Дарья Аркадьевна Донцова
Хорошие манеры Соловья-разбойника

© Донцова Д.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава первая

Если женщина решила осчастливить мужчину, то ему спасения нет, поймает и осчастливит.

Я вздохнула и положила трубку на тумбочку. Макс улетел в командировку, Киса заснула, мопсихи уютно устроились на моей кровати, на часах полночь. А ведь я хотела сегодня мирно почитать, перед тем как упасть в объятия Морфея, но не удалось, позвонила Рита Глебова. Когда на экране телефона высветилось имя приятельницы, я испытала очень острое желание выключить мобильный. Почему? Маргарита всегда жаждет пообщаться со мной, когда у нее закончились деньги или очередной гражданский муж, забыв попрощаться, спешно ретировался из ее апартаментов. Если у Риты все в порядке, она про меня забывает, с днем рождения, Новым годом и прочими праздниками не поздравляет. Что нас связывает? Тот, кто давно знаком со мной, знает мою биографию: я окончила консерваторию, некоторое время играла на арфе в оркестре, а потом жизнь сделала крутой вираж и закинула третьесортную музыкантшу в дом ее однофамилицы Екатерины[1].

С тех пор я навсегда забыла про арфу, через несколько лет вышла замуж за Максима Вульфа и стала работать в его детективном агентстве. Одновременно с мужем я обрела мальчика Егора и девочку Арину, которую все называют Кисой. Дома у нас живут две мопсихи: Фира с темной шерстью, поэтому мы зовем ее «черный лебедь», и Муся бежевого окраса. А в начале зимы я нашла на улице черного кота британской породы. Хотя глагол «нашла» не совсем уместен. Дело обстояло так. Мне понадобилось забежать в супермаркет. От нашего дома до него рукой подать, надо только пройти по переулку, пересечь проспект, и все. Я добралась до шоссе и остановилась на тротуаре, ждала, когда на светофоре зажжется зеленый свет. И тут одна из машин, что неслись по дороге, притормозила, открылась задняя пассажирская дверь, из салона выкинули, как мне показалось, тряпку, и автомобиль укатил. Я вгляделась в неподвижно лежащую тряпку и ахнула. Это же кошка! Времени на размышления не было, бедное животное могло погибнуть под колесами других машин. Я бросилась на проезжую часть, схватила бедолагу и, забыв про покупку продуктов, кинулась в ветеринарную клинику. Слава богу, она находится в паре шагов от места, где кто-то решил избавиться от мурлыки.

Врач осмотрел кошку и заявил:

– Перед нами кот британской породы. Возраст могу назвать примерно, по моему мнению, ему лет пять. Зовут – Альберт Кузьмич.

Последние слова доктора меня удивили.

– Как вы узнали его имя?

– Он мне его сообщил, – без тени улыбки сказал ветеринар.

– Говорящий кот? – робко уточнила я. – Но во время осмотра я не покидала кабинет и не слышала ничего.

«Айболит» показал полоску из кожи.

– Похоже, у Альберта Кузьмича есть любящие и не бедные хозяева. У британца ошейник, его определенно сделали на заказ из качественных материалов, не забыли про мягкую подкладку и стразами выложили имя «Альберт Кузьмич».

– Бедолагу вышвырнули из автомобиля, – напомнила я, – какая уж тут любовь?

– Бывают разные ситуации, – вздохнул доктор, – как-то мне принесли для усыпления годовалого веселого щенка. Женщина, которая сопровождала его, лет эдак шестидесяти, объяснила свое решение убить здорового йорка: «Невестка, дура, завела эту пакость. Сын ей в рот смотрит, во всем с ней соглашается. Со мной, однако, посоветоваться забыли. Теперь в гости к своему мальчику я редко хожу! Отвратительная шавка гадит в квартире, и у меня аллергия на шерсть. Из-за собаки я лишена ежедневного ужина с любимым сыном. И нечего на меня так смотреть, я поступаю гуманно, обеспечиваю кобелю спокойную смерть. Откажетесь делать укол? Тогда я выброшу урода на улицу!»

– И как вы поступили? – спросила я.

– Забрал щенка себе, – улыбнулся «Айболит». – Где два пса живут, там и третьему место отыщется. Отличный песик вырос. Кстати, на смерть его привезли в дорогой попоне, ботинках и с дорогим ошейником.

– Вы не рассказали невестке о том, что задумала ее свекровь? – удивилась я. – Не вернули щенка владелице?

Ветеринар погладил кота.

– Мы не спрашиваем у людей паспорта, заводим карточку, там указано имя хозяина, кличка животного, телефон и е-майл для связи. Та посетительница сообщила, что ее зовут… как-то вроде Елена Петрова или Екатерина Кузнецова. После ее ухода я набрал номер, который она дала, там ответили: «Торговый центр». Как найти тех, у кого отобрали йорка? Никак. Сначала я горел желанием отыскать сына жестокой особы. Потом понял: если щенок вернется домой, то ведьма своего добьется. Или отравит йоркширского терьера, или выкинет его на помойку. Поэтому я забрал его себе. Возможно, с котом, которого выкинули из машины, случилась похожая история. Кто-то в семье его обожал, а кто-то ненавидел. Не ищите водителя машины, ничего хорошего из этой затеи не получится. Кота решили убить, поэтому и вышвырнули на шоссе. Я могу пристроить его в приют. Он молод, красив, породист, имеет прекрасный шанс обрести семью, где его все будут любить. Подчеркиваю: все.

– Спасибо, – сказала я, – у нас как раз такая семья. Альберт Кузьмич сейчас отправится вместе со мной домой. И вы правы, не стоит искать тех, с кем он прежде жил.

Первую неделю кот сторонился Макса, Кисы и ее няни, Розы Леопольдовны Краузе, а если кто-то забегал к нам в гости, он быстро испарялся. Где Альберт Кузьмич прятался, я так и не узнала. Зато с мопсами у найденыша с первой минуты знакомства установились прекрасные отношения. Когда я впервые внесла британца в квартиру, Фира и Муся выбежали в прихожую. Меня охватил испуг.

– Стойте, девочки.

В ту же секунду кот вывернулся из моих рук, спрыгнул на пол и, громко урча, пошел к мопсихам. Возможно, прежде он жил с собаками и любил их.

Макс, Киса и Роза Леопольдовна пришли в восторг при виде нового члена семьи. А тот оказался прекрасно воспитан. Кот без проблем пользуется своим туалетом, очень аккуратно ест, не царапается, не рвет обувь, занавески, мебель, точит когти только о специальную подставку, а спит всегда рядом со мной.

– Может, Альберт заколдованный принц? – предположил Макс, глядя, как британец когтями подбирает со скатерти крошки и отправляет их в рот.

– Наверное, его зовут иначе, – сказала Краузе, – на ошейнике скорее всего указано имя хозяина котика.

– Необычно, однако, выкладывать свое имя-отчество стразами на ошейнике кота, – возразил Макс, – мы же не написали у Фиры и Муси – Максим и Лампа. И странно, что нет телефонного номера, обычно его указывают на случай побега или потери животного.

Сейчас на дворе март, кота я подобрала в конце января[2]. Альберт Кузьмич обжился, привык к нам и стал руководить мопсихами и Розой Леопольдовной. Остается лишь удивляться, кому мог не понравиться британец с прекрасным характером.

Я посмотрела на свой телефон, который продолжал упорно звонить, и сдалась, взяла трубку.

– Ну, наконец-то! – закричала Маргарита. – Где тебя носит? Помнишь Аллу Федину?

Я напрягла память.

– Нет!

– Как? Она же твоя коллега, – возмутилась Глебова.

– У Макса в агентстве работает много людей, – ответила я, – возможно, госпожа Федина детектив, но мы с ней не сталкивались. Я помогаю только Костину. Он первый заместитель Макса и одновременно руководит одной из групп расследования.

– Аллуська такой фигней, как ты, не занимается, она с тобой в одном оркестре играла, – уточнила Рита. – Ты, Лампа, щипала арфу, а Федина скрипочку пилила. Ну? Вспомнила?

В первую секунду я хотела объяснить, что в симфоническом оркестре, где я чувствовала себя рабой на галере музыки, было несколько составов. Можно проработать не один год в первом и никогда не познакомиться с кем-то из второго состава. Репетиции проходили в разное время, на концертах и гастролях мы тоже не пересекались. Но потом я сообразила, если честно отвечу: «Даже не представляю, кто такая Алла Федина», то Глебова начнет долго и с мельчайшими подробностями излагать ее биографию. Поэтому я безо всякого стеснения солгала:

– Ах, Алла? Скрипачка? Конечно, знаю, о ком ты говоришь.

– Вот и отличненько, – обрадовалась Маргарита, – она сейчас к вам в офис едет. Помоги своей лучшей подруге. Надеюсь, денег с нее не возьмешь. Это я ей посоветовала к тебе обратиться.

Глава вторая

– Уж извините, – сказала рыжеволосая женщина в зеленом платье, – Ефросинья, вы меня скорей всего не помните.

– Простите, нет, – честно ответила я.

– Почему Ефросинья? – удивился Николай, наш компьютерных дел мастер. – Романова же Евлампия.

Щеки Аллы вспыхнули огнем.

– Мы давно не виделись, вот я и перепутала имя.

– Нет, нет, – я поспешила успокоить смущенную скрипачку, – когда мы играли в одном оркестре, в моем паспорте было указано имя Ефросинья. Евлампией я стала позже.

– Рита пообещала, что вы сможете мне помочь, – сказала Алла, – в полицию я пойти не могу. Боюсь, что семья узнает, что я обратилась в отделение. Это самое ужасное, что может случиться. А частные детективы требуют больших денег за свои услуги! У меня таких нет!

Я внимательно посмотрела на посетительницу. На ней красивое платье от «Шанель», элегантные сапожки и сумочка той же фирмы прилагаются. Сейчас большинство так называемых экспертов моды пишет в интернете: «Тотальный лук от дорогой фирмы – полная безвкусица. Миксуйте одежду масс-маркет с обувью от известных брендов и будете в тренде». Уж не знаю, чем вызваны такие заявления. Простой завистью этих самых критиков, самопровозглашенных гуру моды? Вероятно, у них нет возможности купить сразу столько дорогих вещей. И почему кто-то навязывает мне свое мнение по поводу моей одежды? Я ношу то, что хочу.

Я еще раз оглядела скрипачку. Судя по стрижке и цвету волос, по ее наряду и аксессуарам, Федину никак нельзя отнести к разряду бедных женщин. Хотя встречаются очень богатые дамы, которые заламывают руки в магазине, возмущаются ценой бутылки кефира. Скаредность никак не связана с материальным достатком. Я знаю бабушек, которые живут на одну пенсию, но каждый месяц отправляют в фонд «Милосердие» сто-двести рублей какому-нибудь больному ребенку на лечение. Встречались мне и миллиардеры, которые ездят на метро, потому что покупка любой, даже самой простой, машины кажется им огромным расходом, а фонду «Милосердие» от них ничего не перепадает.

Алла поймала мой взгляд и заговорила:

– Нет, нет, нет! Я не бедствую. У меня обеспеченная жизнь. Но семью содержит мой супруг Олег Иванович, он успешный бизнесмен. Муж щедрый человек. И я, и дочка никогда ни в чем не нуждались. Не подумайте, что перед вами лентяйка. Я даю концерты, играю на разных мероприятиях, но теперь это не работа, а хобби, повод выйти в люди. Гонорар я трачу на подарки членам семьи, на расширение своей коллекции. Я собираю тематический фарфор. Но моих доходов не хватит на оплату труда сыщиков. Конечно, я могу попросить у мужа любую сумму. Но он поинтересуется: зачем мне деньги? Олег не контролирует меня, ему просто интересно, что со мной происходит. Несмотря на долгие годы брака, мы не потеряли радость общения друг с другом. Рита пообещала, что вы, Евлампия, поможете мне бесплатно.

– Ну… – пробормотала я, – люди, которых вы видите в офисе, получают зарплату. Маргарита сильно преувеличивает мою роль в агентстве, я рядовой сотрудник.

– Глебова объяснила, что ее соседка замужем за владельцем детективного бюро, – добавила Федина, – у вас есть программа для тех, кто попал в беду, но не может полностью оплатить счет.

– Верно, – согласился Костин, – милосердная помощь оказывается, как правило, больным людям, многодетным семьям, инвалидам, самым незащищенным группам населения. Если случилась беда и вы не можете рассказать о ней мужу, то введите нас в курс дела. Мы обязательно придумаем, как вам помочь.

Федина опустила голову.

– Не хочу отнимать средства у обездоленных. Выпишите счет, а я, с вашего позволения, оплачу его частями. Не собиралась садиться вам на шею, просто мне нужна рассрочка. Извините. Я очень нервничаю. Впервые нахожусь в офисе у сыщиков. Я… я… я… Мне трудно вываливать перед вами свои личные переживания. Даже муж не всегда знает, что у меня в душе клокочет. Зачем всем сообщать, что у тебя плохое настроение?

Алла закрыла лицо ладонью.

– У меня дурацкая манера вести беседу. И дочь, и Олег сердятся: «Говори что хочешь просто и прямо! Не ходи вокруг да около». Но я не умею. Сначала намекаю, затем даю задний ход. Трудно со мной! Моя мама, она…

Федина махнула рукой:

– Вы не психотерапевты. Вам заморочки посетителей неинтересны.

– А вот тут вы ошибаетесь, – оживился наш психолог Константин Львович Энтин, – переживания тех, кто к нам обращается, требуют внимания. Ваша мать, вероятно, воспитывала вас одна. Ни отца, ни бабушки у вас не было. Вы ходили в детский сад на пятидневку, в школе – на продленку, из которой вас забирали домой последней. Мать постоянно твердила: «Замолчи, не грузи меня своими проблемами, я устала на работе». Когда вам нужна была какая-то обновка, родительница закатывала истерику: «Опять ботинки нужны? Господи, за что мне это? Почему ты постоянно растешь?» Если вы заболевали, мать заламывала руки: «Придется брать бюллетень! Меня уволят! Ужас! Мы умрем с голоду». Вы жалели мамочку, поэтому не говорили ей о своих обидах, горестях, о том, как к вам относятся одноклассники. У вас нет привычки просить помощи, и она не появится, потому что в детстве была задушена мамашей. Вам трудно открыться перед кем-либо. Но ни один, даже самый гениальный детектив в мире не сможет помочь человеку, если не выяснит, что с ним произошло.

– Как вы про мою маму узнали? – испугалась Алла. – Кто вам рассказал? Мать давно скончалась. Она меня очень любила, гордилась, что меня отобрали учиться в музыкальную школу. Ну да, она постоянно нервничала, но ее можно понять, она воспитывала меня одна.

– Давайте сначала вы объясните, что привело вас к нам, – предложил Энтин, – а потом, если не устанете и не будете стеснены во времени, мы сядем с вами вдвоем в укромном уголке нашего офиса и пошушукаемся, займемся тем, что моя бабушка называла: «погрызть друг другу уши».

Федина рассмеялась.

– Погрызть друг другу уши! Никогда не слышала это выражение.

– Конечно, это изобретение моей бабули, – объяснил Константин Львович.

Глава третья

– Мне придется начать издалека, – предупредила Федина, – иначе вы не поймете, что меня испугало.

– Хоть от Адама, – сказал Энтин, – я до пятницы совершенно свободен. А вы, Лампа?

Я уже поняла, что наш психолог хочет раскрепостить Федину, поэтому ответила:

– Сами знаете, что я стрекоза-егоза. Могу хоть три дня подряд Аллу слушать, мне спешить некуда.

Федина улыбнулась.

– Ну, это слишком, я быстро управлюсь.

– Отлично, – обрадовался Костин, – сейчас нам принесут чай, кофе, водку, коньяк, ром, лимонад, зефир в виде черепов…

Алла расхохоталась.

– Вы такие забавные. Никогда не видела сладости, которые имитируют черепа.

– Правда? – подключился к глупой беседе Николаша. – Они очень вкусные. А еще их можно жарить на костре, получается что-то вроде тянучки. В Москве есть магазин «Страшно и сладко», там они продаются.

– Впервые о нем слышу, – искренне удивился Костин.

У меня звякнул телефон, прилетело сообщение от Энтина: «Лампа, спросите у Аллы про тату».

– У вас интересный рисунок на руке, – тут же выполнила я просьбу психолога, – только я не понимаю: это иероглиф или какая-то картинка? Выглядит так, словно ее давно сделали.

Федина посмотрела на свое запястье.

– Вы правы. Этому тату немало лет.

– Ого! – воскликнул Константин Львович. – Сейчас украшать свою кожу рисунками модно. А в советское время на обладателя татушки косо смотрели. «Наколки», так в те времена называли татуировки, делали в основном зэки. Ну, еще моряки могли набить изображение якоря на руке, футбольно-хоккейные фанаты наносили на тело названия любимых команд. Но если копнуть глубже, обратиться к дореволюционным временам, то известно, что многие представители российской аристократии после того, как побывали в Японии, вернулись оттуда с драконами на коже. Николай Второй и его младший брат, великий князь Михаил Романов, тоже обзавелись такой красотой, но женщины тату не делали. Не один десяток лет назад девушке, для того чтобы сделать тату, требовалось мужество, наплевательское отношение к мнению других людей, принадлежность к хиппи или к неформальным группировкам музыкантов, художников, писателей.

Алла потупилась.

– В молодости я влюбилась в одного человека. У нас с ним был горячий роман. Мой кавалер набил на запястье одну из букв санскрита. В знак ответного чувства я поступила так же.

– Так что у вас стряслось? – перешел к нужной теме Костин.

Федина начала рассказ:

– Мой супруг, Олег Иванович Барабанов, в советские годы работал на заводе, где выпускали майонез, консервы, супы в пакетиках. Да, да, задолго до появления в наших магазинах лапши быстрого приготовления в СССР пользовались популярностью банки с гречневой кашей, сдобренной мясной подливкой, фасоль в томатном соусе, цыпленок с зеленым горошком. Эти не самые дешевые продукты предпочитали туристы, дачники, одинокие мужчины. Сетевых кафе, дешевых ресторанов, закусочных – всего этого в Советском Союзе было мало, и цены там кусались. Народ питался дома. Майонез был всегда дефицитом, а соусы: «Шашлычный», «Южный», «Любительский», – в магазинах расхватывали мгновенно. Иногда на прилавки выкидывали кетчуп из Болгарии, за ним люди давились в очереди. И с импортной подливкой даже отварная картошка казалась гастрономически неизбалованным людям невероятно вкусной. После перестройки Олег сообразил, что соусы понадобятся и в новые времена. Через пару лет супруг стал владельцем большого предприятия и продолжил заниматься делом, которое успел освоить в советские времена. Сейчас мой муж успешный бизнесмен. Я свою фамилию не меняла, боялась, что потрачу много времени на оформление новых документов.

Алла вдруг умолкла, а потом продолжила:

– Я старше Евлампии, думаю, лет на десять, может, и больше.

Энтин тут же сделал Фединой комплимент:

– Вы прекрасно выглядите.

– У меня прекрасная генетика, – улыбнулась Алла, – плюс занятия фитнесом, разумная диета, контрастный душ каждое утро и спокойная жизнь. Муж взял на себя все заботы по обеспечению семьи. Мы никогда не жили впроголодь. Олег еще в советское время преуспел. Про «цеховиков» слышали? Из разных колхозов супругу доставлялись овощи и фрукты. Олег производил дефицитного товара больше, чем предписывалось планом. Излишки отправлялись к проверенным директорам продмагов. Прибыль потом делилась. Я не стояла над корытом, у нас была домработница. Известие о беременности не ввергло в ужас ни мужа, ни меня. Фраз: «Как это могло случиться? Иди живо на аборт, нам ребенок не по карману», – Олег никогда не произносил. Мы радовались, что станем родителями. Увы, у меня случились преждевременные роды. Сейчас выхаживают ребеночка, даже если он полкило весит. Наша малышка появилась на свет чуть меньше килограмма и умерла через день.

Дверь открылась, появилась секретарша Надя, она расставила на столе чашки, чайник и нехитрое офисное угощение. При виде девушки Алла замолчала, говорить она продолжила после того, как Надежда ушла.

– Вскоре после кончины дочки к мужу обратилась представительница благотворительной организации, попросила помочь оборудовать игровую комнату для детей с ДЦП. Олег поехал в интернат, я отправилась с ним. Приют находился в области, в городке Кокошино. Двухэтажный дом, приятные директриса и воспитательницы. На дворе стояли девяностые, в стране был дефицит всего. Но дети оказались ухоженными, накормленными, видно было, что их любят, о них заботятся. Роднило их одно: все брошены родителями. Была группа сирот с ДЦП, вот для них и требовалась особая игровая комната.

Мы все с директрисой обсудили, Олег пообещал дать денег, собрались уезжать, вышли в коридор, и вдруг! Подбегает ко мне девчушка:

– Тетя, покажи свою руку!

За ней примчалась воспитательница:

– Анечка, успокойся.

Но девочка меня за ладонь схватила:

– Мама, я тебя ждала! Тетя Таня предупредила: «Приедет женщина со знаком на руке». Это ты! Забери меня домой!

Глава четвертая

Федина скрестила руки на груди.

– И что было делать? Малышка ко мне прижалась, снизу вверх смотрит, спрашивает: «Мамочка, я сейчас с тобой домой поеду?» Понимаете мое состояние? Я недавно похоронила доченьку, и тут такое приключение. Олег около ребенка присел: «Анечка, кто такая тетя Таня?» Девочка в мою юбку уткнулась и заплакала. Уехать при таких обстоятельствах было невозможно. Мы вернулись в кабинет заведующей. Аня в мою ладонь так вцепилась, что потом остались синяки. Директриса девочку не прогнала, мне стало понятно, что она на самом деле любит своих воспитанников. Муж ласково спросил:

– Анечка, пожалуйста, объясни, почему ты считаешь тетю Аллу своей мамой?

– Потому что она моя мама, – ответил ребенок.

– Прекрасно, – улыбнулся Олег, – но разве хорошо, когда гостей не угощают? Думаю, тебе надо организовать нам чаек.

Аня бросилась к воспитательнице:

– Полина Сергеевна, меня на кухню не пустят.

Женщина оказалась умной, сразу сообразила, что благотворитель хочет поговорить с директрисой и с ней без ребенка. Полина взяла девочку, увела ее, но очень быстро вернулась. Анфиса, так вроде звали директора, только начала рассказ.

Алла смущенно улыбнулась.

– Я плохо запоминаю обычные имена: Наташа, Лена, Ира. Вот имя Ефросинья навсегда у меня в голове останется. Еще лучше, если встречаю тезку кого-то из родных. Полиной Сергеевной звали мою любимую учительницу. Ох, опять я уклонилась в сторону от темы. Пожалуйста, не разрешайте мне это делать, останавливайте.

Федина сделала глоток из чашки.

– Заведующая поведала нам печальную историю. Анечка попала в детдом недавно. Там она сообщила, что ее отец умер, когда она только родилась; мать, эстрадная певица, работала в каком-то вокально-инструментальном ансамбле. Такая работа предполагает постоянные гастроли. Многие отпрыски артистов полны обиды на родительниц, которые оставляли их с бабушками и няньками. Конечно, детям хочется каждый день видеть маму. Они не понимают, что она зарабатывает на жизнь. И уж совсем странно, когда, став взрослыми, отпрыски звезд приходят в телестудию и на всю страну жалуются на невнимание матери. Анечка же никогда не сердилась на маму. Она ее очень любила, несмотря на то что никогда не видела. Девочка жила с тетей Таней, сестрой матери, молодой и веселой. Иногда по утрам Аня находила у кровати подарки: куклу, плюшевого мишку, красивое платье, туфли.

– Это мама тебе прислала, – объясняла тетя.

Анечке очень хотелось увидеть маму, но та много работала, все никак в Москву не возвращалась. А потом Татьяна заболела, ей стали делать уколы. Спустя некоторое время домой приехали женщины и увезли с собой Аню. Тетя Таня обняла ее, поцеловала и объяснила:

– Меня отправят в больницу, но я непременно поправлюсь. Ты пока поживешь в хорошем доме, там много детей, игрушек, вкусно кормят. За тобой обязательно приедет мама. Ты ее узнаешь по примете: на руке у нее, на внутренней стороне запястья, будет картинка.

Алла прервала рассказ и почему-то посмотрела на меня.

– Вам же понятно, что директриса передала нам рассказ маленькой Ани. На самом деле все было не так. Анна дочь Татьяны Павловны, которую девочка считала своей теткой. Никакой певички и в помине не было. Почему же мать столь странно себя вела? Ответ в датах рождения. Мать Ани скончалась в возрасте двадцати трех лет от тяжелой болезни, которая проявила себя внезапно и агрессивно. Аню отправили в приют, ей только-только исполнилось шесть. Сейчас ей за двадцать. Но она наивна, как в детстве.

– Таня рано стала матерью, – быстро подсчитал Кузя, – бытует мнение, что до массового распространения интернета, до того, как компьютеры стали общедоступными и появились соцсети, российские школьники о сексе ничего не знали и уж тем более им не занимались.

– Глупости, – отмахнулся Константин Львович, – даже в советские времена, когда пропаганду половой жизни не вели, девочек, которые, не успев окончить десять классов, становились мамами, было предостаточно. Их было даже больше, чем сегодня, потому что тогда никто не объяснял детям, как избежать беременности, и не было эффективных противозачаточных средств. Как предохранялись советские люди? В продаже было изделие номер два, так стыдливо называли презерватив. К слову сказать, изделием номер один именовали клизму. Гормональные таблетки, когда они появились, отпускали строго по рецептам врачей, спирали ставили исключительно по направлению гинеколога. И все вышеперечисленные средства без скандала могли получить замужние женщины, которые уже имели детей или были вынуждены предохраняться по медицинским показаниям. Девочка-подросток не могла приобрести пилюли, купить презерватив в аптеке мальчик тоже не мог. Во-первых, ему было стыдно, во-вторых, тетка за прилавком мигом начинала кричать:

– Что ты задумал, бесстыдник? Тебе сколько лет? Ты что, женился?

Малолетнюю беременную дочь родители прятали, отправляли куда подальше к родственникам в другие города или деревни. Новорожденного оставляли в роддоме. Но чаще всего, когда у несовершеннолетней мамочки начинались роды, в квартиру тайно проскальзывала акушерка. Она же потом уносила младенца, а девочке говорили:

– Ребенок умер.

Алла переменила позу.

– Никаких подробностей про Татьяну Павловну мы с мужем выяснять не стали. Нас интересовало только одно: есть ли у Ани какая-то родня, которая может появиться после того, как мы ее удочерим. На наше счастье, выяснилось, что Татьяна была одинокой, ее родители умерли за год до кончины дочери. После смерти отца и матери Таня обменяла свою квартиру на такую же в другом районе и перебралась жить на новое место. Мы удочерили Анечку. Я очень боялась, что девочка в подростковом возрасте взбрыкнет, сбежит из дома, поведет себя неадекватно, начнет грубить: «Не делайте мне замечаний, вы неродные». Но этого не случилось. Анечка, наоборот, стала еще ласковее с нами, бросалась мне на шею со словами: «Я твоя и папина дочка. Посмотри, как мы похожи». И это правда.

Алла вынула из сумки портмоне, открыла его и показала нам фото.

– Смотрите. Вот Анюточка!

– Очень милая девушка, – похвалила я. – А что за молодой человек рядом с ней? Жених?

– Нет, – отрезала Алла, – рано ей о свадьбе думать, пусть с нами живет. По паспорту ей за двадцать, а по уму десять.

– А я подумал, что молодой человек на фото ваш сын, – протянул Энтин.

– У меня нет сына! – ответила Алла. – Роман племянник со стороны мужа.

– Вы с Анной просто одно лицо, – констатировал Костин.

– Уж простите за откровенность, госпожа Федина, но ваша внешность не уникальна, – сказал Миша. – Вы среднестатистическая российская женщина. И особых примет, например родинок, у вас нет.

– Миша, – остановила я эксперта, – Алла красивая дама.

– Конечно, – кивнул Вуколов, – аккуратный нос, большие глаза, рот хорошей формы, высокий лоб. Но таких теток в метро вагоны!

– Михаил! – воскликнула я.

– Дорогая Евлампия, не сердитесь на коллегу, – улыбнулась Федина, – он говорит правду. Я прекрасно знаю, что не выделяюсь из толпы. И Анечка такая же, у нее мои пищевые пристрастия и привычки. Если я решила съесть эскимо, то сначала снимаю глазурь, оставляю ее на тарелке, ем молочную часть и лишь потом шоколадную. Аня поступает так же. Я не люблю лежать в ванне, предпочитаю душ, туфли на высоких каблуках – для меня были мукой всегда, даже в юности. Телевизор раздражает, я предпочитаю книги. Анечка ведет себя так же, как я.

Я кашлянула.

– Алла, если опираться на то, что вы сказали, тогда я тоже ваша дочка. Эскимо ем, как вы. Мое отношение к купанию в ванне, к каблукам и телевизору совпадает с вашим.

– Когда-то американцы провели эксперимент, – оживился Энтин, – они подложили котенка к щенкам. Собака выкормила и обучила детенышей. Маленький кот вел себя точь-в-точь, как все его молочные братья: играл, ел, дрался, кусался, как они, не мяукал, издавал звуки, напоминающие лай. Интересный случай зафиксирован сотрудниками зоопарка в Сухуми. Там к зеленым обезьянкам подселили новенькую, красную. Хозяйки вольера возмутились, начали бить соседку. А та… позеленела. И мартышки стали с ней дружить.

– Забавно, – рассмеялась гостья, – значит, мы с Аней, как те животные. Только у нас не было периода агрессии.

– Так что привело вас к нам? – повторил Костин уже заданный им вопрос.

Глава пятая

– Некоторое время назад у меня состоялся концерт в клубе «ОРС», – продолжила гостья. – Там хороший звук, публика, которая любит и понимает музыку. Не первый раз я там выступала. И всегда положительные эмоции получала. Вернулась домой, как всегда, с цветами.

Алла улыбнулась.

– Многие слушатели хотят сделать приятное исполнителю. У большинства музыкантов есть группы преданных поклонников. Я не яркая звезда на музыкальном небосклоне, но есть несколько человек, которые стараются посещать все мои московские концерты. Их немного. Самая преданная среди них Вера Ивановна Арамакина, она, похоже, обеспеченная дама, может в Питер приехать или, например, в Нижний Новгород. Не проблема для нее и в Екатеринбург слетать. А уж Москва вообще без вопросов. Вера появилась в моей жизни не так давно. Но сразу стала моей ярой поклонницей. Люди как поступают? Выступление завершено, я выхожу на поклон, народ кидает на сцену букеты. Честно говоря, их в нынешние времена немного, цветы дороги. И я не люблю срезанные растения, но не говорить же об этом вслух? Вера же всегда вручала розы мне прямо в руки, потом ждала меня у служебного входа на улице, просила сделать фото. Естественно, я ей не отказывала. Как-то раз в ноябре после концерта я слегка задержалась. Выхожу на улицу, снег, холод, ветер до костей пробирает, Вера стоит у двери, дрожит, зуб на зуб у нее не попадает. Я чуть не заплакала от жалости и предложила ей:

– Верочка, теперь я всегда буду вас ждать по окончании концерта в моей гримерке.

Я предупредила администратора Елену Яковлевну. Мне нетрудно поболтать с поклонницей пару минут. А для Арамакиной это подарок. Потом я завела инстаграм, Вера и в нем была невероятно активна. Оказывается, она давно освоила все соцсети и там рекламирует мои концерты. Как-то раз Вера написала под одним фото, которое я опубликовала:

«Аллочка, какие конфеты вы предпочитаете? Хочется вас порадовать».

Я сначала решила ответить честно: «Сладким не увлекаюсь, коллекционирую фарфор», но вовремя спохватилась. Статуэтки, которые стоят в моих шкафах, дорогое удовольствие. Неприлично сообщать о своем увлечении поклоннице и вгонять ее в большой расход. Но если бы я не ответила, Арамакина все равно бы что-то купила. Поэтому я написала: «Люблю вафельный торт». Он свободно продается повсюду, стоит недорого. И после очередного концерта Вера появилась в моей гримуборной… Угадайте с чем?

– С вафельным тортом, – засмеялся Махонин.

– Точно, – подтвердила Алла, – через день она спросила в соцсети: «Понравился тортик?»

Я ответила:

«Необыкновенно вкусный и свежий».

Вера обрадовалась:

«Я ездила за ним в магазин при фабрике. В следующий раз удивлю вас!»

Алла вздохнула.

– На самом деле торт я не попробовала, отдала его уборщице, она мне всегда чай в гримуборную подавала. Валечка обрадовалась и давай меня благодарить. Возникла традиция. Арамакина дарит мне очередное вафельное сооружение, а я передаю его Валентине. Все довольны и счастливы. Естественно, ни одна живая душа понятия не имела, какова судьба торта. Даже Анечке я правду не открыла, дочка у меня спросила:

– Мама, куда ты деваешь вкуснотень, которую Вера тебе дарит?

Я изумилась:

– Кто тебе рассказал о подношениях Арамакиной?

Девочка развеселилась:

– Я же смотрю твой инстаграм. Видела фото, где вы с фанаткой с тортом стоите.

И правда, я после каждого концерта публикую небольшой отчет. Моя помощница делает снимки и видео зала, кулис. Ну и Вера тут с тортом. Я ей очень благодарна за рекламу моих выступлений и за ее любовь ко мне. Сначала у меня был позыв честно сообщить Анечке о судьбе угощения. Но я подумала, что девочка может разболтать об этом в сетях. А Вера небось и аккаунты моей дочери просматривает, получится некрасивая история. Поэтому я соврала:

– После концерта я всегда очень есть хочу, поэтому, когда остаюсь в гримерке одна, пью чай с тортом. Очень его люблю.

– Одна съедаешь целый торт? – изумилась Аня.

– Он маленький, – отмахнулась я, – в день концерта я так нервничаю, что до выступления ничего не ем.

Последние слова чистая правда.

Алла провела рукой по волосам.

– Так вот, я уже говорила, что не так давно давала очередной концерт в клубе «ОРС». После выступления посмотрела в зал, а на месте Веры сидит незнакомая девушка! У меня по спине холодок пробежал.

Алла сделала глоток чая.

– Мы с Арамакиной не дружили домами, я ничего не знала о ее семье. Но я так привыкла видеть Веру, что задержалась с поклоном. Потом ушла за кулисы, настроение испортилось. Да, мы не близкие друг другу люди, у меня нет телефона Арамакиной, все наши встречи проходили в гримерке. Но оказалось, что Вера мне близка. В соцсетях она мне в подруги не набивалась. Порой что-то спрашивала. Мне стало тревожно. Что с Арамакиной? Вдруг она заболела и ей нужна помощь? Я решила поговорить с организатором концерта. Вера всегда сидела на одном кресле, определенно ее знают в кассе, оставляют билет на это место. И тут вдруг стук в дверь и голос из коридора:

– Меня зовут Оля, я дочь Веры Арамакиной. Можно войти?

У меня с души камень упал.

– Да, конечно!

Я так обрадовалась, что даже не удивилась, каким образом Оля попала за кулисы.

Появилась та самая девушка, что сидела в зале, с вафельным тортом, протянула его мне:

– Дорогая Алла, мамочка просила меня приехать и вручить вам от нее подарок.

Я рассыпалась в благодарностях, усадила Ольгу и спросила:

– Верочка заболела? Дайте мне ее телефон, я позвоню, пожелаю ей скорейшего выздоровления.

Оля вздохнула:

– Мама была бы счастлива услышать ваш голос!

Я вынула трубку.

– Прямо сейчас позвоню ей. Диктуйте номер.

– Она умерла, – вздохнула Оля.

Меня словно молотком по голове стукнули.

– Как умерла?

– Инфаркт, – объяснила Ольга, – пока «Скорая» ехала, мама сказала: «Доченька, чует мое сердце, я не выживу. Очень тебя прошу, ходи на концерты в „ОРС“, сиди на моем месте, приноси Аллочке ее любимый торт». Мамочка вас обожала. Я об этом знала и испытывала огромную благодарность к вам. После смерти папы мама загрустила, совсем унывать стала. Чтобы хоть как-то развлечь ее, я один раз купила ей билет на ваш концерт. И она вас полюбила.

Алла откинулась на спинку кресла.

– Мы недолго говорили. Я взяла у Оли торт. Девушка пообещала ходить на мои выступления, оставила номер своего телефона. После ее ухода я, как обычно, отдала торт Вале. Еще радовалась, что администратора Елены нет, та почему-то всегда злилась на уборщицу.

Федина сгорбилась.

– На днях я опять выступала в «ОРС». Ольги в зале не было. Я не удивилась. Она молодая, наверное, замужем, имеет детей, у нее нет времени постоянно посещать концерты. И Валентины на работе нет. Ни о чем дурном не думая, я спросила у капельдинера, которая вместо нее принесла мне чай:

– Елена Яковлевна, а где Валя? Почему вы на хозяйстве?

– Померла баба, – равнодушно сообщила та.

У меня голова закружилась.

– Она же молодая.

– Полтинник в прошлом году отметила, – уточнила Елена, – не очень-то свежая роза.

Федина открыла сумочку, вынула из нее баллончик и прыснула себе в рот.

– Это гомеопатический антистресс. Нервничаю очень. Я стала расспрашивать Елену Яковлевну, та сообщила, что Валентине стало плохо после моего прошлого концерта. «ОРС» работает всю ночь. До двадцати двух часов там культурная программа для любителей классической музыки, а днем читают всякие лекции по истории искусства. Но на интеллигентных людях нынче много денег не заработаешь. Поэтому с нуля часов клуб сдает зал, фойе и остальные помещения фирме, которая организует разные вечеринки. Валентина всегда работала в ночную смену с девятнадцати до шести утра. Почему она предпочитала именно это время, даже Елена Яковлевна, главная местная сплетница, не знала. А вот то, что я Вале всегда отдавала вафельный торт, ей, оказывается, было известно. Капельдинер, она же администратор, весьма ехидно заявила:

– Валька была абсолютно нищая, вечно голодная. Буфетчица рассказывала, что она после антракта всегда приходила в кафе. Вроде как паркет протереть. А у самой кулек, она в него складывала то, что зрители на столах оставили. Совсем дура! Думала, что Лариска ее не видит. Фу, объедки дожирала. Ваш торт для Валентины роскошь, она его целиком за один раз в подсобке съедала! И как только кое-что у побирушки не слипалось! Да уж, просто смертельным тортик в последний раз оказался!

Глава шестая

Федина достала из сумочки кружевной носовой платок и стала мять его в руке.

– Мне несвойственно агрессивно реагировать на грубости и глупости, которые я порой слышу от людей. Прекрасно понимаю: всем нравиться невозможно. Если в соцсетях кто-то начинает мне хамить, я просто блокирую скандалиста, в перепалку не вступаю. Зачем спорить с дурно воспитанным человеком? Его не переделаешь, только еще больше гадостей начитаешься и расстроишься. Но я была так шокирована известием о смерти Вали, что отреагировала резко:

– Уж не считаете ли вы, что я угостила уборщицу тортом, который потерял годность и стал причиной ее кончины?

Думаете, Елена смутилась или извинилась? Как бы не так! Рассмеялась мне в лицо:

– Это вы сказали! Что-то все, кто с вами, госпожа Федина, дружить начинает, помирают. Сначала Верка убралась, потом Валька. Пойду-ка я подальше от вас, боюсь, вдруг чем заражусь!

И сбежала. Каково, а?

– Если Елена Яковлевна находилась при исполнении служебных обязанностей, то надо было немедленно сообщить директору клуба о ее неподобающем поведении, – возмутился Михаил, – тот приказал бы грубиянке прийти с повинной. Или уволил бы ее.

– Я никогда не требую извинений от обслуживающего персонала, если он опустился до хамства, – пожала плечами Алла, – и не хочу, чтобы человек лишился работы. Во время беседы с Еленой мои мысли были заняты другим. Право, странно, Ольга дарит мне торт, я передаю его, как всегда, Валечке, а она, съев его, умирает. Но торт-то предназначался мне! Дочь Веры понятия не имела, кому потом я отдавала подарки ее матери, а та пребывала в уверенности, что я обожаю вафли.

Алла вытерла платком рот.

– Ясно же, что это просто совпадение. Вера покупала торты в фирменном магазине при фабрике. Их множество разновидностей: с белым, черным шоколадом, орехами всякими, цукатами, сухофруктами. Вера никогда не приносила два раза подряд одно и то же. Если вручала торт с мандариновой отдушкой, то следующим был… ну, например, банановый.

Алла улыбнулась.

– У нас с Арамакиной сложилось нечто вроде па-де-де в балете, где каждое движение рук, ног, головы отработано и неизменно. Вера входила в гримерку со словами:

– Сегодня вы играли волшебно.

Протягивала мне коробку, я ее брала, восклицала:

– О! Сегодня торт с белым шоколадом. В прошлый раз был с черносливом.

– Вы помните, – радовалась поклонница. – И как вам предыдущий?

– Объедение, – отвечала я, – хрустящие вафли, нежный крем…

Федина опустила голову.

– Минут пять, максимум десять, такого общения. Но после смерти Веры в моей жизни образовалась пустота. Я вдруг поняла, что она была единственным человеком, который любил меня просто так, потому что я это я, скрипачка, которая дарит Вере музыку. Она не пыталась набиться мне в подруги, ничего не просила. Просто приносила угощенье, хотела меня порадовать. Просто так! Понимаете?

– Понимаю. Вы не виноваты в ее смерти, – произнес Энтин.

– Наверное, – прошептала Алла, – да только после разговора с хамкой Еленой в моей душе огромное беспокойство поселилось! Почему? Не знаю. Я позвонила Ольге, хотела узнать, где похоронена ее мама. Решила поехать на кладбище, принести на могилу цветы, сказать: «Дорогая Верочка, спасибо за торт, твоя доченька его мне передала. Без тебя на концертах тоскливо». Потом взять скрипку и сыграть для Веры, в память о ней, «Последнюю розу лета» композитора…

Алла закашлялась.

– Стихотворение ирландского поэта Томаса Мура положил на музыку композитор Джон Стивенсон, – вместо Фединой продолжила я. – Песня пользовалась большой популярностью не только в Великобритании, но и в Европе. Ее использовал в своей опере «Марта» Фридрих фон Флотов. Вариации на мелодию Стивенсона написали Михаил Глинка, Феликс Мендельсон, Генрих Вильгельм Эрнст. Версия последнего композитора считается наиболее сложной для исполнения.

Алла допила остывший чай.

– Верно. Один раз я исполнила ее в «ОРС», Вера тогда сказала, что это ее любимое произведение. Я позвонила Ольге, ответил женский голос:

– Библиотека.

Пришлось извиниться.

– Простите, я неправильно набрала номер.

– Пустяки, – отреагировали на том конце провода.

Я опять аккуратно набрала цифры и услышала тот же голос:

– Библиотека.

Алла развела руками.

– Я решила, что у девушки на визитке опечатка.

Федина вынула из сумочки карточку.

– Вот, посмотрите. «Ольга Арамакина. Стилист». И телефон, который, как мне сказали, много лет принадлежит районной библиотеке. Странно! Неужели Ольга не заметила, что на визитке ошибка? Я очень хотела найти могилу Веры, поэтому отправилась в Мосгорсправку, заплатила некую сумму и узнала…

Алла всплеснула руками.

– Ольга Арамакина в Москве не живет. Вот Вера с такой фамилией была. Кто тогда ко мне приходил с тортом?

Алла содрогнулась.

– Молодая женщина внезапно умирает. В гримерке появляется девушка, которая выдает себя за дочь Арамакиной! Зачем она это сделала? Ответ напрашивается сам собой: чтобы вручить мне торт. А смысл?

Федина отодвинула в сторону пустую чашку.

– Вафли в шоколаде съела Валентина и внезапно умерла. О том, что я отдаю уборщице торт, знала капельдинер. Уж, наверное, Елена Яковлевна разболтала об этом обслуживающему персоналу. Вера всегда открыто несла упаковку. Валечка не один раз получала торт и была рада. Она не лезла ко мне с вопросами, никогда ничего не просила.

Федина прижала к груди руки.

– Пожалуйста, не сочтите меня человеком с манией преследования. Я никогда ни малейшего отношения не имела к криминальным структурам. Не брала в долг ни у людей, ни у банков. Не охотилась на чужих мужей. Не подсиживала коллег. Я патологически законопослушна и, уж извините, что нахваливаю себя, порядочна. Но… похоже… кто-то… решил…

Алла замолчала.

– Отравить вас, – договорил за нее Костин.

– Да, – выдохнула Федина.

Володя сказал:

– Ход ваших мыслей понятен. Но давайте рассуждать трезво. Если кто-то, съев торт, скончался, это еще не означает, что в нем был яд. У Валентины могло быть какое-то хроническое заболевание. Или у нее случился инсульт-инфаркт, тромб оторвался. В жизни все иначе, чем в криминальных романах.

– Я люблю книги Смоляковой, – призналась Алла, – дочь при виде очередной новинки рожу корчит. А мне ее детективы нравятся.

– Я тоже поклонница Милады, – приободрила я Федину.

– Если я расскажу Олегу о своих подозрениях, он со смеху умрет, – пролепетала скрипачка, – а я нехорошо себя чувствую. Некомфортно. Пожалуйста, разберитесь, найдите эту Ольгу. Спросите, почему у нее на визитке телефон библиотеки? Правда ли, что она дочь Веры?

Глава седьмая

Войдя домой, я нажала на выключатель, но люстра не зажглась. Из коридора в холл с радостным лаем выбежали собаки. За ними, подняв хвост трубой, величаво шел Альберт Кузьмич.

– Здрассти вам, – улыбнулась я. – А почему света нет?

– Сама не знаю. Электричество вырубилось за секунду до вашего прихода, я как раз собиралась починить его, – странным голосом произнесла Роза Леопольдовна и убежала.

– У нас отшибло пробки, – весело сообщила Киса.

– Вышибло, – машинально поправила я, вернулась на лестничную клетку, открыла щиток и щелкнула переключателем.

– Ура, – закричала девочка, – мультики смотреть можно!

– Хорошо, что не произошло ничего серьезного, – сказала я и пошла мыть руки в свою ванную.

Путь лежал мимо гостевого санузла. Дверь в него почему-то была приоткрыта, я притормозила и повела носом.

Мне от рождения достался нюх охотничьей собаки. Если вы не ощущаете в помещении никакого запаха, то я могу уловить даже самый незначительный аромат. В детстве у меня была учительница домоводства Сонина Тамара Федоровна, очень милая и добрая женщина. Она всегда угощала нас на уроках своей домашней выпечкой, всем, даже мне, у которой обе руки были левые, ставила одни пятерки. Под руководством Сониной мы овладевали азами кулинарного искусства и ремесла швеи. Дома меня не подпускали к плите, а если мама видела в моих руках нож, то непременно отнимала его и говорила:

– Даже не приближайся ни к чему острому. Одна непослушная девочка бежала с резаком в руке, упала и осталась без носа.

Историй про «одну непослушную девочку» у мамули была масса. «Одна непослушная девочка» постоянно попадала в страшные неприятности: ей отрезало ноги трамваем, потом автобусом, затем поездом метро. Шалунья попала под грузовик, а вскоре после этого по ней проехало такси. Бедняга болела воспалением всех органов тела, страдала головной болью, поносом, а все потому, что не хотела есть то, что готовила для нее мама, и не носила в июле месяце валенки и шапку. «Одна непослушная девочка» пошла вечером гулять без взрослых и с ней случилось такое, что и рассказать нельзя. Но самое страшное – это история о том, как безобразница, исчадие ада, в очередной раз наплевав на предостережения взрослых, ехала в метро на эскалаторе и, когда настала пора сойти с него, не убрала руку с поручней. Знаете, что произошло? Ужас! Руку «засосало» в дыру, куда убегает черная полоса, следом туда втянуло и девчонку. Ее потом трое суток вытаскивали.

Услышав сказание об «одной непослушной девочке», которую бригада ремонтников долго доставала из-под «лесенки-чудесенки», я перепугалась донельзя. И перестала держаться за поручни. Это сподвигло маму на рассказ о падении «одной непослушной девочки» с эскалатора. Понятно, что она получила переломы всех костей и стала лысой. Встаньте на мое место. У семилетней школьницы появился выбор. Или ее «засасывает» на три дня в машинное отделение эскалатора, или она катится кубарем вниз по ступенькам и в ее теле не остается ни одного целого хрящика. Я предпочла второй вариант. Лет в девять в моей голове созрел вопрос. Сколько же ног у этой противной девчонки? Если верить рассказам мамы, то их было минимум десять. И, наверное, хорошо, что восемь из них отрезали из-за безобразий этой идиотки. Теперь она ходит, как все, на двух ногах. Раньше-то на нее небось люди пальцем показывали. Еще через год я перестала воспринимать охотничьи истории матери всерьез. «Одна непослушная девочка» исчезла из маминого репертуара, но появилась ее достойная преемница «одна неразумная девушка». Но я уже только хихикала, слушая, как та попадает в разные дурные компании, дружит с плохими парнями, выходит замуж вопреки советам матери, рожает тройню, не оформив брака. «Одна непослушная девочка» здорово пугала маленькую Лампу, «одна неразумная девушка» только веселила. Но! Даже сейчас, став взрослой, я, стоя на эскалаторе, никогда не держусь за поручни. Конечно, я знаю: втянуть кого-то в машинное отделение невозможно. А вдруг?

Но вернемся к моей способности ощущать запах даже там, где его вроде нет. Подергав носом у двери санузла для гостей, я крикнула:

– Роза Леопольдовна, что-то горит!

Дверь туалета распахнулась, и предо мной предстала Краузе.

– Не волнуйтесь. Это Франчизка!

– Франческа? – повторила я.

– Франчизка, – поправила Краузе, – нет причин для беспокойства. Все хорошо. Просто отлично!

– К нам приехала гостья? – спросила я. – Она пользуется духами под названием «Горящая пластмассовая расческа»?

Няня всплеснула руками.

– Ой, ну вы как скажете, как пошутите! Такого парфюма не существует! И посторонних у нас нет! Это Франчизка. Просто процесс еще не завершен. Аромат не сел!

Я уставилась на Краузе.

– Кто такая Франчизка и где должен сесть отвратительный запах? Если он от смущения забился в сортир, то пусть выйдет и идет на лоджию. Там ему самое место!

Краузе опустила голову.

– Вы же знаете, что произошло в моей жизни.

В ту же секунду мне стало жалко няню.

Краузе замечательная няня и очень хороший человек, она ответственная, аккуратная, честная, не вредная, не жадная, не завистница, не сплетница. И Макс, и Киса, и я без нее уже жить не сможем. Одна беда, Роза Леопольдовна влюбляется как восьмиклассница. В каждый новый роман наша няня падает, как шаловливый щенок с обрыва в реку. Собачка выплывает на берег и опять бежит на край берега. Ей очень нравятся мгновения полета в воздухе. Это так здорово! Уши хлопают по ветру, хвост трясется, воздух щекочет животик. Правда, потом плюхаешься в реку, а вода холодная. Ну ничего, надо быстренько выскакивать, отряхиваться и повторять полет.

Краузе, как та задорная псинка, с восторгом ныряет в очередные отношения, некоторое время пребывает в эйфории, потом Роза понимает, что опять связалась не с тем человеком и пора вылезать из воды.

Справедливости ради замечу, что у Розы Леопольдовны талант отыскивать редкие мужские экземпляры. Как и многие женщины, она сначала судит о парне по его внешнему виду, а затем очаровывается его сладкими речами. Стандартный портрет кавалера Краузе выглядит так: существо в брюках, прекрасное, как Иван-царевич на сером волке, и сладкоголосое, как Лель. Чтобы наша няня благосклонно посмотрела на представителя противоположного пола, он должен обладать пышной шевелюрой, голубыми глазами, широкими плечами, ростом за метр восемьдесят пять и прекрасно подвешенным языком. Все. Ни место работы, ни материальное положение, ни квартирные условия – ничто из перечисленного Краузе не волнует. Единственное, что она потребует от очередного кавалера, – это ответ на вопросы:

– Ты женат? Есть дети?

Разрушать чужую семью Роза Леопольдовна никогда не станет. Даже если мужчина хорош, как Аполлон, отвешивает заковыристые комплименты, целует следы ее туфель на асфальте, даже в этом случае у него при наличии штампа в паспорте нет шансов залезть в постель и кошелек Краузе. Никакие заверения: «Мы с супругой сто лет не спим вместе, просто никак развод не оформим» на Краузе не подействуют. Она спокойно ответит: «Я с женатыми даже в кино не хожу». Полагаете, что Роза за версту чует ложь, понимает, что к ней собирается прибиться альфонс? Нет. Ей жалко незнакомую женщину, няня не хочет стать причиной ее слез. С «чуйкой» у Краузе плохо. Увы, она верит словам, никогда не проверяет то, что сообщил о себе Иван-царевич. Сколько раз ее обманывали? И не сосчитать. В последние годы все романы няни развиваются по одной схеме. К ней в инстаграм в директ пишет красивый донельзя парень: «Ты прекрасна, я хочу с тобой познакомиться».

Краузе заходит в его профиль, видит фото и тут же вступает в отношения. Первую неделю кавалер демонстрирует чудеса щедрости: водит Розу в кино, покупает мороженое, поет о своей любви. Он весел и позитивен. Но потом улыбка исчезает с лучезарного лика. Роза Леопольдовна начинает расспрашивать жениха и узнает, что у него тяжело больны мама, сестра, любимая бабушка, тетя. Нужна огромная сумма на операцию. Думаю, далее рассказывать нет смысла. Потеряв свои накопления, а вместе с ними и очередного Ивана-царевича, Краузе очень огорчается. Но ведь щеночек не способен долго рыдать. Он живо утешается и готов к новым полетам с обрыва в воду.

Глава восьмая

Примерно пять месяцев назад Роза Леопольдовна резко повеселела, покрасила кудри в цвет лепестков нарцисса, купила новое платье и забегала по нашей квартире, напевая.

Я насторожилась и осторожно осведомилась:

– Как его зовут?

Краузе заюлила:

– Вы о ком? Я не собираюсь замуж! Точка.

Макс тоже попытался разведать, что случилось, но потерпел неудачу.

Через несколько месяцев няня спросила:

– Можно я недельку переночую у вас?

– Конечно, – обрадовалась я, – гостевые комнаты свободны, выбирайте любую. А что случилось?

– Сосед сверху забыл закрыть кран в ванной, – объяснила Роза Леопольдовна, – ремонт будет делать.

Прошла одна неделя, вторая, на исходе пятой мы с Максом вдвоем насели на Краузе и потребовали от нее ответа: почему она живет у нас?

Няня разрыдалась и рассказала настолько глупую историю, что нормальному человеку поверить в нее просто невозможно.

Розе Леопольдовне написал… космонавт по имени Сергей Петров. Он был хорош собой, любимый типаж Краузе. Страсть вспыхнула петардой. Два месяца огонь любви горел синим пламенем. А потом у Сережи случилось несчастье. Его обвинили в пропаже радара, прикрепленного снаружи космического корабля. Понимаете, да? Наверное, зеленые инопланетные человечки незаметно открутили радар и продали его на межгалактическом рынке. Стоит этот прибор миллионы. У Сережи такой суммы нет. Он не просил денег у Краузе, собирался взять кредит. Но банк потребовал показать документы на его квартиру, иначе не выдаст космонавту нужную сумму. И что делать? Начальство велело Сергею купить новый радар, а где ему столько миллионов нарыть? Помочь мужику может только Краузе. Она должна подарить свою двушку Сереже на время. Он продемонстрирует свои владения банку, получит ссуду и вернет жилье Розе назад!

– И вы поверили? – ахнула я.

– Уму непостижимо! – взвился Макс. – Роза, сколько раз ты деньги теряла?

– Он не просил ни рубля, – всхлипнула Краузе, – только двушку на время. На месячишко!

Я молча выслушала ее историю до конца. Надо ли объяснять, что, получив апартаменты в подарок, Сергей испарился, как капля воды с горячей сковородки. Мерзавец предупредил возлюбленную:

– Я отправляюсь в командировку на орбиту, вернусь через месяц и отдам тебе квартиру.

Краузе прождала царевича семьдесят дней, потом поехала в свою двушку и обнаружила в ней новую хозяйку. Та показала ей договор купли квартиры и велела:

– Больше здесь не показывайтесь.

Вульф только зубами скрипнул и шепнул мне:

– Я разберусь.

Роза Леопольдовна теперь живет у нас. Но ей морально некомфортно, хочется иметь свою норку, поэтому она собралась заняться бизнесом. Франчизкой!

Я вздрогнула. Так. Новая напасть. Мало нам жуликов-альфонсов, так теперь у няни появилась подруга со странным именем.

– Ты вложила деньги в какое-то дело?

– Да, да, да, – обрадовалась Роза Леопольдовна, – в очень выгодное! Одна тысяча приносит сто тысяч прибыли.

Я задержала дыхание, потом выдохнула.

– Познакомь меня с Франческой. Прямо сейчас. Пусть она приедет! Немедленно!

– Франчизкой, – опять поправила меня няня, – так она уже здесь.

– Где? – изумилась я, и у меня возникли вопросы.

Краузе привела в дом незнакомую женщину? Не спросила у хозяев разрешения? Этого просто не может быть! Вероятно, дамочка с итальянским именем цыганка-гипнотизерша, она одурманила Розу. Ничем другим поведение няни объяснить невозможно. Но с другой стороны, очень хорошо, что авантюристка здесь. И…

Неожиданная мысль пришла мне в голову.

– Роза, – прошептала я, – она с сумкой?

– Кто? – так же тихо осведомилась Краузе.

– Франческа, – уточнила я, – надо влезть в ее ридикюль и вытащить паспорт. Скорее покажи, где пакостница оставила сумку?

Краузе захихикала:

– Лампа! Франчизка там!

Няня показала на дверь.

– В туалете? – уточнила я.

– Им только гости пользуются, – смутилась Краузе, – но они могут ходить в санузел между гостевыми спальнями. Я бы Франчизку там устроила, чтобы она никому не мешала. Но тот сортир маленький. Она бы в него не влезла! А в этом…

Краузе еще раз показала на дверь.

– Просто отлично поместилась. Будто для нее его сделали.

Я прислонилась к стене. Спокойно, Лампа, не нервничай. Оцени ситуацию хладнокровно, истерика еще никому не помогала. Ну-ка улыбнись и задай вопрос:

– Франческа будет жить с нами?

– Да, – подтвердила Роза Леопольдовна.

И беседа потекла рекой.

– В сортире? – уточнила я.

– Он ей очень подошел, – ответила няня.

– Она цыганка?

– Кто?

– Франческа!

– Нет! Нет! Француженка.

– Ты ее паспорт видела?

– Да, он у меня в комнате.

Я отлепилась от стены.

– Зови ее сюда!

– Кого?

– Франческу. Пусть выходит.

– Ха-ха. Франчизка не способна передвигаться.

– Она инвалид?

– Нет.

– Почему тогда не ходит?

– У нее ног нет. Лампа, ты такая шутница!

С этими словами Роза Леопольдовна настежь распахнула дверь. Я, затаив дыхание, заглянула в санузел.

Глава девятая

Я увидела стол и какой-то аппарат, отдаленно похожий на скороварку.

– Вот Франчизка, – гордо заявила няня, – это мой замечательный бизнес.

Я чихнула.

– Франческа не человек? Это стол и кастрюля?

– Да, да, – кивнула Роза Леопольдовна, – за пару часов я легко сделаю восемь наборов. Или просто банок с кремами и масками.

Я потрясла головой.

– Ничего не понимаю.

– Этим сейчас все занимаются, бизнес номер один, – затараторила няня, – деньги рекой текут. Надо только покупать составляющие на фирме. Но в интернете на форуме написано, что можно и свои использовать, тогда получится авторский вариант. И незачем об этом тем, кто Франчизку продал, рассказывать. Они могут оштрафовать.

– Кого? – оторопела я.

– Няня договорилась с фирмой, – закричала из коридора Киса, – ей продали кастрюлю и пустые банки. Еще она приобрела пакетики с порошком. Из них нужно готовить кремы, маски, пилинг для лица и тела, а потом продавать все кому хочешь. Главное, чтобы это в скляночки фирменные запихивать. Вся выручка твоя. Фирме только за пакеты с порошком платить надо, и аппарат купить. Он электрический. Я могу готовую массу по баночкам ложкой раскладывать. Нельзя в аппарат что-то свое запихивать, так на фирме предупреждают, а в интернете пишут, что можно! Вот банки придется у них брать!

– Франшиза! – осенило меня.

– Ну да, я все время так и говорила, – сказала няня, – Франчизка. А ты твердила: Франческа.

Я опустилась на унитаз и выдохнула, Роза Леопольдовна тем временем продолжала:

– Я начала с элементарного. Питательный крем для лица, рук, ног, тела всей семьи, подруг и соседей.

Краузе сунула мне под нос открытую банку с массой цвета асфальта.

Я в этот момент делала вдох и чуть не скончалась.

– Фу! Вот он, запах жженой пластмассы!

– Это натуральный крем, – обиделась няня, – те, что с ароматами, отрава! В них химия, а у меня кремы без отдушек. Но я еще завтра поэкспериментирую. Кстати, эту банку уже купили.

– Кто? – удивилась я.

– Рыжая тетка, – ответила Роза, отнимая у меня крем, – мы с ней в лифте познакомились. Я Франчизку в кабину впихивала, ее упаковали вместе с пакетами и складным столом. Все в одну здоровенную коробку. Еле-еле ее до подъезда дотащила, и силы закончились. Представляешь, мне посторонний человек помог.

И тут раздался звонок в дверь.

– О! А вот и она! – обрадовалась Краузе. – Первая ласточка моего успешного бизнеса. Киса, держи крем, положи его в пакетик. Отдашь клиентке.

Я не успела издать ни звука, Роза помчалась по коридору, за ней бросились мопсы, Киса и Альберт Кузьмич.

– Еще раз здравствуйте, – заголосила няня, когда стройная женщина лет пятидесяти вошла в прихожую, – вы так здорово выручили меня.

– Право, это ерунда, – смутилась незнакомка, – я просто помогла толкать ящик.

– Не всякая так поступит, – возразила Краузе, – давайте познакомимся. Я Роза, няня Кисы.

– Алина, я тоже работаю с детьми – представилась женщина, – преподаю им немецкий язык.

Я улыбнулась.

– Меня зовут Евлампией, но я предпочитаю имя Лампа.

Киса протянула Алине пакетик:

– Это ваш заказ. Банка с кремом, к ней инструкция. И пробник маски.

– Все из натуральных ингредиентов, – заверила Роза.

– Только что сделано, – запрыгала Киса.

Клиентка вынула кошелек.

– Сколько с меня?

Краузе прищурилась.

– Это подарок!

– Ой, нет, – запротестовала Алина.

– Вы мне помогли, – повторила Роза Леопольдовна, – берите. От всего сердца презент, не обижайте меня.

– Ну… – замямлила гостья, – ну… вроде как я его выпросила!

– А вот и нет, – вмешалась в разговор взрослых Киса, – у каждого бизнесмена, когда он делает крем, есть подопытная мышь. Мы любим животных, на них тестировать ничего не станем. А на вас можно, вы же не кролик, не собака, не крыса. Ой, Лампа, ты мне на ногу наступила.

– Прости, это нечаянно, – соврала я и подмигнула девочке.

Но та не сообразила, что я прошу ее замолчать, Киса весело вещала:

– Денег Роза Леопольдовна не возьмет. Но если вы хотите ее отблагодарить, то есть другой способ. Ой, Лампа, ты меня ущипнула за попу.

– Прости, это случайно, – сказала я и выпучила глаза.

Но и это не подействовало. Киса продолжала:

– Расскажите в своих соцсетях о нашей продукции, похвалите кремы.

– Хорошо, – кивнула Алина, – непременно.

У меня зазвонил телефон, это был Махонин. Я быстро ушла в глубь квартиры и спросила:

– Что случилось, Николаша?

– Вот объясни мне, почему женщины всегда задают этот вопрос, – сказал парень.

– Наверное, из-за повышенной тревожности, – предположила я. – Мы договорились встретиться завтра в офисе, вроде все ясно. И вдруг твой звонок!

– Я пытался поговорить с Максом, но у него телефон вне зоны доступа.

– Вульф всегда, когда из командировки возвращается, бежит в фитнес штангу ворочать, – пояснила я, – трубку в шкафчике оставляет, никогда в зал ее не берет.

– Надо, наверное, и мне спортом заняться, – протянул Махонин, – сутками у компов сижу, ходить почти разучился. Слушай, тут вот какая ситуация. Вера Арамакина меняла паспортные данные. И она вовсе не пожилая, ей сорок лет с небольшим было. Имя она оставила прежнее, Вера Ивановна.

– Мне кажется, что Алла называла другое отчество, – пробормотала я, – Петровна, Сергеевна, Николаевна, как-то так. Хотя я могу ошибаться.

– Не помню, что говорила Федина, – отрезал Махонин, – я работаю с документами. От рождения фанатку скрипачки звали Верой Ивановной Марамамакиной. Она дочь Анелии Борисовны Ореховой…

Я подпрыгнула.

– Кого?

– Анелии Борисовны Ореховой, – повторил Николаша, – преподавателя музыкальной школы.

Я опять спросила:

– Кто ее ребенок?

– Ты меня не слушаешь, – рассердился Махонин. – Вера Арамакина до четырнадцати лет носила фамилию Марамамакина. Ее мать Анелия Борисовна Орехова, она преподавала…

– Историю музыки, – перебила его я.

Настал черед Николаши удивляться.

– Ты ее знаешь?

– Когда я только начала учиться в музыкальной школе, там была педагог Анелия Борисовна Орехова, – объяснила я, – злая до оторопи баба. Получить у нее четверку – невозможное дело, она ставила детям или три, или два. Двойку очень охотно и часто. Когда к ней обращались возмущенные родители, говорили: «Наш ребенок достоин пятерки», – эта Баба-Яга отвечала: «На „отлично“ любой предмет знает только Господь Бог, педагоги могут претендовать на четверку. А ваш отпрыск и двойки-то недостоин».

Директор школы всегда был на стороне Ореховой. Если же разъяренная мать показывала Ивану Алексеевичу дневник ученика, в котором стройными рядами стояли пятерки, а двойки только от Анелии, и кричала:

– А ну-ка, посмотрите! Мальчик прилежный ученик, ни по каким другим дисциплинам у него даже четверок нет. Орехова к нему просто придирается, велела рассказать о рельефе в гробнице Ван Чучжи, она датирована девятьсот двадцать четвертым годом. И давай спрашивать: «Сколько там изображено музыкантов? Танцоров? Кто кроме них еще есть? Исполнители мужчины или женщины?» Вот вы сами ответите? – Директор молча выслушивал ее крики, обещал приструнить Анелию, но та продолжала вести себя по-прежнему.

– Ни фигасе, – перебил меня Николаша, – интернет во времена твоего детства еще не изобрели. Где инфу нарыть? И как вы без компов жили?

– Не поверишь, очень даже здорово, – засмеялась я, – ходили в театр, кино, на концерты. Многие дети уроки делали в районных библиотеках. Там был читальный зал и добрые старушки-сотрудницы. Они всегда советовали нужную литературу. Если же необходимых книг у них не было, то мы отправлялись в Ленинку в юношеский зал. Там стояли лампы с зелеными абажурами, а в каталоге было все! Еще мне там нравились в буфете сосиски с зеленым горошком. А в школе срабатывала взаимовыручка. Ученики рассказывали друг другу, какие вопросы грымза им задавала и как нужно на них отвечать. Она уже умерла, наверное. Когда я поступила в первый класс, ведьма была уже старой.

– Маленькой девочке двадцатипятилетняя мать кажется пожилой, – сказал Махонин.

– Верно, – согласилась я, – а когда взрослеешь, удивляешься: оказывается, мама-то молодая. Подожди! Орехова мать Веры, фанатки Аллы?

– Ну да, я с этого начал, а ты меня перебила и погрузилась в воспоминания, – пробурчал Николай, – ты права. Она умерла.

– А почему ее дочь не Орехова, а Марамамакина? – спросила я.

Глава десятая

– Лампа, ты достойна премии за свой вопрос, – рассмеялся Махонин. – У девочки был отец! Ребенок, как правило, носит его фамилию.

– Отец Веры Иван Марамамакин? – уточнила я.

– Скажем так, этот мужчина записан ее отцом, – сообщил начальник отдела компьютерного поиска, – а уж от кого училка ребенка родила, знала только она сама.

– Стой, стой, – зачастила я, – директора нашей музыкальной школы звали Иван Алексеевич Марамамакин, у него была жена Людмила Павловна, очень милая дама. Она у нас не работала, но часто приходила к мужу. Красивая, хорошо одетая, никакой обожаемой советскими дамами «химии» на голове. На фоне педагогов она казалась райской птицей в стае куриц. Но если директор записал Веру как свою дочь, значит, он ее отец. Ну и ну!

– Тебя удивляет факт измены мужа супруге? – осведомился Махонин.

– Нет, – возразила я, – во все времена есть люди, которые не хранят верность партнеру по браку. Но Иван Алексеевич глава школы, скорей всего он был коммунистом. Поход «налево» мог спровоцировать развод с женой и, как следствие, развал семьи, потерю руководящей должности. В СССР строго соблюдали так называемый моральный кодекс строителя коммунизма. Пошарь в интернете, думаю, он там есть. Когда кого-то из граждан СССР собирались отправить в составе делегации в соцстрану, кандидатуры тех, кто поедет, всегда обсуждали на парткоме. Если выяснялось, что один из предполагаемых делегатов замечен в адюльтере, секретарь партийной организации заявлял:

– Сегодня он жене изменил, а завтра Родину продаст.

И вычеркивал фамилию сластолюбца из списка. Это правило распространялось как на мужчин, так и на женщин. Поэтому любовники старательно скрывали свои отношения, не хотели неприятностей ни дома, ни на работе. Иногда правда выплывала наружу, и тогда возникала война местного масштаба. Изменников могли побить их вторые половины, порой пары разъезжались, жена отправлялась к своей матери, или муж сбегал на дачу. Но посторонним о разрыве не сообщали, делали вид, что все в порядке. Получение новой квартиры, путевки на море, продвижение по службе и много чего еще зависело от морального облика человека. Мне трудно представить, что какой-то мужчина посмотрел на Анелию как на женщину. Но я рассуждаю с позиции ребенка, которому Орехова с энтузиазмом ставила колы. Интересно, почему Вера сменила фамилию, но оставила отчество? Если она затаила обиду на отца, то должна была стать Ореховой.

– Вера получила десятилетнее образование, – прервал меня Николаша. – Но есть нюанс. Девочка – инвалид. Она училась в так называемой «лесной школе». Что за болезнь у нее, я пока не выяснил. Вера получила паспорт на фамилию Марамамакина. Недуг не помешал ей поступить в институт, выучиться на редактора и работать в военном издательстве. Замуж Вера вышла за генерала, переехала жить к нему, супруг был значительно старше ее. После его кончины Вера устроилась в архив и работала там до своей смерти от инфаркта. Единственный странный шаг с ее стороны – смена фамилии за пару лет до смерти. Анелия Орехова умерла в июле, а в сентябре ее дочь стала Арамакиной.

– Марамамакина – Арамакина, она просто убрала часть отцовской фамилии, – вздохнула я. – Знаешь, Николаша, будь Анелия жива, я не согласилась бы ехать к ней ни за какие коврижки.

– А и не надо! Сходи к законной жене Ивана, – тут же предложил Махонин, – это Людмила Павловна Будкина. Живет она в паре шагов от тебя, на соседней улице, за пять минут ты легко дойдешь. Дом называется «Лебединое озеро».

– Знаю, – обрадовалась я, – это многоэтажная башня за забором. Сквозь него видно, какая у них красивая детская площадка. Киса очень хотела там играть. Но жильцы запрещают пускать посторонних. Горки, качели и все прочее только для местных ребят и для тех, кого приглашают их родители. А почему Людмила Будкина? Муж-то у нее Марамамакин?

– После смерти Ивана Алексеевича вдова вернула себе девичью фамилию, – объяснил Николай.

– Какая-то странная чехарда, – пробормотала я. – Вера тоже сменила фамилию.

– Я договорился с Людмилой, – сообщил Махонин, – позвонил ей до того, как соединился с тобой. Просто подумал: если муж признал девочку от любовницы, то жена точно знает о существовании незаконнорожденной. И какие чувства к Арамакиной она испытывает?

Забыв, что Махонин меня не видит, я кивнула:

– Возможно, добрые, но скорее всего не очень.

– Значит, она расскажет про Веру все, что знает! Без прикрас! Ой! – воскликнул Николаша.

– Очки опять разбил? – спросила я.

– Нет, раздавил, – расстроился мой собеседник. – Одна пара упала, а я не заметил, решил на стуле до подоконника доехать и прокатился по оправе. Капец ей!

– У Энтина для тебя всегда есть набор вторых глаз, – напомнила я. – Мой тебе дружеский совет: хоть раз в месяц передвигайся по комнате на ногах. А то они отсохнут за ненадобностью. Во сколько мне завтра надо прийти к Людмиле?

– В восемь! Утра!

– Ты уверен? – удивилась я.

– Да. Она так сказала!

– Ну ладно, – согласилась я, – заведу будильник на шесть тридцать.

– Зачем вставать в такую рань? – спросил Махонин. – Полвосьмого поднимешься, не опоздаешь. Идти тебе пять минут черепашьим шагом.

– Надо умыться, причесаться, одеться, наложить макияж, позавтракать, – перечислила я, – за тридцать минут я не успею.

– Как у вас все сложно, – хмыкнул Коля, – хорошо, что я родился не женщиной! Сплошное неудобство и трата времени на всякую ерунду.

– Ой, мама! – закричала Роза Леопольдовна. – О господи!

– Все, пока. До встречи завтра в офисе, – скороговоркой выпалила я и помчалась в коридор.

Краузе была в гостевом санузле, который превратился в фабрику по производству косметики. Кроме няни там оказался Макс, он успел вернуться домой, пока я говорила с Махониным. Муж стоял спиной к двери и молчал. А Роза заламывала руки и твердила:

– Ну… ну… ну…

– Что случилось? – спросила я.

Вульф повернулся ко мне:

– Привет. Как это тебе?

– Что? – не поняла я.

– Не видишь? – рассмеялся супруг.

– Куда смотреть надо? – уточнила я.

– Смотреть в глаза, – рявкнул Макс и рассмеялся. – Фразочка из старых кинофильмов и современных дурных сериалов. Но в этом случае она очень даже актуальна.

Я уставилась на Вульфа.

– Ну? – спросил муж.

– Зачем, зачем, зачем… – простонала Краузе, – ну, зачем?

– Лампудель, ответь, – попросил Вульф. – Как я выгляжу?

– Обычно, – ответила я.

– Да? – уточнил супруг. – Ты уверена? Я не похорошел?

– Ты всегда прекрасно выглядишь, – сказала я.

– Я в противогазе, – расхохотался муж.

– Его на тебе нет, – удивилась я.

– Просто я вспомнил старый анекдот, – проговорил сквозь смех Вульф. – Пришел мужик с работы, женушка его в прихожей встречает, спрашивает: «Как я тебе?» Он в затылке почесал: «Платье новое?» – «Нет». – «Волосы покрасила?» – «Нет!» – «Губная помада другая?» – «Нет!» – «Так что изменилось-то?» – «Я в противогазе перед тобой стою».

Макс опять расхохотался.

– На его лоб посмотрите, – прошептала Краузе. – Над глазами что?

– Ничего, – ответила я. – А что там должно быть?

– Я в противогазе, – пропел Вульф.

– Брови! – выкрикнула Краузе. – Роскошные такие, соболячьи! Черные. Где они?

– Нету! – подпрыгнула я. – Макс! Что ты сделал со своим лицом?

Глава одиннадцатая

– Ужас! – запаниковала Краузе. – Катастрофа.

– А по-моему, нет проблем, – заявил Макс, – никто и не заметит. Лампа-то не заметила.

Роза начала всхлипывать.

– Жена просто к вам привыкла. Она вас не разглядывает.

– Хорошее замечание, – согласился мой супруг, – я тоже полагаю, что примерно через год после свадьбы женщины перестают разглядывать светлый лик своего спутника жизни. Роза верно заметила.

– Неправда, – возразила я.

– Ты сказала, что у меня лицо такое, как обычно, – напомнил Вульф.

– Ну… э… я имела в виду, что на нем отсутствуют раны, порезы, – начала я выкручиваться, – нет родимых пятен, не выросли борода, усы…

– Не пропали брови, – подхватил Макс.

– Не пропали брови, – машинально повторила я. – Ой! Ты меня нарочно запутал. Куда они подевались?

– Мои роскошные брови? – уточнил муж. – Те, которые Роза пару минут назад охарактеризовала как соболячьи?

– Соболиные, – вздохнула я. – Где они?

– Сам не знаю, – весело ответил Вульф. – Я только что вернулся, после тренировки очень есть хотел. Поленился идти мыть руки в свою ванную, зарулил в гостевую. На раковине стоит банка, а мыла нет. Я решил, что купили какое-то новое средство, взял немного, ополоснул ручонки, умылся, вытерся. И тут влетает Краузе! Увидела меня и давай причитать: «Брови! Брови! Брови!» Сначала я не понял, что с ней!

– Макс сказал: «Роза Леопольдовна, не переживайте, ваши брови на месте. Если считаете, что они редкие, то можно к ним ваши усы подсадить». У меня нет усов!!! И никогда не было! – выпалила няня.

– Конечно, – заявил Вульф, – я просто пошутил, как всегда, глупо. Кто-нибудь может объяснить, что за мыло в баночке? Если оно в секунду удаляет растительность с лица, его многие с руками оторвут. Умоляю, не прячьте его! Завтра утром воспользуюсь им вместо бритья. Вдруг оно сработает?

– В банке питательная разглаживающая маска, – простонала няня.

Муж пощупал кожу над глазами.

– Точно. Просто как утюгом тут поработали!

– Где то, чем ты воспользовался? – осведомилась я.

Макс показал на раковину:

– Вот.

Я взяла пластмассовую банку и повернулась к Розе Леопольдовне:

– Что в ней?

– Паста для ароматизации геля, – всхлипнула Краузе, – им умываться надо. Бережно очищает лицо.

– От бровей, – добавил Вульф.

– Надеюсь, вы не это средство подарили Алине, – вздохнула я.

– Нет, нет, нет, – затрясла головой Краузе, – я хотела мыльце только на пробу сделать. И вообще из этой баночки надо брать всего один грамм, он придаст нежный аромат литру геля.

Я воспряла духом.

– Прекрасная новость. Алина в безопасности.

– А что Максу делать? – разрыдалась няня.

– Эй, эй, прекрати немедленно, – испугался Вульф, – ничего страшного. Брови вырастут!

– А вдруг нет? – запричитала Роза. – Что тогда?

– Ничего, – спокойно ответил мой муж, – проживу без них.

– Ужас, – заломила руки Краузе.

– Никто и не заметит, что у меня на лице чего-то не хватает, – сказал Вульф.

– О, горе, – стонала Краузе.

Макс вынул из кармана телефон.

– Проведем эксперимент. Видеозвонок. Вовка, ты здесь?

На экране айфона появилось изображение Костина.

– Что случилось?

– Ничего, просто я соскучился, – с самым серьезным видом заявил Макс. – Мы тут поспорили, ответишь ты на вопрос или нет.

– Делать вам больше нечего, – зевнул Костин, – говори быстрей, пельмени булькают!

– Вы их едите на ночь? – удивилась Краузе.

– Почему нет? – хмыкнул Володя. – Жена в командировке, домработница домой уехала. Я купил себе упаковку. Думал, наверну их сейчас с майонезом, горчицей, уксусом, перцем. А тут вы!

– С майонезом, горчицей, уксусом, перцем? – в ужасе повторила Краузе. – Так нельзя!

– Кто сказал? – осведомился Володя. – Еще кетчуп туда хорошо бы добавить, да он закончился. Я пошел хрен искать, а тут вы.

– И хрен в придачу! – закатила глаза няня.

– Роза, ты попробуй пельмешата с моим соусом, – посоветовал Костин, – ингредиенты я уже назвал. Все смешай, вылей в тарелку и лопай с удовольствием. Макс!

– Я здесь, – ответил мой муж.

– Вижу тебя, задавай свой вопрос.

– Я тебе нравлюсь? – сдавленным голосом спросил Вульф.

Костин замер, потом почесал нос.

– В смысле?

– Смысла в моем вопросе ноль, – усмехнулся Вульф, – просто ответь. Я тебе сейчас нравлюсь? Честно!

– Честно? – переспросил Костин. – Сейчас нет.

– И почему? – осведомился Макс.

– Я хочу пожрать, а ты с глупостями пристаешь!

– Задам другой вопрос, – сказал Макс. – Находишь ли ты во мне какие-то изменения?

– Да! – рявкнул Володя. – У тебя определенно что-то с головой случилось.

– Отлично, – обрадовался мой супруг, – уточни, что именно с ней не так.

– За все время, что мы друг друга знаем, ты впервые пристал ко мне с какой-то фигней, – возмутился Костин. – Лампа, ты здесь?

– Конечно, – откликнулась я. – Где ж мне поздним вечером находиться?

– Что с Максом? Какая муха его укусила? – зашумел наш друг.

Я встала так, чтобы Володя меня видел.

– Посмотри на Макса.

– Давно уже на него любуюсь, – разозлился Костин, – а пельмени кипят и…

Я не дала ему договорить:

– Что у него с лицом?

– У Макса? – уточнил Вова.

– Да, – хором ответили мы все.

– Ничего, – пробурчал Костин.

– Приглядись, – потребовала я.

– Вульф как Вульф, – забубнили из телефона. – Да в чем дело?

– У меня усы, – подсказал Макс.

Я захихикала, Роза Леопольдовна ойкнула.

– Усы? – протянул Володя. – И правда! Как я не заметил!

– Они мне идут? – еле сдерживая смех, спросил Вульф.

– М-м-м, – промычал Костин, – нет. Сбрей. Кусты над губой тебя состарили лет на десять. И цвет у них какой-то странный. Синий! Может, телефон так показывает? Не! Заросли на морде – это не твое! Я пошел пельмени жрать!

Экран погас. Макс спрятал трубку в карман.

– Кто-нибудь еще будет переживать об отсутствии у меня бровей? Сказал же, ни один человек не обратит на это внимания!

Глаза Краузе расширились, она схватилась за грудь и со словами:

– Умираю. Валокордин! – умчалась в коридор.

– Для женщины, которая собралась на тот свет, она слишком ретиво носится, – развеселился муж и повернулся ко мне.

Я попятилась.

– Мама!

– Что на этот раз? – осведомился супруг. – Я стал обладателем бровей розового цвета, на которых висят синие кисточки?

– У тебя усы, – прошептала я, – темно-синие, почти черные.

– Где они находятся? – задал гениальный вопрос муж.

Я дотронулась до своей верхней губы.

– Тут.

Вульф погрозил мне пальцем.

– Нет, у тебя не получится разыграть меня! По глазам вижу – ты привираешь. Не умеешь лгать, как все, с честным видом.

С этими словами муж подошел к зеркалу, замер, постоял пару секунд и обернулся.

– Это не усы! Просто кожа почему-то изменилась.

– Ты несколько раз чесал пространство между верхней губой и носом, – вспомнила я, – пальцем водил туда-сюда. Может, чем-то руку запачкал? Вот и кажется, что усы выросли.

Макс зевнул.

– Я проголодался. Пойду поем!

– Мужчины эмоциональны, как кирпичи, – заявила из коридора Краузе, – с лицом беда, а у Вульфа аппетит разыгрался! Я на него смотрю, и у меня паника начинается. А он есть хочет! Случись со мной такой ужас, я надолго забыла бы о походах к холодильнику.

– Не вижу ни малейшего повода для истерики, – улыбнулся мой муж, – брови не пропали! Они просто переместились под нос.

– Куда? – прошептала Краузе.

– Стали усами, – заявил Вульф. – Дайте мне пожрать, битте!

Глава двенадцатая

– Кто там? – спросил из-за закрытой двери женский голос.

– Это Евлампия Романова, здравствуйте, вы просили меня прийти в восемь, – ответила я.

– В восемь? – повторила хозяйка.

– Да, – подтвердила я, – вчера вы договорились с Николаем Махониным, назвали время.

– Вы детектив?

– Верно, – подтвердила я.

Дверь приоткрылась, я увидела стройную женщину в халате, она смущенно произнесла:

– Думала, вы появитесь вечером.

Я растерялась.

– Простите, с вами договаривался другой сотрудник. Мне он сказал про утренний визит. Я удивилась, но решила, может, вам так удобно.

– Я хотела поспать подольше, – призналась Людмила.

– Извините, пожалуйста, – смутилась я, – приду после ужина.

– Хорошо, – согласилась Будкина и захлопнула дверь.

Выйдя из подъезда, я позвонила Махонину.

– Слушаю, – сонным голосом отозвался тот. – Кто в такую рань трезвонит?

– Почему ты решил, что я должна появиться у Будкиной в восемь утра? – забыв поздороваться, спросила я. – Она безмерно удивилась, предполагала, что я загляну вечером.

– Да она просто проспала, – рассердился Николаша. – Я спросил: «Когда лучше прийти нашему человеку?» И услышал: «В восемь».

– Просто: «в восемь», – уточнила я, – без слова «утра»? Теперь понятно, почему хозяйка изумилась.

– Она продрыхла, поэтому не пустила тебя, – стоял на своем наш компьютерщик. – Если хотят вечером повидаться, говорят: двадцать ноль-ноль.

– «Двадцать часов» говорят, наверное, только полицейские, сотрудники МЧС и военные. Обычный человек скажет: в восемь, – фыркнула я.

Дверь подъезда приоткрылась, показалась женская голова.

– Девушка, – громко сказала она, – детектив…

– Потом побеседуем, – пообещала я Коле и подошла к створке.

– Извините, я некрасиво поступила, – вздохнула Людмила Павловна, – пойдемте ко мне. Вы кофе любите?

– Не очень, – честно ответила я, – предпочитаю чай.

Будкина открыла пошире дверь подъезда.

– Я люблю зеленый. Вы как к нему относитесь?

– Положительно, – ответила я. – В доме нет консьержа?

– Раньше сидела Анастасия Леонидовна, – махнула рукой Людмила, – потом она куда-то пропала, исчезла без объяснений. Нового работника никак не найдут. Зарплата маленькая, а хлопот много.

Мы вошли в квартиру и очутились в столовой, которую объединили с кухней.

– Садитесь где вам удобно, – радушно предложила хозяйка и включила чайник. – Что вас ко мне привело?

– Вы знали Веру Марамамакину? – задала я сразу свой вопрос.

Будкина налила кипяток в прозрачный заварочный чайник, поставила на стол чашки и сказала:

– Ответьте сначала на мой вопрос. Почему вас интересует Вера?

Я, не упоминая ни имени, ни фамилии Аллы Фединой, рассказала о визите скрипачки и завершила свое сообщение фразой:

– Вера Марамамакина после окончания школы поступила в вуз, стала редактором, вышла замуж, детей у нее нет. Мать Веры – Анелия Борисовна Орехова, а отец – ваш муж, Иван Алексеевич Марамамакин. И вдруг спустя годы Вера меняет фамилию, становится Арамакиной…

– Так, понятно, – остановила меня Людмила. – Вы хотите выяснить, что мне известно об этой женщине?

– Да, – кивнула я. – Была ли у нее дочь? По документам Вера бездетна, но порой родная тетя берет на воспитание осиротевшую племянницу – селит ее у себя в доме, заботится о ней, но не оформляет опеку.

Будкина сцепила пальцы рук в замок.

– Иван Алексеевич скончался, ему уже невозможно навредить. Да и времена изменились. Хорошо, я открою вам семейную тайну, наверное, пришло время ей выползти на свет. Вера дочь Петра Алексеевича Марамамакина.

Я уточнила:

– Петра Алексеевича? А почему у нее отчество Ивановна?

– Потому что муж удочерил ее, – пояснила Будкина, – девочку родила Анелия Орехова, любовница Пети, брата моего супруга.

Я сделала несколько глотков чая.

– И вы были не против?

Людмила Павловна села за стол.

– Нет, конечно. Петя наш добрый ангел. Он работал директором большого, как тогда говорили, универмага. Сейчас такие магазины называются моллами. Петя мог все! Ивана он очень любил, с самого детства опекал младшего брата, всегда выручал его деньгами. Благодаря Пете у нас появилась четырехкомнатная кооперативная квартира в доме, который построил для своей профессуры Московский государственный университет, и дача в Снегирях. И никогда не возникало проблем с одеждой, продуктами, книгами, врачами… В те времена директора магазинов считались самыми полезными знакомыми, у них были такие связи!

Людмила вздохнула.

– Петя как-то приехал и честно попросил: «Ребята, помогите мне. Я влюбился в девушку, она беременна. Беда в том, что ей восемнадцать будет через полгода, а ребенок на днях появится. С родами проблем нет, я все устроил, ее в больнице зарегистрируют как совершеннолетнюю. А потом-то как? Младенцу отец нужен. Я его на себя записать не могу, сами понимаете почему».

Людмила взяла из коробки конфету.

– У Пети была супруга Надежда Сергеевна. Они поженились после того, как Петенька в армии отслужил. Молодые совсем, погулять хотелось. Вот и решили с детьми подождать, а Надя забеременела. Жена и муж здоровые, по двадцать лет им было, в таком случае направление на аборт не давали. Но Петя всегда умел решать проблемы, договорился с доктором, тот ночью в свое дежурство делал незаконные чистки. Женщины приезжали к полуночи, а часа в три-четыре кто-нибудь их домой забирал, или они сами уходили. Петя нам потом рассказывал, что у гинеколога была отличная репутация, его посоветовал близкий друг. Когда он в назначенный час явился в больницу, ему выдали полусонную супругу. Петя не имел медобразования, он решил, что Надя от наркоза еще не полностью отошла. Жена проспала сутки, на вторые тоже глаз не открыла…

Людмила махнула рукой.

– И все. Много лет в таком состоянии провела, между жизнью и смертью. Лежала дома, Петя сиделку в квартире поселил. Несколько лет пытался супругу лечить. Про подпольный аборт никто, кроме нас с Иваном, не знал. Врачи руками разводили. КТ, МРТ тогда не было еще, один рентген в наличии. Развестись, сдать беднягу на попечение государства Петя не мог, он был порядочным человеком. Но у него появлялись разные женщины. Осуждать его в такой ситуации невозможно. И вот, пожалуйста, несовершеннолетняя. Еще учтите, что у братьев разница в возрасте полтора года, считайте, они близнецы. У них была тесная связь. Ваня заболел? Петя вдруг звонит: «Что с Иваном?» У Петра неприятности? Ваня нервничает, хоть брат ему ничего и не сказал.

Людмила пододвинула ко мне вазочку с конфетами.

– Когда Петр объяснил, что ему надо, я испугалась, в чем честно и призналась: «Ты наш благодетель, но Ваня учитель, вдруг кто в школе узнает, что у него есть „левый“ младенец от несовершеннолетней? Представляешь последствия? Такого педагога к детям на пушечный выстрел не подпустят!»

Он ответил:

– Я все улажу. С матерью девочки я уже договорился, она никогда вас не побеспокоит.

Хозяйка грустно улыбнулась.

– Я его перебила: «Готова взять твоего ребеночка, воспитывать, любить. Своих детей у нас нет и не будет из-за моего бесплодия». Петя обнял меня. «Спасибо, зая. Но я не хочу, чтобы малыш стал полностью вашим. Почему? Не желаю, чтобы его мать вас мучила».

Будкина стала вертеть чайную ложечку.

– На свет появилась девочка, Вера Ивановна Марамамакина. Это все, что я о ней тогда знала. Имя матери Петя нам не сообщил и более никогда о дочери в нашем присутствии не упоминал. Через шесть лет Петя умер. На похоронах я озиралась по сторонам, думала увидеть маленькую девочку. Но дочь не привели попрощаться с родным отцом. Через месяц в школе, где муж был директором, освободилась ставка педагога по истории музыки. Супруг беседовал с разными претендентами на должность. Сначала расспросит человека, изучит его характеристики с предыдущего места работы, обещает подумать. Потом созванивается с кадровиком на прежней работе и узнает много всякого-разного о том, кто был у него в кабинете. В основном на ставку претендовали женщины, и про всех муж узнавал одно и то же: скандалистка, истеричка, не ладит с детьми и родителями.

Людмила начала собирать пальцем крошки со стола.

– Ваня за свою музыкальную школу очень радел. Подобрал педагогов-единомышленников, мужчин в коллективе у него было больше, чем женщин, это редкость для среднего учебного заведения. Помню, как супруг пришел домой, лица на нем не было. Я испугалась, когда дверь открыла, стала его расспрашивать. Ваня от меня тайн не имел. Учтите, Петя уже умер, на Ваганьково упокоился. Надеяться, что нам кто-то поможет, смысла не было, мы лишились того, кто нам каменной стеной служил.

Глава тринадцатая

Хозяйка взяла пустой заварочный чайник, встала и направилась в зону кухни, не переставая говорить:

– На место педагога по истории музыки претендовала Анелия Орехова. Муж не хотел брать женщину, надеялся найти учителя мужского пола. Но в качестве претенденток на ставку являлись одни тетушки. На их фоне Анелия казалась наиболее привлекательной. Хорошо выглядела, речь правильная, одета со вкусом, образование – педагогический вуз. Работала в музыкальной школе, там ее, судя по характеристике, обожали дети, родители и коллеги. Короче, взошло в кабинете Ивана солнце без пятен. Естественно, у него возник вопрос:

– По какой причине вы меняете место работы? Если надеетесь на повышение, то должность завуча я не могу вам предложить. Есть ставка педагога по истории музыки. В профессиональном плане ничего для вас не изменится, оклад останется прежним.

Анелия ответила:

– Я переехала жить в другой район. До школы, где я работаю, мне два часа добираться, а до вас пять минут через парк.

Людмила вернулась к столу с полным чайником.

– Ваня попросил Анелию прийти через несколько дней. Из всех, с кем он беседовал о приеме на службу, Орехова показалась ему наиболее подходящей. Он сразу позвонил своему коллеге и приятелю Павлу Петровичу, который руководил учебным заведением, где работала Орехова, и спросил:

– Анелия Борисовна у тебя работает?

– Не бери бабу ни за какие коврижки, – загремело из трубки.

– Почему? – удивился Иван.

И на него обрушился ливень негатива. Орехова груба с детьми, ставит всем двойки, редко тройки. Кричит на учеников, унижает их, ненавидит девочек, к мальчикам относится чуть лучше, но все равно плохо. Учительница находится в постоянном конфликте с коллегами, всех презирает и не скрывает этого. Родители регулярно жалуются на нее.

Когда Павел замолчал, Иван поинтересовался:

– Анелия Борисовна у тебя не один год работала, почему ты терпел ее? Если я сталкиваюсь с такой сотрудницей, то нахожу способ от нее избавиться.

– Да как-то не получалось, – признался Павел. – Ваня, мы с тобой не первый год знакомы, на совещаниях и районных, и городских рядом сидим. Кому другому правду рассказывать я не стану, наоборот, расхвалю Орехову, чтобы только ее взяли, тогда она наконец нас покинет. Но тебе врать не хочу. Помнишь, как ты нам с женой помог, когда она заболела и ни один врач операцию ей делать не соглашался? Благодаря тебе Лена жива и здорова.

Иван смутился.

– Я просто тебя с Петей познакомил. Это он профессора нашел.

– Я просил всех о помощи, один ты откликнулся, – отрезал Павел Петрович, – поэтому откровенно говорю: не бери грымзу на работу.

– Почему ты ее не увольняешь? – изумился Иван. – Если есть несколько жалоб от родителей, то проблем не возникнет. Только честно ответь, в чем дело?

– Не могу, – вдруг признался Павел, – не спрашивай почему. Я дал обещание одному человеку: Орехова работает в школе, пока я там главнокомандующий. Если меня в другое учреждение переведут, придется ее с собой брать. Вот если она сама решит уйти, то я препятствовать не стану. Знаешь, почему эта карга сейчас место ищет? Ей все мои педагоги бойкот объявили. Не разговаривают, из учительской уходят, когда баба появляется. В столовой с ней рядом никто не сядет. Я просил их: «Вы взрослые люди, не ведите себя, как дети. Только хуже нам всем будет от такой обструкции. Дойдет до вышестоящего начальства, достанется и мне, и вам». Но коллектив восстал. Анелия не дура, поняла: надо уходить. Но ты, Ваня, смотри, не купись на ее внешность и умные речи. Это еще та актриса, ей бы в театре работать. Только приказ подпишешь, только она на ставку сядет, сразу по-другому запоет. Будешь локти кусать, да поздно.

Людмила положила руки на скатерть.

– Муж решил последовать совету Павла Петровича, отказал Анелии. Та нежным голосом спросила:

– Могу узнать, чем вас не устраиваю?

Иван Алексеевич приготовил убойный довод:

– Вы не член КПСС, а я хочу, чтобы такой важный предмет, как история музыки, преподавали подрастающему поколению с точки зрения марксизма-ленинизма, в соответствии с курсом Коммунистической партии Советского Союза.

Я рассмеялась.

– Аргумент что надо.

– Но Анелия возразила, – поморщилась хозяйка, – пояснила: «Мне двадцать шесть лет, я пока комсомолка, но вот-вот вступлю в ряды КПСС».

– Прекрасно, когда получите партийный билет, тогда и поговорим, – отрезал Иван.

Людмила сделала паузу, потом прошептала:

– И тогда она вынула из сумки документ, открыла его, положила перед мужем и попросила: «Ознакомьтесь».

Супруг увидел свидетельство о рождении ребенка, прочитал: «Вера Ивановна Марамамакина. Отец Иван Алексеевич Марамамакин, мать: Анелия Борисовна Орехова».

Людмила подняла руки к потолку.

– О боже! Ваня дара речи лишился. А гадина продолжала:

«Мне исполнилось шестнадцать, когда ваш брат начал свои ухаживания. Я забеременела в семнадцать, родила, будучи несовершеннолетней. Петр обеспечил нас квартирой, дачей, нанял няню, он обожал меня и Веру тоже. После смерти Пети я замуж не вышла, хотя были предложения. Вам, наверное, про меня гадостей Павел, директор школы, наговорил. Он ко мне приставал, по морде получил, озлобился и стал выживать меня из коллектива. Все произошло уже после кончины Петра. Хочется как можно скорее унести ноги из той школы. У меня в коллективе есть друзья, они рассказали, что Павел подбил кое-кого из родителей написать заявление. Дескать, я вымогаю из них деньги, предлагаю заниматься с отстающими за хорошую плату. Да, я остаюсь с неуспевающими после занятий, но ни копейки за сверхурочную работу не беру. Что, если Павел даст ход лживым заявлениям? Меня могут отправить под суд, потом в колонию. Что тогда с Верой будет? Девочке грозит приют! А она вам не чужая, родная племянница. Работа у вас – это возможность спасти ребенка от интерната».

Глава четырнадцатая

Будкина отвернулась к стене и замолчала.

– Иван был вынужден взять на работу мать «своей» дочки, – договорила я вместо нее. – Я училась в школе, которой руководил ваш муж. Она во времена моего детства считалась лучшей в Москве, туда все мечтали попасть, детей возили со всей столицы. Я плохо помню директора. Он вел класс рояля, а я пыталась играть на арфе. Вот Орехову не могу забыть, до оторопи была злая баба. Моя мама хотела, чтобы я стала профессиональным музыкантом. А у меня начисто отсутствовала тяга к арфе. Все учителя вели себя со мной ласково, пытались пробудить у меня интерес к инструменту. Только Анелия Борисовна издевалась надо мной. Впрочем, она вела себя отвратительно со всеми детьми. Такому человеку нельзя работать в школе.

– Да уж, – вздохнула Людмила.

– Веру вы хорошо знали? – приступила я к главной теме беседы.

Будкина махнула рукой.

– Мы ее никогда не видели. Иван быстро понял: Анелия его обманула, прикинулась бедной овцой, нажала на чувство любви Вани к покойному брату. Муж целый год терпел выходки Ореховой и в конце концов заявил ей: «Пишите заявление по собственному желанию. Вы не подходите для работы в нашем коллективе». И что она ответила?

– Опять продемонстрировала свидетельство о рождении девочки, – предположила я, – заявила, что расскажет всем, будто Марамамакин потаскун, растлитель малолетних, пообещала подать на алименты.

– Вы на удивление прозорливы, – грустно произнесла вдова, – почти слово в слово повторили угрозы негодяйки. И что оставалось делать Ване? Дрянь осталась на работе, а мы стали платить ей деньги на ребенка, которого никогда не видели. Иван просил привезти к нам девочку, но мерзавка отвечала:

– У нее слабое здоровье, нельзя малышку нервировать. Как я ей объясню, кто вы? Верочка думает, что ее папа погиб, как герой.

В конце концов у Вани зародились подозрения, он мне сказал:

– Что, если девочки нет на свете? Возможно, она плод фантазии Ореховой. Авантюристка обманула моего брата, соврала ему, что родила.

– Это трудно сделать, – засомневалась я, – Петя захотел бы посмотреть на дочку! Она его единственный ребенок. Ну, с животом, предположим, можно что-то придумать, под платье толщинки подвязать. Но это тоже опасно. Вдруг отец захочет послушать, как сердце плода бьется? И что, она голой Пете несколько месяцев не покажется? Врача ей твой брат нашел, метрика есть.

– С новорожденным просто, – рассуждал Ваня, – его можно взять у подруги, выдать за своего. А когда беременность достигнет месяцев четырех, можно лечь в больницу якобы на сохранение.

Людмила махнула рукой.

– Я не поверила в версию супруга. Но он ею увлекся, решил поехать в дом, где прописана пакостница, чтобы порасспрашивать соседок, которые во дворе сидят. Угадайте, что он услышал?

– Девочка на месте? – предположила я, помня, что Николаша нашел сведения о ее рождении.

– А вот и нет! – возразила вдова. – Орехову сплетницы плохо знали, но считали ее богатой вдовой, сообщили, что живет она одна в трехкомнатной квартире. Часто приезжает домой на такси или на «леваке». Так раньше называли тех, кто подвозил пассажира на своей машине за деньги. Одета всегда дорого, духами пахнет. Но! Никаких мужчин рядом и детей у нее точно нет. Ни разу бабу не видели с ребенком, и нянька к ней не ходит.

– Наш сотрудник нашел запись о регистрации рождения Веры Ивановны Марамамакиной, – объяснила я. – Ваш супруг прижал Анелию к стенке? Спросил: «Где дочь?»

– Да, – кивнула Людмила Павловна. – Она рассмеялась: «Вы расспрашивали дур на лавочках? Веру они и впрямь не видели. Я уже объясняла, что моя дочь больна. Чтобы девочка могла учиться и социализироваться, я поселила ее в Подмосковье в специальном санатории для детей с проблемами здоровья. Там есть школа, врачи-реабилитологи. Еще вопросы есть?

– Да, – жестко ответил Иван Алексеевич, – дайте адрес интерната. Хочу увидеть девочку, для которой каждый месяц перевожу алименты, немалую сумму.

– Вы мне не верите? – оскорбилась гадюка.

Муж не стал лгать:

– Нет! Адрес!

– Отвратительный разговор, – ушла от ответа Анелия.

– Адрес, – стоял на своем Иван, – если я не узнаю его, вы больше ни копейки не получите. И из школы придется уйти.

Гадина рассмеялась:

– Если вы перестанете содержать ребенка, я подам в суд на алименты. Вы отец, в метрику вписаны. Судья, естественно, будет на стороне матери. А я всем расскажу, что Иван Марамамакин совратил меня в несовершеннолетнем возрасте, организовал тайные роды, бил, унижал…»

Людмила всплеснула руками.

– И тут она зарыдала! По-настоящему! Слезы из глаз по щекам покатились, но говорить продолжала: «Я так его любила! Всем своим детским сердцем. Исполняла любые его желания, любые, не требовала развода с женой. А он меня постоянно упреками осыпал, вопил: „Родила уродку!“ Разве Верочка виновата, что она инвалид?

И юбку задрала, шрам на ляжке показала.

– Вот как он меня бил, ножом колол! А теперь денег лишил, потому что я от него ушла!»

Людмила схватила чашку, залпом осушила ее и продолжила:

– Иван Алексеевич умел владеть собой, но в тот момент он просто обалдел! Уж простите за сленг подростков. Молча смотрел на спектакль. «Актриса» несколько минут искусно играла свою роль, а потом…

Хозяйка на секунду замолчала, посмотрела на пустой чайник и заговорила:

– Муж, рассказывая мне о «спектакле», только руками разводил: «Она рыдала! Сопли, слезы, демонстрация шрама на ноге… Я знал, что баба врет, но тот, кто увидит это представление впервые, сразу решит: Марамамакин гад, каких мало на свете. Но самое ошеломительное впереди. В разгар своей истерики Анелия вынула из кармана платок, приложила его к лицу, а потом убрала. Я увидел, что она мило улыбается, и услышал вопрос: „Ну как? Правда убедительно?“ Она даже не пыталась скрыть, что актерствовала. Я опешил. Орехова села на мой письменный стол и прочирикала: „Ваня! Петр ушел на тот свет. Тебе предстоит оплачивать его долги. Даже не думай, что сможешь меня выгнать. Если попробуешь уволить меня, лишить алиментов, обещаю: ты окажешься за решеткой. Я привезу на суд Верочку в инвалидном кресле. Косорукая медсестра новорожденную на пол уронила, сломала ей позвоночник. Тебе выгоднее со мной дружить, чем драться“. Вынула из сумочки пудреницу, поправила волосы, подкрасила губы и ушла, напевая себе что-то под нос». Ваша реакция, Лампа?

– А что тут сказать? – пробормотала я. – Вы с супругом попали в жуткую ситуацию. Странно, что Петр втянул в нее любимого брата.

– Уверена, что он понятия не имел об истинной сущности Ореховой, – сказала собеседница, – небось та перед любовником очередной спектакль разыгрывала, притворялась нежной фиалкой.

– Вы знаете, что Анелия Борисовна умерла? – спросила я.

Людмила вздрогнула.

– Нет! Иван Алексеевич скончался вскоре после того, как эта мерзавка устроила представление. Спустя время я вернула себе девичью фамилию. Наивно думала, что теперь Анелия меня не найдет. А когда получила новый паспорт, сообразила: змея небось прекрасно знает и мой домашний адрес, и где дача находится. Несколько лет я вздрагивала от звонка в дверь, боялась появления Ореховой. Затем совсем страшная мысль возникла: Вера же наследница Ивана, по документам дочь его родная. Ей наследство положено. Правда, муж незадолго до своей кончины переоформил и квартиру, и дачу на меня, все со сберкнижки снял, велел: «Спрячь хорошенько, а то после моей смерти намучаешься, придется все самой делать».

Он чувствовал, что скоро уйдет, и определенно понимал, что девочка может претендовать на кооператив и дом в Снегирях. Но мне об этом не сказал, не хотел пугать. Просто сделал так, будто умер нищим. Но я все равно всполошилась, помчалась к юристу, тот меня успокоил:

– У Ивана Алексеевича на момент смерти не было имущества. И все сроки подачи на наследство миновали, спите спокойно.

Но я долго боялась появления Анелии в моем доме. Однако она после ухода Вани ни разу меня не побеспокоила.

– Девочку вы никогда не видели, – вздохнула я, – и ничего о ней не знаете.

– Нет, – подтвердила хозяйка квартиры, – и слава богу!

Глава пятнадцатая

– Странная история, – сказал Энтин, когда я завершила рассказ, – фантастическая.

– Вера Ивановна существовала, – заговорил Николаша, – она умерла недавно, но я не могу о ней ничего найти, кроме того, что уже сообщил. Есть несколько непоняток в рассказе Будкиной.

– Докладывай, – велел Костин.

– Анелии Ореховой на момент появления у нее девочки исполнился двадцать один год, – заявил Махонин.

– Ты уверен? – удивилась я.

– Стопроцентно, – сказал повелитель армии ноутбуков. – Она москвичка, девочка с трудной судьбой. Выжила в катастрофе, в которой погибли ее родители. Осталась сиротой в три года. Опекунство над ней оформил друг отца, Петр Алексеевич Марамамакин.

– Что? – подпрыгнула я.

Николаша поднял руки.

– Не виноват я, информация сама пришла, она не закрыта. Глубоко копать не пришлось, все на поверхности плавало!

– Людмила мне соврала с самым честным видом, – возмутилась я, – небось она прекрасно знала Анелию.

– Конечно, – согласился Михаил, – Лампуша, ты не обратила внимания на одну фразу вдовы, а меня она насторожила. Сначала Будкина сообщила, что Петр умер, когда Вере исполнилось шесть лет. Затем сказала, что вскоре после его похорон Орехова решила занять должность педагога в учебном заведении, которым руководил Иван. Второй эпизод. Директор отказывает Анелии в месте, объясняя свое решение в духе советских лет: она не член КПСС! Анелия возражает: «Мне двадцать шесть, я член ВЛКСМ…» Из возраста Ореховой вычитаем количество лет ее дочери и понимаем, что ребенок родился у совершеннолетней матери.

– Вот врунья! – подпрыгнула я. – А так вроде откровенно говорила, с самым честным видом! Я не заметила расхождения в датах! Надо к ней вернуться и спросить: «Уважаемая Людмила Павловна, зачем вы врете, а?» Она упрекала Анелию в актерстве, а сама!..

– Еще раз побеседовать с Будкиной можно, – согласился Костин, – но навряд ли это даст положительный результат. Надо…

– И есть непонятка в рассказе Фединой, – перебил его Николаша. – Алла сообщила, что у них с мужем не было детей, есть только Аня, ее удочерили.

– Верно, – хором согласились мы с Костиным.

– Но у Фединой есть сын, – заявил Николаша, – Алексей Олегович Барабанов. Новорожденного зарегистрировали в загсе, он ходил в детский сад, в две школы: общеобразовательную и музыкальную. Затем стал студентом консерватории, учился играть на пианино. Вот только последние сведения о нем, которые я смог найти, датированы весной того года, когда юноше исполнилось двадцать лет. Он выступил на районном конкурсе пианистов и занял последнее место. Все. Более о нем ничего нет. Алексей исчез. Он по-прежнему прописан в квартире родителей. Но! Мобильного у него нет, в соцсетях нет его аккаунта, официально Алеша не работает, водительских прав не менял, на госуслугах не зарегистрирован, короче, он пропал! Заявления об исчезновении парня родители не подавали.

– Интересно, что он натворил? – пробормотала я. – Похоже, старшее поколение чадо из своей жизни вычеркнуло. Поэтому Федина и говорит, что родных детей у нее нет. Надо попытаться выяснить у нее правду. Мне нужно появиться еще раз у Будкиной.

– Лучше начать с Елены Яковлевны, капельдинера концертного зала, – предложил Костин, – она же, по словам Фединой, еще и администратор. Елена не любила Арамакину. Может, она знала про нее нечто не очень благовидное? Секундочку, звонит Алла. Добрый день, да, это я. Так, когда это случилось? Во сколько? Так, так, так. Где вы находитесь? Поднимайтесь.

Володя отложил свой мобильный и взял трубку внутреннего телефона.

– Оформите пропуск на Федину, она ко мне идет.

– Что случилось? – занервничала я.

Дверь в переговорную распахнулась, на пороге стояла Алла. Сегодня она выглядела небезупречно. Волосы скрипачка стянула в хвост, про макияж забыла.

– Не знаю, зачем к вам пришла, – залепетала она, – наверное, зря. Но мне страшно, очень страшно! Да, Олег не любит клубнику. Но аллергией никогда не страдал. Вообще! Просто один раз в детстве он ею объелся и теперь испытывает к ягоде…

Над дверью вспыхнула красная лампа, раздался надрывный вой. Миша вскочил, схватил Аллу за руку, втянул в помещение и усадил на стул. Пока эксперт занимался Фединой, дверь захлопнулась, раздались щелчки, само собой закрылось окно, на нем опустилась железная штора. Раздалось покашливание, и хриплый мужской голос произнес:

– Говорит Голубев, начальник охраны. Всем оставаться на местах. Неизвестная женщина проникла в здание. Поднялась на лифте до расположения бригады Костина. Произведена блокировка помещения. Ситуация под контролем.

– Что это? – слабым голосом осведомилась Алла.

– Кто-то прошел без пропуска мимо охранника на первом этаже, – ответил Володя, – такое бывает. Все в порядке.

Потом Костин отошел к сейфу в дальнем углу переговорной, открыл его, достал два пистолета, один отдал Мише, другой оставил себе.

Федина затряслась.

– Это просто мера предосторожности, – успокоила я клиентку, – нам ничто не угрожает.

– Алла, если кто-то сюда ворвется, вам надо немедленно валиться под стол, – перебил меня Махонин, – он сделан по спецзаказу. Одно нажатие куда надо, и из крышки выдвинутся защитные панели. Вы окажетесь в пуленепробиваемом ящике.

Алла побледнела, я обняла ее.

– Спокойно. Я не дам тебя в обиду.

– Мама! Мама! – завопил женский голос. – Где ты? Ответь!

Потом раздался глухой звук, такой издает мешок с картошкой, когда падает из грузовика. И снова раздалось теперь уже знакомое сопрано:

– Отойдите на пять шагов, иначе я за себя не отвечаю.

Федина вскочила и бросилась к двери.

– Анечка! Я здесь! Это моя девочка, откройте!

Костин щелкнул брелком, дверь распахнулась, в кабинет ворвалась молодая женщина, за ней вломились несколько парней в форме.

Алла схватила неожиданную гостью в объятия.

– Солнышко!

– Мама! Что случилось? Зачем ты здесь? – начала сыпать вопросами дочь.

– Гражданка проникла на охраняемую территорию без пропуска, – заявил один секьюрити.

Я молча рассматривала Анну. На фото она выглядела симпатичной. Но в жизни, к сожалению, девушку нельзя назвать красавицей. Нос кривой, губы явно увеличены с помощью геля. И слишком много косметики.

– Это моя дочь, – возмутилась Федина.

– И чего? – не сдался охранник. – Надо было взять разрешение на вход, а она пулей через холл пролетела, турникет перепрыгнула. Теперь гражданке нужно проследовать с нами.

Алла обняла Аню.

– Я ее не отдам!

Володя взял трубку.

– Виктор Иванович, отбой. Клиентка ко мне. Отзови своих.

У охранника запищал пейджер.

– Пошли, ребята, – скомандовал главный, – только таких надо наказывать. Всех перебаламутила.

– Вы Анна? – спросил Энтин, когда охранники пропали из вида.

– Да, да, – ответила вместо дочери Алла.

– Что случилось? – осведомился Костин.

Аня упала в кресло.

– Можно воды?

Михаил взял со стола бутылку, открутил пробку, налил воды в стакан и поставил его перед возмутительницей спокойствия. Та быстро выпила содержимое.

– Уф! Я так бежала, что чуть ноги не отвалились.

– Что случилось? – повторил вопрос Володя.

– У папы приступ аллергии, – стала объяснять Аня, – он съел клубнику.

– Это необычно, – заявила мать, – Олег давно даже не смотрел на нее.

– А сегодня почему-то изменил своей привычке, – всхлипнула Аня.

Алла продолжила:

– Олег вернулся из командировки и набросился на ягоды! Какого черта он клубнику жрал? Никогда раньше я не видела, чтобы муж к ней прикасался. А тут! Увидел тарелку и просто накинулся. И потом захрипел, я бросилась к аптечке, вколола ему что надо! Мужу вроде стало легче, «Скорая» приехала и увезла его в медцентр.

– Мама мне велела дома сидеть, сама за врачами на тачке помчалась, – перебила Аня. – Я за ней в своей машине. Мест на стоянке не было, поэтому я задержалась, искала где малышку припарковать. И тут! Мама выбегает из клиники, лицо ужасное. Села за руль и куда-то поехала…

Аня закрыла лицо руками.

– Я решила… что папе… совсем плохо… Полетела за мамой, а она сюда приехала. Увидела вывеску: «Детективное агентство»… Мне вообще крышу сорвало! Я подумала… Ой, лучше не говорить, вдруг накаркаю! Бросилась за мамулей. Ни о чем не думала. Мужик на входе меня остановить попытался, но я скрутила его – и в лифт. Все.

– Скрутила его? – повторил Николаша. – Как?

– Просто. Болевой прием на плечевой рычаг, подбивка, и ему хватило, – сказала Аня.

– Боевое самбо? – поинтересовался Костин.

Аня подняла руку.

– Много побед по рукопашному бою.

– Не повезло парнишке у турникета, – хмыкнул Константин Львович. – Не стоило связываться с рассерженной дамой, она предприняла атаку без правил. С той, что владеет боевым самбо, лучше вообще дел не иметь.

– Ну и как понять, что Аня чемпион? – улыбнулся Миша.

– По решительному выражению лица, – серьезно ответил Энтин.

– Спасибо, что не уложили тех, кто вас на нашем этаже остановить пытался, – сказал Володя. – Самое страшное на свете – женщина в ярости, от злого тигра есть шанс спастись, а от дамы в гневе скрыться невозможно.

– Охранник первый начал, – огрызнулась Аня.

– Что с Олегом Ивановичем? – вернула я присутствующих к теме дня.

Алла покосилась на дочь.

– Заинька, можно я расскажу?

– Конечно, – разрешила Аня, – да я ничего не знаю. Вошла в дом, когда ты папу колола.

Мать начала загибать пальцы.

– Ноль пять адреналина в смеси с раствором хлорида натрия десять миллилитров. Эпинефрин, преднизолон, эуфиллин, тавегил…

– У вас есть медицинское образование? – опешил Миша.

– Нет, нет, – ответила Федина, – когда Анечке исполнилось семь, мы поехали на море. Девочка без разрешения побежала купаться и захлебнулась. Ужас! Все могло плохо завершиться. К счастью, на пляже загорал врач, он вернул малышку к жизни. Когда приехала «Скорая», Аня уже сама дышала. Доктор мне сказал: «Мамаша! Запишитесь на курсы первой помощи. Медработников много, но не факт, что кто-то из них окажется в нужный момент рядом, как я сейчас».

На меня его слова произвели сильное впечатление, я пошла на курсы, завела потом дома аптечку со всем необходимым.

– Ма! – воскликнула Аня. – Я начисто забыла про эту историю! Извини, я зря подшучивала над твоей привычкой пичкать нас всех таблетками при первом чихе.

– Доченька, я просто предусмотрительна, – сказала Алла.

Глава шестнадцатая

– Так что случилось? – уж в который раз поинтересовался Володя.

– У Олега нет ни на что аллергии, – начала рассказывать Алла, – муж ест любые продукты. Когда появилась возможность летать в другие страны, мы где только с детьми не побывали. Италия, Испания, Китай, Таиланд, Эфиопия, Израиль. Везде пробовали местную кухню. Рома и Аня от многого отказывались.

– Вяленая змея у меня не прошла, – засмеялась Анна, – и червяки в томатном соусе не понравились. Рома на лягушачьи лапки не набросился.

– Олег ел все подряд, – воскликнула Федина, – и не чесался. Он никогда не ставил мне условий: «Кашу я не ем». Единственное, чего он не любит, – это клубника. Это после того, как он ее в детстве переел и заболел.

– Всякий раз, когда мы папу этой ягодой угостить пытались, он такие гримасы корчил, – сообщила Аня, – говорил: «Не хочу, и точка».

– А сегодня Роман пришел с пластиковой коробкой, – продолжала Алла, – сказал: «Я купил клубнику. Она прямо как на картинке, такая красивая». Я его поблагодарила и занервничала:

– Рома, у тебя же самолет! Надо в аэропорт за три часа явиться! Боже! Ты опоздаешь! Он ответил: «Сейчас есть онлайн-регистрация. Я только клубнику приволок. Убегаю. Не волнуйся, без меня лайнер не улетит».

И ушел. Я пошла в спальню, уж не помню, что мне там понадобилось. Слышу, как Аня туда-сюда по коридорам пронеслась, потом Олег прошел, он недавно в Москву вернулся. Я подумала, что муж решил перекусить, вернулась в столовую. Смотрю, Олежек одну ягодку взял.

«М-м-м. Вкусно! Можно я немного съем?»

Я обрадовалась. Ну, надо же! Наконец-то Олег забыл, как в детстве клубникой объелся и в клинику угодил, я сказала: «Кушай, милый, Рома такую чудесную ягоду принес».

– Простите, Роман ваш племянник? – уточнил Энтин. – Это его мы на фото с Анной видели?

– Рома родственник мужа. У Олега была единокровная сестра Нина, – объяснила Федина, – она от первого брака Ивана Олеговича. Ее мать умерла, когда Нина была ребенком. Отец женился второй раз, новая супруга полюбила девочку. Олег и Ниночка росли вместе. Девушка рано вышла замуж, родила сына. Но, к сожалению, болезнь матери досталась и дочери, она скончалась, когда ее сыну Роме было всего шесть лет. Мальчика забрала бабушка, Иван Олегович содержал и старушку, и ребенка. Рома у нас часто бывает, зовет меня мамой, Олега папой.

– Ясно, – сказал Константин Львович, – значит, Олег Иванович решил поесть клубники, а вы были рядом.

– Нет, – возразила наша клиентка, – я пошла в постирочную белье из сушильного барабана вынуть. Домработница в отпуске. Замену ей я никогда не приглашаю, не люблю посторонних в доме, сама справляюсь, пока Галя отдыхает.

– Музыканты берегут руки, – зачем-то сказал Николаша.

– Конечно, – согласилась Федина, – я тоже забочусь о руках, но в крайности не впадаю. Сейчас существуют посудомойка, автоматическая прачка, заказ еды на дом из ресторанов. Во время отпуска Галины мы питаемся тем, что привозят из кафе. Я отсутствовала, может, минут шесть-семь, потом вернулась! Боже! Олег хрипит, задыхается. Я сразу поняла – это отек Квинке, кинулась к аптечке…

– И тут я вошла, – снова влезла в разговор Аня, – остальное вы знаете. Теперь вопрос: мама, зачем ты к детективам помчалась?

Алла покраснела и посмотрела на меня. Я решила прийти ей на помощь.

– Анна, много лет назад мы с вашей мамой играли в одном оркестре. Она скрипачка, я арфистка. Потом наши пути разошлись. Вспомнила я про Аллочку, когда назрел день рождения моего мужа. Макс тонкий ценитель классической музыки, поэтому я попросила госпожу Федину сыграть завтра на празднике. Ваша мама человек ответственный, она приехала к нам, чтобы сказать, что у нее нет сил для выступления.

– Можно было позвонить! – процедила сквозь зубы девушка.

Я вынула из кармана трубку.

– Да! Десять пропущенных звонков. Я всегда звук отключаю во время совещания. Алла запаниковала и направилась сюда.

– Я хотела предложить вам вместо себя Галину Ведерникову, – дрожащим голосом солгала клиентка.

– Дорогая Аллочка, – защебетала я, – спасибо, что в трудный момент ты подумала о нас. Дай, пожалуйста, телефон твоей коллеги.

– Здесь есть туалет? – осведомилась Аня.

– Налево, две последние двери по коридору, – пояснил Энтин, – на женском табличка с изображением дамы в шляпе.

Аня ушла, Алла схватила меня за руку.

– Спасибо! Не хочу, чтобы дочь нервничала.

– В какой клинике лежит Олег Иванович? – спросил Николай.

– А-пятнадцать, – ответила клиентка, – мы там все обслуживаемся не первый год.

– Где Роман купил клубнику? – осведомился Володя.

– Не знаю, – ответила Алла, – в супермаркете, наверное!

– Давайте поступим так, – предложил Константин Львович. – Вы сейчас куда направитесь?

– Домой, – прошептала Алла, – в клинике сидеть бессмысленно. Олег в реанимации, вход туда запрещен. Я бы в коридоре посидела, но оттуда всех просят уйти на первый этаж, где разрешают находиться родственникам. Аня мне не позволит там оставаться.

– И правильно, – согласился Михаил, – врачам нужно дать возможность работать спокойно. А родственники нервничают, постоянно задают вопросы и, что еще хуже, советуют, как лечить больного.

Федина опустила голову.

– Я только спросила, можно ли пригласить им в помощь нашего гомеопата, услышала отказ и не стала настаивать. Мне заведующий сказал: «Когда ваш муж выпишется, вот тогда он может жевать пилюли из мух и пить чай из могильной земли». Но гомеопатия – это же совсем другое!

– Ехать домой – самое правильное решение, – поддержал Федину Михаил, – отдохните.

– Завтра я позвоню вам, – добавил Костин, – пока Аня не вернулась, задам вопрос. Вы знаете Анелию Борисовну Орехову?

Алла подняла глаза к потолку.

– Анелия… редкое имя… Среди узкого круга знакомых ни у кого такого нет. Возможно, я имела с ней когда-то дело. Вероятно, дама была организатором какого-нибудь концерта, журналисткой…

– Где остатки клубники? – осведомился Миша.

– Наверное, на столе, – растерялась Федина, – честно говоря, я не думала о ягодах. Вроде Рома их высыпал на тарелку, после того как вымыл.

– Можете их мне отдать? – оживился наш эксперт. – Надеюсь, там что-то осталось.

– Не помню, – прошептала Алла, – простите. Не до клубники мне было, когда я увидела, что муж задыхается!

– Вы умница, – похвалила я скрипачку, – быстро и правильно среагировали, спасли Олегу Ивановичу жизнь.

– Надеюсь, что он поправится, – по-прежнему еле слышно сказала Федина.

– Роман пробовал ягоды? – поинтересовался Костин.

– Нет, он принес клубнику и в аэропорт подался, – ответила клиентка. – Не хочу Рому нервировать! Конечно, если он узнает, то все бросит, примчится, а смысл? В палату интенсивной терапии даже за большие деньги не пустят. А если разрешат войти, то… То только чтобы попрощаться, последний раз на живого взглянуть.

Алла закрыла глаза и вдруг стала насвистывать. Я удивилась, что это с ней?

Скрипачка вздрогнула.

– Простите. Дурная детская привычка, от которой я не могу избавиться. В любой нервной ситуации начинаю свистеть. Не знаю, откуда у меня это желание в детстве взялось. Аня меня называет «Соловей-разбойник». Да и мужу тоже это не нравится. Простите!

– Все будет хорошо, – пообещала я.

Алла всхлипнула.

– Рома повез в Англию свой спектакль на фестиваль, это очень важное для него мероприятие. Если он получит призовое место – это большой успех и огромные возможности для него.

– Актеры на английском роли исполняют? – спросил Константин Львович.

– В том-то и дело, что нет, – вдруг улыбнулась Федина. – Ромочка сам написал пьесу, в которой всего четыре героя. Мать, отец, сын и бабушка. Никто не произносит ни звука. Это рассказ о семейном вечере. Все собрались поужинать. Действующие лица ходят, садятся к столу, встают, берут разные предметы. На сцене столько эмоций, что зритель в зале все без слов понимает. Вот вам самое начало. Открывается занавес. Столовая. Бабушка жестом показывает внуку на свою шаль на спинке дивана. Студент встает, берет шаль и подает старухе. Та выдергивает из рук парня платок и брезгливо встряхивает его. Мать, которая накрывает на стол, закатывает глаза. Отец сидит, уткнувшись в газету. Все понятно. Эти люди терпеть друг друга не могут, но живут вместе…

– Кто друг друга терпеть не может? – спросила Аня, входя в комнату.

– Меня спросили, где Рома, – ответила Алла, – я рассказала о фестивале и о пьесе.

– Поехали домой, – попросила дочь, – тебе отдохнуть надо.

– Можно наш сотрудник поедет с вами и заберет тарелку? – попросила я.

Глава семнадцатая

– Какую? – заморгала Анна.

– Из-под клубники, – вступил в беседу Михаил, – возможно, на ней остался сок, я сделаю анализ. Вдруг ягода была отравлена?

Аня вынула из кармана зеркальце, взглянула в него и убрала назад.

Мне стало жаль девушку, похоже, она очень переживает из-за своей внешности. Почему я так решила? Анна ушла в туалет и пропала. Да, женщины проводят в туалете больше времени, чем мужчины, поэтому в театрах и торговых центрах очереди к двери с буквой «Ж» всегда длинные. Мужчины управляются намного быстрее. Девушки вынуждены путаться в юбках, брюках, колготках, нижнем белье. Унитаз часто грязный, надо как-то приспосабливаться, и после выхода из кабинки большинство из нас поправляет макияж и прическу. А у мужчин все просто, быстро, губы они не красят. Но Аня отсутствовала долго даже по женским меркам, и понятно почему. Сейчас слой тонального крема на ее лице стал почти сантиметровым, румянец, тени, помада засияли ярче. Теперь вспомним, что девушка в спешке бросилась в клинику следом за матерью, потом прибежала за ней к нам. Олег Иванович в реанимации, его состояние не из лучших. Большинство женщин в таких обстоятельствах забудет о косметике, ведь главное сейчас не твой внешний вид, а здоровье отца и психологическое состояние матери. Помочь Алле, кроме Ани, некому. Как я поступила бы на месте Анны? Наверное, забросила бы все дела и занялась только матерью, не отпускала бы ее от себя, про макияж и не вспомнила! А Аня при полном параде! Или она даже дома не позволяет себе ходить с «голым» лицом, или накрасилась перед тем, как помчалась в больницу. Какие выводы можно сделать и в том, и в другом случае?

Я подавила вздох. Все люди разные, не надо никого осуждать. Из косметики я пользуюсь только пудрой и гигиенической помадой. Переживала ли я когда-либо по поводу своей внешности? Нет. С самого раннего детства слышала от мамы:

– Красота проходит. В молодости у тебя лицо, которое подарили родители, а в зрелости то, что сама заработала. Можно выщипать брови, нарумяниться, напомадиться, но красивой не станешь. Почему? Взгляд злой, желчная речь, при виде чужого нового платья накрашенное личико перекашивается от зависти. А можно просто умыться, слегка напудриться и стать красивой. Почему? Вокруг глаз собираются морщинки от улыбок, взгляд добрый. При виде обновки подруги ты радуешься за нее. Зло уродует людей и внешне и внутренне, а добро делает их красивыми.

– Тарелку дадите? – повторил Миша.

Аня прищурилась.

– Мы вас не нанимали. С какого перепоя вы анализ делать предлагаете? Надеетесь, что мы станем вашими клиентами? Так плохо у всех дела идут?

Вуколов не нашелся что ответить, вместо него заговорил Константин Львович:

– Мы хотели вам помочь. Бесплатно. Некоторые вещества с течением времени разлагаются. Обнаружить, была ли в клубнике какая-то вредная добавка, станет невозможно, лучше действовать оперативно. Так ведь, Михаил?

Эксперт молча кивнул.

– Вау! Вот это люди! – восхитилась Аня. – Браво, бис! Благодетели! Спасибо вам огромное, что пожалели нас, нищих, убогих, сирых.

– Анечка, – прошептала Федина, – деточка…

– Прости, мама, мы уходим, – заявила дочь. – Прощайте, господа. У вас шикарный офис, вот только в сортире мыло для рук самое дешевое и бумажных полотенец нет.

Завершив выступление, Аня выскочила в коридор. Мать последовала за ней. На пороге Федина остановилась, одними губами беззвучно произнесла:

– Спасибо! – и ушла.

– Дочка у нее цветочек ядовитый, – протянул Николаша, когда дверь захлопнулась.

– Бедная девочка, – вздохнул Энтин.

– Она просто хамка, – поморщился Миша.

– Тот, кто счастлив, у кого мир в душе, никогда не станет грубить посторонним, – сказал психолог. – Как правило, поток негатива выливают те, кому плохо. Чаще всего это слабые личности, зависимые от мнения других людей, не способные попросить помощи. Им кажется, что, признавшись в неудаче, они потеряют свою значимость. Поэтому они и швыряют комья грязи в других, полагают, что на фоне запятнанных людей будут выглядеть королями. Это видно по соцсетям. Пятидесятилетняя дама с излишней полнотой, прищуренными глазами змеи и шеей, напоминающей колонну Большого театра, пишет гадости известной эстрадной певице. Та старше ведьмы, но выглядит юной девушкой. Хейтерша осуждает творчество, наряды, молодого мужа певицы и выдает классический текст: «Устроила день рождения в ресторане, вырядилась, как проститутка! Показушница! Счастье любит тишину. Лучше бы детям в приютах помогла». От выплеска желчи комментаторше на время делается легче. Но потом приступы гнева становятся еще сильнее. Ничего ведь от выплеска эмоций в ее жизни не меняется. Она со своей злобой и завистью сидит дома, заедает плохое настроение тортами. А певица летит на море отдыхать с молодым супругом, она свои деньги не украла, а заработала. И, что самое обидное, эстрадная дива не заходит в интернет, комментарии не видит, за нее там работает пресс-секретарь. А он не докладывает хозяйке о хамских откликах, просто блокирует их авторов. Да, многим эта исполнительница не нравится, но эти люди не изучают ее профили, не пишут гадости. Почему же женщина, о которой я говорил вначале, кидается на вокалистку как голодная акула? Ответ лежит на поверхности, он прост: та, что хамит, абсолютно несчастна. Она непривлекательна внешне, имеет много лишнего веса, сидит на скучной работе, мужа нет, дети выросли и не спешат к матери в гости, зарплата копеечная, здоровье ужасное, друзей нет. В душе этой особы кипят обида и злость на неудавшуюся судьбу, на отсутствие денег. Ей бы подумать: «Во многом я сама виновата. Затравила супруга и детей своими нравоучениями, никогда им не уступала, хотела, чтобы все по-моему было. Не училась, не развивалась, не пыталась стать лучшей в своей профессии. Любила посплетничать, никому не помогала. Сама я грядку вскопала, рассаду посадила, теперь ягодки собираю». Вот если так с собой поговорить, то станет понятно: надо меняться. Развернуть судьбу к свету и счастью можно в любом возрасте, надо только захотеть. Но, к сожалению, строчить пакостные тексты, попивая во время этого чаек с пирожными, намного привычнее, чем работать над собой. Не каждый способен честно оценить себя и меняться. Певица в этой ситуации вообще ни при чем, она просто случайно попала под руку и исполнила роль помойного ведра, в которое неудачница сливала ненависть к себе.

Энтин замолчал, потом добавил:

– Думаю, у Анны была неудачная пластическая операция. Поэтому на ее лице тонна грима.

– Вы, похоже, правы, – согласился Миша, – но слово «неудачная» не совсем к месту. У девушки имплант в левой нижней части лица. В правой его нет. Наблюдается небольшой перекос носа, ушной раковины и формы глаз.

– А я ничего такого не заметил, – удивился Махонин, – ну да, она раскрашенная, но сейчас каждая вторая такая!

Вуколов не обратил внимания на слова Николаши и продолжил:

– Уголок рта приподнят и «утоплен» в щеку, из-за этого создается впечатление ухмылки. Предполагаю, что ей удалили часть нижней челюсти. Вместо нее вставили имплант. Существуют разные методики. Потом провели косметическую операцию, добились улучшения внешнего вида. Но Анна считает себя уродиной, отсюда желание использовать тонны грима, набрасывать его на лицо, как штукатурку на стену. Если смыть чудовищный макияж, она, возможно, станет миленькой. Думаю, швы незаметны. Девушка побывала в руках опытных хирургов, те определенно сделали шлифовку, постарались убрать рубцы.

– Как ты думаешь, что с ней случилось? – поежилась я.

Миша потер ладонью лоб.

– Да что угодно: рак челюсти, ДТП, поехала отдыхать в африканскую страну, искупалась в реке, подцепила паразита, его удалили с частью кости. Или это генетический сбой и Анна появилась на свет с челюстно-лицевым дефектом. Масса причин может быть.

– Хорошо, что я родился нормальным, – порадовался Николаша.

– Внешне да, – сказал Миша.

– Эй, на что ты намекаешь? – обиделся Махонин. – Я, по-твоему, дурак?

– Нет, – усмехнулся Вуколов, – просто у тебя вместо головы – ноутбук. А в остальном полный и окончательный о’кей.

Глава восемнадцатая

Когда я вышла из лифта, сразу ощутила запах горелого, бросилась в квартиру и налетела на Розу Леопольдовну с вопросом:

– Что случилось?

– Больше никогда не буду связываться с Франчизкой, – заныла та, – обманщики, вруны! Всучили мне за бешеные деньги какие-то пакетики, бутылочки, здоровенную бадью и руководство: если хочешь получить крем, насыпь порошок в мисочку, добавь из банки немного жидкости, потом чуток ароматизатора, подогрей все на франчизской аппаратуре, получится густая масса, разложи ее в баночки, наклейки присобачь и продавай. И так со всем ассортиментом!

– Порошки превращаются в разные кремы с помощью тех или иных ингредиентов? – уточнила я.

– Да, – жалобно подтвердила Краузе. – Пробная порция, которую я Алине отдала, нормально нашаманилась. Гель для мытья тоже.

Мне стоило большого труда сдержать смех.

– Тот, который смыл брови Макса?

Краузе махнула рукой.

– Ну, он взял слишком много геля. Не напоминайте! Сегодня я подумала…

– Вроде вы приняли решение не заниматься производством косметики на дому, – напомнила я.

– Да! Все! Конец! – всхлипнула Роза Леопольдовна. – Но жалко же выбросить то, что купила. Я хотела последний раз попробовать! Сварить крем для рук! С натуральной черникой!

– Она у вас в виде порошка? – осведомилась я.

– Верно, – простонала Краузе, – зеленая такая рассыпуха.

– Забавно, что ягода, которая получила название из-за своего темного цвета, превратившись в порошок, позеленела, – протянула я, стараясь изо всех сил сохранить серьезный вид. – А почему у нас так противно пахнет?

– Франчизка сгорела! – всплеснула руками Краузе. – Затряслась, задрожала, повалила вонь. Хорошо, что я сразу унюхала, примчалась, выдернула штепсель из розетки! Столько денег потратила!

– Главное, все живы, – утешила я Розу, – остальное пустяки.

– Конечно, – согласилась няня, – но заработать-то надо!

Я решила приободрить ее:

– Что-нибудь придумаем.

Через некоторое время, умывшись, переодевшись, ответив на несколько звонков и сообщений, я вошла в столовую и обнаружила Краузе в зоне кухни в прекрасном настроении.

– Франчизка – сплошной обман, – заявила она. – Ну как из порошков тьма новых кремов может появиться?

– Хорошо, что вы это поняли, – сказала я, – в пакетах что-то химическое, весьма ядреное. У Макса «усы» до сих пор не отмылись! И брови не выросли! А что у нас на ужин?

– Макароны болоньезе, – сообщила Краузе. – Лампа, дорогая, помогите мне, умоляю, на коленях стою!

Я включила чайник.

– Лучше примите обычное положение и объясните, что нужно.

– Квартира, – простонала няня, – моя бесконечная печаль.

Я знала, что Вульф уже подключил все свои связи, чтобы вернуть Краузе жилье. Но дело пока движется со скрипом, не стоит обнадеживать Розу, поэтому муж решил: пусть няня пока ничего не знает.

– Мне жить негде! – простонала нянюшка.

– Сейчас у вас тридцатиметровая комната с балконом-террасой, – улыбнулась я, – мы только рады, что вы с нами.

– Не могу же я тут навечно поселиться! – вздохнула Роза.

– Да пожалуйста, – сказала я, – в квартире полкилометра площади. Вы никого не стесняете. Работайте и отдыхайте спокойно.

– А личная жизнь? – чуть слышно спросила Краузе. – С ней как? Не могу же я привести к вам своего жениха!

Я насторожилась.

– А он есть?

– Пока нет, – призналась Краузе, – но непременно появится. И где нам… э… э…

– Чай по вечерам пить, – нашла я интеллигентную формулировку. – Действительно, это проблема. Может, поискать приличного человека, например вдовца с квартирой, и оформить с ним брак?

– Зачем мне старик? – надулась Роза Леопольдовна. – Парни за сорок все больные, им жена нужна, чтобы их обслуживала: еду готовила, стирала. Они считают, что жена дешевле домработницы, ни в жисть подарка ей не сделают. Был у меня такой. Один раз я расплакалась: «Ну почему ты всегда кричишь, меня не жалеешь?» Он ответил: «Ты не так просишь жалости. Отстань, я хочу жить так, как хочу». Никакой страсти в нем, пламени, безумства не было. Я хорошо себя чувствую с теми, кому года двадцать четыре. Они веселые, не нудные, здоровые, ничего у них не болит.

Я потупилась. Напомнить Краузе, что ей давным-давно не тридцать? Надо сменить ареал охоты на супруга, обратить внимание на тех мужчин, кому стукнуло пятьдесят? Ну как внушить Розе простую истину: молодой парень, который потащит ее в постель, скорей всего жиголо, он будет жить за счет не очень молодой женщины, или вульгарный мошенник вроде того, что откусил у няни квартиру.

Роза тем временем вещала:

– С Франчизкой не получилось! У меня родилась новая идея. Осуществить ее я могу только с вашей помощью. Мне сложно и видео снимать, и роль кота-повара исполнять!

– Кот-повар? – повторила я. – Это что?

– Кто! – поправила Краузе. – Просто кот-повар. Я изучила интернет, там такого нет. Полазила по кулинарным блогам, они все одинаковые. Без изюминки. Сейчас объясню!

Глава девятнадцатая

Роза Леопольдовна говорила долго. Я не сразу уяснила суть дела, но в конце концов поняла, что она задумала.

Краузе хорошо готовит, любит стоять у плиты и изобретать новые рецепты. А мы с Максом не принадлежим к племени гурманов, не ездим в кулинарные путешествия. Мы любим разные каши, куриные котлеты, картофельное пюре, овощной салат, пирожки с капустой. Для Кисы же лучше сосисок, пельменей, пиццы и печенья ничего нет.

– Я не реализована как личность, – вещала Краузе, – а потеря жилья – толчок к изменению биографии. Хочу завести блог в интернете! Сама я останусь за кадром, лицом проекта будет Альберт Кузьмич. Он повар, Муся и Фира – его помощницы. И как вам моя идея?

– М-м-м, креативно, – оценила я. – А в чем моя роль?

– Я – оператор, – заявила няня, – но одной мне не справиться. Как вести съемку и заставлять двигаться животных? Вы, Лампа, – руки, а заодно и голос за кадром.

– Собаки и Альберт Кузьмич прекрасно ходят, – удивилась я.

– Вот! – кивнула няня. – Вы очень умная женщина, сразу уловили основную проблему. Псинки разбегутся, а мне надо, чтобы они резали овощи, фрукты, орудовали ножами.

– Это невозможно, – засмеялась я.

Краузе постучала себя ладонью по лбу.

– Все получится, если подключить ум! С утра я думала и дотумкала. Сбегала в торговый центр, все купила и наладила! Завела инстаграм «Кот-повар». Там уже восемьдесят человек подписалось. Мне бы понять, что Франчизка дохлый номер. Да жалко денег стало, и я решила, что два дела больше прибыли принесут. Включила аппарат, и он сгорел. Ну и фиг с ней, с Франчизкой. Идея такая! Альберт Кузьмич кратенько рассказывает, как он и мопсихи готовят. А рецепт очень вкусный, его дадим только тем, кто купит вход в другой инстаграм, открытый для тех, кто раскошелился. В нем опубликован весь ролик, как животные готовят, рецепт напечатан.

– Вы хотите завлечь людей в одном аккаунте, а открывать кулинарные тайны только тем, кто не пожалеет денег, – сообразила я.

– О! Уже сто пятьдесят человек подписалось, – ликовала Краузе. – Допустим, заинтересовалась сотня, умножаем на триста, имеем тридцать тысяч рубликов за нечего делать. Еду потом сами слопаем.

– Вход в закрытый профиль стоит три сотни? – переспросила я.

– Да, но пока «Кот-повар» будет открыт бесплатно, я наберу первую тысячу подписчиков и закрою, – продолжала излагать свои планы Краузе, – объявлю ценник. Реклама ко мне подтянется, все пойдет в прямом эфире, онлайн! Сегодня запишем видео! Только, пожалуйста, на ваш айфон, мой плохо снимает. Лампочка, начнем с кота.

Роза метнулась в глубь квартиры. Я посмотрела ей вслед. Наша няня не способна долго горевать. Если один ее план идет прахом, она всплакнет, быстро утешится и придумает новый. Единственное исключение из правил: утрата квартиры, но это уж очень крупная потеря.

– Сейчас посадим котика в столовой, вы будете двигать его лапами и говорить, – сообщила свежеиспеченная блогерша, вбегая в столовую и держа в руках апатичного британца. – Я оператор. Ого! Сто семьдесят подписчиков! Популярность растет. Сейчас снимаем видеоролики, но я их не сразу выставлю, подумаю, какой лучше для почина.

– Не понимаю, – призналась я.

– Что неясно? – удивилась Роза Леопольдовна.

– Если я буду двигать лапами Альберта Кузьмича, все увидят мои руки и поймут, что не кот шинкует овощи, – поделилась я своими сомнениями.

– Ха! – подпрыгнула Роза Леопольдовна. – Знаете, как кукловод управляет марионеткой?

– Привяжете нитки к лапам котика? Но их заметят, – возразила я.

– Секундос, – скомандовала Краузе, опять умчалась, словно птичье перо, унесенное ураганом, через секунду вернулась, держа в руках, как мне показалось, кучу тряпок.

– Сейчас, сейчас, – бормотала няня, привязывая к спинке бывшего детского стула Кисы нечто вроде фартука с длинным карманом по подолу, – айн моментик. Готово, сажайте Альберта Кузьмича.

– Куда? – спросила я.

Няня указала на «передник»:

– Туда. Непонятно?

– Пока нет! – призналась я.

Роза Леопольдовна выхватила из моих рук флегматичного кота и запихнула его в карман фартука. Стало ясно, что «фартук» нечто вроде слинга для новорожденных. Этакий рюкзачок, из которого внизу торчат ножки малыша, а по бокам болтаются ручки.

– Отлично, молодец, – похвалила сама себя Краузе, – а теперь наденем на котика кофточку с широкими рукавами и придвинем стул к столу. Ну, как?

– Выглядит так, словно британец сидит за столом, – засмеялась я.

Краузе заметалась по кухне. Перед невозмутимым Альбертом Кузьмичом появились: деревянная доска, нож, красный перец, гранат, помидоры, сыр, тарелка с селедкой, банки зеленого горошка и стручковой фасоли, растительное масло, отварная картошка. Затем Краузе положила на стол лист бумаги.

– Это речь Альберта Кузьмича. Лампочка, вы прячетесь за стулом. Просовываете свои руки через разрез на спине в рукава кофты котика и начинаете поднимать и опускать его лапы. Помните, вы кот! Он – повар! Суровый, конкретный! Прочитайте свою роль.

Я изучила текст.

– Поняла. Я двигаю лапами Альберта Кузьмича с помощью своих рук.

– Начинаем! – заявила Роза. – Лампушечка, сейчас все зависит от вас.

– Вдруг я не справлюсь, – занервничала я, – собьюсь.

– Коту простят все, – заявила Краузе. – Если нам что-то не понравится, выключимся, удалим запись и начнем заново. Надень черную ветровку с капюшоном, прикрой голову. Ты будешь не видна, я сфокусируюсь только на Альберте. Но на всякий случай пригнись! Готова? – перешла на «ты» няня.

– Да, – ответила я, влезая в ветровку.

– Начали, – скомандовала Роза Леопольдовна.

– Добрый день, господа и госпожи, – завела я басом, – меня зовут кот Альберт Кузьмич, я лучший повар в мире. Вот мой нож!

Я приподняла лапу кота двумя своими пальцами, высунув их из широкого рукава, схватила нож и погрозила им камере.

– Сегодня мы приготовим пельменело а ля биконеле с компоненто и томатено горошкено.

Альберт Кузьмич попытался вылезти из фартука. Но я крепко держала его за передние лапы и продолжала:

– Блюдо оригинальное, принадлежит к бенуазской кухне. Страна Бенуаз закрыта для иностранцев, но мой хозяин-журналист тайком летает туда. Я, конечно, вместе с ним. Итак! Первые десять занятий – приготовление блюд, которые я пробовал в государстве, где до меня не появлялся ни один кот.

– У-у-у-у, – завыл британец.

Я потрясла его лапами.

– Понимаете, как это вкусно? Просто кричать от восторга хочется.

Альберт Кузьмич чихнул.

– Слов нет, поэтому я фыркаю от удовольствия, – нашлась я. – Начнем! Напоминаю. Всего триста рублей, и все секреты фигианской кухни ваши.

Роза округлила глаза.

На секунду я растерялась, но тут же нашлась:

– Да, да, это не ошибка. Именно фигианской. Основное население Бенуаза составляют фигиане.

– О-о-о-о, – пропел Альберт Кузьмич и утроил свои старания освободиться.

Краузе сделала круговое движение рукой, я правильно поняла ее жест и ускорилась:

– Триста рублей, и вы увидите, как готовится вермишелло ибн огурелло по-мальохийски!

Роза заморгала, я поняла: что-то не так, заглянула в листок и продолжила:

– Пельменело а ля биконеле на языке мальпис называется… э… э… макарони… чудесено! Страна Бурлазака полна странностей!

– У-у-у-у, – перешел в режим баса-профундо Альберт Кузьмич, – у-у-у-у!

– Почему я по-разному все называю? Узнает тот, кто не пожалеет триста рублей! – выкрикнула я. – Но пока аккаунт работает бесплатно!

– Снято! – завопила Роза, и в ту же секунду кот выскочил из «фартука» и умчался в глубь квартиры.

– Ура, успели! – ликовала Роза. – Лампа, ты гениальна! Живенько снимаем следующую часть.

Глава двадцатая

– Главное, чтобы они сидели спокойно, – сказала Роза, глядя на мопсих, которые сидели на месте Альберта Кузьмича: каждая в «переднике» и в кофте с широкими рукавами на верхней части туловища.

И только сейчас мне в голову пришел вопрос:

– Как я справлюсь с псами? У меня две руки, а управлять надо четырьмя лапами. Где Киса?

– У Кати на дне рождения, – ответила няня. – Просили забрать девочку в девять вечера. Она нам не нужна, непременно расскажет в школе, что кот и мопсы не сами готовят.

Я рассмеялась.

– Неужели кто-то поверит в Альберта Кузьмича – повара?

– Запросто, – ответила няня. – Знаешь, сколько подписчиков у тех, кто судьбу по дате рождения предсказывает, лечит с помощью кирпичных таблеток? А у нас никакого обмана! Рецепт настоящий! Начинаем!

– Подожди, – попросила я, – мопсихи привязаны. Но у нас шеф – кот! Во-первых, он удрал, во-вторых, мы его теперь не поймаем.

– Хм, – пробормотала Краузе, – м-да! Идея! Кот-шеф! Надо сказать, что он готовит у плиты! А мопсихи поварята! Лампушечка, давай снимать. У нас пока не прямой эфир, а запись. Во время работы у меня всегда появляются идейки. Чтобы тебе было удобно, новый текст я прилепила скотчем на спинку стула. Ну, ты готова?

Я бросила взгляд на лист.

– Отлично. Я засуну свою левую ладонь в кофту Муси, а правой буду управлять Фирой. Это единственный способ рулить одновременно двумя псинками. Просто у каждой будет рабочей одна лапа.

– Гениально! – пришла в восторг Краузе. – Побольше импровизации, начали.

Я откашлялась, Роза кивнула.

– Здрассти, – прокряхтела я, – меня зовут Фира! Я работаю поваренком у кота Альберта Кузьмича. Я черная мопсиха.

– Стоп, – скомандовала Краузе.

– Что не так? – спросила я.

– Черная мопсиха, – повторила оператор и сценарист в одном флаконе, – это не политкорректно.

Я опешила.

– Что?

– Нас растопчут хейтеры, – вздохнула Краузе, – забьют аккаунт сообщениями о дискриминации собаки.

Я окинула взглядом толстенькую улыбающуюся Фиру.

– Да уж, она совсем затравленная. Хорошо, скажу иначе.

Краузе кивнула, и я закряхтела:

– Здрассти, меня зовут Фира. Как вы видите, я афромопсиха.

– Стоп! – велела Роза Леопольдовна. – Нельзя говорить афромопсиха! Так только о людях выражаются. Лично я не понимаю, по какой причине придумали это «афро», нужно просто говорить: американец, немец, россиянин. Зачем подчеркивать – афро? Человек, и все! Давай еще раз!

– Здрассти, – закряхтела я, – меня зовут Фира. Я мопсиха и очень горжусь своей шубкой из меха цвета угля.

– Стоп! – подпрыгнула Краузе.

– Прилагательного «черная» и приставки «афро» я не произнесла, – удивилась я. – Теперь что?

– Шуба, – закатила глаза Роза Леопольдовна. – Нас раздерут в клочья защитники животных. Слов «шуба», «мех» лучше не упоминать.

– Но это ее родная шерсть, – возразила я, – она с ней родилась!

– Все равно, – уперлась Краузе, – к нам могут придраться! Говори по-другому. Начали.

– Здрассти, – закряхтела я, – меня зовут Фира. Я мопсиха. Это все, что я могу о себе сказать. Обожаю готовить! В особенности блюда из мяса.

– Стоп! – замахала руками Краузе. – Мясо! Опасная тема.

– Она собака, – начала оправдываться я, – поэтому любит бифштексы. Правда, они Фируше не достаются, разве что она сама их со стола украдет. А поскольку мопсихи трудятся у плиты, они должны любить все, что сварили, пожарили, испекли.

– Лучше скажи: огурцы, – пробормотала Роза, – мясо сложная тема. Вегетарианцы, зожники, диетологи забросают аккаунт камнями.

– Кто такие зожники? – спросила я.

– Они ведут здоровый образ жизни, – объяснила Краузе. – Начали.

– Здрассти, – проскрипела я, – с вами мопсиха Фира, обожательница овощей, фруктов и прогулок под луной. Мне четыре года…

– Стоп, стоп! – занервничала создательница кулинарного аккаунта.

Я молча посмотрела ей в глаза.

– Фирусе четыре года, а она гуляет под луной, – прошептала няня, – это плохо!

Я потрясла головой.

– Почему?

– Те, кто блюдет права несовершеннолетних, придут в ужас, – отрезала Роза.

– Она собака, – в который раз напомнила я.

– Все равно нехорошо, – стояла на своем няня, – не каждый сообразит, что с экрана вещает мопс, решат, будто у нас ребенок детсадовского возраста по ночам во дворе шляется. Настучат в органы опеки, приедут чужие люди, увезут Фирушу в приют! Или…

Краузе схватилась за голову.

– Киса! Они решат, что речь идет о девочке младшего школьного возраста! Они подумают, что слова «прогулки под луной» – это призыв к… к… к… Ну, ты понимаешь, к чему приводят прогулки с несовершеннолетней! Лампуденька, солнышко, учти все нюансы, обойди ловушки, минуй подводные камни.

– Попытаюсь, – пробубнила я.

– Начали! – объявила Краузе.

– Здрассти, – взвизгнула я, – меня зовут Фира!

– Стоп! – выпалила Краузе.

Наверное, я отлично вжилась в роль собаки, потому что впервые в жизни испытала желание укусить человека.

– Фира, Фира, – бормотала тем временем няня, – что-то тут не так! Назовем ее Мария Ивановна!

– Но мопсиха с рождения Фира, – возразила я, – это красивое имя. У моей мамы была подруга, тетя Фира Костюковская, наша соседка по подъезду. Она так вкусно готовила! А ее дочка Инночка работает в библиотеке иностранной литературы. Очень умная и красивая. Жаль очень, что дядя Яша умер. Он был замечательным человеком.

– Фира – еврейское имя! – возвестила Роза. – Кругом плохо. Нас запишут в сионисты и в антисемиты.

– Нельзя одновременно упрекать человека в любви к евреям и ненависти к ним, – возразила я.

– У тебя нет аккаунта в соцсетях, – вздохнула Роза.

– Зачем он мне? – спросила я.

– Конечно, незачем, – ответила Роза Леопольдовна, – ты замужем. А у меня никого нет. Где я могу встретить молодого, умного, красивого, богатого? Мне остается только на интернет надеяться. Ты не знаешь, какие люди попадаются в сети. Какой-нибудь Наташе не понравится, что собака откликается на имя Фира, она напишет мне: «Антисемитка». А какая-нибудь Галя будет строчить: «Сионистка». Поверь мне, лучше переименовать Фирусю в Татьяну Ивановну. Хотя… Нет, нет, нет!

– Татьяна Ивановна никак не ассоциируется с евреями. Почему это имя не подходит? – изумилась я.

– Люди возмутятся: «Дали псу человеческое имя», – заныла Краузе.

– Можно присвоить мопсихе псевдоним, – чувствуя себя пловцом в океане маразма, предложила я, – например, Зефирка! Тут уж мы всем угодим!

Краузе чихнула.

– Ты производителей зефира не учла. Подадут иск за использование их марки.

– Зефир – это название кондитерского изделия, – возразила я, – оно никому не принадлежит.

– М-м-м… – замычала Роза, – м-м-м…

Я подергала носом.

– Чем пахнет? Вроде горелым маслом.

– Курочка! – ахнула Роза Леопольдовна. – Я поставила ее жариться и забыла!

Няня помчалась к плите, а я сняла мопсих со стула.

– Вы свободны. Понадобится некоторое время, чтобы составить текст, который не вызовет порицания ни у одного подписчика. Неосуществимая задача! И мне все равно, какой цвет кожи и национальность у человека и какое имя он носит. Главное, злой он или добрый, врун или честный, негодяй или порядочный. Все остальное не имеет значения.

Глава двадцать первая

– Вера умерла? – ахнула Елена Яковлевна. – Господи! Ой, как жалко ее! Молодая еще!

Я ожидала от нее других слов, поэтому удивилась и спросила:

– Вы с ней дружили?

– Нет, – поморщилась Елена, – не люблю глупых баб, которые за артистами хвостом бегают. Цветы притаскивают, шоколадки и от счастья в обморок валятся, если им программку подпишут. Знаете сколько таких?

– Наверное, много, – предположила я.

– У служебного подъезда, через который, прости господи, звезда входит-выходит, они толпой стоят, – вздохнула Елена, – хоть из шланга их поливай, не уйдут. Ладно бы молодые и глупые. Хотя и их предостаточно. Когда у нас какая-то жуткая молодежная певичка выступает, из современных, у кого ни голоса, ни слуха, одна фанера, тогда стадо ее безумных фанаток галопирует. Ну просто свиньи! Окурки на асфальт бросают, бутылки, матерятся.

Елена понизила голос:

– Но хуже всех рокеры. Пару лет назад состоялся концерт мужика, забыла, под какой кличкой он работает! Уже немолодой, потасканный, приехал подшофе. Группа с ним, девица на подпевке, музыканты и какие-то грязные подростки. Меня удивило, что кофры с одеждой не принесли, сумки притащили, типа спортивные. Я вообще-то не капельдинер, а старший администратор. Программки продаю, зрителям помогаю, когда билетеров не хватает. А те постоянно увольняются, зарплата такая, что на пакет молока не хватает. Только пенсионеры и просятся к нам, да владелец клуба решительно против них настроен: «Не нужны мне мумии, ищите молодых». И кто пойдет за копейки вечером на дверях стоять?

Елена Яковлевна махнула рукой.

– Вот мне и приходится за всех пахать. Рокер тот на сцену вышел таким же грязным, каким приехал, не переоделся. Коньяка хлебнул, и вперед. Песни – мат сплошной. Брюки снял, задницу залу показал. Зрители ему под стать, бьются в восторге. Знаете, к нам не один раз Кобзон приезжал. Всегда переоденется в концертный костюм, улыбается, интеллигентный человек. С ним балет. Помню, как Иосиф Давидович вышел за кулисы на пару минут, пока танцевальный номер шел, он стоял спокойно, потом посмотрел на свои туфли и попросил помощника: «Дайте мне платок». И наклонился, вытер ботинки, потому что они слегка запылились. Вот это уважение к сцене, к зрителям. Со всеми он был на «вы». После концерта в гримерке чаевые оставил для уборщицы, но грязи никакой. А рокер!

Елена Яковлевна закатила глаза.

– Видели бы вы, во что он гримуборную превратил! Стыдно сказать. Вышел после концерта, девки ему на шею кидаются, он их такими словами послал, автографа никому не дал. А Кобзон всегда с поклонницами разговаривал, каждой улыбался, у него с собой диски были, открытки. Если кто подписать программку попросит, он не откажет и подарок сделает. Когда телефоны с камерами появились, сниматься соглашался. Я видела, что Иосиф Давидович устал. Легко ли сольник отпеть? Но он настоящий артист, ради зрителя о себе забывал. От него никто не уходил обиженным.

– У Фединой много поклонников было? – вернула я Елену Яковлевну к нужной теме.

– Зал всегда был полон, она хорошая скрипачка. А постоянных зрителей человек десять, – ответила та, – все вежливые, с цветами. На улице у дверей не прыгали. После концерта вручали букеты. Алла, как Иосиф Давидович, была со всеми приветливой. И тоже чаевые оставляет на столике. Мне лично конвертик вручает, правда, просит: «Еленочка Яковлевна, не пускайте никого в мою гримуборную. Только Веру. У меня после выступления сил на общение нет, но ее обижать не хочу». Но к Фединой и не рвались. Одна Арамакина с идиотским тортом являлась! Так и подмывало ей сказать: «Отстань от Фединой. Ей дурацкие торты не нужны». Но я ничего не говорила. Мне Алла нравится, она талантливая, воспитанная. Почему Федина Арамакину из всех выделяла? Не знаю, но если она это делала, значит, была причина. А меня от Веры просто тошнило!

– Почему? – удивилась я.

– Вера так поклонялась Алле, – поморщилась собеседница, – чуть ли туфли ей не целовала. Сначала я думала, что фанатке лет шестьдесят. Потом выяснила: ей слегка за сорок! Ну разве можно так себя запускать?

– Вера плохо выглядела? – задала я вопрос.

– На голове будто кошки дрались, волосы на бигуди накручены, прическа из моего детства, – поморщилась Елена, – всегда в длинной юбке ходила, в уродских туфлях, на чемоданы похожих. Медленно двигалась, тихо говорила. А сумка!

Елена Яковлевна развела руками.

– Торба, из дерьма сшитая. Лицо непромытое какое-то, хоть бы попудрилась.

– Наверное, у Арамакиной не было денег, – предположила я.

Администратор фыркнула:

– И что? У всех бабок мало! Олигархов я не встречала, а те, кого или на работе, или в метро вижу, на копейки существуют. Можно пойти в недорогой магазин, найти модное платье. Купить краску, самой волосы покрасить. Обувь нормальную приобрести. Сумочку приличную найти за недорого. Я же нормально выгляжу!

Елена вздохнула.

– Вот так я думала. И один раз все это ей и высказала. В лицо! Без обиняков, просто донесла до сознания Веры, что помыться в душе можно простым мылом, дезодорант не миллионы стоит. Приведи себя в порядок, глядеть на тебя противно. У нас не самый дешевый клуб, мы работаем в центре. На билет рубли наскребаешь? Накопи на краску и шампунь!

Администратор опустила голову.

– Понесло меня! Иногда я не владею собой. Климакс замучил! Да и день трудный выдался, за троих бегала. Только выдохнула, глядь, Вера по коридору на выход шкандыбает со своей дурацкой торбой! Идет, улыбается! Ну я и сорвалась! Сначала по ее внешности прошлась, затем припечатала: «Федина не знает, как от тебя отделаться! Не нужны ей торты, она их отдает Вальке-уборщице!»

Елена пнула носком туфли камушек, который лежал около скамейки, на которой мы с ней сидели.

– Высказалась от всего сердца. И вдруг мне нехорошо стало. На душе муторно. Вера стояла молча, я хотела уйти, да ноги не шли. Ну, думаю, сейчас она меня обзовет, в лицо плюнет. И права будет. Я ей нахамила не по-детски, но Арамакина себя по-другому повела, сказала: «Еленочка, спасибо вам за вразумление. Сама понимаю, что надо за себя взяться, а сил нет. Вы со всех сторон правы, у меня около дома есть магазинчик, там за скромную сумму можно несколько вещей купить: блузку, юбку. И я не нуждаюсь. У меня был прекрасный муж, но он умер. Детей у нас не было, сейчас я живу одна. Для кого мне наряжаться? Работаю на дому, тексты всякие правлю. В офис не хожу, зарплату на карту переводят. Одна радость – концерты Аллочки. А насчет туфель, запаха пота и длины платья…»

Администратор сгорбилась.

– Она юбку приподняла. А там! Протез! От колена. Железка, вроде как голень, внизу ботинок.

Елена замолчала.

– Неприятная ситуация, – пробормотала я, когда пауза затянулась.

– И не говорите, – вздохнула Елена, – я не знала куда от стыда деться. Кабы Вера на меня наорала, по башке глупой меня сумкой огрела, мне бы легче стало. А она тихо продолжала: «Я Баба-Яга – железная нога. В ДТП не попадала, родилась такой. Все детство в больницах провела. Я росла, искусственную ногу менять приходилось. Очень стеснялась своего уродства, боялась с кем-то подружиться, знала: замуж никогда не выйду. И вдруг встретилась с Анатолием Евгеньевичем, вдовцом, без детей. Прожила с ним счастливо, сейчас я обеспечена и квартирой, и деньгами, но супруга нет. Для кого мне марафет наводить? Но когда вы меня вразумили, стыдно стало. Слабое оправдание: я ношу длинные юбки, потому что до сих пор стесняюсь протеза. Вот и закрываю его. В интернете видео женщин выкладывают: идут в шортах, вместо одной ноги протез. Спортсмены на протезах бегают. А мне неудобно. Народ пальцем показывать будет, шептаться. Я стесняюсь своего уродства. Спасибо, Елена Яковлевна. Возьмусь за себя! В следующий раз приду, вы меня не узнаете. Постригусь, покрашусь, платье новое надену, сумочку симпатичную куплю. Вот обувь сменить не могу, она к протезу приделана. Странно же, если слева ботинок будет, а справа балетка! И перекос тела возникнет, когда туфли разные. Юбку короткую пока не готова носить. Но, честное слово, наберусь мужества. Что касается запаха… Моюсь два раза в день с мылом, белье стираю, но все равно от запаха пота полностью избавиться не могу. С детства у меня сбой в эндокринной системе. Но я очень-очень постараюсь. Вы мне правильный посыл дали».

Администратор посмотрела мне в глаза.

– И ушла. Догадайтесь, кем я себя ощутила?

– Нетактичным человеком, – предположила я.

– Да просто последней сволочью, – отрезала Елена, – дерьмом полным. Обгадила Веру, выплеснула ей в лицо свою желчь. А она меня поблагодарила. Я понятия не имела, что у нее нет ноги. Она ходила вроде нормально. Урок мне на всю жизнь, после того разговора я уже не рискну кого-либо осуждать. Неизвестно ведь, почему от человека плохо пахнет. Может, он как Вера!

Елена замолчала.

Глава двадцать вторая

Я выждала паузу, потом спросила:

– Арамакина сдержала слово? Изменилась внешне?

– Не знаю, – прошептала собеседница, – я заболела, простудилась, недавно на работу вышла. Ждала концерта Аллы, хотела перед Верой извиниться, совесть меня загрызла. Вы меня убили сообщением про ее смерть.

Мы с Еленой беседуем на улице на скамейке, к себе в квартиру она меня не пригласила.

– Значит, с Ольгой вы не разговаривали?

– С кем? – прищурилась Елена Яковлевна.

Я объяснила:

– Вы болели, поэтому не знаете, что к Алле в гримерку приходила женщина, она представилась Ольгой, дочерью Веры. Она и сообщила, что мать умерла, перед смертью завещала дочке приносить Фединой на концерт вафельный торт.

– Да как она проскочила за кулисы? – возмутилась администратор и тут же изменила тон: – А-а-а! Наверное, тогда еще Сашка на служебном входе дежурил. Из фойе есть дверь в помещение, куда зрителей не пускают. Там охранник стоит. Одного из них недавно уволили. Артисты жаловались, что к ним посторонние в гримерки проходят, сумка у одной певицы пропала. Стали разбираться, узнали, что Александр за деньги любого пропускал. Недолго он у нас прослужил. Как пришел, так и ушел. Месяца два-три продержался. Рвач! Взяточник! Нет, я ничего про дочь Веры не знаю. Но хорошо помню, что Вера мне говорила об отсутствии детей, о своем полном одиночестве.

Я встала.

– Спасибо, что согласились на разговор и сообщили мне много полезной информации.

– Не стоит благодарности, – сказала Елена, – мне теперь никогда от чувства вины перед покойной не избавиться. Думаю, не было у нее дочки. Та Ольга самозванка.

– Почему вы так решили? – встрепенулась я.

– Вера так грустно сказала, что живет одна, поэтому ей нет смысла хорошо выглядеть, – вздохнула Елена. – Зачем ей мне врать? Торба!

Я посмотрела по сторонам.

– Вы с пустыми руками из подъезда вышли.

– Не про свою говорю, – перебила меня Елена, – торба Веры! Она у меня!

Я сделала стойку.

– Арамакина отдала вам свою сумку?

Елена Яковлевна положила ногу на ногу.

– Я ей в день своего рождения нахамила. Отчего у меня настроение плохое тогда было? Обида сожрала. В клубе никто о моем празднике не вспомнил. В «ОРС» есть традиция. Утром, когда все на работу приходят, управляющий проводит пятиминутку. Она, как водится, на полчаса растягивается, а то и дольше. Сначала Костя всем люлей раздает, потом объясняет, что сегодня сделать надо. Зал иногда вместо кресел заполняют столиками для ужина со звездой. Если в коллективе есть именинник, то его поздравляют после совещания. Константин краткую речь произносит, дарит пакетик с подарочной картой торгового центра «Вакс», он здесь неподалеку находится. На пять тысяч. Я оделась по-праздничному, прическу сделала, ждала, вот сейчас объявят именинницу. И ничего. Вообще, словно меня нет и никогда не существовало. Очень обидно стало! Догадывалась, почему мой день рождения проигнорировали. Я поругалась с Олеськой, секретаршей Константина. Вот она и не напомнила ему про мой праздник! Встать и сказать:

– Поздравляйте меня, несите презент, сегодня мой день рождения, – я не могла.

Думала, может, кто сам вспомнит. Ан нет. День весь наперекосяк пошел. После концерта Фединой я на Веру нагавкала. Настроение было такое паршивое, будто дерьма нахлебалась. Пошла к маршрутке, гляжу, дежурная Галя стоит с сумкой, говорит:

– Тетка, которая по скрипачке фанатеет, напилась в дымину!

Я ее окоротила:

– Не неси чушь! Вера приличная женщина, со всех сторон положительная.

Галя незлая, просто глупая, она мне в ответ:

– Я тоже так думала, а сегодня баба из клуба вышла, я на улице курила. Она к маршрутке пошла, шатается. Начала в микроавтобус залезать. Остановка около клуба, хорошо все видно. Пытается ногу поднять, а никак, заносит ее. Тут меня позвали. Я в клуб побежала, через пару минут опять во двор вышла, покурить мне вволю не дали. Гляжу, на тротуаре на остановке сумка лежит. Она точно фанатки Фединой. На плече у нее болталась, когда та в салон пыталась влезть. Во, глянь! Ты, наверное, скрипачкину обоже знаешь, отдай ей. Спьяну она торбу посеяла и ушла!

Гляжу я на сумку, точно Верина. И что делать? Адреса, телефона ее я не знаю. Стою с кошелкой в руке, вижу, мой микроавтобус катит. Время позднее, маршрутка последняя, другой уже не будет. Поспешила на остановку. Влезла в салон, на плече своя сумка, в руке чужая. Пока до дома ехала, решение приняла. Арамакина только на концерты Фединой ходит, другие исполнители ее не интересуют. Оставлю сумку у себя. Если она вдруг завтра-послезавтра приедет, скажет: «Сумку потеряла, не находили ее в клубе?» – я отвечу: «Ты ее посеяла, дома у меня кошелка». Если не появится, то принесу торбу к дню выступления Аллы. И заболела. Температура, кашель, грипп по полной.

– И куда ридикюль дели? – на всякий случай спросила я, ожидая услышать: «Да выбросила».

Но Елена ответила:

– На антресоль закинула. Там она и лежит. Когда торбу взяла, открыла ее. Не из любопытства, думала, может, телефон или кошелек найдется. Или паспорт, в нем прописка есть. Но внутри всякая ерунда валялась. Для меня она ценности не представляла, но вдруг Вере нужна? И как ее предупредить? Никаких контактов я не знаю. Вот и бросила сумку на антресоль, так там и лежит.

– Арамакина скончалась, можете мне сумку отдать? – попросила я.

Елена встала.

– Посидите минут пять, принесу. К себе не приглашаю, не убрано в квартире. Поэтому я попросила вас во дворе встретиться.

– У самой дома часто беспорядок бывает, – вздохнула я, – не спешите, я никуда не тороплюсь.

Елена вернулась быстро, отдала мне сумку из дешевого кожзаменителя и спросила:

– Где могила Веры?

Я была не готова ответить на ее вопрос.

– Не знаю.

– Можете выяснить? – не утихала собеседница.

– Наверное, да, – пробормотала я, – а зачем вам эти сведения?

– Если у нее на самом деле никого нет, то кто похоронами занимался? – озадачила меня вопросом Елена.

Я вынула телефон, соединилась с Николашей и вскоре узнала, что тело Веры до сих пор находится в морге, никто его не забирал, скорей всего, расходы по погребению возьмет на себя государство.

– Вы можете договориться, чтобы мне тело отдали? Я Веру по-человечески упокою, – сказала Елена Яковлевна. – Мне необходимо это сделать, избавлюсь тогда от чувства вины.

– Попробую что-нибудь предпринять, но ничего не обещаю, – пробормотала я.

Глава двадцать третья

Сев в машину, я открыла чужую сумочку и начала рассматривать ее содержимое. Расческа, три шоколадки, на обертках которых написано «Кофе», блистер с таблетками от головной боли, смятая салфетка. Ничего интересного.

Я закрыла торбочку, бросила ее на пассажирское сиденье и услышала звон. Кресло, куда угодила сумка, пустое, звенеть там нечему. Значит, звон шел из ридикюля Арамакиной. Но пластмассовая расческа, шоколадки, носовой платок, упаковка лекарства не могли издать такой звук.

Я опять схватила сумку и внимательно осмотрела ее снаружи. Никаких металлических заклепок, кнопок, креплений на ней и в помине нет, это просто мешок из искусственной кожи, затягивающийся шнурком. Я принялась аккуратно ощупывать торбу, пальцы наткнулась на что-то небольшое, твердое. Я опять заглянула в сумку и лишь сейчас заметила, что в ней есть внутренний карман на молнии, открыла его и вытащила ключи с круглым брелоком.

Я схватила телефон и через секунду услышала голос Николаши:

– Привет.

– Назови домашний адрес Веры Арамакиной, – попросила я.

– Сейчас пришлю, – пообещал Махонин. – Зачем он тебе?

– Я нашла ключи от ее квартиры, – объяснила я, – хочу туда заехать, вдруг найду что-то интересное.

– Костин в курсе твоей затеи? – не успокоился Николай.

– Сейчас ему расскажу, – пообещала я.

– Адрес я сбросил, – сказал Николай, – но у меня только данные по прописке. Если она жила в другом месте без регистрации, то я не помогу.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Володе сообщи, куда направилась, – напомнил Махонин.

– Ладно, – пробурчала я, посмотрела на экран телефона и обрадовалась. Ехать мне предстоит совсем недалеко.

Дом Веры был старой постройки, возможно, его возвели в начале двадцатого века. Я вставила ключ в «гнездо», раздался противный писк, дверь в подъезд открылась.

В холодном и сумрачном подъезде не было консьержки, зато на ступенях широкой лестницы с коваными перилами лежала красная ковровая дорожка, ее придерживали сверкающие прутья золотистого цвета. Лифт напоминал птичью клетку, которую сплели из тонких железных прутьев. Ездила она в открытой шахте, огражденной решетками. Идея подниматься на приличную высоту в клетке для попугаев показалась мне неудачной. Я двинулась вверх по лестнице и увидела, что на каждом этаже расположена всего одна квартира. Похоже, здесь остались аутентичные входные двери, высокие, из красного дерева, с большими ручками и номерами на белых керамических овальных плитках. Дойдя до квартиры Веры, я осмотрелась по сторонам, не обнаружила камер, вставила ключ в замочную скважину и легко попала в прихожую.

Обойдя бесконечные коридоры, часть комнат, я вошла в гостиную и остановилась в центре ковра. Елена Яковлевна и Алла Федина в один голос твердили, что Вера бедна как церковная мышь. Арамакина одевалась в дешевых магазинах, не пользовалась косметикой, не посещала салоны, не украшалась драгоценностями, а ее сумка вызывала жалость. В качестве подарка любимой скрипачке она приносила вафельный тортик. Алла, решив, что перед ней необеспеченный человек, придумала сказочку о своем пристрастии именно к этому десерту. Но обычно одновременно с тортом еще вручают и дорогой букет. Однако Арамакина ни разу не порадовала Аллу цветами. Вот только и Федина, и Елена ошибались. Вера жила в роскошной квартире в самом престижном околотке Москвы. Апартаменты набиты картинами, антикварным фарфором. А в комнате, где я сейчас нахожусь, может совершить посадку самолет, в ней находится рояль, подчеркиваю, рояль, не пианино! Да, рояль и пианино можно назвать одним словом – фортепиано. Рояль создан для концертных выступлений, роль пианино скромнее: домашнее музицирование. Пианино часто встречается в разных семьях, где детей обучают музыке. Оно компактное, много места не занимает. А вот установить рояль в обычной однокомнатной квартире навряд ли получится. Разве что вы с мужем будете спать на его крышке, а дети и бабушка устроятся на ночь под инструментом. Но в квартире, куда я сейчас попала, гостиная имела внушительные размеры.

Я направилась к инструменту и ахнула. Да это антикварный Август Форстер[3], похоже, его выпустили в начале двадцатого века. Я не удержалась, села на банкетку и пробежалась пальцами по клавишам. Много лет прошло, как я, тогда Фрося, училась в музыкальной школе по классу арфы, но я освоила и фортепиано, а у рук есть память. Глубокий красивый звук наполнил помещение. Я опомнилась. Вот только не хватало сейчас, чтобы соседи начали звонить в дверь. Но после того, как я перестала играть, никто не бросился выражать возмущение. Возможно, Вера часто играла и соседи привыкли. Или музицировал ее покойный муж.

Я вышла в коридор. Вроде там есть еще одна дверь. Точно. Я толкнула створку. Кабинет! Такие любят демонстрировать в сериалах, посвященных жизни аристократов прошлых веков.

Шкафы темного дерева со стеклянными дверцами, за которыми виднелись корешки книг, подпирали потолок. Огромный письменный стол на львиных лапах, покрытых позолотой. В углу у балкона высились напольные часы, их маятник не двигался. Под потолком висела люстра из хрусталя и бронзы.

Я приблизилась к кожаному креслу на колесиках и чуть не заплакала. На столешнице стоял перекидной календарь, точь-в-точь такой был когда-то в кабинете моего отца. И у папы тоже лежала кипа писчей белой бумаги, несколько китайских авторучек с золотым пером. Машина времени отбросила меня назад, в то время, когда я носила имя Фрося.

Вот я залезаю на кресло у стола папы, открываю деревянную резную коробочку. В нее отец бросает медную мелочь. Мне не разрешали трогать монеты, потому что на них жили микробы. А еще Фросе не давали денег на карманные расходы. Ей оставалось только завидовать своим одноклассникам из музыкальной школы, которые покупали в буфете разную выпечку. Перед моим мысленным взором возник эмалированный поднос с жаренными на растительном масле пирожками. Около них на железной подставке ценник: «С повидлой. Пять копеек». Все ребята едят пирожки, а Фрося только облизывается. Было очень обидно, но потом я сообразила: папа бросает монетки в коробочку, ему не нравится, что кошелек от них распухает. И я начала потихоньку утаскивать по два пятачка. Это был мой страшный секрет! Я считала себя ужасной преступницей, воришкой. Ну, и конечно, я боялась, что будет с мамочкой, если она узнает, что я лакомлюсь жареными пирожками «с повидлой»!

Став взрослой, я поняла: папа прекрасно знал, что дочурка опустошает коробочку. Ведь в ней с понедельника по пятницу каждый день лежало по два пятачка. Ни больше, ни меньше. А по выходным «банк» пустовал.

И вот на столе, перед которым я сейчас нахожусь, темнеет точно такая же деревянная резная коробочка. Я потянулась к ней, подняла крышку… Меня охватило разочарование! Нет пятачков, только небольшой лист бумаги. На нем написано: «Нестерова Марина Анатольевна и Алексей Олегович Барабанов, я найду вас! И тогда я смогу рассказать той, которую очень люблю, всю правду. Мне ничего от нее не надо. Только сказать: „Ты моя любимая“. Я знаю, что жить мне осталось недолго, мое сердце слабеет. Все свое имущество я оставляю Алексею Олеговичу. Завещание в первом ящике стола. Когда я попаду в больницу и пойму, что мне конец, попрошу врача связаться с той, кто мне дороже всех на свете, и рассказать, где лежит моя последняя воля. Но пока бьется сердце, я не оставляю надежды найти Алексея Барабанова и Марину Нестерову. Я составила записку на случай моей внезапной кончины. Дорогой незнакомый человек, если ты читаешь эти строки, найди этих людей и скажи, где лежит завещание».

Далее шла подпись. Я заглянула в коробочку и увидела в ней еще разорванную цепочку с овальным медальоном, а на нем изображение котенка и надпись: «Котики любят тебя».

Сделав фото записки и украшения, я вернула послание на место и ушла.

Глава двадцать четвертая

– Что-то мне идея с кулинарным блогом разонравилась, – сказала Краузе, когда я на следующий день вернулась домой в районе обеда. – Рецептов в интернете масса. Я хотела снимать юмористические ролики с Альбертом Кузьмичом и мопсами. Но оказалось, что эта задача почти невыполнима технически.

– И составить политкорректный текст тоже невозможно, – с самым серьезным видом добавила я.

– Да, да, – кивнула Роза, которая приняла мое замечание всерьез. – Но мне квартира нужна! Не снимать же жилье до ста лет.

Я направилась к чайнику.

– Можно выйти замуж за владельца апартаментов.

– Верно, – уныло согласилась Краузе, – но, как правило, своя норка у парней появляется к сорока годам. Зачем мне супруг третьей свежести?

Рассмеяться во весь голос показалось мне невоспитанным, поэтому я изобразила кашель. А Роза продолжала рассуждать:

– Если мужчина в сороковник свободен, то о чем это говорит? Он скорее всего разведен. Лично я ни за кем пирожок доедать не стану, вещи из секонд-хенда не ношу. Или этот экземпляр в загс не ходил, живет с мамой, примерный сыночек. Семья, где нас будет трое, тоже не вариант. Или он вдовец. Одну супругу до смерти довел, а я не желаю стать второй жертвой. Мне нужен молодой, никогда не женатый сирота. Такие обычно не имеют собственного жилья, но может парень и с квартирой попасться. Но мне вообще такой не нужен.

Я удивилась.

– Молодой, никогда не состоявший в браке, без детей, со своей квартирой, и не подходит? Да почему?

– Откуда у него миллионы на квадратные метры? – прищурилась Краузе. – Папочка небось подарил! Не хочу связываться с тем, кто за счет родителей существует, с лентяем, белоручкой!

– Вариант, что он сам на квартиру заработал, не рассматривается? – спросила я.

– Нет! – топнула ногой няня. – Если кто-то огреб кругленькую сумму в подходящем для женитьбы на мне возрасте, то о чем это говорит? Это мошенник! Честным путем вагон денег не заработаешь. И вообще, если жилье до брака приобретено, то при разводе жену просто выпрут! Нет! Нужно самой двушку купить. А где деньги найти?

– Ипотека, – пришел мне в голову самый простой выход.

– Это рабство, – отмахнулась Краузе, – я родилась свободной и такой же останусь.

– Ну, тогда я не знаю, – сдалась я.

– Эзотерический массаж! – вдруг выпалила Краузе. – Пяткопрессура медными гвоздями.

Я вздрогнула.

– Что?

– Сейчас покажу, – засуетилась Краузе, – прибор я уже купила.

– Какой? – спросила я.

– Пяткопрессур! – заявила няня.

Я пошла за Розой Леопольдовной в ее комнату и увидела деревянную доску для раскатки теста, из нее торчали острые железки.

– Вот он! – радостно заявила няня. – Весь комплект за сорок семь тысяч. Окупится за пять дней, потом станет приносить прибыль. Признан лучшим бизнес-проектом прошлого года.

Я удержала на лице улыбку. За дощечку, в которую воткнули вязальные спицы, требуют почти пятьдесят тысяч? И впрямь выгодно продавать это дамам-энтузиасткам, такая торговля дает отличный доход. Небось на создание сего прибора потратили рублей пятьсот.

– Действуем так! – потерла руки Роза Леопольдовна. – У нас сидит в гостиной клиентка.

– Кто? – попятилась я.

– Алина, – объяснила Краузе, – репетитор, которой я крем подарила. Мое первое произведение от Франчизки. Помните Алину?

– Да, – кивнула я. – Зачем вы ее пригласили?

Краузе вздохнула.

– Средство для лица ей понравилось, но потом на коже появились синие пятна, вроде усов Макса.

– У него полоска, – пробормотала я.

– У Алины пятна, как советские пятачки, – уточнила няня. – Она вежливая, воспитанная, не ругалась, просто позвонила и спросила: «Я похожа на синего леопарда. Возможно, это аллергия. Нет ли от этого средства какого?»

Краузе подпрыгнула.

– А я только что с пяткопрессуром домой вернулась! Смотрю на него, думаю: отличный прибор, надо видео снять, в инстаграм выложить, показать, как он работает! И тут звонок! Вот как все устроилось! Прибор есть, клиент тоже, можно начинать. Вы оператор!

– Хорошо, – согласилась я, плохо понимая, что происходит.

Краузе схватила доску и понеслась в столовую. Я пошла за ней. Алина сидела в кресле, на ее коленях лежала Муся, сверху на мопсихе устроился Альберт Кузьмич, а Фира ухитрилась залезть гостье на левое плечо.

– Здравствуйте, Лампочка, спасибо, Розочка, – обрадовалась Алина, увидев нас, – я прекрасный крем получила. Замечательный, но вот… пятна… синие. Замазывала их тональным кремом, но они проступают. Пришла к своей ученице, которая в вашем доме живет, а ее мать раскричалась: «Уходите, у вас синюха, не вносите в наш дом заразу». Синюха! Надо же такое придумать!

– Мы справимся с пятнами при помощи пяткопрессура, – заявила Краузе. – Лампушечка, снимайте, а я буду объяснять принцип действия прибора. Только опять на ваш айфон, мой красивую картинку не сделает!

Я покорно вынула телефон, Роза откашлялась и начала:

– Все знают, что антибиотики нас убивают! И народ пошел хилый, дунь на кого – упадет. Дети болеть начинают еще у матери в животе. На улице на прохожих посмотришь, плакать хочется! Один косой, другой кривой, третий горбатый, четвертый просто идиот! Кто в очках, кто в корсете, кто в гипсе. Древние люди умирали здоровыми, а мы постоянно чихаем, кашляем, депрессией страдаем. Почему? Ответ прост! Первобытный человек бегал по лесам, полям, равнинам, горам, косогорам босиком. Таким образом проходил естественный эзотерический массаж. А на нас с вами обувь, часто ужасного качества. Наши предки пили чистую воду из рек, ели все свежее, натуральное прямо с дерева. К нам же в дома поступает мертвая вода с хлоркой, продукты в магазинах пестицидами отравлены, аптеки забиты дорогущими лекарствами, которые калечат людей. От нас скрывают прибор, который лечит все! Как говорится, от гайморита до геморроя! Но я добыла волшебный пяткопрессур. Сеанс на нем доступен всем. Никаких сложностей, противопоказаний нет! Сейчас одна больная воспользуется им и на ваших глазах у нее пропадут зловредные пятна на лице.

Роза замолчала, а я выключила телефон.

– Отлично, – похвалила меня няня.

Потом она положила на пол доску и велела Алине:

– Становитесь!

Гостья начала оглядываться по сторонам.

– Куда?

– Ясное дело, на лечебные штыри, – воскликнула Роза, – ох, совсем забыла. Лампуша, снимайте второе видео с моими объяснениями.

– Ладно, – согласилась я и ткнула пальцем в экран.

– Из чего изготовлена основа пяткопрессура? – продолжила Краузе. – Это экологически чистая сосна, а лечебные гвозди сделаны из натуральной меди. Их наточили топором, его прогрели в русской печи, а потом закалили росой на чистом поле.

Я хотела спросить, каким образом можно заострить гвозди топором? Но вспомнила, что исполняю роль оператора, а он не имеет права голоса во время съемок.

– Полное отсутствие химии, – тараторила няня, – никакого пластика, нет разлагающихся тысячелетиями составляющих! Доску можно просто сжечь, пепел высыпать на грядки, гвоздями коня подковать. Но! Вот она суть! Тот, кто воспользуется пяткопрессуром, навсегда избавится от…

Роза Леопольдовна скосила глаза на лист с напечатанным текстом и начала читать вслух:

– Избавится навечно от отита, колита, холецистита, менингита, бесплодия, язвы всех органов, аппендицита, цистита, диареи, запора, рожи! У него исчезнет все!

– И рожа тоже? – вдруг забеспокоилась Алина.

– Стопроцентно! Рожа точно сбежит, роняя тапки, – заверила Краузе и замолчала.

Я остановила съемку.

Глава двадцать пятая

– Алиночка, теперь вам надо встать на аппарат, – сказала Роза Леопольдовна.

– Зачем? – уточнила гостья.

– Мы уберем вам пятнышки на личике, – объяснила Краузе.

– Встать на гвозди? – спросила Алина.

– Да, – кивнула няня.

– Они острые, – поежилась Алина.

– Нет, нет, – защебетала Роза Леопольдовна, – они только выглядят так. А на самом деле они тупозаточенные! Вот здесь…

Краузе схватила лист бумаги и помахала им.

– В инструкции четко указано: тупозаточенность исключает повреждение кожи.

– А-а-а, – протянула Алина, – вы еще говорили, что рожа пропадет!

– Бесследно исчезнет, – воскликнула няня, – навсегда о ней забудете. Если только у вас рожа есть.

– Имеется в наличии, – прошептала репетитор.

– Вам вдвойне повезло, – ликовала Краузе, – один сеанс, и вон сколько положительных эффектов!

– Колготки порвутся, – вздохнула Алина.

– Снимите их, – посоветовала Роза.

Алина вскочила.

– Хорошо. Пойду в туалет.

Преподавательница музыки убежала.

– Выключи телефон, – попросила Роза Леопольдовна.

– Я не снимаю, – ответила я.

– Держишь его перед собой, направила на меня, – удивилась Краузе, – а видео не пишешь?

– Отключила камеру, – сказала я, – не понимаю, почему в такой позе застыла. Забавно.

– Сама иногда что-то сделаю и не могу объяснить, с какой целью это совершила, – сказала Краузе. – Прямо как ты сейчас! Ой!

– Что случилось? – напряглась я.

– Я с вами перешла на «ты», – смутилась няня.

Я улыбнулась.

– Я еще во время съемки видео про кота-повара заметила: когда вы говорили о публикации в инстаграме, отбросили «вы». Как только перестали заниматься совместной работой, опять стали употреблять это местоимение. Смешно! А как ты нашла пяткопрессур?

– По рекламе в интернете, – не стала скрывать источник информации Роза Леопольдовна. – Один профессор его изобрел еще в советские годы. Но тогда не знали, что в пятках находится весь иммунитет! Не разрешали ученым заниматься биоэнергетикой, не верили в нее. Сейчас же никто не запрещает говорить о простых изобретениях, с помощью которых больной встанет на ноги без химических лекарств! Мы возвращаемся к природе. Например, одуванчик! Сварил из него варенье, поел с чаем, и нет воспаления легких!

Я отвела глаза. Наверное, джем из незатейливого цветочка получается вкусным. Но пневмонию с его помощью не победить!

– Что-то она долго колготки снимает, – удивилась Краузе.

И тут у меня зазвонил телефон.

– Лампа, это Алина, – произнесла репетитор. – Не обижайтесь, пожалуйста, спасибо за ваше желание избавить меня от пигментных пятен, но они уже бледнеют. Я уехала!

– Куда? – не поняла я. – Вы же пошли в туалет…

– Нет, нет, я уже в метро спускаюсь, – перебила меня Алина.

Я поставила телефон на громкую связь, и наш диалог стал слышен Розе Леопольдовне.

– Вы очень милые. Обе. Хотели мне помочь. Но я боюсь потерять рожу, – неслось из айфона.

– Э… э… э… – только и сумела произнести я.

– Рожа-то гадкая, – закричала Краузе, – от такой дряни каждая избавиться хочет.

– Вы правы, не очень-то она приятная, – согласилась Алина, – мне самой никогда не нравилась. Но я к ней привыкла.

– От рожи лучше избавиться, – надрывалась няня, – не надо бояться. Это совсем не больно. Одна минута, и прощай, рожа.

– А что вместо нее останется? – вдруг спросила Алина.

– Чистая, розовая, гладкая, свеженькая, как у младенца кожа, – возвестила Краузе.

– Одна кожа? – уточнила Алина.

– Конечно, а что еще надо? – удивилась Роза Леопольдовна.

– Просто кожа? – повторила Алина. – Больше ничего?

– Поняла, – обрадовалась я, – вас волнует, что останется от рожи?

– Да, да! Именно так.

– Она исчезнет навсегда, – заявила Краузе, – была уродливая, красная рожа. Все, кто ее видел, от вас шарахались.

– Ой, – всхлипнула преподавательница немецкого.

– И нет ее! – отрезала Краузе. – Осталась просто прекрасная кожа!

– А как кушать? – дрожащим голосом прошептала Алина.

– Что? – не поняла я.

– Еду, – объяснила Алина, – вкусную. Чай пить. Конфетку съесть. Кусочек рыбки. Картошку.

Мы с Краузе переглянулись.

– Ваша рожа как-то связана с питанием? – предположила я. – У меня есть подруга, у которой рожа появляется после салата из огурцов.

– Значит, она может вернуться? – почему-то обрадовалась Алина.

– К сожалению, да, – вздохнула я. – У Светы она появляется в момент сильного волнения.

– А глаза? С ними как? Нос? И волосы, они же останутся? Только рожа исчезает? Но как мне работать и жить без лица?

– Без лица? – повторила я и растерялась. – Вы о чем?

– Что вы имеете в виду? – деловито осведомилась Краузе. – Юридическое или физлицо?

– Личико мое, то, что сейчас на голове, – ответила Алина. – Если рожа пропадает, чем я буду есть, смотреть, нюхать, слушать?

И в ту же секунду до меня дошло, о чем говорит репетитор.

– Алина! – закричала я. – Алина! Все в порядке! Рожа – это не рожа, в смысле, не лицо!

Ответа не последовало.

– В метро спустилась, наверное, в поезд села, – предположила Краузе и расхохоталась. – Она решила, что исчезнет лицо?!

– Похоже, да, – кивнула я, – наверное, она не знает о существовании болезни под названием рожа.

– О ней каждый человек слышал, – хмыкнула Роза Леопольдовна.

– Считается, что все взрослые люди еще в школе выучили таблицу умножения, – пробормотала я, – но мне не удалось ее зазубрить. Алина не врач. У Макса в офисе когда-то работала секретарша, у нее была рожа на ноге. Я только после знакомства с ней узнала про этот недуг.

– Моя соседка по лестничной клетке ею страдала, – сказала Краузе. – Когда что-то тебе известно, ты полагаешь, что другие тоже владеют информацией. Ужас! Она подумала, что пяткопрессур отнимет у нее лицо? Сейчас напишу ей на ватсапп, что этого просто не может быть! Ну, кто может в такое поверить?

– Алина, – ответила я.

– У нас нет клиента, – расстроилась Краузе. – Лампочка! Давайте вы встанете на чудесный прибор, а я сниму, как резко улучшается ваше состояние здоровья. Только эсэмэску Алине отправлю.

Роза Леопольдовна начала стучать пальцем по экрану телефона.

– Лучше наоборот, – предложила я, – у меня хорошо получается снимать видео.

– У Алины заработала связь, – обрадовалась Краузе, – сообщение пришло. «Ой, вот я глупая! Простите!»

– Чем вы занимаетесь? – спросил Макс, заглядывая в комнату.

– Ой, что мы вам расскажем, – захихикала няня, – только сначала я за Кисой сбегаю. Она у Лены на втором этаже, они для Барби мебель мастерят. Конструктор такой есть!

Глава двадцать шестая

– Пошли в столовую, – предложил Макс, – я не один, а с Константином Львовичем.

Я удивилась. Вульф создавал свою фирму с нуля, без чьей-либо помощи. Детективное агентство, которое нынче занимает два многоэтажных здания, начиналось с крохотной комнатки, где Макс сидел в одиночестве. Мы тогда еще не были знакомы, о всех трудностях, с которыми столкнулся супруг, я знаю по его рассказам. Правда, Вульф в основном любит вспоминать только забавные случаи из своей практики. Ну, например, как к нему с просьбой найти свою трехлетнюю доченьку пришла первая клиентка. Ребенок, по ее словам, пропал во время прогулки, на девочке был розовый комбинезон, ботинки и шапочка. Вульф сразу сказал, что за поиски малышки он взяться не может, матери нужно обратиться в полицию, там есть специалисты, которые занимаются пропавшими детьми. У начинающего сыщика был всего один сотрудник, он сам, и никаких технических средств. Даже отследить звонок по телефону Вульф тогда не мог. Детективное бюро открылось всего пару дней назад.

– В полиции мне отказали, – зарыдала тетенька, – и в больших частных агентствах тоже! В «Поможем всем» мне посоветовали: «Найдите сыщика-одиночку, возможно, он согласится. Мы такими делами не занимаемся».

Макс изумился:

– Вы уверены, что правильно поняли тех, с кем беседовали?

– Конечно, – всхлипнула посетительница, – сначала они такими серьезными делались, просили фото, смотрели на него, смеялись, как припадочные, и отказывали в помощи.

– Покажите снимок, – попросил Макс.

Тетушка вынула из сумки альбом и открыла его.

– Вот! Посмотрите! Она красавица, умница! Доченька моя!

Вульф взглянул на первую страницу и понял, почему все, к кому дама обращалась до него, смеялись. Он увидел беленькую болонку в розовом платье. Первым желанием Макса было сказать клиентке: «Простите, поиск псов не мой профиль». Но он посмотрел на заплаканную хозяйку, перелистал альбом, понял, что болонка бесконечно любима дамой, и… нашел псинку. Где? В пяти шагах от дома, в ларьке с сосисками. Болонку держали на диете, кормили по часам, боялись за ее здоровье. А она, проходя мимо ларька с хот-догами, всегда жалобно скулила и в один прекрасный день ухитрилась расстегнуть ошейник и удрать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. книгу Дарьи Донцовой «Маникюр для покойника».

Вернуться

2

В книге Дарьи Донцовой «Вещие сны Храпунцель», которая вышла в феврале, уже упомянут кот Альберт Кузьмич, но история его появления не рассказана.

Вернуться

3

August Forster – немецкая компания, которая производит с 1859 г. фортепиано.

Вернуться