Раз-Очарования
Тех, кому за 40…
Ольга Ботова

Редактор Елизавета Ульянова

© Ольга Ботова, 2021

ISBN 978-5-0055-3208-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Осознания

Вместе
Рассказ

Мне кажется, мама всегда слышит меня. Я это много раз проверял.

Я лежал на кровати, один, и тихо. И позвал совсем тихо – мам, мама… она пришла сразу. Как будто ждала, что я ее позову, и я не знал, что сказать, и говорил правду – посиди со мной или, например, соседи стучат, или – я не могу уснуть. Можно с тобой?

Я не боялся с ней. Хотя она была маленькая и всего боялась: темноты, одиночества, гусениц, просроченного творога, нашего с Машей чихания… а мне было не стыдно с ней спать. Вот когда она хотела проводить меня в школу, поцеловать, обнять при ребятах – было стыдно. Я даже просил ее: когда светло, не идти со мной рядом. Потому что у нее руки сами ко мне лезли. Пригладить волосы, одернуть свитер, взяться за руки – мы с ней брались «пальцы в пальцы». Маме было забавно держать мою ладошку, которая никак не становилась юношеской.

И мама все время грустила. Я видел это. И старался ее развеселить. Всякими способами. В основном шутил. Вспоминал ее шутку и переигрывал ее. Например, на Новый год, когда мне было десять лет, мама сказала, что подарит мне 365 расчесок, чтобы я, теряя их по одной каждый день, все же был причесан. И я весь год потом вспоминал это. И мы хохотали…

Она часто не отвечала на звонки. Сбрасывала и не перезванивала. И никому не писала. Ей приходили на электронку письма. Иногда много. Она им радовалась. У нее поднималось настроение. Но она не отвечала. Наверное, ей трудно было говорить. Не знаю, почему. Но трудно. Она много молчала. Я часто спрашивал ее – почему ты молчишь? А она улыбалась, говорила, что на работе много языком работает, и «речевой аппарат устал». Она же читала лекции. Все время читала…

Вот. Вы дали задание: рассказать о родителях. Не знаю, рассказ ли это? Рассказать можно, когда есть какие-то события, которые связывают людей и потому запоминаются… а у меня нет таких событий. Мы все время были вместе… нет. Не так… я не знаю как…

Мама любила мои дни рождения. Почти всегда это было много народу, очень шумно. И весело. Она готовила сюрприз. На шесть лет – газета, написанная цветными ладошками. И пели хором, а папа играл на гитаре. И разыгрывали сценки. А на семь лет я проснулся и увидел везде шарики и огоньки. Она ночью прикрепила елочные гирлянды по всем стенам, по всему периметру большой комнаты. А под ними большие листы бумаги, на которых были напечатаны мои высказывания. Смешные и просто умористые. Самые первые – «Какой коршам!», «Где моя папа?», «Я петель еду на возгал», и более поздние, рассудительные – «Давай подарим бабе карандаш. Он ей очень пригодится. Пойду поищу в своем бардаке!», «А кто такой педадог?», «Не оскорбляйте мои достоинства!», «Мам, ты почему такая тусклая вся?»… и целая комната была моя. Мною заполнена. Мама была такая счастливая! А на одиннадцать лет она приготовила настоящую газету, типографскую. С моими фотографиями, с фотками друзей, бабушки, деда, прабабушек и прадедушек, Маши. С разделами «Опусы», «Диалоги», «Изречения»… это было так здорово. И я еще тогда первый раз показывал фокусы…

Я знаю, почему она много молчала. Она устала. Внутри. Сначала она боролась, чтобы сняли диагноз «психоречевое отставание». Когда я, наконец, заговорил, уже ближе к четырем и сразу текстами, началась борьба за слух. Она так и не дала мне оглохнуть. Хотя я и стоял на учете по глухоте. Она все время лечила меня. И в конце концов уже без врача диагностировала отек евстахиевой трубы. И состояние перепонки – без этих приборов отоларинголога. Массажи, уколы, врачи, прогревания, компрессы, гимнастики… потом плакала, восклицая: «Боже мой, у меня не дом, а постоянно действующий лазарет!» Потом – чтобы не выгнали из музыкалки. А когда «выявилась» моя «одаренность», она, уже нервная, часами сидела со мной над конкурсными программами. Сейчас только я стал понимать, что она не понимала – не принимала того, что родила не совсем здорового ребенка… Все-все она изучала. Все знала. Но не понимала. Не принимала. И все время была со мной. И на работе… Чтобы вернуть слух, мы без ума дышали. Делали дыхательную гимнастику. А рот она заклеивала мне скотчем. Я сцеплял крепко зубы, так крепко, что сводило челюсти, а скотч все равно отклеивался и я сидел с открытым ртом… Так было долго. Я думаю, что ей казалось – всегда. Но она была упертая, моя мама была очень упертая! Она снова клеила скотч, подвязывала челюсть бинтиком, и мы снова раздували ноздри. По полдня. И сколько помню себя, все время: «Ваня, обрати внимание на нос! Ноздри не сформированы! Ты мало ими работаешь!» Когда-то мне надоело это сравнение с картофелиной, набило оскомину, и я сам научился себя контролировать. А вот переспрашивать так и не отвык… А потом футбол. Чтобы я дышал, много дышал носом, она отдала меня в футбол. Нигде в городе меня не взяли. Ни по возрасту, ни по, конечно, фигуре. Не глядя, меня взял Дмитрий Сергеевич. Эта спортшкола была почти за городом. И она возила меня. Наверное, для этого они с дедом и купили ей машину. Полтора часа туда, полтора часа там, полтора часа обратно. Она любила Дмитрия Сергеевича. И любила смотреть, как ее «кусок торта» бегает по полю. А Дмитрий Сергеевич, она потом смеялась, все время орал. Он орал не переставая. Но как-то очень по-доброму. А я не помню, чтобы он орал. Это был лучший тренер в моей жизни. Он всегда с нами играл в футбол. И он научил меня всему, что должен уметь футболист. И я всегда здорово потом играл. Попадал «в девятку», пасовал, бил пенальти. Обводил и уводил мяч. Но самое главное, я влюбился в футбол. И когда мама надорвалась с поездками – школа-музыка-футбол-работа, мы стали покупать журнал «Футбол». А потом выписали его. И еще пару.

Вы знаете, я думаю, мало кто так хорошо знает историю современного футбола, как я. Да. Не улыбайтесь. Я назову вам всех голкиперов, начиная с …1992 года. И все советские команды, и всю жизнь Яшина, его матчи и матчи и счета кубка УЕФА, и Лиги чемпионов, и Бундеслиги. И все про Чеха, Буффало и… да, «Буффонище» называли его… И о Черданцеве – я все могу рассказать о нем. Он самый лучший комментатор и долго был моим кумиром.

Потом она записала меня в регби. В школьную команду…

Вам кажется, что весь сценарий моей жизни писала она. Нет. Не так. Я могу говорить «я». Я попросился в футбол. Я захотел настольный теннис. Я потребовал регби. Я сам сидел, ревел и снова сидел за инструментом. Я со скандалом вытребовал участия в фестивалях радиоведущих и съемки радиороликов. Я полюбил историю… Но это будет… это будет как-то не так. Мы с ней были. И мне приятно о ней говорить. Мне всегда ее не хватало. Она мало была со мной. Она все время или читала лекции, или готовилась к лекциям. Писала, писала… все время читала. Всегда и везде были ее журналы и книжки с закладками… и бумажки… Даже в кухонном шкафчике лежали ручки и листочки – «вдруг придет бесценная мысль»…

Мы по вечерам любили втроем что-нибудь делать. Сначала, я помню, мы были с мамой вдвоем, а потом появилась Маша, и уже втроем. Мы, например, садились и ели яблоки. Она их нам чистила, резала на дольки и давала в руки. А мы болтали. И мама болтала. Она очень умно болтала, выспрашивая меня о датах или черенковании. Я так и не сделал эту лабораторную по черенкованию, а ей врал. Я теперь понимаю, что она знала, что я врал. Но слушала и улыбалась. Не лукаво, а счастливо. От этого я еще отчаяннее врал. И уже сам верил, что выучил темы по английскому и черенкование по биологии… А мама отрезала дольки и кормила нас. Мы могли съесть большую вазу яблок, бананов и груш. Маша ела груши, дралась за банан, а я ел все. Мама, как всегда, апельсин. Почему-то у нас всегда оставался один апельсин, хотя их никто не ел. И этот одинокий апельсин ела мама. Нам было хорошо. Мы после фруктов что-нибудь придумывали… Однажды – игру в резиночки. И прыгали целый час: огромный я, маленькая кудрявая Маша и хохочущая мама. Я помню, что оказалось, что прыгаем мы вдвоем с Машей, а мама уже пишет свою бесконечную лекцию. Она работает, а мы прыгаем. И нам казалось, что прыгаем мы вместе с мамой. Как это?

Я рос победителем. У меня было очень много наград. Главная, первая для меня, хоть она и не первая была, – это второе место в конкурсе дворовых команд по футболу. Интересно, что где-то за полгода до этого мама рассказала мне об этом конкурсе, не об этом конкретно, а вообще о дворовом. Я даже в интернете про него прочитал. Но у нас такого не было. А на 9 Мая я случайно после парада зашел на поле – а там конкурс. И я играл в команде. И назавтра играл. Ребята потом передали мне медаль и грамоту. Но это уже было неважно. Я играл в команде, где никого не знал. И сыграл. Так, уже не боясь, я входил потом в любые команды… А когда мы впервые школьной командой заняли третье место на городе и я вернулся домой победителем, мама испекла торт с кремом. Я объелся и уснул.

А потом я взрослел. Взросление – я помню, с чего началось: я научился смешно шутить. До этого шутил неуклюже. Но Никулин и Миронов были просто кумирами. И Филатов с его тонкой грустной иронией. И я хотел быть на них похожим и вовсю старался. В двенадцать у меня стало получаться. Удачная первая шутка была такая: мы сидели за ужином, как всегда, Маша капризничала, а я крошил. Мама сказала: «Ваня! у тебя уже лучше получается, но ты прихлебываешь, как поросенок! А Машу не слышно, только ее ложку!». Маня засмеялась и, забыв, кто я, заповторяла: «Гусь, гусь!». А я парировал: «А у Мани в садике вот как обед проходит!» – и тут я часто-часто застучал ложкой, а потом смолк и говорю: «Воспитатели задремали, а тут опять…» – и застучал… Мы так хохотали! Я изобразил задремывающих воспитателей и как от стука ложек они вздрагивают, смотрят на детей, успокаиваются – и снова задремывают!

Да. Я шутил все лучше и лучше. «Это выше моих сил!», «Мам, не бойся, у тебя получится!», «Я голодный, дай я поем, как поросенок!»…

Наверное, что-то «неизлечимое» во мне оставалось очень долго. Мамы уже не стало, а я все находил мамины бумажки или записки в ее бесчисленных блокнотах со своими высказываниями. Вот, например, почти в тринадцать лет я все равно умудрялся говорить на «смеси французского с нижегородским» (жалуюсь маме на папу с дедом): «Они с папой едут и судят бабушку наперекосяк. Порочат ее. Мам, они и тебя порочили!» Я вообще часто жаловался на деда: он критиковал меня беспощадно! Но он был мой друг! Или вот это: «Мам, я сегодня после обеда, где-то около трех, влюбился». – «Ванечка, а как зовут объект твоей любви?» – «Не запомнил пока». (Это в летнем подростковом лагере, мне двенадцать, и дальше есть приписка, что, сообщив эту радостную новость во вторник, в субботу я уже полюбил другую…).

Сейчас… Как сейчас… Странно, но я не чувствую себя одиноким – без мамы. Когда не стало деда с бабушкой, всем стало понятно, что не стало и почти всей мамы. Она… Она опустошилась… она не умела, да и не хотела без них. Ей в жизни тяжело было с нашим «колхозом» – мы с Машей и дед с бабушкой. Она одна. Батарейка.

Когда подошло к сорока, мы ее иногда не узнавали. Она быстро уставала, вспыливала, ворчала. Но так редко бывало. А без деда с бабушкой все изменилось. Она, наоборот, совсем спокойная стала, совсем тихая. Часто смотрела на часы, на календарь, на телефон. Но дед не звонил. Наверное, она думала – а папа не звонит, и мама не позвонит, не заругает меня, не запричитывает…

А у меня такого нет. Странно? Мама всегда говорила: человеку легче жить, если он цельный, знает, что такое хорошо и что такое плохо. Я знаю. Когда не знаю, чувствую. Когда не чувствую, остаюсь один. Одиночество – лекарь. Я ведь был болтун. И самое суровое наказание для меня было помолчать. Мама так и ругалась: «Помолчи! Не рот, а помойка!». Или: «Язык – источник греха! Помолчи и подумай. Сцепи зубы и помолчи!». Однажды я так молчал, и вдруг в голове все само проигралось: Лиза, Глеб, Светлана Васильевна и я. Лиза плачет, Глеб испугался, а я крикнул: «Жаба!». Меня отчитали… Я ведь знал, что я прав. Лиза маленькая, а Глеб толстый – их легко обидеть, этой жабе их не жалко! И вот, когда я молчал, в голове все перевернулось: я понял, что обидел жабу! То есть Светлана Васильевна ведь не знала, что она жаба, она думала, что воспитывает детей, а я при всех ей это сказал! Конечно, это неправильно, понял я. И конечно, права мама. Надо было ей объяснить, почему она жаба, или, на мамином языке, почему нельзя орать на детей. Только жабы слепые и не видят, что Лиза самая маленькая, а Глеб толстый. И все. Я так и сделал. Я подошел к Светлане Васильевне и сказал ей: «Я был неправ… пожалуйста, больше не орите на Лизу и Глеба… он толстый и слабый, а Лиза маленькая и девочка… орите на меня…». И все. Я понял, что орать на старших и женщин нельзя, если не понятно за что. Надо объяснять. Быть цельным. Теперь, когда не знаю, как поступить, я замолкаю. А когда совсем запутываюсь – остаюсь один. И жду. Все само придет. Надо только ждать. Так и дед говорил маме: не знаешь – ничего не предпринимай, жди. Это слово – «предпринимай» – казалось мне замечательным. Оно так шло маме!

Почему вы меня не прерываете? Интересно? Да. Интересно. Знаете, а когда мне стало ближе к шестнадцати, я спросил, почему она не выходит замуж, и мама ответила, что она одна потому, что мужчины, встречаясь с ней, говорили, что им страшно интересно с ней. А потом, в тридцать пять, она подумала: где тот мужчина, рядом с которым будет интересно ей? Наверное, прошел незамеченным. Поэтому она будет с нами, только с нами: ей интересно с дедом, со мной, с бабушкой и Машей. И тогда она еще сказала мне: в девушке, которую ты захочешь назвать своей женой, должно быть много женского – и нежности, и слабости, и неумелости. И вам должно быть хорошо вместе молчать, и вместе читать, слушая друг друга, и вместе гулять – ходить и угадывать проталинки неба сквозь ветки, и – невозможно, некомфортно, тревожно, как будто потеряв что, по одному ходить в магазин, наливать себе чай, быть в разных комнатах. Я нечасто влюблялся, и немного у меня было девушек. Я каждый раз влюблялся пылко, отдаваясь и доказывая, остро переживал, рыдал и парил… И мои девушки, они были очень красивы. Как-то я даже случайно подслушал (конечно, неслучайно…), как мама удивлялась деду: что девчонки находят во мне? Она воскликнула деду: «Опять красавица! И фигура, и глаза как у газели, тоненькая, гибкая, чудная! Что она нашла в моем мякише?». Да, мама не отличалась… как это сказать… Она никогда не скрывала, что я некрасивый. И повторяла, что некрасивому внешне нужно доказать себя красотой внутренней. Наверное, поэтому я сыпал цитатами, стихами, шутками и олицетворял собой пословицу «Не горшок, а угодник»… А потом я спросил маму: «Как понять, что я встретил свою женщину?» Мама ответила: «Как почувствуешь наступившую тишину, когда не нужно доказывать и объяснять, так и узнаешь, что это твоя частичка, найденная тобой, подаренная тебе. Слушай себя».

И так и было. Когда мы встретились с Лизанькой. Я прилепился к ней, а она ко мне.

Плачу ли я без нее? Да, плачу. Очень редко. Я знаю, ей это не нравится. Произошло так, как она мечтала: она собиралась в очередную командировку, вымылась, нарядилась, прибрала волосы. И сердце остановилось. Все. Бабушка всегда ругалась: «Зачем мыться в дорогу? Это плохая примета». А мама отвечала: «Вдруг что, а я уже готовая, хоть телом чиста…».

Вот так. Ей это было важно: не намаяться. Она говорила: в жизни намаялась, так хоть уйти в покое. Господь услышал ее.

Вот. Мы с мамой так и живем. Я с мамой. Она со мной. Всегда. Вместе.

Жалко, что для своих детей я просто отец. Мама говорила, что я замечательный отец, отличный учитель и хороший человек. Что душа у меня чистая, и я легкий. Да. Это так.

Но я просто отец. Не как она. Мама моя.

Выродок
Рассказ

Аврааму Петровичу Иванову не везло с самого начала. Прежде всего – родословная, а вернее, ее отсутствие. Так уж случилось, что ничего интересного в его родословной ни со стороны маменьки, ни со стороны папеньки не было. Папенька – Петр Евсеич – был сыном Евсея Петровича, а тот – Петра Евсеича. И все они были горькими пьяницами, впрочем, не совсем в традиционном представлении, так как отличались талантом, передаваемым по наследству, а именно – уменьем шить. Портновское ремесло каким-то чудным образом сочеталось с наследственным же пагубным пристрастием и еще более чудным образом благодаря ему совершенствовалось: с годами они научались тратить на заказчика все меньше и меньше времени. И если обыкновенный рядовой портной свою работу начинал с вежливого подобострастного, снизу вверх, оглядывания клиента, неторопливого «чего изволите?», скрупулезного выспрашивания деталей, набрасывания эскизов и уточнений, затем переходил к тщательнейшему обмериванию и записыванию, а если это была достаточно привлекательная особа женского полу, то и повторному снятию мерок с наиболее выдающихся частей ее сдобного тела – и все это становилось лишь прологом к дальнейшим встречам на первой, второй, контрольной примерках, подгонке и торжественной выдаче готового изделия, отутюженного и аккуратно повешенного на плечики, – то портной Иванов в третьем колене, то бишь папенька Авраама Петровича, свою работу начинал с долгого хмурого, исподлобья, огляда заказчика, вопроса «чего желаете?» и… этим заканчивал. После он с трудом поднимался со скрипучего табурета, прихрамывая подходил, молча забирал завернутую в бумагу материю, разворачивал, секунд десять смотрел на нее как будто совсем безучастно, бросал на стол и, буркнув: «Прощевайте пока», – поворачивался спиной и шел к своему табурету…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.