчали и только одно твердили – «ещё немного нужно подождать», – она усмехнулась тому, что те времена слились в один долгий, постоянно пасмурный, холодный день. – Через месяц больничных мучений папа пришёл в палату, с цветами, весь уставший. Страшно похудел. Я видела как у него появилась лысина, свежие морщинки, седые пряли. А ему ведь только сорок лет, – голос её стал осипшим от поднимающегося по горлу комка, – я попросила его прогуляться со мной по коридору, —глубокий вдох требовал закусить осколок памяти дымом. Едким. Вредным,– папа молчал не меньше десяти минут, а, может, и больше, всё время просил меня есть фрукты. Потом вернулся, сел обратно на кровать, взял меня за руку и спросил: Ты ведь у меня сильная девочка?». Я не поняла зачем он это спрашивает. А он сжал крепко мою руку, опустил глаза и сказал – «я тебе оформил инвалидность».

Юра сжал руки в замок, подавшись немного вперёд. Чтобы успеть обнять Таню за плечи. Если она позволит.

– Сначала я не поняла, что происходит. Успокоила сама себя, что мне не так плохо как отец думает. И только ночью, вот посреди ночи, я стала понимать, что такое инвалидность. Почти месяц ты лежишь в больничной палате без движения. Не разрешают. Тебя возят от операции к операции и ничего не объясняют. Таня потерпите, скоро будет лучше. И вот наступила эта ночь, когда приходит осознание – я встать с постели не могу, – с улыбкой боли она взглянула на Юру и быстро отвернулась. – Знаешь, что за ощущения в такой момент? Мне кажется я чувствовала то, что чувствуют люди, которых сжигают заживо.

Там были крики, истерики, срывы и тяжёлое снотворное два раза в день, но, стряхнув пепел, Таня не стала говорить. Для самой себя она решила, что и так слишком много. Хватит.

Юра потёр лоб. Его взгляд искал, где бы можно было найти хорошее в этой истории. Сочувствовать вслух он побоялся.

– Сколько было операций?

– Не знаю. После двух я перестала считать. Врачи рекомендовали не тратить зря деньги и просто смириться. Научиться жить с тем, что есть.

– Но как же их долг? – возмутился парень.

– Честность – вот это их долг.

Таня отрезала фразы как ненужные куски ткани. Замолчала. Миллион раз курьер будет прав, спрашивая обычное – «почему». Есть глубоко в душе всякого человека ещё немного детской наивности, благодаря которой веришь, что обязательно должно быть иначе: больные должны быть здоровыми, неходячие должны ходить, старики не стареть. Но это всё из фантастики, а по существу остаётся немыслимая реальность.

– А я бы хотел посмотреть как ты танцуешь.

Девушка закрыла лицо ладонями. Заплачет, господи, сейчас зарыдает. Но она заливисто захохотала. Знала ведь, что он совсем скоро, из приличия он скажет это.

– Да, спасибо, но можно и без этих мотивирующих речей. Терпеть не могу сочувствие.

– Нет, правда, честно. Хотел бы я видеть, как ты танцуешь. Балерина – это же красиво.

Она взглянула на него с серьёзным тоном в глазах. А он, действительно, хочет видеть в тебе что-то, чего не увидит никто. Его любопытство ровно так же удивительно, как её тихий говор и спокойная строгость. Бывает люди начинают повторять кино: переносить героев, сюжеты, фразы в свою собственную жизнь. Иногда они это делают с книгами: живут в своей чужой жизнью. Но а она, молча наклонив голову и подперев её рукой, была той героиней, которую никто не придумал ещё. Она сама себя выдумала. Смахнула с глаз пряди волос и, после откровений о себе, стала подпевать уличным музыкантам – «Снова в ночь летят дороги… День в рассвет менять. Кому чья, а мне досталась… Трасса Е-95». Но она всё ещё была балериной. И у неё всё ещё горели глаза на афиши Большого театра.

Выключив настольную лампу, Юра потёр глаза. Она сказала: «Завтра встретимся и пойдём в Зарядье как ты и хочешь, но у меня условие – мы говорим о музыке». Что это такое Юра уже забыл. Он любил тишину, покой и в съёмной квартире его не было телевизора, а крышка ноутбука покрылась пылью. Он бегал с утра за деньгами, а вечерами, по возможности, отправлял их Майе и оставалось время лишь на сон. Какая ещё, в задницу, музыка, если баночка чёрной краски всегда придавливает квитанции за свет и воду? Завтра опять заплатить за месяц и зубы на полку. Всё это казалось в глазах балерины неважным, привычным, не проблемным, поэтому она с таким вдохновением вдруг захотела говорить о музыке. А Юрий не имел желания говорить о том, что уже не любил. Он зевнул, упал одетым в кровать и примял рядом со своим боком подушку. Наверное завтра он придумает в метро о чём скажет ей при встрече. Да.

– Сейчас ехал, заслушался Рахманиновым. Серьёзно. Я люблю его музыку.

– Да что ты? А я нет, – встречному курьеру Таня усмехнулась, принимая из его рук стакан с чаем. Ему это стало само собой разумеющимся делом, а она, уже с самого утра посылала все эти мысли в космос – «пускай не забудет чай, я уже замёрзла».

– Ну тогда Чайковский, – Юра поправил серую толстовку, которая когда-то была белой и по новой своей привычке поспешил впереди инвалидного кресла, к дороге спиной.

– Ага, Мусоргский и Хачатурян. Мы не на «Умницы и умники». Ты даже ведь не знаешь, какую музыку они написали.

Оба быстро поняли, что игра в «обмани меня» не их способ общения и, глядя друг на друга, усмехнулись.

– Ты просто слушала тогда, в поезде, фортепиано и скрипку. Мне понравилось то, как тебя увлекала эта мелодия и я подумал, что наверное это волшебная композиция…

Таня ехала всё быстрее и быстрее, не упуская возможности задеть Юру.

– Со мной то ясно, а что же ты?

– Не слушаю музыку. Совсем. С утра до вечера я глухой, – ему перед ней стало немного стыдно. В окружении туристов на Красной площади, горожан и горожанок Москвы, Юра казался единственным современным жителем, который добровольно отказался от музыки. Таня смотрела на него и хотела поймать лукавство в глазах, ведь в них она уже с точностью до слова научилась угадывать правду и ложь, но они проехали вдоль шумной витрины ГУМа и парень ухом не повёл.

– Художник и не слушает музыку…

– Она раздражать меня стала в какой-то момент. Когда листаешь, листаешь песни, мелодии, а тебе хочется уже не слушать, а просто долистать до конца. До последней песни на земле. Какой тогда в ней смысл?

Вскоре они оказались в начале долгого помоста над рекой в Зарядье. Юра, не ожидая что ему разрешат, взялся за ручки кресла и помог ей зарулить на нужный остравок. Он и правда не слышал то, что называют музыкой и прямо сейчас становился ещё более неинтересным, пустым. Художник, который закинул своё занятие, не ищет работу, бегает по городу и носит документы, музыку не слушает, о балете не знает ничего и незнакомка, простая балерина, смотрит на него с удивлением как на барана, а знакомка, родная и любимая, где-то далеко не отвечает на звонки и он ничего с этим не делает. Ему было всё это безразлично как и музыка. Каждый день Юра бегал куда-то как все, ни о чём себя не спрашивал, не думал, а случилось теперь ему пройти до края смотровой площадки, где под ногами бурные речные потоки и он опустел. Понял, что как все это не то, о чём он когда-то мечтал. Молодой, а уже забежал в тупик. И для чего, и для кого бег за жизнью Юра не видел в зеркале реки.

Таня заметила, как зелёные глаза покрылись тоской. Не по людям, не по местам, а по чувствам. Знакомые ей ощущения. Когда пусто внутри, а где именно эти пустоты притаились и чем их заполнить не знаешь. Она вставила наушники в уши, включила музыку и закрыла глаза, погружаясь в эту пустоту поглубже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.