Вторник, №11 (30), август 2021

Главный редактор Игорь Михайлов

Редактор Татьяна Соколова

Корректор Инна Тимохина

Главный художник Дмитрий Горяченков

ISBN 978-5-0055-3154-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОТДЕЛ ПРОЗЫ

Михаил ПАК

Такое короткое лето
Рассказ

Однажды мне на электронную почту пришло письмо. Письмо из далёкого далека, почти из прошлой жизни. Но память – вещь необъяснимая… Я вспомнил всё.

Рисунок Михаила Пака

В то давнее лето 197… года я решил поехать в Москву поступать на режиссёра. Я заболел кинематографом нежданно-негаданно, как бывает – яркая вспышка озаряет мозг и всё пространство пред тобой вдруг становится до жути трогательным и неповторимым в своём великолепии! Прежде мальчишкой я смотрел все картины подряд, какие показывали в ближайшем кинотеатре. Как в калейдоскопе проносились предо мной фильмы, которые я пересматривал по нескольку раз, – «Чапаев», «Огненные вёрсты», «Великолепная семёрка», «Семь самураев». Но для меня самого стало полной неожиданностью спонтанное решение докопаться до всего того, как там всё устроено и как делаются фильмы. Многие часы я просиживал в библиотеках, читал книги о братьях Люмьер, великих режиссёрах Дэвиде Гриффите, Чарльзе Чаплине, Сергее Эйзенштейне, Федерико Феллини. Перечитал дважды книгу Льва Кулешова «Основы кинорежиссуры». Составлял конспекты, рисовал эскизы-раскадровки к собственным рассказам, которые печатала местная областная газета, фотографировал «Зенитом» природу, закаты и рассветы. И снимал людей, в автобусе, в парке, на рынке, когда те непринуждённы и естественны. К лету я окончательно созрел в выборе своей будущей профессии и стал собираться в дорогу.

Ту историю, похожую на сон, я вижу в своих нынешних летах словно с высоты птичьего полёта. Вот камера спускается ниже, и предо мной картина шумного Казанского вокзала: с только что прибывшего поезда на перрон выходит молодой человек с дорожной сумкой в руке. То бишь я.

А вот и парадный подъезд здания ВГИКа. Я вхожу внутрь, оказываюсь в просторном вестибюле с мраморными колоннами, венчающимися у потолка лепниной в стиле ампир, поднимаюсь по лестничному маршу на второй этаж, в холл с паркетом и теми же колоннами, где снуют толпы парней и девушек, прибывших попытать счастья со всех концов Советского Союза. Вхожу в комнату с бумажной табличкой на двери «Приёмная комиссия». Здесь тоже полно народу. В воздухе висит многоголосый гам. Девчушка рядом, с короткими каштановыми волосами, заметив мою растерянность, говорит мне:

– Привет! Ты на какой факультет поступаешь?

– На режиссёрский, – отвечаю.

– Тебе не сюда, вон туда.

– А, понял. Спасибо!

Сдав документы и получив направление в общежитие, я выхожу в фойе и неожиданно натыкаюсь на человека, которого видел в документальных фильмах, мэтра отечественного кино Сергея Аполлинариевича Герасимова. Одетый в твидовый пиджак, он разговаривает с каким-то молодым человеком, затем заходит в просмотровый зал. С замиранием сердца, проводив знаменитого режиссёра взглядом, направляюсь к лестнице и там у окна обнаруживаю мою знакомую девушку с каштановыми волосами, она роется в сумочке, у ног её небольшой чемоданчик.

– Привет! – окликаю её. – Ну как ты, сдала документы?

– Сдала, а ты?

– Тоже.

– Куда-то задевала направление, – пыхтит она, продолжая рыться в сумочке. – Ах, вот оно! Ты в общагу?

– Да.

– И я. Пойдём вместе.

– Пошли.

– А знаешь где?

– Найдём. Язык до Киева доведёт.

– Только надо где-нибудь поесть, я страшно голодна.

– Здесь внизу, заметил, есть столовая.

– Правда?

– Давай чемодан, помогу.

– Да он лёгкий. Я сама.

Но я всё равно беру её чемодан.

В столовой народу поменьше, мы берём на подносы первое, второе, компот, расплачиваемся и садимся за столик.

– Как было бы здорово здесь учиться! – говорит с затаённым восторгом моя собеседница. – Скажи, а ты очень хотел бы попасть сюда?

– Зачем бы тогда я приехал? – отвечаю.

– Верно! Но есть люди, которые не сильно того желают, а есть те, для которых поступление во ВГИК вопрос жизни и смерти. Как для меня, например.

– А ты на какой факультет поступаешь?

– На художественный. Хочу стать мультипликатором.

– А я думал – актрисой.

– Правда? – удивляется девушка. – Чтобы стать актрисой, надо особый дар иметь. Я художественное училище в Кирове окончила.

– Значит, ты из Кирова?

– Ага.

– Киров – это Вятка?

– Точно.

– В Вятке родился мой любимый писатель Александр Грин.

– Верно. У нас музей его есть. А ты откуда приехал?

– Из Чимкента.

– А где это?

– На юге Казахстана. Областной город.

– Понятно. Я в Средней Азии никогда не была. Жарко у вас?

– Жарко.

– Мы не познакомились. Меня зовут Екатериной.

– А меня Сергеем.

– Слушай, Серёжа, как всё-таки было бы здорово, если бы мы с тобой здесь учились, правда?!

– Правда.

– Нынче на мультипликацию набирает Иванов-Вано! Человек-легенда! «Конёк-Горбунок», «Сеча при Керженце», «Приключения Буратино»! Всё это сделал он, Иван Петрович Иванов-Вано! И массу других фильмов выпустил!

– «Конька-Горбунка» смотрел. Понравился.

– Что ты! Это шедевр! Как бы я хотела учиться у Иванова-Вано!

Работая ложками, мы продолжали беседу.

– А кто у вас на режиссёрском набирает, узнавал? – спрашивает Катя.

– Таланкин. Игорь Васильевич Таланкин.

– А какие он фильмы снял?

– Я смотрел только две его картины: «Материнское поле» и «Чайковский».

– «Чайковского» видела. Там Иннокентий Смоктуновский снимается в роли композитора, да?

– Точно.

– Гляди, – шепчет мне Катя. – Олег Видов!

– Где?

– Вон, за дальним столиком сидит. В обществе двух дам.

– Правда, он.

– Наверное, у него столько поклонниц! Видов мне очень нравится в фильме «Красная мантия», а ещё в «Метели», «Всаднике без головы».

Вскоре мы покинули столовую и вышли на улицу.

В общежитие мы пошли пешком, благо нашлись попутчики, абитуриенты, которые знали маршрут. Мы шагали по улице Вильгельма Пика, мимо корпусов гостиницы «Турист», завернули на Сельскохозяйственную улицу, дошли до проспекта Мира, миновали его, пройдя под мостом, вышли на Малахитовую улицу и наконец добрались до Будайской, где и нашли общежитие. Весь путь занял минут сорок. Здание общежития было кирпичное, пятиэтажное. Администраторша определила Катю на пятый этаж, а меня на третий.

В комнату со мной поселились ещё два парня, одного звали Романом, второго – Константином. Роман был из Нижнего Тагила, поступал на операторский факультет, Константин – из Оренбурга, поступал на сценарный.

В те дни общежитие напоминало пчелиный улей от наплыва абитуриентов, на всех этажах с утра до вечера царила деловая суета. С Катей мы сталкивались мельком – то в буфете, то в коридорах института, и в спешке могли обмолвиться лишь парой слов.

Однажды она пришла ко мне в комнату, от чая отказалась и предложила пройтись на воздухе. Мы пошли на платформу Яуза, перешли железнодорожные пути и оказались в парке. В парке шла работа по благоустройству и повсюду лежал строительный мусор. Мы шагали по песчаной дорожке мимо зелёной растительности, нам попался куст запоздало расцветшей сирени. Но её ароматный запах ничуть не радовал Катю, девушка была вся напряжена и взволнована предстоящими испытаниями.

– У тебя когда первый экзамен? – спросила Катя, и её синие глаза с зеленоватым оттенком заблестели в вечерних сумерках.

– Через неделю собеседование, – ответил я.

– А у меня уже завтра, – сообщила Катя. – Экзамен по рисунку, а потом – по живописи, а ещё через день – по композиции. Я так страшно боюсь. Просто измучилась, не могу спать. А ты разве не волнуешься?

– Волнуюсь.

– Всё! Надо взять себя в руки! Знаешь, какую свою первую картину я бы сделала?! Красивую сказку! Пока не знаю, о чём конкретно, но вижу отдельные яркие эпизоды… Зелёную поляну: бабочки порхают, кузнечики скачут по траве… И над всем этим вдруг гроза… А потом радуга в полнеба!

– Хорошо. Я представил.

– Ах, столько идей роится в голове! Не думай, я только тебе об этом говорю. Со мной в комнате ещё две девчонки живут, одна из Риги, другая с Алтая, Маргарита и Светлана. Маргарита поступает на экономический, а Светлана – на актёрский. Такие умнички. Они не трясутся, как я, говорят: не повезёт в этом году, приедем на следующий. А ты, если не поступишь, ещё приедешь?

– Не знаю, наверное, нет.

– Почему?

– Кто знает, что за год может случиться.

– А что может случиться? Женишься? У тебя есть девушка?

– Нету.

– Тогда не зарекайся. Мечту надо воплощать в жизнь. А я вот… – Катя прервала себя на полуслове. – Не буду ничего предрекать!

Когда возвращались в общежитие, Катя взяла меня под руку. В безлюдном месте я обнял девушку и поцеловал её в губы. Она не отстранилась, затем высвободилась из моих рук, тихо молвила:

– Сейчас не время.

Мы шли мимо высотных домов, из ближайшего раскрытого окна доносилась громкая музыка, играла пластинка, – пела София Ротару.

Катя сдала рисунок, живопись и композицию на четыре и её допустили к следующему экзамену – сочинению.

А я пошёл на собеседование.

Бывалые люди говорили, что суть собеседования в том, чтобы не оплошать перед экзаменатором, постараться удивить его своими остроумными ответами на самые неожиданные вопросы. А чем удивишь бывалого Мастера? Напрасное старание, хоть выпрыгивай из штанов.

Когда я увидел в коридоре волнующуюся толпу парней и девушек, то тоже ощутил лёгкий мандраж. На первый экзамен к Мастеру запускали партиями по пять человек. Что там в аудитории происходило, никому не было ведомо. Первые смельчаки решительно ринулись вперёд – в неизвестность, а возвращались поодиночке, с лицами бледными, как стена, а некоторых просто трясло. Где-то спустя час с небольшим, пошёл и я, в компании четырёх ребят.

За длинным столом президиума сидело несколько преподавателей с Мастером во главе. Таланкин был крупного телосложения, в очках и с редкими волосами, зачёсанными назад. На столе перед ним лежали в ряд фотографии лицом вниз.

– Берите фотографии, – велел нам Мастер. – По тому, что там изображено, составьте устный рассказ.

Мы взяли, по очереди, фотки и уселись за столики-парты.

Моя фотография была чёрно-белая: старушка и девочка, лет четырнадцати, сидят в саду на скамье. Я стал думать. В голову приходили разные сюжеты, но ничего стоящего, чтобы зацепиться. Между тем время шло, кто-то из нас выходил, садился на стул перед президиумом, говорил. Выходил второй, третий. Что они рассказывали, какие вопросы им задавал мастер или кто-то из преподавателей, я не слышал. Всё происходящее словно отдалилось от меня далеко. Вскоре я обнаружил, что остался один, и поплёлся к стулу, ожидая самого худшего.

– Покажите фотографию, – сказал Мастер. – Так… Прошу, рассказывайте.

– Старушка и девочка, – начал я. – Они часто беседуют тут на лавочке. «Скажите, бабушка, – просит девочка. – Когда вам было столько лет, как мне сейчас, ведь тогда были живы великие писатели Толстой, Чехов, Тургенев. Наверное, вы их помните и даже встречали, наверное?» «Чего, чего? – переспрашивает старушка. – Товстой, Че… Нет, деточка, не помню. Помню, как на станции недалече от нас сгорел вагон с валенками. Ужас какой был пожар. Это помню, а тех не помню, не помню, милая».

Экзаменаторы рассмеялись.

– Это вы сами придумали? – спросил Мастер.

– Да, – ответил я.

– Гм, – Мастер стал перебирать содержимое моей папки, рисунки, фотографии, вырезки газет с рассказами.

– Молодой человек пишет рассказы, фотографирует, а ещё неплохо рисует, – заметил преподаватель, сосед Мастера.

– Вон Бондарчук, тоже режет скульптуры по дереву, – сказал почему-то Мастер и поднял на меня глаза. – А скажите, какой бы фильм вы сняли, если бы окончили ВГИК?

– По какому-нибудь произведению Александра Грина, – сказал я и добавил: – Или о нём самом.

– Вам нравится этот сказочник?

– Александр Грин прожил тяжёлую жизнь, а писал только светлые произведения, – сказал я. – Его рассказы и романы, правда, похожи на сказки. Но они правдивы, потому что взяты из жизни.

– В самом деле? – спросил Мастер.

– Есть такие строки в романе Грина «Бегущая по волнам»: «Лицо его было похоже на доску, на котором крошат мясо». И мы видим пред собой суровое лицо старого морского волка, испещрённое морщинами, обвеянное солёными ветрами.

– Так, – сказал Мастер и взглянул на своих коллег. – Будут у вас ещё вопросы?

– Нет, – ответили они.

– Вы можете идти, – сказал мне Мастер.

– До свиданья! – сказал я и вышел.

На улице я опомнился, услышав голос Кати.

– Серёжа, ты, что, не слышишь меня?!

Девушка догнала меня, запыхавшись от быстрой ходьбы.

– Привет! Это ты?! Извини, задумался.

– Ну как ты? Как прошло собеседование?

– Не знаю.

– Как не знаешь? Мастер тебе что-нибудь сказал?

– Сказал – можете идти.

– И всё?

– И всё. Ребята говорят, что завтра вывесят список абитуриентов, прошедших на второй тур.

– Ты пройдёшь! – заверила Катя. – А сейчас тебе необходимо отвлечься от всего этого. И мне бы не помешало. Пойдём на ВДНХ, ты там был?

– Нет ещё.

– И я нет. Пошли!

Остаток дня мы провели на территории ВДНХ, сидели у фонтана «Дружба народов», зашли в павильон космонавтики, потом снова гуляли, ели мороженое, отведали шашлыков.

У Кати был по-детски звонкий смех. Она внимательно и доверчиво слушала меня, когда я что-нибудь рассказывал, и, обнаружив в повествовании подвох или шутку, заливалась смехом. Мне хотелось бродить с ней бесконечно, не думая об экзаменах, держать в своей руке нежную, тонкую её ладонь.

Наутро в предбаннике института вывесили список, и я там нашёл свою фамилию.

На втором экзамене нам предстояло рассказать сюжет в пяти кадрах. То есть лаконично – в пять кадров вместить интересную историю.

И вновь я сидел перед экзаменаторами.

– Слушаем вас, – сказал Мастер.

– Первый кадр. Малыш бежит по улице, придерживает рукой сильно выпирающую майку. Второй кадр. За малышом гонится сторож, маша палкой. Третий кадр. Из майки малыша падают на землю яблоки. Четвёртый кадр. Старый сторож, запыхавшись, садится на скамейку. Пятый кадр. Малыш подаёт старику кружку воды. Под майкой малыша яблок нет.

Мастер усмехнулся лукаво, оглянулся на своих помощников.

– Будут у вас вопросы?

– Вопросов нет, – был ответ.

– Можете идти, – сказал мне Мастер.

– До свиданья! – сказал я и вышел.

Меня обступили ребята.

– Ну что, что сказали? – посыпались вопросы со всех сторон.

Я пожал плечами.

Прошло несколько дней.

Катя написала сочинение на четвёрку, а экзамен по истории сдала на три.

Меня допустили к следующему экзамену. Нам предстояло написать рецензию по курсовому фильму одного студента из арабской страны, то ли Сирии, то ли Иордании. Фильм был короткометражный, о сельском гончаре. Мужчина делал из глины разную посуду, выжигал её в печи и продавал на рынке. На мой взгляд, автор раскрыл образ героя не полно, увлёкся ближним планом, руками мастера, работающего с глиной. Необходимо было, наверное, показать и среду, местный колорит, пейзаж. И показать не старый мотоцикл, а ослика, с которым мастер преодолевает путь к рынку. А в целом, фильм мне понравился.

На писание рецензии дали четыре часа.

Сказали, что список прошедших дальше, вывесят в понедельник. А сегодня была суббота. Сегодня зачисляли в студенты абитуриентов на художественный факультет, набравших необходимое количество баллов.

Катя не прошла.

Мы сидели в Катиной комнате на её кровати. За окном шёл дождь.

– Маргарита со Светланой тоже не поступили, – сообщила Катя. – Все уехали, стало пусто. И на душе у меня пусто. Двух баллов не хватило, как обидно.

Я не знал, как утешить девушку и только обнял её за плечи.

– Ты меня завтра проводишь на вокзал? – спросила Катя.

– Конечно, провожу, – пообещал я.

Потом мы легли. Я поцеловал её.

– Прости, – сказала она тихо. – Я не могу. У меня всё внутри напряжено. Ничего не получится. Давай просто полежим.

– Давай полежим, – сказал я.

– Такое короткое лето, – проговорила Катя. – И скоро осень. У меня такое ощущение, что жизнь закончилась.

– Не бери в голову. Всё хорошее у тебя впереди.

– Ты думаешь?

– Конечно. Тебе только двадцать лет.

Катя уезжала вечером следующего дня. Я помог ей занести в вагон чемодан. Потом мы смотрели друг на друга, я стоял на перроне, а она внутри вагона, нас разделяло окно. Пальцем я вывел на запотевшем стекле окна буквы в обратном порядке, так, чтобы девушка могла прочесть: «Не скучай».

И поезд тронулся. Мы помахали друг другу.

Катя уехала.

Я вернулся в пустую комнату общежития. Ребята разъехались по домам. Роман из Нижнего Тагила поступил на операторский, а Константин срезался на втором экзамене и уехал в свой Оренбург.

Наступил понедельник.

Оказалось, что список вывесили ещё в субботу вечером.

Моей фамилии там не было.

Что ж, подумал я, пора и мне домой. Я пошёл в деканат и забрал документы. На улице у подъезда я наткнулся на пожилого мужчину, это был один из экзаменаторов, сидевший в президиуме рядом с Мастером. Он придержал меня, сказав:

– Я знаю, молодой человек, что вам не повезло. Жаль. Представляете, какое сложное дело. Тех, кто по направлению из Республик, мы не могли не взять. А свободных мест раз-два и обчёлся. Мастеру было очень сложно сделать выбор. Понимаете?

– Понимаю, – сказал я. – Всего доброго! До свиданья!

– До свиданья!

_____________________

Я перечитывал на экране компьютера это нежданно-негаданное письмо.

«Здравствуй, дорогой Серёжа!

Ты, наверное, с трудом вспомнишь меня.

Прошла целая вечность!

Рада за тебя! Ты стал писатель! Я прочла почти все твои книги! Какие-то покупала в магазине, другие находила в интернете.

Странно, но я всё чаще вспоминаю то короткое лето, когда мы с тобой встретились в Москве. Только позже я поняла, что была глупой, когда всецело предалась неудаче, приняв её как трагедию. А надо было просто жить настоящим!

Я получила три твоих письма и почему-то молчала. Потом я тебе написала, и уже ты молчал. Вероятней всего, ты уехал с прежнего места. Ведь я знала твою страсть к путешествиям. Так затерялись наши следы.

Помнишь, когда мы расставались на вокзале, ты вывел пальцем на запотевшем окне вагона слова: «Не скучай».

Это было в прошлом, а туда возврата нет.

Я дважды неудачно выходила замуж. Есть взрослый сын. Внучка иногда навещает меня.

До самой пенсии я преподавала в детской художественной школе.

Хороших фильмов нынче почти нет, я не смотрю телевизор, только общаюсь с подругой по скайпу. Летом вожусь в огороде на даче.

Адрес твоей почты нашла в интернете.

Буду рада твоей весточке.

Екатерина».

Я написал ответ.

«Дорогая Катя, здравствуй!

Я тоже всё помню. Помню наши прогулки по Москве, запах сирени в парке у платформы Яуза.

Знаю, прошлое навсегда останется с нами.

Я женат, у меня три дочери, жена врач. Хотя она на пенсии, но продолжает работать. Дачи у нас нет, но в будущем думаем приобрести маленький домик в деревне у речки, чтобы посидеть на берегу с удочкой.

Я желаю тебе всего самого доброго!

Сергей».

Прошёл год. От Кати писем больше не было.

Андрей ЛОМОВЦЕВ

Да ну всё к чёрту, лечу!

Она любила называть себя Машенькой, обожала пионы, йогу и лирику в стиле Набокова. Цветы выращивала с мамой на участке за Дмитровом, йогу практиковала по вторникам в зале на Мосфильмовской, Набоковым наслаждалась по воскресеньям, забравшись в уютное, подаренное ещё отцом кресло. В последние дни Машенька грустила. Близился день рождения. Ей грезился золотистый песок, пальмы на призрачном фоне моря, бокал мохито с мятой и рядом Дима – тянет текилу и всматривается в закат. Но нет, всё испортил страх, каракатицей пустивший ядовитое облако, что отравило и развеяло мечты. Страх мучил с момента смерти отца и справиться с ним, она никак не могла.

Дима, брюнет из высотки напротив, каждый вечер выгуливал французского бульдога – Пьеро. Рассеянный взгляд молодого человека, обаятельная улыбка, небрежная чёлка и завораживающий голос – ей всё нравилось. Они столкнулись случайно, она уточнила время. Хотя – нет, она спросила намеренно. И в первую очередь её очаровал Димин голос, мягкий, бархатный, выделяющий паузы, скользящий от баритона к альту. Когда он говорил по телефону, ей показалось, что влюбилась не в человека, а в голос. Они встречались на аллее и шли, не замечая прохожих и времени. Он оказался потрясающим рассказчиком. Когда Дима отпускал с поводка слюнявого Пьеро и дополнял речь жестикуляцией, Машенька впадала в транс, близкий к оргазму.

Горизонт его историй оказался обширен: породы собак, страсти и похождения архитектора Шехтеля, неудачная любовь диакона Антония, методики развития полушарий, возникновения волн-убийц в океанах – о чём только Дима не знал.

Сути историй Машенька не запоминала, плотный график встреч по работе напрочь выбивал все породы архитекторов и прочих мировых полушарий. К вечеру Маша вползала в квартиру, где бесилась от счастья Муся – болонка, подобранная на помойке, бросала в коридоре пакеты, отвешивала на плечики Марию Васильевну Шаповалову, зам. директора консалтинговой компании «Свиридов и партнёры», влезала в джинсовую оболочку Машеньки и к восьми выскакивала на аллею, продышаться и послушать Диму.

Кольца на его правой руке Машенька не обнаружила, и это вселяло надежду. Её тридцатилетнее тело рвалось в бой, в плотный контакт и кричало об этом ежедневно и ежечасно. Дни она перестала считать после ста пятидесяти, и морально была готова пойти в секс-шоп и купить тот член в двадцать сантиметров длиной.

Мозг охлаждала Катюха, звонившая через день из далёкого Новосибирска.

– Ты сдурела? Да сходи в бар в конце-то концов, дёрни текилы и осмотрись, однозначно увидишь пару вариантов.

Подруга выскочила за генерала, родила двойню не от мужа и снабжала Машу убедительными советами.

– Ты спросила, где он работает? – уточняла Катюха.

– Зачем? – улыбалась Машенька.

– Если пофиг, то действуй, чего ты ждёшь – климакса? – надрывалась трубка.

Про личное Дима не рассказывал, может, не считал нужным или важным, ей нравилось просто слушать и наблюдать. Предполагала, он художник или архитектор, кончики пальцев украшали разноцветные пятнышки, возможно, работает с акварелью, или с краской. Она наблюдала – за его губами, как нервно теребит поводок, как перебирает пальцами монетку, как старательно обходит листья на дорожке. Делала выводы по марке сигарет и китайским кроссовкам: что зарабатывает, вероятно, немного; и это как раз не тревожило, она получала достаточно, с учётом всяких там премиальных.

Катюха всё-таки достала, и Машенька задала злополучный вопрос про работу. Дима курил и молчал. Придумывал или подбирал род занятий – она не поняла, поймала взгляд синих глаз и поплыла, понимая, нет сил больше ждать.

Он отшутился:

– Помнишь фразу из «Иван Васильевич меняет профессию»? Я артист, и фамилия моя слишком известна, чтобы её называть.

– Так ты артист! – удивлялась она.

Он рассыпался смехом:

– Больших и малых театров.

И рассказал случай из жизни. Маша смеялась – и не поверила, конечно, в артиста. В последние дни отмечала тревожность в его голосе, медлительность жестов, задумчивость и дрожание пальцев. Не допускала мысли об алкоголе, знала по деду, как выглядит homo bibiens – человек пьющий.

Тело разрывало от желания. Они гуляли по длинным аллеям вторую неделю, откладывать и ждать не имело смысла. Катюха настроила её на атаку.

Машенька предложила пойти в кафе, после прогулки, на ночь глядя. Это шло вразрез с её правилами, и всё же решилась. Остаток вечера они танцевали под OneRepublic в баре на Вернадском. Дима оказался хорош в постели, ночью Машенька потеряла над собой всякий контроль, и соседи тревожно постукивали в батарею.

Утром, впервые за пять лет припоздав на работу, Мария Васильевна с удивлением обнаружила, что окна кабинета – выходят на реку, у секретаря Милы – прикольная причёска, а финдиректор – коллекционирует анекдоты про Штирлица. Время мерцало северным сиянием, меняя каждый день цвета и запахи и каждую ночь эмоции и звуки.

В импульсах страсти Машенька забыла о тревогах, Катюхе и, стыдно признаться, о Мусе. Пионы, йога, Набоков и даже работа – всё сдвинулось, потерялось в ненужности, пространство занял Дима.

Она не угадала с профессией, Дима возглавлял IT-департамент шведской компании. Квартира его пропиталась камфарой с мёдом – в свободное время он писал портреты, и Машенька насчитала пять собственных. Когда он сказал, что заберёт оригинал в Австралию, она рассмеялась. А Дима не шутил. Так Машенька стала обладательницей секрета о получение независимой визы в Австралию, о неких проходных баллах. Он рассказывал, и она слушала – о ночных рейсах, коротких пересадках, неудобных стыковках, ворчащих пассажиров, залах ожидания, недовольных таможенниках; слова его вязли, расслаивались в сознании. Водоворот Машиной тоски втягивал в свою черноту всё: запахи разгорячённых тел, стоны счастья в ночи, музыку его голоса, чудо утреннего поцелуя, дым его сигарет, его смех на вечерних прогулках, вкус его блинчиков на завтрак. Терялось немыслимое ощущение счастья.

Дома она плакала. Брызгал дождь, вспомнилась мама и далёкий аромат пионов. Возник образ отца, не долетевшего в Волгоград в две тысячи четвёртом. Она любила его, регулярно заезжала на могилу подстричь траву и положить пару гвоздик. Поминала добрым словом, хоть мама и называла его чудаком. Он не взял её в тот рейс. Так получилось. Спасибо – что забыл. Маша хранила пожелтевший авиабилет со своим именем в альбоме. Как «чёрную метку», от которой отвела судьба.

Недавно подумала, судьба отвела – чтобы она встретила Диму. Чёртова Австралия.

Машенька не могла и думать о самолётах. Психолог назвал состояние – аэрофобия; и назначенное лечение эффекта не принесло. С течением времени Машенька свыклась. Научилась смотреть сериалы в поездах до Европы, на машине докатывалась до Санкт-Петербурга, плавала на пароме в Хельсинки.

В окно сыпал дождь. Маша залила слезами книгу Набокова, согнала тапкам Мусю с кровати, сбросила на пол пионы. Дима оставил цветы возле двери, потому что она не открыла.

– Он сволочь, – хлюпала Машенька в трубку далёкому Новосибирску.

– Ты дура, брось всё и лети! – ревела в ответ Катюха.

Вечером он позвонил. Шептал про Сидней и Мельбурн, про весну, про паром, звал с собой на край света. Ей казалось, он врал – что любит. Послышалось, что голос его потускнел, стал шершавым, не окутывает прежним волшебством, а может, это она оглохла от слёз…

Машенька положила трубку, свело живот, сдавило грудь, тошнило и в танце кружилась мебель.

Вдохнув, она орала. Ревела раненым зверем и швырнула вазу об стену, кричала матом и била кулаками в подушку. Потом успокоилась, пошла к шкафу и достала альбом. Она рвала злополучный авиабилет на части и просила небо вернуть – Димины истории, прикосновения его пальцев, запах его пота, привкус медовой акварели на его губах. Куски бумаги рвала на ещё более мелкие и просила вернуть – белые пионы, совместные чтения по субботам, свои портреты в спальне и, чёрт возьми, позицию шестьдесят девять.

Потом убрала обрывки и поставила в новую вазу пионы. Приняла контрастный душ и, вытираясь насухо, просила прощения у отражения в зеркале, обещала сделать всё, что в её силах. Нашла старый крестик и надела на цепочку, сняв побрякушку от Tiffany. Перекрестилась. Отыскала таблетки, что перестала принимать и проглотила двойную дозу.

Набрала номер Димы. Хмыкнула, потому что голос провалился в тартарары, и она испугалась, что не сможет произнести ни слова. Но спросила, будто только расстались:

– Дима, а сколько надо времени на визу?

Ирина СОЛЯНАЯ

Сказки

Вам смешно, а мне жениться

Есть у меня сосед. Дурак редкостный: мало того, что смолоду женатый, так ещё и жену любит. Раз вечером послала она его воды принесть. Нет бы сказать ей, куды ей сходить и чем заняться, а дурак побрёл к колодцу.

Нахилился и увидал дурак в воде отражение месяца, обрадовался: «Вот счастье привалило, как бы не придавило!» Удочку хвать и давай рыбачить.

Ночь-полночь, дурак домой не возвертается. Пошла жена искать мужа. Видит, сидит он у колодца, в кукиш свернулся. Стала она его ругать словами заковыристыми, которые повторить мне совестно, а записать я постеснялся. А муж опрометчиво ей отвечает: «Дура ты, баба, я ж месяц в колодце ловлю. В косу воткнёшь заместо гребня».

Не поверила жена, оттолкнула дурака и заглянула в колодец. А на неё оттель круглолицая баба глазами луп-луп. А за её широким лицом никакого месяца не видать.

– Ах ты, негораздок, печной ездун! С русалками переглядываешься? – вскричала жена и вдарила коромыслом мужа по спине.

Драка была обычная, без интересу: жена мужа лупит, тот уворачивается.

На крик выскочили две снохи: «Чаво за шум, кто побеждает нынче?»

Жена говорит: «Посмотрите, сёстрыньки, каков курощуп! С русалкой перемаргивается. Вздумал от жены сгульнуть!»

Снохи приникли к колодцу – глядь, а оттуда две бабоньки толстомордые над ними насмешничают. Снохи сразу смекнули: надо мужика спасать, раз он такой ценный, ажно с двумя бабами управляется за раз. Оттащили они жену от полудохлого мужа и уговорили её в избу. А мужа водой отлили и тож увели, хоть и михрютка с виду, а спытать надо. А вдруг?

А когда все разошлись, я вышел из-за овина, удочку подобрал да и сел у колодца. Скоро-скорехонько месяц серебряный клюнул на крючок. Потому что надо прикорм знать. Мой дед говаривал, что месяцы надоть на ржаной сухарик ловить или колбасу. Ну что там от ночного жора остаётся. Обвернул я улов платочком, положил в карман, чтобы он мне дырку в кафтане не прожёг. А наутро свататься пошёл к милушке. Небось, думаю, подарок мой понравится.

Смотрю, зарделась милушка, почти согласная замуж идти. Развернул я платок, а там рыбий хвост. Ах ты, думаю, это я ж впотьмах русалку уловил вместо месяца. А ей, надоело в кармане валандаться всю ночь. Может, ей там не климат. Она хвост откинула и ноженьками белыми ушла, когда я спал.

Разобиделась моя милушка, хвать коромысло. За таку ошибку бьют шибко.

Э, нет, думаю, пока я неженатый, нечего меня коромыслом за русалок охаживать.

Увернулся я и домой.

Теперь каждый вечер с соседом украдкой к колодцу ходим, вдруг чо поймается. Только месяца в нём отчего-то не видно, да и русалок распугали бабы проклятые. Одна луна щербатая на дне колодца сияет. Чем её ловить – мой дед не сказывал. Да и боязно: за неё не коромыслом можно схлопотать, а чем потяжелее.

Евражкина неправда

Ведьма Уын-Чу сидит на высокой горе, суровая, насупленная. Надета на ней тёплая оленья кухлянка, на ногах – удобные торбаса. А голова непокрыта, чёрные косы треплет ветер. Уын-Чу вращает костяное веретено, тонкие губы поджала. Хочется ведьме связать себе тёплую шапку, тянет она из пухового облака ниточку, прядет невесомую пряжу. Пряжа лёгкая, воздушная, мало прибавляется. Одно облако кончилось, Уын-чу за другим потянулась.

Спряла за неделю ведьма все облака, а клубочек получился размером с небольшое яблоко. Покрутила его ведьма в руках и вздохнула, потянулась: «Ох, устала я, утомилась. Не спала неделю, пора и вздремнуть».

Уснула ведьма, а от храпа её такой сильный ветер поднялся, что клубочек невесомый с колен Уын-Чу скатился. Там, где ниточка размоталась, – голубой ручеёк появился. Виляя, он разрезал тундру, как засохшую лепёшку. По берегам травинки выткнулись и цветами покрылись, клюква заалела.

Проснулась Уын-Чу, кинулась, а клубка-то и след простыл. Спрыгнула ведьма с горы Бырранга, торбасами топнула, аж земля задымилась. Стала Уын-Чу бродить по тундре, облачный клубочек искать. Да разве найдёшь? Ручейков много по весне, какой из них из волшебной голубой ниточки образовался?

Стала Уын-Чу зверей спрашивать, кто из них пропажу видел.

– Скажи мне, важенка крутобокая, где мой клубочек?

– Не знаю, Уын-чу, я оленят кормила. По сторонам не смотрела.

– Скажи мне, лисичка-чернохвостка, где мой клубочек?

– Не знаю, Уын-чу, я мышковала. По сторонам не смотрела.

– Скажи мне, евражка полосатенькая, где мой клубочек?

А евражка-то головой всегда вертит: не бежит ли песец, не крадётся ли лиса, не летит ли сова. Конечно, видела она облачный клубочек, что по тундре катился и след оставил. Только боится правду сказать: смотает ведьма клубочек, заберёт прозрачный прохладный ручеёк себе. Потому евражка коротким хвостиком махнула и в нору юркнула. А евражковые норы глубокие, извилистые. Не достать ведьме хитрюгу.

Побродила, побродила Уын-чу и вернулась на вершину горы Бырранга. Зацепила когтем безлунный небесный свод и стала ночь прясть. Из тонкой прочной нитки получился тяжёлый клубок, чёрный, как уголь Бырранга. И связала костяными спицами ведьма Уын-чу огромное покрывало. Плотное, без единой дырочки. И когда мёрзнет Уын-чу, в самую лютую зиму, то укутывается этим покрывалом, и над всею тундрой настаёт полярная ночь.

А если бы евражка сказала правду ведьме? Ручеёк вернулся бы к хозяйке, а в тундре, как и на всей земле, день с ночью бы перемежался.

Сказ про шамана, помора и мышку зловредную

Расскажу я вам сказку не сказочную, быль не бывалую, старину не старинную, а правду истинную. Мне мой дед сказывал, а тому его дед баял, а откуда самый первый дед узнал – мне про то неведомо. Раньше врать не умели, потому и я правду говорю.

Когда небо отделилось от земли и моря, а заместо моря стала ледяная пустыня, Ворон Кутхху создал северных людей и населил ими один край земли, где тундра. А там, где матушка Северная Двина впадает в Белое море, добрее и теплее, стали поморы жить. От кого они произошли – много споров. Но больших ворон в Пинежье отродясь не было. А вот с того и следовает, что все поморы от царя небесного свой род ведут.

Племя Ворона Кутхху подчинило себе оленей, прогнало подальше от стойбищ волков, распугало нерп и китов. Стало жить, по тундре кочевать. Места озябные, да богатые рыбой, птицей и ягодой.

Поморы тоже земельку не пахали. Настроили кочей и стали по морю ходить, вишь ли земли им мало! Вот один помор неугомонный, Каллистрат Кондратьев, двинулся от родной избы да забытой борозды к самому горизонту. А был он из тех, кто без тулупа не замёрзнет, без собачьей упряжки по снежному насту доедет, без нарт заночует, без верного сокола не заблудится.

Тем временем Ворон Кутхху заметил, что дети его подросли, засобирался в небесную ярангу. Узнало племя, что Ворон их бросает, как камень-голыш в ручей, собралось в кружок и давай его уговаривать: «Как мы без тебя? Кто нас будет уму-разуму учить?»

Дал одному Ворон Кутхху рукавицу и сказал: «Ты будешь шить одежду и обувь на всё племя». Другому дал кремень: «Разжигай огонь и следи, чтобы он не погас». Третьему сунул пучок водорослей: «Плыви в море, нерпу добывай, гагарок стреляй, рыбку лови». Четвёртому дал кусок деревяшки: «Нарты построй, собак приручи, новые земли открывай». Сказал так Ворон Кутхху и прочь улетел.

А один бездельник без подарка остался. Подобрал брошенный Кутхху бубен, надел его расшитую кухлянку и сказал: «Теперь я Ворон, зовите меня Рыхту». Стало племя смеяться, а он ударил в бубен, всех птиц и зверей распугал. Ни одного ворона не стало.

«Эх, да пусть Вороном зовётся. Других-то нет нынче», – ответило племя.

Сел Рыхту на землю, круг очертил и сказал: «Мне, шаману, много земли не надо. А надо шестов да шкур побольше».

«Сидя на земле яранги не построить», – сказало племя.

Ударил шаман в бубен и пошёл летом снег. Густой, холодный. Падал тридцать дней и тридцать ночей. Накрыл всю землю: ягеля и ягод не стало. Подумало племя: «Дадим мы ему и костей китовых, и шкур нерпы, не жалко». Построили тёплую ярангу для Рыхту. Он в бубен ударил, и пришла весна в середине зимнего лета.

Стали с тех пор люди племени Рыхту побаиваться. Он на охоту не ходит, а лучший кусок мяса – ему! Оленей на стойбище не охраняет, а молоко важенки пьёт! Рыбу не ловит, а у яранги всегда кучка свежих косточек, это Рыхту лакомился.

Но Рыхту мало почёта, сидит он и злобится, отчего его боятся, но не любят. Ворона Кутхху все отцом звали, а разве он не сын его? И бубен Рыхту слушается, и если приглядеться, то из кухлянки не тело безволосое торчит, а перья чёрные, блестящие. Только Кутхху от доброты человеком становился, а Рыхту от злости в ворона обращается.

Привели к Рыхту красавицу Гитиннэ. Увидела она жениха и заплакала: «Хоть все мы дети Ворона, а всё же мужа с руками-ногами хочется. А тут лапы когтистые, да крылья размашистые». Рыхту приподнял кухлянку расшитую и сказал: «Зря плачешь». Гитиннэ сразу успокоилась: «Напрасно племя над Рыхту посмеивается. Много чего они про Рыхту не знают. И раз я ему жена, то вместе будем решать, кому смеяться теперь в тундре».

Стала красавица хозяйничать, похлёбку варить, навагу вялить, а по ночам на ушко Рыхту нашёптывать.

Для начала Рыхту изгнал из племени всех бесполезных: собаку, на ногу припадавшую, мышь, запасы подъедавшую, и воронёнка с белыми перьями.

Затем Гитиннэ захотела себе подарков, чтоб лучше всех в стойбище быть. Ударил Рыхту в бубен, поднялся к облакам и склевал все звёздочки малые и большие. Настала ночь тёмная, непроглядная. Из больших звезд Гитиннэ себе ожерелье сделала, а малые Рыхту стал во рту держать: пусть подрастут.

А тем временем наш помор, Каллистрат Кондратьев, без звёзд курс проложить не смог. И хоть кораблик его был походливый и поворотливый, а очутился помор не у горизонта далёкого, а на берегу. Стоит и бороду чешет: коч разбит, шапку потерял, в чужом море как есть заблудился. Обступило его племя Ворона Кутхху и удивляется: волосы светлые, кожа светлая, глаза – и те светлые. На кафтанишке морщины да заплаты. Ни гарпуна, ни ножа костяного.

Стал им Каллистрат Кондратьев грамоту царскую показывать, а племя только супится.

«Надо его убить! – говорит Ворон Рыхту. – Иначе беде быть всему племени».

Такое гостеприимство Каллистрату не понравилось. Он хоть и ослаб в пути, а поморский нож из кожаных ножен вытащил. Такую грамоту все понимают. Шаман крыльями захлопал и в свою ярангу направился, жене пожаловаться и вместе удумать, как чужеземца извести.

А Каллистрат Кондратьев на берегу остался: не ждан, не зван, вот таков изъян. Думу думает: чем коч починить да как на этой негостеприимной суше прокормиться. Изб тут не строят: то ли земля неподходящая, то ли цена на лес несуразна. Решил пока в коче жить. Для поморов коч – это и дом, и мамка родная, и жена верная.

Стали по очереди к помору изгнанники приходить: воронёнок, собака и мышь.

Воронёнок принёс Каллистрату целое лукошко кислых ягод. «Малина слаще, да брусника растёт чаще», – смекнул помор и воронёнку в пояс поклонился. Наелся аж пуп к спине прилип.

Узнал про то шаман Рыхту, разозлился, ударил в бубен. Вся ягода в тундре в самоцветные камни превратилась. Собирать удобно, а несъедобно. Пришли люди из племени ворона Кутхху и говорят Каллистрату: «Из-за тебя Рыхту нас голодными оставил. Убирайся из наших мест!» Покачал Каллистрат головой и молвил: «Кабы знал, как уйти, да замело пути».

«Тогда ворона Рыхту победи», – говорят.

«Эх, – отвечает им Каллистрат, – было б истинное чудище-страшилище, я б на него войной пошёл. А с воронами мне воевать не сподручно, засмеют в Пинежье, как узнают».

А сам полный мешок самоцветов собрал. Раз вам не надо, чего добру прокисать?

Через времечко Каллистрат достал из коча снасти и давай рыбу ловить. Поймал муксуна, ухи наварил. Сидит и пирует. Царь – не царь, а царёныш. Пришла из тундры собака, на ногу припадавшая. Стала к Каллистрату ластиться. Он ей рыбки бросил, потом оторвал рукав от рубахи и лапу хромую перевязал. Отлежалась собака возле костра, отъелась, лапа её зажила. Стала собака Каллистрату служить и во всём его слушаться. Сбегает в тундру на разведку, узнает, где охотничьи места и хозяину доложит. Сходит Каллистрат на охоту, зверя набьёт, на костре закоптит. Вот и еда.

Узнал про то шаман Рыхту и разозлился: значит, слишком светло в тундре, раз Каллистрат и охотится ловко, и себе дорогу к берегу находит. Того и гляди, до яранги Рыхту доберётся.

Да и Гитиннэ мужа пилит и пилит: «Отчего солнце для всех светит? Раз для всех, значит, и для чужака!»

Рыхту улучил время, когда солнце усталое спать ложилось, взлетел и оторвал его от облака, как клюквинку от веточки. Принёс его к себе в ярангу, в очаг приладил.

Собралось племя Ворона Кутхху, пришли к Каллистрату: «Как без тебя хорошо было: ночью – звёзды, днём – солнце. Из-за тебя в вечной тьме жить будем».

«На ваши сто бед мой один ответ: не виноватый я», – молвит упрямый помор. «А ты шамана Рыхту победи», – опять племя Ворона Кутхху говорит. «Свой со своим бейся, на чужого не надейся», – отвечает им.

Прибежала к Каллистрату мышка и говорит: «Сослужу я тебе службу верную, зловредную. А ты за помощь мою разреши мне в твоей бороде пожить, погреться. Дюже она обиходная».

Махнул Каллистрат рукавицей: разве жалко бороды? Небось, не убудет. Да и не у каждого своя мышь семейная найдётся. Пожалуй, что и верная сделка.

А шустрая мышка прокралась в ярангу к Рыхту и залезла за широкий ворот его расписной кухлянки. Внутри холодно, слишком часто Рыхту её бросал и летал, куда задумал. Стала мышка бегать, Рыхту щекотать, лапками сучить. Не выдержал Рыхту, сперва крыльями хлопал, а потом хребтом о треногу в яранге тёрся. Мышь не унимается: то быстрее побежит, то медленнее. Вконец Рыхту извела, не выдержал шаман, захохотал, закашлял и отрыгнул все звезды, что за щекой держал. Звёзды недолго думали: в отверстие для дыма вылетели и каждая на своё место в небе – скок!

Стало в тундре светлее, словно надежда забрезжила. Носится Рыхту по небу, крыльями чёрными хлопает, снова склевать добычу собирается. Но звёзды умнее стали, от Рыхту уворачиваются. Ни одной не склевал.

Увидел пёс, что раньше хромым был, что даже от мелкой мыши какая огроменная польза, и решил Каллистрату помочь. Конечно, не как зловредная мышь, а задаром. Пришёл к яранге Ворона Рыхту, все завязки на шкурах, что каркас укрывали, перегрыз. Шкуры с шестов свалились, ветром их разметало по тундре. Красавица Гитиннэ вокруг очага бегает, солнышко охраняет.

Каллистрат смеётся, а из бороды мышь выглядывает и пса подбадривает.

А пёс в подол кухлянки Гитиннэ вцепился и рвёт, что есть силы. От возни у очага солнце из плена вырвалось, по тундре колесом прокатилось, снег растопило, а как на небо вернуться – дорогу не помнит.

Белый воронёнок вверх взметнулся, солнышко за ним устремилось и в свои небесные чертоги вернулось.

– Забирай, Рыхту, свою жену и котелок для чая, да иди прочь, в горы Бырранги. Там, на мёртвой земле злу место найдётся, – сказало племя Ворона Кутхху.

– Кто же будет шаманом вместо него? – всполошилась Гитиннэ. – У вас нет такого второго ворона.

– А Каллистрату предложим! – сказало племя Ворона Кутхху.

Посмотрел Каллистрат на ярангу. Ну что за жилище? Ни оконницы, ни рядом звонницы. Ни дверей, ни печи, одно пепелище да ветрище. Кота внутре и то нет. Засмеют поморы пинежские, как узнают.

– Нет уж, – ответил им Каллистрат. – Коч я свой починил. Поплыву назад, к поморам. А на место Ворона Рыхту пусть воронёнок с белыми крыльями садится. Пса я так и быть с собой возьму, сослужил он службу верную.

Согласилось племя Ворона Кутхху. Помогли белокрылому воронёнку ярангу собрать, стал воронёнок шаманом сильным, и стояло лето в тундре долго-долго, пока зима не пришла.

Обиделась мышка, что Каллистрат её не приважил, и самолично втихаря с ним в Пинежье поплыла, как бы по своему усмотрению, без спросу и уговору. Потому так и повелось с тех пор, что мышь припасы так и портит, а гадить помору в бороду ходит. Из чувства мышиной мести и всеобщей несправедливости мироустройства. Но это уже совсем другая история.

ОТДЕЛ ПОЭЗИИ

Валерий КУЛЕШОВ

Зов
Поэма

Отцу моему и сыну

…когда же тёплая прохлада
коснётся дрожью скорбных плеч,
вновь слышу недосказанную речь
из гиблой глубины седого сада.
Вновь слышу недосказанную речь,
вновь слышу голос предков наших давних,
и что-то, непрощающее, давит,
ничком на землю заставляя лечь.
И что-то, непрощающее, давит.
За всю их боль вновь чувствуя вину,
я доскажу, я песней вам верну…
Дай зоркий слух. О, Боже, дай мне.
Я доскажу, я песней вам верну
ржаную правду жизни их потухшей,
и станут беспокойны чьи-то души,
чужую боль вбирая по зерну.
И станут беспокойны чьи-то души,
но мне прощенья всё ж не заслужить:
до той поры, пока придётся жить,
мне боль родную – непрестанно слушать.
До той поры, пока придётся жить…

*

Планету, где в крутом краю
врос в землю отчий дом,
в снах ясных часто узнаю,
ломая старый стон.

Сон-I

Мне снится: тёмен дом, теперь
огня и в нём не жгут,
сама собой здесь ходит дверь —
иного и не ждут.

Мне снится, будто я – старик —
влачу последний путь:
свой первый в этом мире крик
предсмертным – вспять вернуть.

Мне снится, будто с большака
до края не дойти,
уводит в сторону клюка
с извечного пути.

Мне снится, будто тыщи дней
скрипит костьми – окрест
пристанища святых теней —
живой, глазастый крест.

Мне снится, будто нет конца
вопросу в той версте,
и вещий ветер улица
бедой прошелестел.

Мне снится, будто слабый звук
с земли меня низверг:
падение – без крыл, без рук,
паденье вниз, и – вверх.

Мне снится: взгляд с креста слетел
и душу мне прожёг.
Под ноги – лестница из тел,
я сквозь дыру прошёл.

*

И мне навстречу – ярый свет,
но светлый путь… куда?
Ответа – нет, предела – нет,
земля – в лицо. Удар.

Явь-I

Свою всё чаще слышу кровь:
– Спеши делить беду, —
и я иду в остывший кров,
кровиночкой иду.

Редеет ближняя родня,
а те, кто нынче жив…
Всё больше вижу, боль продля,
и лиц, и душ чужих.

С немногими, кто держит род,
кто свет его и дух,
чтоб влиться в кровь страны – народ,
в одной струе иду.

И кровный голос вновь велит,
суровый – испокон:
– Послушай клок сырой земли,
где клал земной поклон.

И до меня доносит дрожь
вздох вечной тишины:
– Ты правды мёртвых не поймёшь,
боль не познав живых.

Я чуял: русские слова
вошли в меня. Их смысл,
я рвущей болью познавал.
И прорастала мысль:

«Боль правит каждою судьбой,
кладёт для жизни след,
когда сжигает душу боль,
яснее белый свет».

*

Не на пустом взошла она —
на тех людских костях,
что многое простят сполна,
забвенья – не простят.

Явь-II

Пирует люто боль живых
и дома, и вокруг,
и, словно в ранах ножевых,
кипит, и чертит – круг.

И вновь на круг ложится путь,
исход ему – дыра,
и тают в ней, и в ней живут
и завтра, и вчера.

И чёрная дыра времён
жжёт белый свет из тьмы,
пока сегодня светит он,
есть – мы.

Но в сущем огненном клубке
едино всё и вся,
и в знаках рока на руке
круги миров свистят.

Я руки подношу к лицу,
и свист меня слепит:
круги в глазах, по ним к венцу
терновому – следы.

Едино всё: следы, шаги
безмерный тянут ряд.
Сквозь пыль бьёт свет из-под ноги,
и времена – горят.

Они свободны лишь тогда,
покуда по земле
идут горящие дотла.
Проложен путь и мне.

*

Очерчен круг, начертан путь,
исходный звук зовёт:
вновь Слово обретает суть
всего, над чем встаёт.

Явь-III

Горела мёртвая вода
в час пик – в раскольный час,
и пропадом я пропадал
в последний самый раз.

Проклятьем шагу моему
плевок хлестал вослед,
(и это было наяву
со мною, не во сне…).

Махнув рукою на себя,
я песнь мою вспугнул,
глухому отдала земля
в костях рождённый гул.

Я забывал отца и мать,
черта валила с ног,
я проклят был – их забывать,
я их забыть не мог.

И, словом глухоту поправ,
дорогой тяжких снов
увёл меня сквозь память в пра-
прапамять – вечный зов.

Воспряли разом голоса
неведомых людей,
во всеобъемлющих глазах
себя – я разглядел.

И в ужасе немом застыл
разворошённый жар,
толкал меня обратно стыд,
но свет меня держал.

*

Из точки вышли все пути,
а в точку по судьбе
нам суждено один пройти
путь: от себя – к себе.

Явь-IV

Полярная болит звезда
над русскою стезёй,
Верховный свет её всегда
был преломлён слезой.

Мы в смутных, знобких временах
по ней сверяли шаг,
под нею вызрела вина,
и рушилась душа.

Всё – до предела. Ну а там,
к суровой правде строг,
свет в наши души западал,
как стержень, как итог.

Пусть что-то – шелест или свист? —
шло изнутри, извне,
отныне в сумраке не вис
наш путь, а с ним – и след.

Ничто не происходит вдруг
на почве болевой,
нам вечно двигать этот круг,
незримый, огневой.

Тем шире он, чем боль больней,
и, звёздам в унисон,
вглубь нераспаханных полей
родимую несём.

Нам нашей боли не избыть,
власть круга не разнять.
Ловлю в тени слепой избы
хрип бледного коня.

*

Надрыв, и ветер – в рукаве,
но следу не простыть:
всё сущее одних кровей,
да связей непростых.

Явь-V

Бессмертен жертвенный народ,
себя ведущий – сквозь
себя, и светится исход
призывной песней звёзд.

И слышу я, что позабыть
нам сроду не дано,
гвоздём нам в души свет забит,
и он звенит давно.

Казнись, пропащая душа,
сухим огнём гори,
и, песней пламенной дыша,
себя проговори.

Дух, извлечённый из луча,
да воспарит лучом,
словам душевным – прозвучать:
высоко, горячо.

На свете жить, чтоб свет пропеть,
любому на роду
начертано. Душе – гореть,
и я не пропаду.

Ничто за мной не пропадёт,
другого боль пронзит,
созрев. Туда мы все идём,
куда нам совесть зрит.

Рассудят нас огонь и свет,
начало и конец.
В следах восставший гориц вет
не растопчи, слепец.
*

Лишь зубы обломав, узнать,
восторг глотнув и грусть:
не развязать того узла,
что завязала Русь.

Сон-II

Я вижу поле: на меже
топтанье тёмных толп,
людьми не пахнет, и уже
наметил прорву столб.

«Давно отпетым – помоги…»
Но всхлипывает топь:
пустые месят сапоги
былых хозяев плоть.

Я вижу небо: ни души
впредь не взойдёт на круг,
меня, конечного, тушить
ввысь занесён каблук.

И грянул он. Под ним на спектр
рассыпав боль свою,
во мне исхода ищет свет:
я и в земле горю.

Я вижу время: от меня
оно берёт отсчёт,
моим огнём воспламенясь,
вконец концов течёт.

Но не сойти ему на нет,
верша огневорот,
оно опять в тугом узле
меня – мне отдаёт.

Я вижу долю: на семи
мне полыхать ветрах.
Я поднимаюсь от земли
за совесть, не за страх.

*

…до той поры, пока придётся жить,
страдать народной речи отголоску.
Колосьев истин горькую полоску
от века к веку жать мне… жать и жать,
колосьев истин горькую полоску
горючим потом поливать своим.
На том – стоим.

17 июня 1976 г.

Декабрь 1977 г.

18 декабря 1983 г. – 11 марта 1986 г.

Дмитрий АНИКИН

Поповские сказки и присказки

Повадился на вечерню – всё равно что в харчевню:

утром свеча, вечером свеча – глядь, и шуба с плеча.

Народная пословица

1

Повадился в храм
оставлять деньги там:
свечка за свечкой
для жизни вечной,
треба да треба
за-ради неба.

Псалмы звучат —
дьяки брюхом урчат;
грехи худеют —
попы богатеют;
брюхо в голоде —
архиерей в золоте.

2

Ходит поп по селу,
на каждом углу
девок пощиплет,
водочки выпьет,
подаст постного,
поест скоромного,
силой крёстною
изведёт врага тёмного.

3

Пошла попадья в баню,
с ней слуга умный Ваня;
взяли яств и вина —
ничей муж, чья жена?

Побаловались паркóм,
покатывались кувырком,
разгорячилась плоть,
так что не приведи Господь.

4

За какие грехи —
ха-ха-ха, хи-хи-хи —
попа поминали,
попадью мяли?

Попадья бела,
попадья мила,
попадья разумна,
воздыхает шумно.

Лежит на полатях,
потеет без платий,
жирна, как моя печаль,
вечнá, как начало начал.

5

Пировали они,
ели пироги,
каждому половина —
на, детина:
мы теперь не враги,
мы теперь как сродни.

* * *

Распластались тела,
как сажа бела;
поп со двора —
так и нам пора
за дело такое,
за – взяться – живое.

6

А была у попа
жена глупа,
две дочки
саженного росточка,
сын-малец —
не жилец.
А сам долгогривый,
перед Богом служивый,
знал свою выгоду —
платить раз в году…

* * *

А работа моя с утра и до ночи,
а каждый приказывает чего хочет.
Поле вспаши
да поле засей,
сено просуши,
в копны сбей,
урожай собери,
зерно смолоти,
уплату смотри
не упусти.

* * *

Промелькнули за днями дни,
и
вышли сроки,
чтоб брать с чертей оброки,
а черти разные:
мытые и грязные,
высшего сорта
каждый четвёртый,
за оброк в ответе
каждый третий,
карман с дырой
набил каждый второй —
со всех до одного
не упустит поп своего.

* * *

Вот что брал с беса —
так, ради интереса:
с рубля – полтину,
с мешка – сколько выну,
с дома – три бревна,
с бутыли – глоток вина,
с лошади – подковý,
с человека – головý.

* * *

А придётся и попу
ответ держать.
Сидит, чешет в пупу,
поминает мать,
лоб потирает,
смерти видает
серую муть,
а я – на палец дуть,
а я – целиться в лоб,
не промахнуться чтоб,
а я – считать до трёх —
ну, помогай Бог!

* * *

Кто будет без попа в церкви служить?
Кто будет без попа деток крестить?
Ты ли за всех работник, за всё ответчик,
подметальщик полов, зажигальщик свечек?

* * *

И трус начнёт,
и град пойдёт
с яйцо не с голубиное —
с воронье,
затрясёт земля осинами
спросонья.

* * *

А в реках наших потекла смола,
всё, от велика до мала,
воды сожгла.
Воздух от стонущих бед сгустел —
тот, кто по нему летел,
камнем бы тяжким стать хотел.

* * *

Плох был поп,
а без него всё равно как потоп:
бесы стрекочут,
нас ворочат,
кладбища стали пусты,
попадали кресты,
смотрю – умертвие,
дышу – поветрие.

* * *

Грехи были пух,
стали – камень;
глас был сух,
стал – пламень;
слеза была вода,
стала – соль;
лишь боль, как была всегда,
так и осталась боль.

* * *

А станем умирать,
так некого звать.
Что ж это за смерть,
если над ней не петь,
если над ней не дымить?
Да так и не надо жить!

* * *

Ах ты дурак,
щелкун,
потаскун!
Сделал не так,
как отцы учили,
как матери говорили,
как деды знали,
поклоны клали,
как прадеды правили —
церковь поставили!

* * *

Бывшее небывшим делается,
мука обратно мелется:
из муки – в зерно,
не как заведено;
из зерна – в колос,
и чернеет седой волос;
из колоса – в росток:
был верзила – стал сам-с-вершок;
из ростка – в семя,
и так со всеми!

Бывшее небывшим становится,
звёзды назад хороводятся.

* * *

Щёлкнул старика раз —
открылся у него, скосился глаз;
дал щелчка второго —
вернулось старику слово;
третьим щелчком душу возвратил,
к телу прибил.

* * *
Пошли дела —
как сажа бела.

Владимир БУЕВ

Пародии

Виталий Пуханов

Как поэтично умер Блок!
Он задохнулся, словно рыба,
Сломался, как станок,
И выбыл,
Не нажимая на курок.
И нам безумно жалко Блока
(По лит-ре сдвоенный урок).
От смерти Блока бездна прока.
Спасибо, Александр Блок!

Владимир Буев

Поэзия – любая смерть.
Поэта смерть вдвойне лирична!
Закопан коль в земную твердь,
Отлично!
Ибо круговерть
Природы изучают в школе.
И Блок, и прочие писцы
Проклюнутся в чужом глаголе.
…Пусть мрут, как мухи, стервецы.

Виталий Пуханов

Я долго подбирал отвёртку
Под болт, что на меня забит.
Мне пригодились йод и бинт,
Подсел на вату и зелёнку.
Устал, слетел со всех орбит,
Пока выкручивал болтяру,
Что был пророчески забит
Под пьяный гогот и гитару.
Я превратился в минерал,
Пока отвёртку подбирал.
Вокруг болта болтались мы,
Весь дольний мир на нём держался.
Духовной скрепой оказался,
Мерцал, посверкивал из тьмы.

Владимир Буев

Не знаю, чем я занимался,
Себя уверив, что спасён.
Мой добрый жест был расценён
Как знак того, что я сломался.
Теперь болтаюсь на болте.
Кручусь, но делать что-то поздно.
Аллюзия: я на кресте!
Иллюзия амбициозна.
А пьяный вдрызг легионер
Не сознаёт, что Люцифер.
Лабарум я тому вручу,
Кто скрепу-болт из тела вынет.
Уж не молю, вовсю кричу:
– Меня отдайте медицине!
Виталий Пуханов

На Марсе все сошли с ума.
А чем ещё здесь заниматься?
Стоит смертельная жара
И очередь в реанимацию.

Звёзд мельтешенье, птиц галдёж,
Цветенье буйное растений.
Ты скоро здесь с ума сойдёшь!
Зато сойдёшь с ума со всеми.

Владимир Буев

Зря говорят: сойти с ума,
Мол, только в одиночку можно.
Открытий новых нынче тьма
Правдивых. Впрочем, как и ложных.

В психиатрии вот прорыв
Случился крайне прихотливый:
Толпой с ума сойти – не миф.
У пандемий нет эксклюзива.

Виталий Пуханов

Виталий Пуханов

Мы хлам любили, берегли.
К нему нас приучали с детства.
Его, как пядь родной земли,
Передавали по наследству.

Куда его? Когда его
Любили бабушка и мама!
И он надёжнее всего:
Не к праху прах, а хлам от хлама.

Владимир Буев

Коль хлам любил кто и берёг
И коль к нему приучен с детства,
Коль ветхий хлам твой столь убог,
Хватай ещё и хлам соседский.

И вместе с личным хламом детства
С хламьём от бабушки и мамы
Отдай потомкам по наследству
Для продолженья этой драмы.

Виталий Пуханов

Живёшь и веришь, тянешь лямку.
На пустыре копаешь ямку.
Сажаешь, солишь. «Крекс, пекс, фекс!»
А дальше – длительный процесс.
И что нам кот или лиса?
Здесь век спустя шумят леса.
Там оптом брендовые куртки
Уносят ветви в небеса.
И снизу вверх глядят придурки.

Владимир Буев

О дураках ли речь ведётся
Иль о стране большой поётся?
…Уж если начался процесс,
За ним когда-нибудь прогресс
Шагнёт монетами пятью
Туда, где счастье дурачью,
Возможно, даже подмигнёт,
Но, улыбнувшись, упорхнёт.
С котом или в лесу с лисой
Дурак останется босой —
Монеты умный заберёт.

Виталий Пуханов

В аду совсем другие деньги
И хватит несколько монет,
Чтобы купить покой недельный,
Фонарик, пачку сигарет.

В аду за деньги можно много
Чего купить и приобресть:
Вам издали покажут Бога.
И вы поверите: Бог есть.

Владимир Буев

Чёрт с Богом заключили сделку
Теперь один другому… нет,
Не брат, не сват – партнёр. Проделку
Устроили из-за монет.

Отстёгивает дьявол Богу
Его процент договорной,
А дурень верит и дорогу
Сам торит в ад своей ногой.

Виталий Пуханов

Меня спасло предательство твоё,
Отчаяньем наполнив до краёв.
В отчаяньи, как на море в безветрии,
Без компаса, без пищи, без воды.
Но никакой другой со мной беды
Не приключилось за десятилетье!
Как дивная узорная броня
Хранит твоё предательство меня.
Уродливых цветов угрюмые соцветья
Целую нежно, голову клоня.
И жадно я тебе желаю долголетья.

Владимир Буев

Я очень добр в отличье от тебя:
Я не предам – ты предаёшь меня.
Ты предаёшь – и этим я спасаюсь.
Порядочность моя – твоя мозоль,
Ведь лишь она приносит тебе боль.
Ты не спасёшься, тут я постараюсь.
На этом свете долго ты живи,
До сотни лет как минимум плыви.
Болей, страдай, впадай во все уродства.
Я не предам тебя, как ни дави:
Я ни на шаг не отступлю от благородства.

Виталий Пуханов

Мы жили в космосе, и нас
Однажды навещал Гагарин.
Свет обещал тянуть и газ
И был за что-то благодарен.

Не в Заполярье, не в тайге,
Не в богом проклятой Сибири,
Мы где-то в космосе. Но где?
Прости, Гагарин, мы забыли.

Владимир Буев

Гагарин свет нам обещал
И газ. Забыл мужское слово.
Сказал спасибо и пропал.
Всё вышло как-то бестолково.

Теперь корячатся Газпром
С единой электросистемой,
Гагарин был бы мужиком,
У бедных не было б проблемы.

Виталий Пуханов

Висел предмет на волоске,
Экзамен был почти завален.
И к чёрной гробовой доске
По одному нас вызывали.
Противно пальцы пачкал мел,
Скрипел и пудрой осыпался.
Решить задачу не сумел,
Её решили мел и пальцы.
Как школьный аттестат уныл!
Глядел с любовью и тоскою.
И мне открылся целый мир
За чёрной гробовой доскою.

Владимир Буев

К чему любить, к чему страдать?
Ведь все пути ведут опять
Известно всем куда – в кровать.
О новых знаниях мечтать
Нет смысла, ибо обитать
Все будет там, где ликовать
Нам не придётся, а печать
Забвенья (чтобы не кричать)
Уста нам будет покрывать.
…На школьный аттестат начхать:
Стремлением к золоту пылать
Мой дух устал. Пора сдыхать.

Виталий Пуханов

Цветы молили на фарси,
На суахили, на иврите,
Но Бог сказал цветам: «Умрите!»
Иди и ты теперь, проси.

Мы и в Египте, и на Крите
Переводили письмена.
В них было сказано: «Умрите!»
А следом наши имена.

Владимир Буев

Перед иконами стоят
Пернатые, зверьё и рыбы.
Растений тоже груды, глыбы:
В моленьях пощадить вопят.

Но Бог их в рай и в ад позвал,
Как всех письменников античных.
Коль всякий смертный смерть познал,
То и другим жить нелогично.

DE PROFUNDIS

Геннадий ЕВГРАФОВ

«Здравствуй брат! Писать очень трудно…»

В 1965 году, когда о «Серапионовых братьях» знали только учёные-литературоведы и студенты-филологи, под таким названием вышла в свет книга Вениамина Каверина, который очень много сделал для воскрешения литературного быта 20-х годов.

Но сама фраза принадлежала не Каверину, а Константину Федину, который в одном из писем Максиму Горькому, литературному наставнику «Серапионов», заметил: «Писать очень трудно».

Фраза была с восторгом подхвачена не только адресатом: «„Писать очень трудно“ – это превосходный и мудрый лозунг», но и всеми «братьями».

Писать, действительно было (и остаётся) трудно, а писать хорошо – ещё труднее. Это понимали все «Серапионы», во всяком случае в 1920-х годах, потому что, когда прошло какое-то время, некоторые из них про лозунг забыли – он перестал быть для них актуальным.

В 1920-х и печататься было нелегко в силу самых разных обстоятельств.

«Братья», «гостишки» и «институт девиц» (Мойка, 59)

С первого же дня возникновения литературной группы «Серапионовы братья» – а возникла группа в начале 1921 года в Петрограде при основанном Горьким издательстве «Всемирная литература» – критики, обратившие на неё внимание, задавали в своих статьях и рецензиях один и тот же вопрос – с кем вы «Серапионовы братья»? – на который ответил один из «братьев» Лев Лунц.

Группа молодых писателей громко заявила о себе сразу же после выхода в свет в апреле 1922 года сборника «Серапионовы братья. Альманах первый».

«Серапионы» выросли из студии при издательстве «Всемирная литература» в 1919 году. Они были молоды, дерзки и талантливы и мечтали о литературной славе.

В самом издательстве собираться было негде – собирались в Доме искусств на Мойке 59, в знаменитом ДИСКе, о котором оставит свои воспоминания Владислав Ходасевич¹.

Издательство преследовало вполне утилитарную, но благородную цель – подготовить переводчиков для «Библиотеки Всемирной литературы». Студией руководил Корней Чуковский, к нему, как на огонёк, слетались молодые талантливые прозаики, поэты и критики, некоторым из них вскоре было суждено сказать своё слово в литературе. Не пройдёт и двух лет, как семинаристы разделятся на две группы – одна назовёт себя «Цех поэтов», другая – «Серапионовы братья». Разделятся потому, что не сойдутся во взглядах как писать и о чём.

На первое свое заседание «братья» соберутся 1 февраля 1921 года.

Среди них были не только прозаики (Михаил Зощенко, Константин Федин, Вениамин Каверин, Михаил Слонимский, Владимир Познер²), но и драматурги (один – Лев Лунц), поэты (два – Николай Тихонов и Елизавета Полонская) и критик (один – Илья Груздев, в будущем биограф Горького).

У каждого брата было своё прозвище, скажем, у Ильи Груздева – Брат-Настоятель, у Вениамина Каверина – Брат-Алхимик, у Льва Лунца – Брат-Скоморох. В братьях без прозвища ходили Михаил Зощенко и Константин Федин, в младших братьях – Владимир Познер. Друзья и единомышленники «братьев» – Анна Ахматова, Евгений Замятин, художник Юрий Анненков и другие – остались без прозвищ, «гостишками» именовали людей случайных или не слишком близких группе. При группе сразу же возник «институт серапионовских девиц» – Муся Алонкина, Лидия Харитон, Людмила Сазонова и другие. Некоторые из «девиц» впоследствии станут жёнами некоторых «братьев» – Ида Каплан-Ингель вышла замуж за Слонимского, Зоя Гацкевич – за Никитина.

Михаил Слонимский вспоминал: «Решили собраться вольно, без устава, и новых членов принимать, руководствуясь только интуицией. То же – и в отношении «гостишек». Всё, что писали, читалось на собраниях. То, что нравилось, признавалось хорошим, что не нравилось – плохим. Пуще всего боялись потерять независимость, чтобы не оказалось вдруг «Обществом Серапионовых братьев при Наркомпросе»³.

Вот больше всего, чего боялись «серапионы», – попасть под зависимость государства – писать не так, как хочется, писать так, как прикажут. В угоду моменту и политической ситуации. И следует сказать, что вплоть до распада группы, всем это удавалось.

Автономность искусства, продекларированная в «Ответе „Серапионовых братьев“ Сергею Городецкому»⁴ (уж очень поэт и критик Городецкий был суров, назвав ещё до выхода альманаха свою статью «Зелень под плесенью»⁵) была провозглашена и в другом выступлении группы – «Серапионовы братья о себе»⁶. Кончилось всё статьёй Льва Лунца «Почему мы Серапионовы братья»⁷, написанной как манифест, и как манифест воспринятой и друзьями «братьев», и недругами.

Почему мы Серапионовы братья (манифест Лунца)

1

«Серапионовы братья» – роман Гофмана. Значит, мы пишем под Гофмана, значит, мы – школа Гофмана.

Этот вывод делает всякий, услышавший о нас. И он же, прочитав наш сборник или отдельные рассказы братьев, недоумевает: «Что у них от Гофмана? Ведь, вообще, единой школы, единого направления нет у них. Каждый пишет по-своему».

Да, это так. Мы не школа, не направление, не студия подражания Гофману.

И поэтому-то мы назвались «Серапионовыми братьями». Лотар издевается над Отмаром: «Не постановить ли нам, о чём можно и о чём нельзя будет говорить? Не заставить ли каждого рассказать непременно три острых анекдота или определить неизменный салат из сардинок для ужина? Этим мы погрузимся в такое море филистерства, какое может процветать только в клубах. Неужели ты не понимаешь, что всякое определённое условие влечёт за собою принуждение и скуку, в которых тонет удовольствие?..»

Мы назвались «Серапионовыми братьями», потому что не хотим принуждения и скуки, не хотим, чтобы все писали одинаково, хотя бы и в подражание Гофману.

У каждого из нас своё лицо и свои литературные вкусы, у каждого из нас можно найти следы самых различных литературных влияний. «У каждого свой барабан! – сказал Никитин на первом нашем собрании.

Но ведь и гофманские шесть братьев не близнецы, не солдатская шеренга по росту. Сильвестр – тихий и скромный, молчаливый, а Винцент – бешеный, неудержимый, непостоянный, шипучий. Лотар – упрямый ворчун, брюзга, спорщик, и Киприан – задумчивый мистик. Отмар – злой насмешник, и, наконец, Теодор – хозяин, нежный отец и друг своих братьев, неслышно руководящий этим диким кружком, зажигающий и тушащий споры.

А споров так много. Шесть «Серапионовых братьев» тоже не школа и не направление. Они нападают друг на друга, вечно несогласны друг с другом, и поэтому мы назвались «Серапионовыми братьями».

В феврале 1921 года, в период величайших регламентаций, регистрации и казарменного упорядочения, когда всем был дан один железный и скучный устав, мы решили собираться без уставов и председателей, без выборов и голосований. Вместе с Теодором, Отмаром и Киприаном мы верили, что «характер будущих собраний обрисуется сам собой, и дали обет быть верными до конца уставу пустынника Серапиона».

2

А устав этот, вот он.

Граф П* объявил себя пустынником Серапионом, тем самым, что жил при императоре Деции. Он ушёл в лес, там выстроил себе хижину вдали от изумлённого света. Но он не был одинок. Вчера его посетил Ариосто, сегодня он беседовал с Данте. Так прожил безумный поэт до глубокой старости, смеясь над умными людьми, которые пытались убедить его, что он граф П*. Он верил своим виденьям… Нет, не так говорю я: для него они были не виденьями, а истиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ходасевич, Вл.. Диск. Ветер времени. М.: Терра. Книжный клуб «Книговек», 2014.С. 400—409.

Вернуться

2

Познер Владимир Александрович (1908—1975) – отец известного телеведущего В. В. Познера, вскоре уехавший во Францию.

Вернуться

3

Слонимский, М. Воспоминания. НЖ. №82. С. 137.

Вернуться

4

Жизнь искусства. 1922. №13; Россия. 1922. №2.

Вернуться

5

Известия. 1922. №42.

Вернуться

6

Литературные записки». 1922. №3.

Вернуться

7

Там же.

Вернуться