Яцек Пекара
Молот ведьм

© С. Легеза, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней дьявольских. Станьте к битве, препоясавши чресла ваши в истину и облекшись в броню справедливости, и обувши ноги в готовность благовествовать[1].

Св. Павел. Послание к Ефесянам (6:11, 6:14–15)

Сады памяти

И многие лжепророки восстанут, и прельстят многих.

Евангелие от Матфея (24:11)

Имя мое – Мордимер Маддердин, и я – инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Я добродетельный, честный, исполненный смирения и страха Божия человек, который нашел свое призванье в утешении грешников и в том, чтобы направлять их на путь, проторенный Господом Всемогущим, Ангелами и Святой Церковью…

Пиши я воспоминания, именно так бы и начал. Но я не пишу воспоминаний и не думаю, что когда-нибудь начну. И не только потому, что в душе и разуме человека всегда сыщутся места, куда заглядывать вовек не стоит, но и потому, что труд мой – обычен и приземлен. Я лишь один из сонма работников нашей Святой Матери Церкви. Слуга Божий. И подвиг, который я совершаю в своей жизни чаще всего, – борьба с клопами и вшами в корчме «Под Быком и Жеребчиком», где я живу, благодаря милости владельца, ветерана Шенгена. А мы – те, кто пережил шенгенскую резню, – имеем обычай держаться вместе и помогать друг другу, пусть бы и разнились один от другого профессией, происхождением или достатком.

В тот день я почивал на втором этаже гостиницы и вслушивался в стон ветра за окном. Лето уходило, начинались первые холодные, дождливые дни. И было это хорошо, ибо теперь смрад сточных канав – в том числе самой большой из них, что зачем-то звалась здесь рекой, – становился почти терпимым. А ведь ваш нижайший слуга имеет необычайно тонкое обоняние: запах гниющих останков и нечистот ввергает меня в отвращение.

Я как раз раздумывал над собственным утонченным чувством прекрасного, когда услыхал шаги на лестнице. Самая расшатанная ступенька отчаянно скрипнула, а я приподнялся на локтях и взглянул на дверь. Раздался негромкий стук.

– Войдите, – сказал я, и дверь приоткрылась.

На пороге я увидел женщину, закутанную в темный шерстяной платок. Лицо ее было под цвет платка, а длинный кривой нос заставлял вспомнить ведьм с гравюр, изображавших шабаш.

Ах, насколько же ложны такие представления, милые мои. Вы поразились бы, узнав, сколь красивые и благородные женщины предаются дьяволу. Да и что бы ему охотиться меж высохших, отцветших девиц навроде той, что явилась ко мне в комнату? Известно ведь: дьяволу больше по нраву красотки-молодухи со свежими щечками и торчащими грудками. А у этой женщины красивыми были разве что зеленоватые глаза, но при том обладала она пристальным птичьим взглядом.

– Мастер Маддердин, – сказала, склоняя голову. – Захотите ли вы меня принять?

– Прошу, – ответил я и указал на табурет, а она присела на краешек. – Чем могу служить?

– Мое имя Верма Риксдорф, благородный мастер, и я – вдова купца зерном Амандуса Риксдорфа, прозванного Жилой.

– Он был настолько прижимистым? – пошутил я.

– Нет, господин. – Я подметил, что на ее щеках появился румянец. – Его называли так совсем по другой причине…

Хотел спросить, по какой же именно, но вдруг понял и рассмеялся.

– Ах, да, – сказал я, и она покраснела еще сильнее. – Слушаю, Верма. С каким делом ты пришла ко мне?

– Мне нужна помощь. – Она подняла взгляд и твердо посмотрела мне в лицо. – Помощь кого-то достаточно важного, бесстрашного и готового к путешествию.

– Будь я важным, не обитал бы в этой гостинице. Путешествие во время осенних дождей мне тоже не по нраву, а что до бесстрашия, то денно и нощно дрожу я в страхе перед Господом. Не повезло тебе, Верма. До свидания.

– Но господин, – я услышал в ее голосе беспокойство. – Мне рекомендовали тебя друзья друзей. Говорили, что ты человек, сила которого сравнима лишь с твоей же решительностью, и что нет равных тебе в преследовании дьявола и его приспешников.

– Льстят, – сказал я, ибо был глух к лести. Хотя… Настолько вежливые слова всегда щекочут сердечко.

Ничто так, как первоначальное безразличие, не повышает сумму, с которой клиент готов расстаться в обмен на услугу. А за душой у вдовы купца зерном наверняка имелось кое-что посерьезней вдовьего грошика. И пусть одежда ее не соответствовала моим надеждам, но доводилось мне видеть и княжон, что одевались, будто нищенки. Да-да, не так уж много на свете того, что способно удивить вашего нижайшего слугу.

– Я не богата, – сказала она, а я пожал плечами. Ну почему бы клиентам не придумать другую песенку? – Однако я в состоянии немного заплатить за небольшую услугу.

«Будь услуга действительно небольшой, ты не искала бы встречи со мной. А будь ты красивой, нашелся бы и другой способ меня отблагодарить», – подумал я, но не сказал ни слова. Минуту-другую смотрел на нее в молчании.

– Говори, – молвил наконец. – Как раз нынче у меня нет дел.

Будь Верма Риксдорф красивой молодой девушкой, я предложил бы ей кубок вина, но поскольку выглядела она так, как выглядела, мне даже не хотелось подниматься с постели.

– У меня есть сестра, что живет в Гевихте, в сорока милях на север от Хеза, – начала она. – Это маленький городок, а сестра переехала туда, когда вышла замуж за торговца скотом Туреля Воснитца, и надо сказать, противу воли родных, поскольку…

Я вскинул руку:

– Нет нужды рассказывать мне историю твоей семьи. Мне нравятся лишь увлекательные рассказы.

Верма Риксдорф сжала губы, но ничего не ответила.

– Будет и увлекательно, обещаю, – сказала наконец.

– Ну, если обещаешь… – Я кивнул, чтобы продолжала.

– Сестра воспитывает восьмилетнего сына. И рассказала мне, что у ребенка есть определенные… – Она замолчала, не зная, что сказать, и нервно сжала руки. – Можно мне кубок вина?

Я указал на столик с кувшином и двумя грязными кубками. Верма Риксдорф вытерла один краем платка – что за стремление к чистоте! – и налила вина.

– А вы, мастер? – спросила и, не дожидаясь ответа, наполнила второй кубок. Подала его мне.

Снова уселась на табурет и взглянула себе под ноги, поскольку наступила на лежавшую на полу книгу. Были это «Триста ночей султана Алифа», куда как небезынтересная вещица, которую я получил от моего приятеля, печатного мастера Мактоберта. Я снова увидел, как она покраснела. Ну-ну, уж если это название ей что-то говорит, значит, не настолько Верма Риксдорф выцветшая и скучная, какой кажется.

«Триста ночей султана Алифа», конечно, находились в списке запретных книг, но как раз на такого рода нарушения глядят сквозь пальцы. Я сам видел изукрашенный, с реалистично исполненными рисунками экземпляр у Его Преосвященства Герсарда, епископа Хез-хезрона. Ха, триста ночей, триста женщин – интересная жизнь была у султана Алифа! Хотя, скажем честно, повесть заканчивалась печально, ибо султана, поглощенного непрестанным трахом и не занимающегося делами государства, приказывал убить великий визир.

Зачем, ах, зачем отдавался я похоти,
В объятиях наложниц вкушая усладу?
Жаль мне сего: пред Господним лицом
Гляжу я на меч: бьет, не знаю с ним сладу,

– говорил султан в конце, и был сей монолог столь дурно написанный, что аж скулы сводило. Впрочем, рассказывали, что его приписали через много лет после смерти автора, желая добавить повести морализаторства. Вполне возможно, поскольку фантазия копиистов и печатников безгранична.

Я так задумался о султане Алифе и обстоятельствах его жизни, что почти позабыл о женщине, сидевшей напротив.

– Могу ли я продолжать?

– Ах, простите, – ответил я и отпил винца. Научу ли когда-нибудь Корфуса, чтоб хотя бы мои кувшины не крестил водой?

– Сынок сестры обладает особым даром, – сказала она, и я видел, что говорит через силу. – В святые дни его ладони и голени покрываются кровавыми ранами…

Я приподнялся с постели.

– …и раны также возникают у него на челе – там, где варвары возложили на Господа нашего терновый венец.

– Стигматы, – сказал я. – Чудненько.

– Да, стигматы, – повторила она. – Сестра скрывала это так долго, как могла, но в конце концов дело выплыло наружу.

– И?..

– Местный приходской священник показывал парня во время церковных праздников. Люди приезжали издалека, чтобы на него взглянуть. Ну и понятно…

– Приносили немалый доход, – закончил я за нее.

– Именно, – вздохнула Верма Риксдорф. – Только вот, мастер Маддердин, – глубоко вдохнула. – Делом крепко заинтересовались местные инквизиторы.

– Инквизиторы? В Гевехте? – спросил я, поскольку знал все местные отделения Инквизиториума, а о таком городке ни разу не слыхивал.

– Нет, приехали из Клоппенбурга.

А вот это походило на правду. В Клоппенбурге я бывал и самолично видел маленький каменный дом Инквизиториума, даже присутствовал там на ужине. На очень интересном ужине, как потом оказалось, поскольку благодаря ему в памяти моей вспыхнули давно угасшие воспоминания.

Я не слишком удивился и тому, что инквизиторы заинтересовались этим возможным чудом. Все же мы – гончие псы, а здесь след был слишком отчетливым. Приходской священник поступил не очень-то умно, открыв то, что случилось с ребенком. Разве его не учили, что в худшем случае закончит он на костре вместе с мальчишкой и его матерью? Мы, инквизиторы, не любим чудес, ибо знаем, сколько обличий у Зверя, и видели хитрейшие из его деяний. А под пытками всякий признается, что он – сообщник самого дьявола.

– Печальное дело, – сказал я искренне, поскольку паренька было жаль. – И чем же я могу помочь?

– Отправляйтесь туда, мастер, – попросила Верма Риксдорф с жаром в голосе. – Молю вас, езжайте и посмотрите, что удастся сделать.

– Я не могу контролировать работу местных инквизиторов.

Было это не совсем правдой, поскольку, имея лицензию в Хезе, я теоретически обладал властью над всеми инквизиторами из местных отделений Инквизиториума. Но обратили ль вы, милые мои, внимание на слово «теоретически»? Местные инквизиторы очень не любят, когда кто-либо вмешивается в их дела, а неписаный кодекс гласит, что без поручения епископа нам не следует путаться под ногами у других. И это разумно. Нам хватает врагов в этом мире, чтобы не создавать их еще и среди своих. Хотя паршивые овцы случались и меж нами: те, коих следовало отделить от стада. Но это не было делом вашего нижайшего слуги, а от тех, кто таким занимался, я предпочитал держаться подальше.

Я вспомнил Мария фон Бохенвальда – ловца еретиков, – и мне сделалось холодно. И это при том, что я не робок сердцем, а Мария вспоминал лишь с благодарностью, поскольку он спас мою жизнь.

– Просто взгляните, что там происходит, – сказала она почти плаксивым тоном. – У меня есть немного сбережений…

Я поднял руку.

– Это не только вопросы чести. Но я сделаю для тебя кое-что, Верма. Сообщу обо всем Его Преосвященству епископу. Может, он захочет, чтобы я разобрался в деле. Вернись ко мне через пару-тройку дней – и я сообщу, чего удалось добиться.

* * *

Его Преосвященство Герсард – епископ Хез-хезрона и глава Инквизиториума – бывал капризен, словно избалованная девица. Порой требовал, чтобы я днями напролет ожидал в его канцелярии (обычно без конкретной цели), а порой неделями не вспоминал о моей скромной персоне. Впрочем, подобное меня вполне устраивало, поскольку тогда я мог посвятить себя делам, что показались бы ничтожными с высоты епископского положения: таким, например, как зарабатывание на кусочек хлеба и глоток воды. Тот факт, что я сам просил об аудиенции, верно, удивил его настолько, что епископ соизволил принять меня уже утром следующего дня. Я лишь надеялся, что Его Преосвященство не будет страдать от приступов подагры, поскольку тогда беседа с ним оказалась бы крайне неприятной. Недавно я услышал, что медики обнаружили у Герсарда еще и геморрой, – и это известие не прибавило мне радости. Если у Его Преосвященства случится одновременно приступ подагры и геморроя, то нас, инквизиторов, ждут развеселые деньки.

Я облачился, как пристало человеку моей профессии: в черный кафтан с вышитым сломанным серебряным распятием на груди, на плечи набросил черный плащ и надел черную шляпу с широкими полями. Я не очень-то люблю профессиональный наряд, да и занятие мое нередко требует сохранения инкогнито. Но на официальную аудиенцию не следует являться в гражданском платье. Герсард умеет быть крайне неприятным для персон, нарушающих правила этикета.

Пока я добрался до двери епископского дворца – промок, словно бездомный пес. С полей шляпы капало, а плащ облепил тело мокрой тряпкой.

– Собачья погода, мастер Маддердин, – с сочувствием произнес стражник, которому повезло стоять под навесом. Глянул по сторонам – нет ли кого. – Наливочки? – предложил вполголоса.

– Слова твои, сыне, как елей на сердце. – Я приложил баклагу к губам.

Огненная, крепкая, как зараза, сливовица обожгла мне рот и горло. Я с чувством выдохнул и вернул фляжку.

– Вот отрава, – сказал, хватая воздух ртом. – Ты должен рассказать мне, где делают такие деликатесы.

– Семейная тайна, – ухмыльнулся он щербатой усмешкой. – Но если позволите, пришлю вам с пареньком кувшин побольше.

Я похлопал его по плечу.

– Заработаешь мою пожизненную благодарность, – ответил и переступил порог дворца.

Канцелярист у апартаментов епископа, узрев мой плачевный вид, лишь вздохнул и указал, чтобы я присаживался.

– Его Преосвященство сейчас вас примет, инквизитор, – сказал сухо и вернулся к бумагам, которые неровными стопками громоздились на столе.

Я чихнул и отер нос тыльной стороной ладони.

– Дай Бог здоровья, – сказал он, не поднимая глаз.

– Спасибо, – ответил я и вручил плащ со шляпой служащему, который появился из боковой двери.

Очень скоро из-за створок, ведущих в епископские апартаменты, выглянул бледный секретарь Герсарда. Он был новеньким во дворце, и я мог лишь искренне ему посочувствовать. Его Преосвященство менял секретарей, словно перчатки. И не то чтобы слишком многого требовал. Чаще те сами не выдерживали перепадов епископского настроения и круглосуточных пьянок, прерываемых многочасовой напряженной работой. А нужно признать, что епископ, несмотря на подагру, геморрой (если, конечно, сплетня была правдивой), немалый возраст и многолетнее налегание на еду и выпивку, был крепок, словно вол.

– Его Преосвященство вас просит, – объявил секретарь и с интересом глянул на меня.

Я встретил его взгляд, и он быстренько опустил глаза. Что ж, не многие готовы играть с инквизитором в игру под названием «Кто первый отвернется».

Приемные апартаменты епископа были обустроены чрезвычайно скромно. В первой комнате стояли полукруглый стол и шестнадцать резных кресел. Тут происходили всякие важные совещания. Сказать по правде – происходили весьма редко, ибо епископ не любил говорить на людях, предпочитая доверительные беседы для двух, максимум – трех пар ушей. И вот эти-то беседы проходили во второй комнате, где стоял огромный палисандровый стол-бюро. Его столешница сгодилась бы на палубу для небольшой ладьи. Епископ сидел обычно за одним концом стола (под резными львиными головами), а гостей сажал на другой. В комнате были еще два набитых бумагами секретера, заставленные книгами полки на всю стену и маленький остекленный шкафчик, в котором взблескивали хрустальные бокалы и бутылка-другая хорошего винца. Известно было, что епископ горазд время от времени тем вином угощаться и порой не способен покинуть канцелярию на своих двоих.

– Здравствуй, Мордимер, – сказал он сердечно.

Я с облегчением заметил, что Его Преосвященство вполне свободно сидит в кресле, а руки его не перевязаны бинтами. Это означало, что сегодня его не мучают ни геморрой, ни подагра и все жаждущие могут рискнуть и изложить свои просьбы. По усмешке же и глазам я понял, что епископа не терзают ни похмелье, ни упреки совести, связанные с пьянством (случаи которого были ничуть не лучше приступов подагры). Перед Герсардом стояли наполовину полная бутылка вина и почти пустой бокал, сам же епископ казался слегка навеселе. Повезло бедному Мордимеру – попал в добрый час.

– Что тебя привело? – Его Преосвященство широко повел рукою, веля садиться, – и я послушно примостился на краешек кресла.

– Возьми бокальчик, – добавил он, взмахнув теперь второй рукой, – и налей себе. Неплохое винцо. – Он слегка икнул. – Эти проклятые доктора говорят, что у меня язва и что пить нельзя, – прервался, быстро глянув на меня. – А знаешь почему, Мордимер?

– Потому что содержащаяся там кислота раздражает больной желудок?

Ну-ну, то еще начало. Если Его Преосвященство получит весь букет болезней – подагру, геморрой и язву, – то жизнь его работников сделается и вовсе достойной сожаления.

– Точно, – прищурился он. – Именно так и говорят. Ты что, с ними общался?

– Нет, Ваше Преосвященство, – покачал я головой быстрее, чем следовало бы. – Анатомия и физиология, как и некоторое знание о лечении простейших недомоганий, входили в мое обучение.

– Простейших недомоганий, говоришь… Ну да, Мордимер, что-то я позабыл, ты ведь у нас ученый.

Ого, Его Преосвященство сделался ядовит. Нехорошо. А я совершил непростительную ошибку, заставив предполагать, что считаю язву простейшим недомоганием. Когда же ты обучишься придворной жизни, бедный Мордимер?

– Приказывают мне пить такую гадость, – пожаловался епископ, теперь уже более жалобным тоном. – Смердит, словно блевотина, а на вкус, – махнул снова рукой, – лучше и не говорить.

– Я бы посоветовал молоко, Ваше Преосвященство, – сказал я самым вежливым тоном, на который оказался способен. – Едва только почувствуете изжогу, выпейте кубок свежего молока…

– Молока? – глянул на меня подозрительно. – Издеваешься, Мордимер?

– Разве я посмел бы? – быстро возразил я. – При изжоге, язве и проблемах с желудком молоко – лучше всего. Уж поверьте мне.

– Может, и молоко, – подпер он голову. – Ну, лучше молоко, чем та отрава. А может… – что-то опасное мелькнуло в его взгляде. – Может, они хотят отравить своего епископа?

Меч Господень, Его Преосвященство, кажется, пьян сильнее, чем могло показаться! Видать, ополовиненная бутылка была не первой, что нынче гостила на столе у епископа.

– Никому нельзя доверять, Ваше Преосвященство, – сказал я, – кроме святолюбивых мужей, таких, как вы. Если Ваше Преосвященство прикажет, устрою им допрос.

– Э-э, а где потом найти других? – вздохнул он наконец, покачав головой. – Я уж знаю твои допросы, Мордимер. Думаешь, позабыл, как ты допрашивал двоюродного брата графа Верфена?

Я предпочел промолчать, поскольку дело было прошлое и за него мне уже перепало от епископа. Да и Верфенов кузен умер не по моей вине: я даже не успел до него дотронуться, всего лишь сердечно и спокойно объяснил принципы действия наших инструментов. А он – заморгал, захлебнулся воздухом, покраснел и отдал Богу душу. Ужасно впечатлительно наше дворянство, но я не особо желал углубляться в дискуссию на эту тему, потому лишь покорно склонил голову.

– Пытал-пытал и выпытал, – пробормотал недовольно епископ. – А я потом объясняй, отчего мои инквизиторы убивают дворян. И почему я тогда не отобрал у тебя лицензию, а, Мордимер? – насупился он.

Если, милые мои, вы задаетесь вопросом, жалел ли ваш нижайший слуга, что попросил об аудиенции у епископа, то твердо знайте: да, жалел. И куда охотней лежал бы сейчас в своей комнате, ибо компания вшей и клопов приятней и – что важнее – безопасней, чем компания Герсарда.

– Ну ладно, – он глубоко вздохнул. – Раз уж говоришь: «молоко» – попробуем молоко. Вот только срачка не нападет ли? – забеспокоился Его Преосвященство. – Хотя лучше срачка, чем язва. А медикам прикажу пить их же микстуры. Пусть сами испробуют, какое это удовольствие. Да, а чего ты, собственно, от меня хотел-то, Мордимер?

– Я позволил себе просить вас об аудиенции, чтобы представить Вашему Преосвященству некую проблему…

– Проблему, – прервал меня епископ. – Всегда только проблемы, которые мне, – сделал ударение на последнее слово, – приходится решать. Ну, хорошо, – он снова вздохнул. – Говори, коли так.

Кратко, сжато и как можно быстрее я изложил епископу суть дела, с которым ко мне явилась Верма Риксдорф. Он покивал.

– И что?

– В связи с этим я хотел просить направить меня с официальным визитом в Гевехт.

– Ты что, головой ударился, Мордимер? – Его Преосвященство даже не рассердился. Всего лишь удивился. – Думаешь, у меня нет больших проблем, чем стигматы какого-то засранчика? Если бы я по каждому из таких дел высылал инквизитора, мне бы потребовалась целая их армия.

Он задумался на миг, и я увидел, что одна только мысль об этом пришлась ему по душе. Мне же – понравилась намного меньше, поскольку всякий отряд тем более ценен, чем более он элитарен. И пусть мы не элита в привычном смысле слова, но и инквизитором не может стать кто угодно. Есть в этом и свои минусы, ибо Писание гласит: «Жатвы много, а делателей мало»[2].

– Я бы лишь осмелился напомнить Вашему Преосвященству, что делом занялись инквизиторы из Клоппенбурга. Поэтому, быть может, оно несколько отличается от остальных.

– Ну да, – пробормотал он, а потом быстро глянул на меня. – Погоди, погоди, Мордимер, а у вас случайно нет этого проклятущего неписаного кодекса, который требует не совать нос в дела других инквизиторов, разве что вы получите официальное поручение?

Я промолчал, поскольку инквизиторский кодекс чести – не то, о чем я хотел бы и мог бы разговаривать с епископом.

– А ты, собственно, о таком поручении меня и просишь, – сказал он неторопливо. – В чем дело, Мордимер? Та женщина? Красивая?

– О, нет, – рассмеялся я искренне. – Напротив.

– Знаешь их семью?

– Нет, Ваше Преосвященство.

Герсард отпил глоток вина, скривился и постучал пальцами в перстнях по столешнице. Все это время он смотрел на меня.

– И отчего же ты хочешь поехать?

– Стигматы – чрезвычайно любопытное явление, Ваше Преосвященство. И как при любом чуде, здесь неизвестно, ближе оно к святости или к бесовщине. Признаюсь, это интересует меня как с сугубо теологической, так и с практической точек зрения. Ведь что есть свидетельство пробитых рук и ног нашего Господа? Грешное напоминание о минутах, когда Иисус был лишь слабым человеком, или же святой знак силы Христа, который до самого конца ждал, что преследователи узрят Его божественность и воздадут Ему должную хвалу? Христа, который пошел на муку, чтобы как можно дольше оставался у обидчиков шанс принять истину и искупить вину – пока не решил наконец во славе Своей сойти с Распятия, карая врагов огнем и мечом… – Я прервался, чтобы глотнуть воздуха.

– Ты мне тут не мели ерунды, Мордимер, – негромко сказал епископ. – Сколько у нас людей в Клоппенбурге?

– Если не ошибаюсь, трое, Ваше Преосвященство.

– Знаешь кого-то из них?

– Знаю, – осторожно ответил я, поскольку вплывали мы в опасные воды.

– Ага. Старые счеты. Обиды, авантюры и ссоры. Хочешь отомстить коллеге, Мордимер, а? Очень, очень нехорошо, – рассмеялся он.

– Быстрота разума Вашего Преосвященства всегда меня смущала, – сказал я, склоняя голову. – Но заверяю вас, что это не единственный и даже не наиглавнейший повод.

Может, это и не был изысканный комплимент, но епископ широко усмехнулся.

– Потому что всех вас насквозь вижу, плуты, – сказал он добродушно. – Знаю как облупленных. Только с чего бы мне платить за твои развлечения? Не просветишь ли меня насчет этого, дорогой Мордимер?

– Из Клоппенбурга не сообщили о деле. Я проверил последние рапорты и не нашел там ничего ни о ребенке, ни о стигматах. А женщина утверждает, что инквизиторы занялись проблемой. И отчего же тогда не информировали Ваше Преосвященство?

– Нехорошо, – сказал он, и тон его мне крепко не понравился. – Балаган там у них в Клоппенбурге, а? Ну так навести их, Мордимер.

Он полез в ящик за бумагой, придвинул чернильницу с пером и чего-то там накорябал.

– Обратись за полномочиями и деньгами. Уж ты знаешь куда, – фыркнул коротким смешком. – С Богом, Мордимер.

Я встал и низко поклонился.

– Нижайше благодарю, Ваше Преосвященство.

Он лишь махнул рукою.

– Молись, чтобы молоко мне помогло, – буркнул и опорожнил бутылку вина в кубок. – Ну же, проваливай, Мордимер, и оставь меня в моих горестях.

* * *

Епископская канцелярия не славилась щедростью, и денег, которые получил ваш нижайший слуга, едва ли могло хватить на путешествие. К счастью, как и все инквизиторы, я имел право бесплатного ночлега и питания в каждом из отделений Инквизиториума, поэтому знал, что в Клоппенбурге не придется платить за постой.

Верма Риксдорф снова явилась через день после моего визита к Его Преосвященству. С покрасневшими глазами, с черными кругами под ними, выглядела еще хуже, чем в прошлый раз.

– У меня есть для тебя хорошие вести, – сказал я. – Его Преосвященство согласился на мое путешествие в Клоппенбург. Теперь нам предстоит решить вопрос гонорара…

– Если уж едете туда по служебной надобности… – Она опустила глаза и начала мять полы юбки, подол которой был щедро заляпан засохшей грязью.

– Могу ехать, но ведь совершенно не должен этого делать, – сказал я, погрешив против истины, поскольку теперь это стало официальным поручением и непросто было бы объяснить епископу, отчего я хочу отказаться от миссии, которую сам же и выпросил.

Но я намеревался вытянуть немного деньжат из вдовы купца Жилы: раз уж Верма Риксдорф владела богатством, отчего бы ей было не поделиться им со мною? Тем более сама она, судя по ее виду, довольствовалась малым.

– Хватит ли пятнадцати крон? – спросила несмело, все время не поднимая взгляда.

– Пятнадцать, – повторил я иронично. – И с кем ты, женщина, по-твоему, говоришь, а? С нищим? – я повысил голос. – Если хочешь моей помощи, это будет тебе стоить пятьсот крон. – Я внимательно глядел на нее, чтобы увидеть, как отреагирует на такую дурацкую сумму.

О чудо, на лице ее не дрогнул ни мускул. Может, нынче вела дела покойного мужа и привыкла к торгам?

– У меня столько нет, – ответила она еще тише. – И меня убеждали, что вы – рассудительный человек, мастер.

– Рассудительный человек любит, чтобы его работу хорошо оплачивали. Но коли нет – так нет. С Богом, Верма.

Ах, сколь унизительные разговоры приходится вести Божьему слуге, дабы обеспечить себя деньгами на мелкие расходы. Не буду, милые мои, вдаваться в подробности торгов с вдовой Риксдорф. В конце мы сошлись на сотне крон, поскольку она торговалась умело, а мне нужно было, во-первых, ехать в Клоппенбург, а во-вторых, вели меня туда как профессиональные интересы, так и мотивы, скажем так, личные. Там, в Клоппенбурге, я некогда гостил проездом и на ужине повстречал никого иного, как Витуса Майо, которого некогда звали Мясником. Он был главой местного Инквизиториума, что, по сути, означало ссылку: тяжело сделать карьеру в Клоппенбурге, равно как и обратить оттуда на себя внимание власть предержащих.

Кем был Витус Майо? Кошмаром учеников Академии, мои милые. Работая ассистентом наших учителей, отличался он небывалой жестокостью, необоснованной злобностью и удивительной глупостью. Использовал свое положение, чтобы унижать слабых и издеваться над младшими.

Поймите меня: Академия Инквизиториума – не то место, где впечатлительное дитя переживает эстетический и интеллектуальный подъем, а учителя не ходят там меж учениками, утирая их слезки да сопливые носики. Академия – это напряженное учение на грани человеческих возможностей, непрестанный труд от рассвета до заката и суровая дисциплина. Академия – школа жизни, но Майо учить нас не собирался. Он желал единственно потакать собственным прихотям, а прихоти эти чаще всего означали бесконечное издевательство. Майо не мог нас бить, поскольку право на это имели только инструкторы, да и то с согласия старших преподавателей (каковое правило было, отмечу в скобках, очень предусмотрительным), но находил множество других способов, чтобы крепко наступить своим «любимчикам» на мозоли. А ваш нижайший слуга имел несчастье принадлежать именно к «любимчикам».

Все время обучения я мечтал, что когда стану выпускником Академии, то отойду с Витусом в уединенное место и там, при помощи кулаков или палки, научу его вежливости. Позже, под впечатлением некоего достойного сожаления происшествия, мои мечты лишь обострились. Но за несколько месяцев до экзамена мой преследователь был выслан в одно из провинциальных отделений. Ну а потом желание мстить сошло на нет, погребенное под ворохом текущих дел. Однако воспоминание о Витусе Майо, о его злобных свиных глазках, прыщавых щеках и длинных бледных пальцах, которыми обычно, сам того не замечая, он шевелил, словно душил или рвал кого-то, являлись ко мне в ночных кошмарах. Теперь мне представился случай отплатить за все. Как специальный посланник Его Преосвященства и лицензированный инквизитор Хез-хезрона, я обладал намного более высоким положением. А стало быть – правом руководить клоппенбургским Инквизиториумом – по крайней мере, в рамках полученного задания. Это означало много, милые мои. И я был уверен, что Витус сойдет с ума, когда увидит полномочия вашего нижайшего слуги.

Что ж, старая пословица гласит: «Никогда не унижай того, кто ниже тебя, ибо неизвестно, не повстречаешь ли его, когда падешь». И скоро инквизитору Майо надлежало удостовериться в справедливости сих слов.

* * *

Из Хеза в Клоппенбург вел удобный, широкий тракт, вдоль которого было вдоволь трактиров, постоялых дворов и гостиниц. Тракт патрулировался епископскими юстициариями, а значит, был исключительно безопасным, даже как для околиц Хеза, которые принадлежали к наиболее спокойным местам в Империи. Меч справедливости епископа был остер и безжалостно обрушивался на выи всякой голытьбы – вагабондов, разбойников, грабителей и насильников, оттого купцов не поджидали никакие – ну, кроме платы пошлин – опасности. Забавно, что епископ, который столь прекрасно управлялся с поддержанием порядка в своих владениях, никак не мог ввести подобную дисциплину в самом Хезе, где от злодеев, бандитов, девок и шулеров просто не было проходу.

Клоппенбург оказался небольшим, но богатым городком. Во-первых, здесь сходились несколько торговых путей (поэтому город жил с пошлин и работы складов), а во-вторых, местные ремесленники специализировались на красильнях и в этой профессии не имели себе равных. Некогда даже существовали планы прорыть канал между Клоппенбургом и рекой, чтобы соединить его водным путем с Хезом и Тирианом. Сразу после последней войны с Палатинатом к этой работе приставили несколько тысяч пленных, но когда исчерпался их запас, и сами планы опочили естественной смертью. Канал же быстро осыпался, заболотился и зарос. Вдобавок у местных он пользовался дурной славой: считалось, что сюда наведываются духи умерших пленников.

В Клоппенбург я въехал как раз перед полуднем. Снова был в официальных одеждах: черном кафтане с вышитым на груди сломанным серебряным распятием, черном плаще и шляпе с широкими полями. На тракте сразу делалось несколько свободней, а под клоппенбургские стены я подъехал уже словно по широкому коридору: люди у обочин, ожидавшие, пока их пропустят, стремительно расступались передо мной. Вот они, малые преимущества профессии инквизитора.

Городская стража, вооруженная окованными железом дубинами, уступала дорогу настолько же охотно, а их сержант даже склонился в низком поклоне.

– Если ваша вельможность позволит, – сказал он уважительным тоном, – покажу вам дорогу к Инквизиториуму.

– Она мне известна, – ответил я и кивнул ему.

Я действительно знал дорогу, а впрочем, почти в каждом городе представительство Инквизиториума строилось или на рынке, или поблизости, чаще всего неподалеку от ратуши. Наше отделение в Клоппенбурге не было исключением. Вот – кирпичное двухэтажное здание, окруженное стеной с остриями поверху (как будто кому-нибудь взбрело бы в голову вламываться в Инквизиториум) и деревянными воротами, у которых стоял на посту городской стражник. Само подворье тоже было невелико. Росли на нем пара-тройка плодовых деревьев, а вдоль восточной части стены тянулись овощные грядки; там же притулился травяной огородик. К южной стене приткнулась конюшня. Ничего особенного, ничего оригинального.

Стражник, едва меня увидав, принялся отворять ворота, бормоча: «Уже, уже, ваша вельможность, прошу подождать, будьте так добры», – а я спокойно ждал, пока он управится с тяжелыми засовами. Когда же я заехал внутрь, ко мне тотчас бросился конюх и подхватил поводья.

– Прекрасный коник, ваша вельможность, – услышал я и вежливо кивнул.

В каждом из представительств Инквизиториума есть управляющий – тот, чьими обязанностями являются забота о земных, хозяйственных делах, а также встреча важных гостей. Здесь управляющий был низким плотным мужчиной с торчащими во все стороны вихрами седых волос. Одет он был в испятнанный кафтан, на руках – толстые садовые рукавицы. Полагаю, я оторвал его от ухода за травами или овощными грядками. Что ж, как видно, в провинции и жизнь шла тихо, неторопливо.

«Да-да, бедный Мордимер, – подумал я про себя, – пока остальные предаются прелестям провинциальной жизни, тебе приходится вдыхать смрадный воздух Хеза и сражаться со вшами и клопами в собственной комнате».

– Приветствую, мастер, – сказал управляющий и склонил голову. Не настолько низко, как стражники и простые слуги, но так, чтобы замереть в полной уважения позе. – Я Иоганн, а называюсь Травником. Моя задача – печься о хозяйстве святых мужей. Прошу внутрь.

– А застал ли я Витуса? – спросил я, думая, что сам не решился бы назвать моего коллегу по Академии святым мужем. – Или других братьев?

– Да, мастер. Они как раз закончили завтракать.

Был полдень, солнце стояло высоко, и время для завтрака было непривычное. Как видно, инквизиторам Клоппенбурга не приходилось жаловаться на чрезмерную загруженность делами. Я вошел в холодную темную прихожую, где пахло старым деревом, а Иоганн открыл передо мной дверь в трапезную. У полукруглого стола сидели все три клоппенбургских инквизитора, а на тарелках и мисках перед ними виднелись объедки.

Когда я появился на пороге, инквизиторы как раз подняли бокалы, намереваясь утолить свою жажду вином. Замерли на миг, а потом Витус Майо встал с кресла.

– Честной Мордимер! – крикнул он. – Как же я рад тебя видеть! – Его косящие свиные глазки глядели слишком внимательно, а холод этого взгляда ни капли не соответствовал теплоте в голосе.

Я подошел к столу и сперва подал руку Витусу, а потом двум его коллегам. Были это молодые инквизиторы, полагаю, лишь пару лет назад покинувшие стены Академии. Первый представился Ноэлем Помгардом, а второй Эриком Хастелем. Я не знал их и никогда ранее о них не слыхал. Ну что ж, может, и научатся в Клоппенбурге пить и жрать, однако я сомневался, что сумеют развить профессиональные умения. Хотя, с другой стороны, мы ведь знаем, что дьявол умудряется нанести удар из самого неожиданного места и в наименее ожидаемый миг. А мы, покорные слуги Божьи, созданы как раз для того, чтобы оказаться в должный час в должном месте и уберечь невинных овечек перед львом.

– Тоже чрезвычайно рад, – вежливо ответил я. – Хотя на сей раз я здесь не случайно.

Я отодвинул тарелки и миски, стараясь делать это не слишком вызывающе, и развернул на столешнице пергамент с полномочиями Его Преосвященства.

Витус осторожно, будто документ мог укусить, взял его в руки. Читал – и я заметил, что его обвисшие щеки покраснели.

– Что ж, Мордимер, – сказал он наконец, откладывая письмо с полномочиями на стол. – Мы к твоим услугам, согласно воле Его Преосвященства. И как же епископ себя чувствует, если мне позволено будет спросить?

– Господь благословил его приступами подагры, чтобы закалить несокрушимую волю, – ответил я, а Витус неторопливо кивнул.

Мне показалось, что на губах его появилось нечто схожее с улыбкой. Впрочем, и сам бы я наверняка рассмеялся, услышь собственные слова.

– Благословенны те, кого испытывает Господь, – сказал торжественно Витус, а молодые инквизиторы серьезно кивнули. Я же мысленно широко зевнул.

– Попробуешь ли нашего вина, Мордимер? – вежливо спросил Майо.

– Не откажусь, – я уселся за стол, а они, согласно обычаю, подождали миг и затем сели сами.

Витус подал мне бокал и осторожно налил темно-красного вина. Попробовав, я вздернул брови.

– Прекрасно.

– Из клоппенбургских виноделен, – пояснил Ноэль.

– Неужели? – удивился я снова, поскольку не помнил, чтобы вокруг Клоппенбурга были винодельни.

– Нам удалось вырастить лозу, более устойчивую к холодам и не требующую слишком яркого солнца, – сказал Витус. – Может, это вино не столь хорошо, как альгамбра, но зато, – поднял он палец, – очень дешево. Ах, дорогой Мордимер, хотя о радостях стола мы наверняка могли бы дискутировать днями напролет, ты ведь прибыл к нам не для этого. Не пожелаешь ли раскрыть нам цель своей миссии?

– Гевихт, – ответил я, глядя ему прямо в глаза, но он и бровью не повел.

– Гевихт? – повторил, будто впервые слышит это название. – И что ж такого в упомянутом Гевихте?

– Я полагал, что именно ты мне расскажешь, – ответил я спокойно.

Витус многозначительно глянул на двух своих помощников, будто ожидал от них ответа на некий совершенно бессмысленный вопрос. Ноэль только слегка пожал плечами, но Эрик всплеснул руками:

– Мордимер имеет в виду того мальчугана! – Того типа со стигматами, которого приходской священник показывал как местное чудо…

– Ах, да, – усмехнулся Витус, и мне представился случай заметить, насколько у него искренняя и обезоруживающая усмешка. – Дело давно закрыто, дорогой Мордимер, и, признаюсь честно, вы там у себя зря беспокоились. Но конечно, мы проверим все еще раз, если таково будет твое желание.

– Его Преосвященство будет настаивать на подробном и тщательном рапорте, – пояснил я, позволив прорезаться в голосе раздражению, чтобы они не сомневались: все это лишь каприз епископа, который ваш нижайший слуга должен исполнять противу собственной воли. – И чем быстрее мы направимся в Гевихт, тем лучше. Хочу поговорить с семьей мальца, возможно, с приходским священником, ну и, конечно, с самим мальчиком. Скажем, завтра с самого утра.

– Как пожелаешь, Мордимер, – ответил Витус предельно вежливым тоном. – Ребенок просто болен редкой болезнью кожи, а священник попытался это использовать, чтобы несколько обогатить свою убогую парафию. Мы его предупредили и отослали подробный рапорт его руководству.

– Предупредили, – повторил я негромко, но выразительно, поскольку и за меньший грех священников лишали парафии, а то и отправляли в монастырь.

А попадись инквизитор слишком старательный – он мог бы начать официальное расследование с обвинением в ереси и закончить все костром. Даже принимая во внимание то, что священников не часто сжигали. Чрезвычайно редко – с точки зрения вашего нижайшего слуги, ибо слишком многие духовные лица искажали учение Христа. Впрочем, по моему мнению, иначе и быть не могло: наипервейшими паршивыми овцами оказываются те, кто носит сутаны. Уж поверьте мне, милые мои, нет более подлого создания, чем сельский или местечковый священник. Глупость, соединенная с алчностью и отвратительными поступками. А вдобавок к остальному злу – желание усмирять и унижать остальных да слишком высокое самомнение.

– Подобрел ты под старость, Витус, – сказал я без злобы в голосе, но щеки его залил кроваво-красный румянец. – Предоставьте же мне, будьте добры, всю документацию следствия, включая копию письма, отправленного церковным властям.

Я встал и допил вино.

– Замечательное, – похвалил снова. – И покажете ли мне комнату?

Витус дал знак Ноэлю, и тот поспешно встал.

– Прошу за мной, – сказал он вежливо. – Но прими во внимание – и прости нам – что особых удобств у нас нет…

– Ничего, – оборвал я его. – Хватит кровати, стола и лампы.

Комната, мне предназначенная, была маленькой, но чистенькой, к тому же обнаружилось в ней все, что могло понадобиться: кровать со свежей постелью, крепкий стол и резное кресло с высокой спинкой.

Ожидая, пока братья-инквизиторы приготовят все необходимые документы, я решил вздремнуть. Блаженной памяти Лонна – владелица одного из знаменитых домов утех в Хезе – всегда говорила, что у меня легкий сон и что сплю я сторожко, словно птица. Это правда.

Я проснулся еще до того, как услышал стук в дверь. Достаточно было тихих шагов по каменному полу.

Я сел на кровати.

– Прошу, – сказал вежливо.

Дверь отворилась, и внутрь вошел сам Витус. Не выслал ко мне одного из своих помощников, но лично обеспокоился. Крайне интересно, поскольку речь ведь шла всего лишь о том, чтобы принести документы.

– Надеюсь, ты отдохнул, дорогой Мордимер, – сказал он с широкой усмешкой.

Из-под пухлых губ показались кривые желтые лопаты зубов. Забавно, что и в Академии он усмехался так же – когда поймал моего пса. По крайней мере, мне именно так запомнилось: усмешка, которую я продолжал видеть все эти годы.

– Спасибо, – ответил я. – К счастью, дорога не была чрезмерно тяжелой.

Он положил на край стола ровную стопку листов.

– Вот документы, о которых ты просил. Но здесь немного, и ручаюсь, что никаких сенсаций ты не найдешь.

– Я тоже так думаю, – усмехнулся я. – Но что же делать: господин приказывает, слуга исполняет. Завидую вам: тут, в провинции, вы живете вдали от шума и интриг большого города.

Витус кивнул, а я был уверен, что он не верит ни единому моему слову. Впрочем, зря: я и вправду не любил Хез-хезрон. Это город суетливых тощих крыс, и я был одной из них. Спокойная жизнь в провинции, служба и собственный садик, ленивые полдни в компании друзей за чашей вина – такая жизнь не могла стать уделом бедного Мордимера. Я мысленно вздохнул, печалясь о собственной судьбе, которая обделила меня малыми радостями и предуготовила жизнь, полную трудов в поте лица своего.

– Это правда, Мордимер, мы живем спокойно. Чтобы никому не мешать и смиренно блюсти свои обязанности.

Я даже не поднял взгляд. «Никому не мешать»? И это – слова инквизитора? Неужели он настолько утратил чувство самосохранения, что говорит мне подобные вещи?

– Конечно, Витус, – ответил я. – Все мы воистину люди доброго сердца.

Он зыркнул на меня тревожно, я же ответил взглядом спокойным и честным.

– Постараюсь как можно скорее завершить задание Его Преосвященства и вернуться с удовлетворительным рапортом, – добавил я. – Наверняка у меня будет несколько вопросов, связанных с документами, но полагаю, что поговорим мы об этом за завтраком.

– За завтраком или по дороге. Как пожелаешь.

Он легонько поправил пальцем бумаги, словно хотел подравнять их по краю столешницы. Потом кивнул мне и вышел из комнаты. Однако не прикрыл дверь, обернулся на пороге.

– Если захочешь выпить или чего-то съесть, можешь спуститься на кухню: в буфете найдешь все, что пожелаешь.

На этот раз он действительно ушел и затворил дверь. Мой Бог, как же меняются люди! Витус Майо заботится о том, чтобы я не проголодался и не испытывал жажды! Если бы мне сказали о таком в Академии, я бы рассмеялся. Да и теперь ситуация казалась мне чрезвычайно забавной. Подобного Витуса я не помнил – вежливого, ласкового и спокойного. Обычно он разговаривал на повышенных тонах и, когда волновался, давал петуха. Говорил неловко и прерывал собственные же тирады даже не смехом, а ржаньем или фырканьем.

А может, просто таким он мне запомнился? Может, неприязнь или, по правде говоря, ненависть к Витусу Майо исказила мои воспоминания – и я вижу прошлое словно в кривом зеркале? Жаль, что нет у меня способностей Курноса, которые позволяют ему запоминать все – до словечка – разговоры, которые случились хотя бы и годы назад. Я задумался на миг, что там поделывают Курнос и близнецы, но не жалел, что их сейчас нет рядом. Дело было деликатным, и я не думал, что многое зависело бы от применения силы (для чего создан Курнос) или от особых умений близнецов.

Я придвинул стул к столику и подкрутил фитиль в лампе. Обратился к документам, заполненным красивым каллиграфическим почерком. Правда, искусство разбирать даже самые ужасные каракули было одним из элементов моего обучения, но всегда лучше, если не приходится продираться сквозь частокол абы как накорябанных букв. А вы не поверите, милые мои, сколь нечитаемы бывают порой протоколы допросов, особенно если судебный писарь во время их написания причащается винцом и водкой. Конечно, на инквизиторских допросах редко допускают подобное нарушение закона, но у гродских судов[3] иная точка зрения на соблюдение буквы права. Особенно учитывая, что городские писари часто не в состоянии выдержать допросы (в первую очередь те, что проводятся с участием палача) – и поэтому глушат совесть спиртным. И сие весьма странно, ибо разве может быть что-то правильнее участия в Божьем деле по обращению грешников?

Итак, из документов я узнал не много – разве что о бесспорной старательности их ведения. Вдова Хельга Вознитц с восьмилетним сыном Карлом жила в Гевихте и славилась безукоризненной репутацией. Жила скромно, но не бедно, на проценты от капитала умершего мужа, даже подарила мраморное распятие в восточный неф церкви в Гевихте. И подобной ерунды было полным-полно в рапорте клоппенбургского Инквизиториума. Конечно, упоминались и стигматы, но с приложением мнения двух медиков, где говорилось о редкой болезни кожи. Добавлены были и копии писем к епископу, которому был подотчетен приходской священник в Гевихте, – в письмах в крайне осмотрительных выражениях сообщалось о легкомысленном поведении ксендза, который слишком поспешно и без уведомления властей посчитал чудом происшествие, имевшее естественные причины. В конце говорилось, что мальчик излечен, а приходскому священнику назначено церковное покаяние. Однако его не только не сняли с должности, но даже не вызвали в епископство, а Инквизиториум не начал официального следствия, удовольствовавшись подготовительными процедурами.

В общем, все это было одним большим скандалом, хотя и весьма изобретательно прикрытым. Я прекрасно понимал, что если бы не донос вдовы Риксдорф, дело бы никогда не вышло на свет, ибо местные Инквизиториумы не обязаны информировать головную управу о предварительных следствиях – только и исключительно об открытых делах. Но того факта, что отказ от расследования был недопустимой ошибкой, это не меняло.

Ну, что ж, бедный Мордимер как раз прибыл вовремя и, как всегда, примется исправлять чьи-то ошибки.

* * *

Я не намеревался извещать о сделанных выводах ни Витуса, ни тем более его подопечных. На следующее утро сразу же после сытного завтрака мы двинулись в дорогу, и я сообщил только, что ознакомился с документами, и задал еще несколько несущественных вопросов. Если Витус был достаточно сообразителен, он не мог не понять, что над его головой собираются тучи. С другой стороны, всегда оставалась тень надежды, что в действительности я мечтаю как можно скорее покончить с формальностями да вернуться в Хез. И это было хорошо, поскольку человек нервничающий и не уверенный в том, как пойдут дела, обычно совершает множество ошибок. Я же намеревался безжалостно использовать ошибки Витуса, как и он некогда воспользовался моей слабостью. Причем той слабостью, стыдиться которой у меня не было причин, но о которой я совершенно зря дал знать, приумножив тем самым страдания того, кого хотел спасти любой ценой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В канонический текст добавлено «..к битве», и вместо синодального «в броню праведности» – использовано «в броню справедливости». (Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер).

Вернуться

2

Мтф. 9:37.

Вернуться

3

Гродский суд – судебный орган для расследования криминальных дел для мещан и крестьян; судебные функции исполнялись представителями местной администрации – воеводой или старостой.

Вернуться