Евгений Наседкин
Ковчег для Кареглазки

Пролог

.

А о чем возмечтаете вы, когда мир падет?

Мир изменился.

Раньше нам говорили, что ядерная война – это самое ужасное, что может произойти. Вечная зима, ночь, которую сменяют сумерки, вымершие города и радиоактивный пепел…

Все это оказалось неправдой. Было кое-что и похуже.

И, конечно, нам всем стало не до любви. Да, я тоже так решил – любовь больше не имеет права на существование.

Я ошибся и в этом.

****

Когда произошла Вспышка, я пребывал в затяжной депрессии. Само по себе происшествие было крайне любопытным и шокирующим – а его видеозапись, несмотря на зацензурированные части, стала вирусной сразу же, набрав за первые сутки больше миллиона просмотров. Мне кажется, там и миллиард вскоре был – еще бы, это ведь были концентрированные кровожадность, безумие, зверство… и это было подлинной аномалией даже для нашего свихнутого мира 2023 года.

Вскоре от человечества не осталось камня на камне. Рожки да ножки. Ну, или почти…

А тот вирусный ролик я до сих пор помню – наизусть.

****

Меня зовут Гриша Менаев, и последнее время я стал думать, что мы с Танюшей, да калугинская шайка ублюдков – последние люди на Земле.

Последний месяц на нашем северном пути мы не встретили ни единого человека. И это радовало. Я всегда умел находить плюсы в безлюдности – как изначально, пять лет назад, когда Вспышка добралась до моего маленького городка и забрала в небытие всех неприятелей. Еще бы не встречать вас, мои дорогие, лет сто!

Тогда именно так я и выкарабкался из депрессии. Чтобы погрузиться в безысходность постапокалипсиса. Насколько хорош был этот обмен?

Одиночество, конечно, не было моим приоритетом. Наоборот, мои планы включали в себя много-много девушек. Хотели бы вы стать Адамом, получившим сотню Евочек для восстановления рода человеческого? То-то же. Но, как часто наши мечты сбываются? Увы…

Глава 1. У каждой истории есть несколько начал

Возможно, было бы в чем-то правильным начать эту историю с того, как я лежу на горе трупов в сыром подземелье – искалеченный и умирающий. И тем самым сразу перейти к финалу – ведь для моего рассказа он основополагающий. А если, все же, начать с самого начала – с самой первой Вспышки, изменившей мир? Я не уверен… а потому просто начну с того пути, который наиболее молниеносно приведет нас к смертельной кульминации. С того самого шоссе, по которому я устало тащился вместе с ублюдками посреди промозглого апреля 2028 года. В тот самый город, в котором все началось. Межник.

Оледеневшее дорожное полотно. Туман. Капли дождя падают с мрачного неба и, кажется, замерзают еще в воздухе. Справа и слева от трассы едва различимы черные остовы деревьев на выгоревших холмах. В густой мгле не видны даже высотные горные конусы, но я знаю – они там, в сотне километров на юге.

Чертов сапог так натер левую пятку, что боль невыносима, и каждый шаг приходится ее превозмогать. Кроме того, я сильно хочу есть, и адски замерз. От тяжелого рюкзака на спине уже давно ноет в шее и грудине. Но, можно сказать, что я к этому привык. Поэтому продолжаю упорно, из последних сил идти вперед, как груженый осел.

Наконец, мы достигли города. Прямо на краю видимости показался покосившийся знак «Добро пожаловать в Межник – ворота Горноречья». Краска на нем облупилась, под ней виден ржавый металл. Еще чуть-чуть, и мы стоим у основания большого арочного моста, беспорядочно перегороженного машинами. Здесь был импровизированный блокпост: мешки с песком, остроконечные «ежи» из сосновых кольев, валяются деревянные и пластмассовые ящики, лопаты, несколько съеденных ржавчиной винтовок.

На обочине лежит перевернутый школьный автобус. На одном из окон висит выцвевший Копатыч из Смешариков. Удивительно понимать, что игрушечный медведь висит здесь не первый год. Не сразу замечаю россыпь костей под ногами. Судя по всему, детские. Их много – черезчур много, я бы сказал. Некоторые скелеты раздерибанены на части, другие – нет. В маленьких черепах зияют отверстия, как от пуль. Вангую, что дети превратились. Они подъехали к мосту инфицированными, или на них напали уже здесь, на блокпосте, и заразили. Хотя, я могу и ошибаться – детей могли просто расстрелять, а животные потом растащили их останки. Вспышка, как вулкан, выплеснула в мир слишком много безумия.

На одном из мешков наполовину в скорлупе стоит пингвин Хетчималс. Он так велик, что режет глаза – я думал, что эти глазастые игрушки делались более миниатюрными. Рядом с антарктической птицей стоит большой коричневый коробок, из которого выглядывают пластмассовые куклы лоллипоп, хэллоу китти и набитые ватой зайцы.

Я щурюсь от дождя и смотрю вверх, на потрепанный билборд, размещенный перед мостом. Там фотография ухоженного бородатого старика с надписью «Александр КРАСНОВ – твой ЧЕСТНЫЙ губернатор. Сделай ПРАВИЛЬНЫЙ выбор!», а внизу шрифтом поменьше «Выборы губернатора – 2023». Рядом приостановилась Танюша и тоже всматривается, пытаясь прочесть, шевелит губами и, наконец, говорит:

– Я думаю, что никогда не забуду последний год. Сколько мне тогда было?

– Девять, – отвечаю я, выпуская сигаретным дым колечком. – Тебе тогда было девять – ты закончила 4-й класс.

Ублюдки бросаются к ржавым машинам и роются в них. Я знаю, что шансы найти что-то полезное – ничтожные. Но все равно участвую в старательстве, вскрывая багажники Кракобоем.

Наш главный, Толик Калугин, сухопарый белобрысый тип с маленькой головой, в очках, в широких черных джинсах и в буро-зеленой брезентовой куртке с капюшоном, требует держаться кучно, и не сильно задерживаться, у нас нет на это времени. Он мне чем-то похож на смешного супермена-кузнечика. Особенно, когда он стоит вот так – скрестив ноги.

Сильвестр Латышев, этот черножопый садист, смотрит на меня. На нем хирургическая маска, на которой он вчера нарисовал красным маркером череп – как символ… не знаю чего… уебанства?

– Эй, поди сюда!

Я игнорирую его, вскрывая дверь и заглядывая в салон полуразрушенного авто из китайского металла.

– Эй, Гитлер? Я кому сказал?!

– Что? Ты мне? Селя, я не догоняю, что ты бурчишь под нос. Ты намордник зажевал? Так вытащи его изо рта.

Я ненавижу его, поэтому легко завожусь. А Латышев каждый раз сходит пеной, когда я так дерзок, а тем более, когда называю его Селей – он требует, чтоб его называли только полным именем. А сейчас, кажется, от ярости задвигалось даже слово «Спорт» на его раритетной шапке петушке.

– Иди сюда, гандон, я с тебя шкуру спущу! За метлой следи! Эй?!

С одной стороны, я уже привык к его угрозам. С другой – Латышев вполне может сделать то, что обещает. Садист, насильник и каннибал. Хотя он меня, все же, побаивается. Однажды он меня отмутузил до полусмерти. И получил заостренную вилку в плечо. Теперь Сильвестр знает, на что я способен. И видать, ему не особо хочется повторения. Не скажу, что не боюсь его – боюсь до усрачки, но с такими скотами приходится преодолевать страх. Каждый день – борьба со страхом, а иначе – никак. Каждый день – превентивное напоминание Латышу, что я не одержим моралью, и с удовольствием перережу ему горло глухой ночью. И сейчас я демонстративно показываю ему кукиш, отворачиваюсь и ухожу в другую сторону, а вслед мне несется аккомпаненмент проклятий и оскорблений: «Гитлер! Гриша, твою мать! Менаев, я тебя разделаю, как собаку!».

По колее от довольно свежих следов я иду к джипу, возле которого копошится Саня Щербинин. Здесь проехала машина – совсем недавно, и это меня напрягает. Прохожу мимо Марины, худой девушки с кривыми ногами, которую иногда трахаю. Она стоит у коробки с игрушками, и с идиотской улыбкой рассматривает найденную куклу «Монстер Хай» – Дракулауру, что-то бормочет под нос тонким гундосым голоском, похожим на мышиный писк.

Танюша стоит рядом с ней, с любопытством заглядывая в коробок. Она моя сестра, ей скоро 15, и Вспышка отняла у нее детство. Или наоборот, законсервировала. Танюша настолько чахлая и худосочная, что ей от силы дашь 12. Умственно она тоже не блещет – так как считает меня умным, и даже мудрым. В некотором роде это стало моей тюрьмой – по каким-то странным психическим законам я вынужден соответствовать ее ожиданиям, хотя я вообще-то хочу делать глупости – и нередко делаю их. Но часто и сдерживаюсь. Доверие – обязывает, будь оно неладно!

Пока что пусть Танюша тут постоит.

Слева от Щербинина валяется коробок с обувью – вот это уже что-то. Там разные размеры только одной модели: черные, стильные ботинки, на подошве красивый рисунок протектора в виде ящерицы, виляющей хвостом. Просто чудесные. Правда, размеров подходящих нет – или маленький 39-й, или большие – 43-44. Я хочу найти хоть что-то подходящее, роюсь в коробке, когда Калугин громко требует заканчивать. Еще светло, но скоро стемнеет. Хотя, мне кажется, Толю также напрягают следы от недавно уехавшей машины. Я замечаю рядом с коробком чьи-то следы – не мои, и не Щербинина. Кто-то тоже искал обновку.

Наконец, счастье – я нахожу 40-й размер, он хоть немного и давит, но в перспективе должен быстро разноситься – здесь кожа эластичная, тянется на носке. Ноги должны быть в тепле – это то, что я понял к своим 25 годам. Калугин напоминает, что у нас осталось минут 5-10. Готлиб подозрительно выглядывает из клетки – он выглядит обеспокоенным, как будто тоже не любит темноту. Хотя, скорее всего, это моя фантазия. Ну, как распознать эмоции на крысиной морде?

Ублюдки устали искать полезное и годящееся, замедлив свои движения с целью экономии энергии. Они находят много вещей, напоминающих об ушедшей жизни, но почти ничего, что могло бы пригодиться. Вот, правда, сумасшедшая Лариса, наряженная в шикарную норковую шубу и комнатные тапки-собаки, с триумфальным визгом обнаруживает в одном из автомобилей дешевый батончик, разворачивает и съедает остатки конфетной массы вместе с червями. Это было бы жутко, если бы не было так обыденно.

Когда я прохожу мимо, Лара вытягивает палец в мою сторону, привычно бормоча какую-то ахинею, из которой мне удается разобрать только: «ковчег рядом» и «бог не знает о тебе». Как я, бля, рад! – хохочу я, и заглядываю вниз, в овраг под мостом. И даже не сразу верю в свою удачу. Там что-то есть.

Я не разбираюсь в военной технике, поэтому трудно сказать, что это. Похоже на БМП – боевую машину пехоты. Оно стоит наискосок, наехав на большую иву, и прижав дерево к горизонту. Есть шансы, что там будет либо оружие, либо сухпайки, либо аптечка.

Я нахожу глазами тропинку, ведущую под мост, и лезу к этому чуду национального военторга, хотя там может быть и болото, и ловушка… Внизу все еще лежит снег, и идти тяжелей.

По большей части я либо скольжу по ледяной корке, либо проваливаюсь под нее. Я почти добрался к военной машине, когда увидел, что следом идет Танюша – она всегда как повторюха, лучше бы осталась наверху.

Я карабкаюсь на камуфлированный стальной корпус и вижу, что над ним торчит маленький человеческий череп – он надет на саперную лопатку, вставленную в щель люка. Юмористы, гля…

Открыть люк не получается, и верный Кракобой не помогает.

Вдруг слышится приглушенное урчание. Успеваю пересрать – хотя это никак не может быть трескун. И действительно, из тумана появляется животное – то ли волк, то ли одичавшая собака. Викрамова срань! Тихо окликаю сестру, почти добравшуюся ко мне. Вижу, что к первой собаке присоединилось еще две. И они резво бегут по снежному настилу, хотя их лапы и разъезжаются на гололеде. Танюша видит их, проваливается в снег и тормозит. Она паникует.

– Не беги, перекатывайся! – кричу ей.

Но Таня увязла в трех метрах от бронетранспортера. Собаки рядом. Внутри все холодеет, я пытаюсь вытащить лопату из щели и кричу на животных. Они притормозили, и снова рванули. Сверху глядит Латышев – мудло выжидает, что произойдет, но не помогает. И я знаю, почему – учитывая его людоедские замашки.

Первая псина уже подскочила к сестре и пытается ухватить ее. Танюша испугана, но молчит, она приучена к тишине. У нее – приступ, она задыхается и сопит, снимает рюкзак и ищет что-то, отбиваясь ногами.

Я мешкаю – в накатившем ощущении безысходности и предрешенности. Лишь спустя какие-то мгновения, я прекращаю дергать лопату, кидаю в собак детский череп, и по носу бронемашины съезжаю на снег, проваливаюсь, вылезаю и ползу к Тане. Она задыхается. Псина хватает меня за рукав – но рука предусмотрительно обмотана толстым картоном. Зато я попадаю по собаке, и проламливаю ей голову. Мозги расплескиваются, как жижа, а я подхватываю подыхающее животное и изо всех сил швыряю в других собак, ползу вслед и успеваю врезать Кракобоем еще одной псине по лапе. Та скулит, отскакивает, но не далеко. Я достаю Танюшин рюкзак и шарю в нем, понимая, что нужно. Твари выжидающе кружат. Поняли, что мы опасны. Затем одна из них начинает рвать погибшего сородича.

Внезапно я глохну – ББАХ! Вторая собака падает замертво. Я поднимаю голову и вижу Калугина на мосту, с ружьем. Господь Бог, наконец-то. Третье животное нехотя, но быстро убегает в ближний лесок. Я нахожу пшикалку и даю Танюше, которая судорожным движением прижимает ее ко рту – но там осталось совсем мало, хватает на один впрыск.

Я замечаю рваную штанину на Таниных джинсах – она укушена, и это проблема. Нужен антибиотик. Я обнимаю ее и успокаиваю, хотя сам подрагиваю. Сверху спускаются ублюдки. Марина сочувствующе поглядывает – она считает, что близка с нашей семьей. Пусть считает, пока это выгодно. Сам я прекрасно помню, что ничего ей не обещал – хоть слова и не имеют веса, я не люблю врать лишний раз.

Мужики рады, они забирают туши животных, чтоб позже съесть. Калугин похлопал меня по плечу, но не спросил, как дела. Никто не хочет помогать другим людям. Время такое. Латыш остыл, он доволен нежданными трофеями, и шутит, что в этот раз мне повезло – есть мясо получше, чем мои сухожилия. Я отвечаю ему средним пальцем.

Я помогаю Танюше и вместе мы поднимаемся обратно на шоссе.

– Ужин есть, пора прятаться, – Калугин ухмыляется. – Пошли, ублюдушки?!

И мы идем по мосту в мертвый город, обходя баррикады из автомобилей, и радостно улюлюкая. Как мало иногда людям нужно для счастья…

Щербинин не может стерпеть, и сразу отрезает у псины ухо – часть своей доли. Он его прижигает газовой горелкой (он всегда держит баллончик под рукой) и торопливо кладет в рот. Я иду рядом, и слышу, как под его зубами хрустит ушной хрящ. Мерзко. Но Саня доволен, он напевает, по-идиотски ухмыляясь: «Помельче порежу бульдога иль колли. Не знаю, ты любишь ли? Но будет прикольно. Обычно не знаешь, что будет на ужин. В меню, по секрету – собачьи котлеты…»

Я их ненавижу, и с удовольствием представляю, как однажды всех убью. Тогда говна на земном шаре станет еще меньше, но меня это не должно беспокоить. Последнее время мы вообще не встречаем выживших. Скоро совсем никого не останется.

Правда, сейчас есть более насущная проблема – Танюше нужен антибиотик и нитроглицерин. На ней лица нет. Конечно, она сама по себе бледная и худосочная… Последствия болезни и голодных лет. Хотя мы все измучены и вымотаны, естественно… Все эти годы я понимал, что наша участь предопределена. И смирился с этим. Но неужели ее время истекло именно сейчас?

Я надеялся, что в этом городе смогу разжиться всем необходимым. Этот день был не хуже, чем все остальные. Откуда же я мог знать, с чем там доведется столкнуться? Это ведь вы – новые люди – такие умные: преодолели две тыщи световых лет, и достигли созвездия Дракона… а я – обычный выродок, убивающий ради выживания, и насилующий, чтоб сохранить здравомыслие.

****

Он скоро будет здесь, он – совсем близко… ДАЖЕ НЕ ВЕРИТСЯ! – одна и та же мысль стучала набатом в висках, и Крылова застыла, не в силах оторвать взгляд от пожелтевшего фото, приклеенного к очередной морозильной камере. Мальчик делает селфи вместе с улыбающимися родителями на фоне аквапарка. Белокурый, со смешинками в глазах, он был счастлив в этот момент так, как больше никогда не будет… и никто не будет – все следующие пять лет. Ученая знала, как выглядит счастье, и знала, что распознать его можно лишь спустя время. Фотография – это все, что осталось и от того веселого пацаненка, и от того беззаботного времени.

– Елена Ивановна, работаем?! – Антонов, ее лаборант, был взвинчен – необходимость работать всегда его раздражала, вдобавок он замерз. – Вы здесь каждый раз становитесь, как вкопанная… не налюбуетесь никак. Может, хватит уже прохлаждаться?!

Виварий действительно был жутко холодным местом – при температуре минус 30 даже утепленный защитный костюм, выглядящий со стороны как скафандр для выхода в открытый космос, не согревал – по телу то и дело пробегала дрожь.

Бывший морг в подземельях военного лазарета, превращенный в рефрижератор. Ее изобретение для контроля активности подопытных. Она оглядела морозильные камеры – на каждой было что-то… вот брелок для ключей в виде кроличьей лапки, вот – обручальное кольцо, а там дальше – пластиковая паспортная карта. Но только на одной камере было полноценное фото. Лена вздохнула, отстраняясь, и лаборант поспешно, с радостью, выкатил стеллаж.

В камере было что-то небольшое, накрытое брезентом. Это было лишним, но девушка подняла покрывало. Оттуда таращились сумасшедшие оранжевые глаза. Объект «Виктор». Мальчуган с фотографии, совершенно не похожий на себя пятилетней давности.

Хищник еще был одурманен, но уже недостаточно – в его глазах появились признаки голода.

Артур в пути, спасение уже близко. Скоро все изменится… и прощай, гребаный INVITIS! Хоть бы Артур оказался прав… воодушевленно думала она, фотографируя ребенка для отчета.

Антонов уже держал наготове шприц-пистолет. Мороз, цепи, слоновьи дозы седативных и миорелаксантов – все, чтобы максимально обезопасить научные изыскания. Надо бы увеличить дозы, решила ученая, если муж проведает, что морфы просыпаются – он их убьет…

Она склонилась над Виктором, когда из предбанника донесся грохот закрывающегося входного люка. От неожиданности девушка дернулась, почувствовав в спине спазм от испуга. Она едва удержала фотоаппарат…

– Зараза! – выругалась она – именно сейчас в виварии никого не ждали.

Неужели Артур уже здесь? Лекарство – здесь?! Нет, не может быть…

Снова раздался грохот – не такой сильный, но ближе. Похожий на настойчивый, торопливый стук. Так тарабанят в дверь, чтоб быстрее открыли.

В ухе ожил наушник и прозвенел голосом ассистентки: «Елена Ивановна!».

– Что?! Зоя, кого ты пропустила? Кому там невтерпежь?!

Крылова разозлилась – волнение от предстоящего заставляло ее нервничать.

«Это важно! Там какое-то ЧП! Это Крез!», – не говорила – шумно выдыхала в ухо помощница.

Нет, не Артур… а тогда что? Что может быть важнее Артура и Ковчега?! Ученая поняла, что сумасшедший стук доносится от окошка-иллюминатора, и подошла – но в заиндевевшем стекле почти ничего не было видно. Сзади Антонов решился сам ввести препарат мальчику – голова морфа, уже начавшая дергаться, замерла, а вены побледнели – скоро отключится.

Крылова присмотрелась к окошку, и заметила среди изморози длинные седые бакенбарды коллеги-иммунолога – он тоже ее увидел, что-то закричал и стал жестикулировать. Тогда она протерла иней салфеткой, а Крез приложил к стеклу блокнотный листок с огромными словами: «СВЯЗЬ ПРОПАЛА». А затем – еще один лист с другой надписью: «ОН ИСЧЕЗ С РАДАРОВ».

– Что значит – связь пропала? В смысле – исчез?! – Лена растерянно смотрела на Креза через быстро запотевающее окно. – Это шутка такая? – пальцы утратили цепкость, и в этот раз фотоаппарат все же выскользнул, рухнул на покрытую изморозью метлахскую плитку, разлетевшись вдребезги.

****

Черный внедорожник подъехал к догорающим самолетным обломкам посреди сумрачного леса, и с визгом затормозил. Тощий ворон, сидевший на сосне, сощурился от света фар и нехотя улетел, тяжело маша ободранными крыльями.

Из машины вышли мужчины в темных монашеских плащах; на каждом висела цепь с подвеской – золотой треугольник с заключенным в него лучистым глазом. Лица под капюшонами были скрыты плоскими очками ночного видения. Пастырь Арго был единственным, кто вместо крупнокалиберного автомата держал в руках ребристый саквояж.

– Прочесать территорию! – приказал он. – Не тормозим, работаем!

Богобратья разошлись по пожарищу, водитель занял место у пулеметной точки на крыше джипа, а священник прошел к самолету, развалившемуся на две части.

Где-то здесь находится НЕЧТО, грозящее попрать Божий замысел. КОВЧЕГ. Наконец, наша охота закончилась… миссия будет выполнена, воодушевленно подумал пастырь, поочередно доставая из саквояжа дозиметры, и скрупулезно измеряя уровни всех известных видов излучения.

Правда, уже первые полчаса их разочаровали. С усердием голодной нечисти они перерыли всю поляну… но пока что Ковчегом и не пахло – лишь до тошноты воняло пластмассой и горелым мясом.

Богобрат Дарий нашел кулон, подтвердивший смерть Симона. Царствие Небесное – жаль его, поистине, но каждый синдик, участвующий в Священном мероприятии, знал, на что подписался. «Не щадите живота своего», – приказал им Тринадцатый перед тем, как Симон внедрился в окружение майора Мчатряна.

Но где Ковчег? И что это, ради Сурового Бога?! Как это выглядит, в конце-то концов? Озадаченно, уже даже встревоженно подумал Арго. Дьявол! Никто из нас не знает, что такое этот проклятый Ковчег!

Священник вдруг прикрыл глаза и сосчитал трижды до десяти, сопровождая это особым дыхательным ритмом. Все будет хорошо – ведь все под контролем. Миссия идет так, как надо. Синдики обязательно найдут Ковчег – они узнают его, как только наткнутся… не зря они лучшие из лучших, элита Божьего промысла…

И будто в ответ на нехитрую молитву-заклинание Добрый Господин даровал им удачу. Синдик Гермес, щуплый и скандальный, а потому мало кем любимый, расслышал слабый стон вдруг очнувшегося пассажира. Выживший?!

Судя по всему, он изначально был в хвосте самолета, и его выбросило ударом от столкновения с землей немного в сторону. Один из ученых, наверное. Среднего возраста, длинноволосый, с узкими скулами и воспаленными мутными глазами. Ему повезло, что он не составил компанию своим попутчикам, которые превратились в обугленные крабовые палочки, и все же – он был обречен.

Гермес подтащил пассажира с удивительной проворностью – юноша полностью оправдывал дарованное ему имя: посланник божьей воли… а сейчас даже – проводник умерших в загробный мир. Он многого достигнет… если его не сгубит гордыня, подумал пастырь. Гермесу всего 19, а как он упорен в достижении целей… каждый раз выкладывается на все сто и даже двести… словно от результата зависит сама его жизнь.

– Где Ковчег?! – Арго боялся, что ученый не успеет принести пользу.

Тот не понял вопроса.

– Ковчег? Где он?! У вас был Ковчег. Где он?! – повторял священник раз за разом, чеканя каждое слово.

Видя, что умирающий пребывает в шоке, он махнул Гермесу, и тот сделал пассажиру укол в бедро. Через несколько секунд затуманенные глаза прояснились.

– Помогите! – прошептал он, воздух со свистом вырвался из легких.

– Диявольская блудница! – выругался пастырь. – ГДЕ КОВЧЕГ?!

Ученый чуть подумал, при этом, казалось, что его умственные силы балансировали на пределе своих возможностей.

– Я не знаю, что это. Вы поможете мне?

– Майор Мчатрян нашел Ковчег. Вы летели с ним. Где Артур Мчатрян? Где Ковчег?!

Казалось, что пассажир что-то понял.

– Я не знаю ничего об этом. Майор спрыгнул. С парашютом. Его здесь нет.

– А вы?

– Парашюты были испорчены. Порезаны. Было опасно.

– А Ковчег?

– Не знаю. У майора был красный дипломат… – мужчина закашлялся, а затем вырвал кровью. Силы его оставили, глаза закатились, обнажив голубоватые белки.

Гермес выразительно посмотрел на пастыря.

– Большего мы не узнаем. Он труп.

Арго кивнул, он выглядел расстроенным.

– Согласен. Упокой его душу, Добрый Господин…

Гермес схватил умирающего в охапку и оттащил обратно к обломкам. Как сумасшедший, почувствовавший гибель, тот задергался, пытаясь освободиться. Но оперативник оказался жилистым и сильным, несмотря на видимую субтильность, он легко приподнял мужчину и швырнул к самолетному крылу. Шею синдика стянуло – как заарканенного жеребца. Некоторые покойники цепляются за жизнь крепко… и безуспешно.

Гермес пристрелил ученого, после чего вместе с богобратьями сжег огнеметами все трупы.

– Мы упустили Ковчег, – пастырь нервно переминал пальцы. – И Мчатрян исчез. Коллегия обвинит нас.

– Святые небеса! Но это ведь не наш промах! – не согласился Гермес, уже обтрусившись от пепельных хлопьев, и методично вытирая запачканные ботинки. – Виноват Буревестник.

– Приор первым нас и обвинит.

– Если бы он работал лучше, то и мы не опростоволосились бы, – юноша нахмурился, увидев царапину на новом ботинке. – Почему мы до сих пор не имеем понятия, что это такое – Ковчег? Как нам работать вслепую?!

– Гермес, довольно! Даже не вздумай обвинять приора в чем-либо! НИКОГДА! Ты слышишь?! – пастырь побагровел. – Ты не представляешь, на что способна Коллегия! У приоров – власть, а она ожесточает.

Парень просто не любит Буревестника… он винит его в смерти брата Сергея… Арго взял себя в руки – кто-то должен оставаться хладнокровным.

– Ну же, прекрати… – он примирительно положил руку на плечо синдика. – Мне жаль твоего брата. Но мы должны сконцентрироваться и найти Ковчег. Как можно скорее. Если он попадет не в те руки…

– Обязательно найдем! – Гермес вдруг встряхнулся и заулыбался ровными красивыми зубами. – Ничто не может противостоять промыслу Божьему.

Синдик почувствовал, что с шеей что-то не так. Нащупал цепочку и обнаружил, что подвеска исчезла. Покойник сорвал кулон Всевидящего ока! Он посмотрел в пламя, и понял, что его не найти – по крайней мере сейчас. Это было нехорошо, но пока что придется позабыть о нем.

Арго уже направился к машине. Вслед за ним сели все остальные. Последним был Птолемей, запустивший в небо беспилотник. Черная туша внедорожника взрыла колесами грунт и выехала. Дрон парил сверху и выдавал себя лишь маленьким красным огоньком.

Ковчег должен быть совсем рядом. Скоро мы его найдем. Мы – орудие Сурового Бога, и Апокалипсис не остановить. Таков промысел Божий, с надеждой подумал пастырь.

Вскоре на поляну вернулся ворон, желающий поживиться горелым мясом. Он, как завороженный, смотрел на пламя, лишь единожды посмотрев на место, где стояла машина. Среди множества следов на подмерзшей апрельской грязи остались отпечатки с силуэтом саламандры – следы от новой обуви Гермеса, накануне раздобытой им на заброшенном блокпосте.

****

Только страх вынудил Артура Мчатряна спрыгнуть с дырявым парашютом. А тем более, с низкой высоты, с собакой и кейсом. Но благодаря этому он выжил – огненное зарево от крушения самолета в мертвом лесу на севере подтверждало правильность его решения.

Фактически, я счастливчик. Друзья и коллеги погибли, а я выжил, чтоб стать новым прометеем. Это – маленькая жертва, учитывая важность моего открытия, констатировал майор. К сожалению, естественным последствием такого приземления стала травмированная нога, хотя могло быть намного хуже. В первое время он от боли даже не удержал собаку, и она убежала. Когда Мчатрян пришел в себя и приподнялся, он увидел собачьи следы, ведущие на юг – туда, где темнела громада заброшенного города.

У него не было ни рации, ни ракетницы. И даже если бы были, он не был уверен, что можно было бы ими воспользоваться. Не то время, и не то место, чтоб расслабиться и терпеливо ждать подмогу. И все же он надеялся, что Лена сможет его найти до того, как он умрет и унесет свой секрет в могилу. В действительности, только сейчас он осознал, насколько мало ей сказал… но у него есть оправдание – как он и подозревал, среди них оказался саботажник.

До Нового Илиона было не так уж и далеко, но он даже не рассматривал этот вариант. Больше 20 часов пешком, по весеннему бездорожью Горноречья, с подвернутой ногой, с преследователями на хвосте – его шансы были мизерными. Поэтому он решил, что в первую очередь нужно найти собаку, и пережить ночь. Нужно убежище.

Мчатрян сжал ручку красного дипломата, достал пистолет и пошел к городу через огромное чернеющее поле, усеянное военной техникой. Нога ужасно болела, а идти нужно было не меньше трех километров. И все же он упорно ковылял дальше – среди танков, бронетехники и пожарных машин. То тут, то там он видел раскрытые дверцы и люки, которые поскрипывали от ветра. Кажется, здесь произошло сражение. Давным-давно, правда. Пролетела черная тень и устремилась на юг. Летучая мышь. И больше никаких животных.

Периодически Мчатрян проходил через участки, где еще лежал снег – и тогда он подозрительно хрустел под ногами. В одном месте сапог провалился и застрял – опираясь на больную левую ногу, майор с трудом вытащил сапог, но не один, а вместе с костяным «мешком» – грудной клеткой с ребрами. Так вот куда все исчезли… как совестливые капитаны древних галеонов, вы остались рядом со своими «кораблями».

Как и все остальные люди. Последний рейд показал – выживших в необъятной стране почти не осталось. Если раньше еще попадались выродки с шатунами, то теперь – никого. Конец человечества близок, как никогда. Но у него есть ответ на это. Конец Света можно отменить.

Скоро стемнеет – нужно быстрее найти собаку. И спрятаться. Время поджимало.

Мчатрян поднял из-под ног попавшуюся корявую дубину и оперся на нее. С этим костылем он пошел к городу намного быстрее.

****

Крылова срочно нуждалась в муже, а он словно испарился. Сумасшедшей кометой она носилась по Новому Илиону, зажигая все вокруг огненно-рыжими волосами. Крез играл роль хвоста для ее небесного тела – ничуть не отставая, что было похвально, учитывая его почтенный возраст.

Полковника Горина не было в кинозале Одеона, армейского клуба, хотя там было полно солдат, неохотно уставившихся на экран с «Кориоланом» в постановке Джози Рурк. Один из любимых видеоспектаклей их командира – но, не их. Краснобородый лейтенант Степан Сидоров, правая рука мужа, активно размахивал конопатыми ручищами, комментируя бой на экране. А на Древе Войны, сваренном давно покойным капитаном Фогелем из автоматов и гильз, привычно на подушке восседал кот-альбинос Оскар. Только из-за болезненного пристрастия кота эта инсталляция до сих пор и стояла в Одеоне – сам Горин давно хотел выбросить груду металлолома, и освободить место под вешалку. Вешалка для полковника была совершенно сакральным элементом.

Ни Степан, ни солдаты не жаловали полковничью жену симпатиями, считая Елену Ивановну стервой и высокомерной выскочкой. Ученая, в принципе, отвечала им взаимностью, поэтому с превеликим удовольствием ретировалась из Одеона. Вот только и в пищеблоке мужа не было – хотя, по словам Сидорова, полковник должен был проверять, как замариновали мясо для шашлыка. Повариха Акопян, обычно называемая просто Ашотовной, нахмурила кустистые брови при виде расфуфыренной фифы в кожаных леггинсах.

– Илья Андреевич не приходил. Обещал, но не пришел. Сама жду его, – процедила Ашотовна, облокотившись на стол и теребя пальцами длинную черную косу.

Вместе с большинством женского населения Акопян рассматривала Елену Ивановну как вертихвостку, которой не место в Крепости. Крылова пыталась относиться к чужой критике здраво и признавала, что в чем-то женщины Нового Илиона были правы, и в чем-то – ошибались, как часто бывает, когда в чужом глазу видишь соринку, а в своем не замечаешь бревна. Личная жизнь прекрасного пола после Вспышки стала больше похожа на один из этапов гонки на выживание, но традиционно никто не винил себя, находя для своих половых связей миллион оправданий – а вот соперницы получали осуждение по полной программе. А Крылова даже заслужила расширенный бонусный план: она была чужачкой – и по времени появления в Илионе, и по своему духу; ее внешние данные вызывали зависть просто на инстинктивном уровне; и главное – она заарканила самого желанного и важного мужчину в радиусе тысяч километров.

Елена Ивановна осознавала, что является негласным врагом для всех женщин Илиона, но не заморачивалась. Давно прошли те годы, когда она боролась со всем на свете, включая восьмерых приемных родителей, нескольких детдомовских воспитателей-тиранов и бесчисленных сверстников-мудаков. Сейчас главное зло – INVITIS, а главная цель – спасение человечества. Каждого человека – желательно. Все остальное не важно, – пронеслось в ее голове.

Очередная дверь, за которой не было мужа. Блин! Крылова выскочила на площадь, растерянно озираясь, и свет фонарей на мгновение парализовал мозг. Плафоны превратились в раскачивающиеся детские головы, источающие ярко-оранжевое свечение. С фермы донеслись истошные вопли мартовских котов, напомнившие ей крики младенцев в роддоме перед тем, как их разорвали монстры. Двери заскрипели, как синхронизированная трещотка сотень кракловских хоботков. Огоньки вспыхнули красными лазерными указками на снайперских винтовках…

– Елена Ивановна! ЕЛЕНА ИВАНОВНА?! – запыханный голос настойчиво выдергивал ее из жутких воспоминаний…

Она пришла в себя и осознала, что ноги сами принесли ее на противоположную сторону площади – к Кубу. Это было черное здание соответствующей формы, обшитое железом, и являющееся штабом, фактически, главным зданием Илиона, его глазами, ушами и даже «руками». Центр оперативного управления, ощетиненный десятками антенн, нашпигованный электроникой, оружием и хранилищами. В Кубе всегда по ночам кто-то дежурил.

– Лена, ты куда? Ты в порядке?

Она узнала и силуэт, и хриплый баритон мужа, смешанный с шумными выдохами – Илья курил в компании с капитаном Шпигиным. Это огоньки от их подкуренных сигарет напомнили ей лазерные прицелы… Рядом стоял запыхавшийся Крез – за начальницей пришлось бежать.

Конечно, рядом с мужем все представители сильного пола терялись – и это было применимо не только к капитану или старому ученому. Полковник Горин был высоким, атлетичным мужчиной не старше 50, но выглядел он так, что легко дал бы фору и соперникам помоложе. На лысой выбритой голове гордо красовался римский профиль. Гибрид Брюса Уиллиса и Дуэйна Джонсона Скалы. Мужчина фетиш. Правда, сейчас Лена уже не считала, что схватила удачу за хвост – как в 26-м. Их супружеские отношения давно пошли трещинами, и чаша эта если и была наполнена, то лишь болью и разочарованиями.

Горин сделал затяжку, и вспыхнувший кончик сигареты осветил его губы. Раньше они сводили ее с ума, теперь же губы мужа вызвали лишь воспоминание, как он неделю назад поздравил ее с днем рождения. Илья поднял жену в воздух, удерживая ягодицы огромными ручищами, и вошел внутрь – грубо, как матрос в карибском порту. Его полные губы пожирали Лену, сделав уши и волосы мокрыми от слюны – хоть бери и выкручивай. На кухне до сих пор валяются сковородки и половники, сорванные со стены, куда он вдавил ее…

Это был примитивный секс с идеальным самцом, и в то же время – с грубым, раздражительным человеком, не контролировавшим свою агрессивность. Она кончила, но было больно, а внутри, кроме семени, остался неприятный осадок, как после унизительного изнасилования. Забудь! Нафиг! Он нужен тебе!

– С Артуром случилось что-то нехорошее. Илья, нужно срочно отправить за ним вертолет!

– Стой-стой… да погодь! – оборвал ее Горин. – Я знаю, что самолет Мчатряна пропал с радаров. Но рано вставать на дыбы – прошло-то минут десять.

– 50 минут, – вклинился Шпигин, взглянув на часы, но сразу же умолк, встретившись с раздраженным взглядом командира.

– Мы должны вылететь на его поиски! – настаивала Крылова, терроризируя на запястье браслет из ярких резинок.

– Где и как мы будем искать его посреди ночи?! – голос Горина возрос, но лицо сохраняло невозмутимость. – Я не буду рисковать своими людьми. Самое раньшее, когда сможем вылететь – за час до рассвета. Часов в 5-6. Если у Мчатряна проблемы – пусть свяжется с нами.

– Босс, там же Паркер передал, что спутник засек вспышку с огнем, – снова влез Шпигин, заискивающе заглядывая в глаза полковника. – Пламя от упавшего самолета, вроде. Я думал, что мы полетим…

Стив Паркер с форта Джефферсон, их давний друг, всегда помогавший с данными американских спутников. Горин метнул сердитый взгляд на капитана, и тот заткнулся, пока командир недовольно качал головой. Несомненно, это кошмар, если поблизости бродит маньяк с зениткой, сбивающий самолеты… но сейчас он не был готов уступить своей жене.

– Дорогая моя, ты же такая умная… – он сплюнул табак. – Неужели ты веришь во всю эту хрень под названием «ковчег»? Это что – корабль? Что за бред, елки-палки?!

Действительно, Крылова не знала, что такое Ковчег, но она верила Артуру. В голове снова прозвучали его утренние слова: «Я назвал его Ковчегом. Символически, конечно. Он необыкновенный, ты увидишь. Лена, с его помощью мы спасем человечество». Нет уж, мы обязаны лететь!

– Илья, нам нужно это! А Ковчег – это вместилище, в первую очередь. Что конкретно – я не знаю. Но, скорее всего, это лекарство. Чтобы это ни было, нам без него – крышка! Ледники тают – теперь и Колонии под угрозой. Нам срочно нужно это… хоть что-то…

– Вместилище-хренилище, – он с ухмылкой передразнил жену и ущипнул за задницу. А у нее от злости даже скулы свело.

– Илья, как ты уже достал! Если сейчас же не отправишь вертолет, то завтра я сама улечу. И ты меня больше не увидишь, – прошипела она. – Серьезно. Артур нашел способ победить фуремию – а ты думаешь… я даже не знаю, о чем ты думаешь? О своих осириях? О герберах? Или о Гамлете?

Она развернулась, чтоб уйти, но муж схватил ее за плечи и с силой прижал. Его наглый рот смял ее губы. Возмущение, злость и отчаяние смешались воедино – и она укусила его. Больше от неожиданности, чем от боли, Горин вскрикнул и отскочил.

Он покраснел от обиды, злости и унижения. В один широкий шаг достиг жены и врезал пощечину. Вряд ли он хотел бить сильно, но тяжелая мужская ладонь звонко опрокинула хрупкую девушку. Нижняя губа вспыхнула болью, едва сдерживая автоматический поток слез, Лена прикрыла ладонью окровавленный рот. Тяжело дыша, полковник всех оглядел.

– Нашу маленькую ссору, наверное, будет правильней оставить между нами. Моя супруга бывает не сдержана, что иногда имеет последствия. Я уверен, что с возрастом это пройдет.

Шпигин кивнул, Крез уставился в пол, а Крылова смерила мужа презрительным взглядом.

– Я вылечу с командой через час, – он уже испытывал досаду из-за произошедшего, хотя себя виноватым не считал. – Это в сотне километров от нас, возле Межника. Если ты летишь с нами – умерь свой пыл и успокойся. Мне не нужна на борту истеричка.

Все ушли, а Крылова застыла под дверью Куба. Межник? Теоретически где-то там сейчас находился Мчатрян и его Ковчег. Лишь бы он не погиб… лишь бы он дождался ее…

****

Мне приснилось, что мама жива, и пришла домой. Она очень красивая и нарядная – праздновала день рождения на работе. По тротуару стучат ее каблуки, ветерок колышет платье, а водители оглядываются на Ольгу Петровну из своих машин. Мама счастлива, как тогда, когда отец еще был преуспевающим редактором местной газеты, у нас была шикарная квартира в центре, «ниссан» в рассрочку, а фамилия «Менаев» еще не была подвергнута остракизму.

Она входит во двор и кашляет, будто поперхнулась. И, что странно, кашель не прекращается. Стук каблуков сменяется шорканьем. Внутри дома какой-то парень подскакивает к двери и закрывает ее на замок и засов. Мама дергает за ручку, стучит, но парень стоит и не шелохнется. Мама бьет в дверь изо всех сил, кричит и плачет, просить дать ей увидеть детей – но парень неумолим.

Я возмущен. Я хочу подойти и набить рожу этому наглецу. Но не могу этого сделать. Я вынужден бесконечно долго смотреть, как страдает моя мама.

Я хочу хотя бы посмотреть на него, но не вижу его лица, пока незнакомец не оборачивается на плач внутри дома – это рыдает Танюша, запертая в спальне. Я вижу его лицо, я вижу, как испуган этот парень. У него на глазах слезы, хотя это совсем не оправдывает его поступка.

Я вижу, что этот парень – я.

****

Кошмар вырвал меня из дремоты, и я опять возненавидел себя. А затем понял, почему вообще проснулся – Танюша задыхалась и кашляла на весь спортзал, при этом сотрясались и ее новая серьга, являющаяся, по сути, оторванной головой Дракулауры, и красные брови, непонятно чем нарисованные. Этот противный мейкап с серьгой сотворила Марина, и я уже даже не спорю с ними – этим курицам все равно, что брови словно намазаны менструальной кровью.

Прошло два часа после того, как солнце село, а Калугин торопливо упрятал нас в школу – ближайшее подходящее убежище. Мне так и не удалось найти лекарства для Тани – единственная аптека по пути давно была разграблена. Поэтому я перенервничал и щедро полил сестру отборной руганью из-за глупости, повевшей ее под мост.

Признаюсь честно, с одной стороны я надеялся, что она сможет выдержать, дотерпеть до утра, и тогда я смогу поискать лекарства в других аптеках этого города. Но была и другая сторона – темная, которая упорно нашептывала: так ей и надо, дебилке; ее песенка спета; она уже давно не жилец на этом свете; без нее будет проще и легче…

Не осуждайте меня. В 19 лет столкнуться с пандемическим армагеддоном, имея на шее малолетнюю сестру с проблемным здоровьем… я и так постарался изо всех сил – на славу, это точно. Выжил сам, и дал жить Танюше.

А теперь мои силы иссякли. Каждый день я ждал, что она умрет – или от приступа, или от кракла, или от какого выродка… наступит на гвоздь и скопытает от заражения крови. Она обязана была умереть, у нее не было шансов – я был уверен в этом.

Я уже полностью был готов к ее смерти, и пережил бы это без всяких сантиментов. Но я не был готов стать виновником ее смерти. Ни совесть, ни мама в моих кошмарах – они не простили бы мне такого. А потому я продолжал упорно тащить эту ношу. Нет-нет – не стоит сразу навешивать на меня ярлыки конченого брата. Такое отношение к родственникам было вполне обыденным и нормальным до последних полутора столетий. Цари убивали сыновей, сыновья – их, а матери сливались с детьми в экстазе аристократического инцеста. И больная сестра была бы в те времена наименее важным вопросом. Сбросить в пропасть, и делов-то. Как там кричат? СПААР-ТААА?!

Проклиная всех и вся, я вскакиваю с пенопласта, служащего ложем, и даю Тане аспирин. Она давится им, и рвет. Правда, от аспирина было бы не сильно много толку.

Ее дыхание тяжелое, с хрипами, но кашель немного поутих, и она прилегла. Я положил рядом альбом с собачьей выставки – ей нравится его рассматривать, она всегда успокаивается. Но сейчас Танюша не хочет его листать, видать, ей сильно худо.

– Гриша, только не бросай меня. Ты же знаешь, еще немного, и Колонии, – она бредит, ее обычно живой говор лесной птички превращается в пугающее хрипение. – Не бросай… мама хотела, чтоб мы были вместе…

Манипулирует. Такая мелкая, а давит. И это проклятое обещание… оно преследует меня как злой рок. Я пообещал Танюше довести ее до колоний в Арктике, чтоб она получила врачебную помощь, еще год назад, кажется, как раз в апреле 2027-го, когда мы встретились с Калугиным. Именно тогда, поддавшись ее уговорам, я и согласился присоединиться к путешествию ублюдков.

Сами того не желая, мы привлекли внимание Латышева, который скрупулезно вырезает крестики на пулях. Он приподнимается и поглядывает на Танюшу – его лицо невозмутимо, но это только на первый взгляд. Чтоб вы понимали, с кем я имею дело, я немного копну в его анамнезе.

Латышев – невысокий коренастый мужик лет сорока. Он смуглый и черноволосый, с крупными чертами лица, среди которых затесался длинный крючковатый нос. Он крепкий и сильный, его шея и руки испещрены вздутыми венами, а особенно ноги – они у него постоянно перемотаны эластичными бинтами. Варикоз, кажется. По ночам ноги болят, и тогда он сыпет проклятиями направо и налево. Еще он увлекается рисованием – по большей части, черно-белой графикой. Калугин учился с ним несколько лет в одном классе и говорил, что в детстве Сильвестр ходил на кружок рисования к какому-то известному художнику.

До Вспышки Латышев жил вместе со сварливой матерью, как раз по соседству с Зинаидой Дмитриевной, матерью Калугина. Он был холостым, запуганным охранником в местной тюрьме, любившим издеваться над собаками и кошками. А когда наступил Конец Света, Латыш слетел с катушек – задушил мать и бродил по городу, убивая выживших и насилуя женщин. Первое время он даже создал гарем, пленив несколько особей в подвале – пока не закончилась еда. И тогда он пошел на то, о чем другие боялись и подумать. Сначала он съел всех животных в своем родном мухосранске, а потом – и свой гарем. Он уже подыхал, доедая червей и личинок, когда его нашел Калугин – пожарный с комплексом супермена, вернувшийся за матерью. Зинаиды Дмитриевны уже не было, зато был сосед-одноклассник. Вскоре Сильвестр стал правой рукой Толика в шайке ублюдков. Кажется, именно он и придумал им такое название.

Мне неохота лишний раз пересекаться с Латышевым, но приходится – рядом с ним лежит Калугин. Толик еще не спит, слушая радио и разглядывая карту. Не знаю, что он там слышит в наушниках, возможно, передачу с Новой земли, но сомневаюсь. Они редко подают голос. Скорее всего, он мониторит эфир для выявления таких же выживших радиолюбителей.

– Толя, добрый вечер, – рядом с ним подкуриваю я. – У нас есть нитроглицерин? Вообще, что-нибудь от сердца?

Калугин поднял на меня свои глаза, поправляя очки. Его палец нащупал на приемнике кнопку громкости, и прижал, останавливая белый шум.

– Менаев, если бы было, то я бы уже дал.

– Мало ли. А вдруг ты забыл? Ты же меня недолюбливаешь.

– Нет, не чуди.

– Что, нет? Тогда нужна вылазка. Мужикам делов на пять минут.

Из-под фуфайки выдвинулась немецкая челюсть Феди Сорокина – он из-за нее получил прозвище «Фриц» – так звали всех фашистов в старых советских фильмах. Прислушивается. Латышев ухмыляется, также подслушивая наш разговор. Калугин снял наушники.

– Гриша, никто никуда не выйдет. Это правило, которое мы не нарушаем.

– В жопу правила. У меня сестра умирает. Ей нужны лекарства.

Калугин покачал головой, сжав губы, что на его мимическом языке означало категорический отказ. Латышев встал и с удивительной проворностью оказался рядом – он был так близко, что я рассмотрел на его носу короткие черные волоски, лоснящиеся от жира. Его мелодичный ругательный голос напомнил мне собачий лай.

– Гитлер, ты дебил?! Никто никуда не сдвинется. Если тебе надо – сам иди, – сообщил он.

– Селя, иди на хер! – огрызнулся я. – Я тебе и не предлагаю. Пойдут Щербинин и Сорокин.

Лицо Сильвестра свело судорогой, но его охладил взгляд Калугина. Фриц отрицательно замахал головой, а Щербинина не было – дежурил в фойе у дверей. Толик повторил свою ахинею.

– Мы никуда не ходим ночью. А вот утром ты сможешь обойти хоть все аптеки.

Ожидаемо, этот путь оказался ложным – я понял, что разшевелить этих конченых чертей не удастся. И я направился к Щербинину.

Я нашел Саню у темного окна, где он одновременно дежурил и наслаждался запахами кулинарных изысканий Иваныча и Марии Ивановны, тушивших собачатину неподалеку. В фойе было так темно, что я увидел только огромный силуэт и белки его глаз.

– Саш, нужно найти аптеку. Танюше плохо, она не доживет до рассвета, – я сразу перешел к делу.

– Нужно потерпеть до утра, – зевнул Саня, погладив жидкие серые волосы.

– Мы не видели никаких следов, кроме собачьих, поэтому теоретически там вполне безопасно. Я буду твоим должником, – я заискивающе заглядывал в то место, где были его глаза.

Щербинин ссутулился и заерзал на стуле, шурша пенопластом под задницей. Не доволен.

– А что Толик?

– Как обычно, – я замялся, чтоб зевнуть с ним в унисон. – Поверь, если бы такое было с его женой…

– Не, Гриш – без обид – но придется ждать.

– Саша, я тоже пойду!

Но Щербинин уже демонстративно отвернулся к окну, давая понять, что разговор закончен.

– Сука, ты тоже меня что-нибудь попросишь! – не выдержал я, быстро исчезая в двери.

Я вернулся как раз к новому Таниному приступу, хотя надеялся, что мы протянем до утра – деваться было некуда. Но ее состояние не хотело стабилизироваться – минут 15 она задыхалась, рвала и покрывалась обильным холодным потом. Она посинела и была так слаба, что даже не могла перевернуться. С большой долей вероятности новый приступ станет и последним. Латышев зло выругался – видите ли, мы мешали ему спать. Калугин сделал вид, что ничего не видит и не слышит. Ничего, ребятки, земля круглая, у меня тоже будет шанс отплатить вам такой же монетой.

Я не хотел выходить наружу. Танюша обречена, и я давно это знал. Но должна ли она умереть сейчас? От банального сердечного приступа – стенокардии, или как там оно называется? То, что я чувствую, похоже на совесть. Это мой редкий гость и то, что заставляет людей делать глупости во имя каких-то странных моральных принципов. Внутреннее ощущение добра и зла. У меня мандраж, я остро чувствую свою обреченность – ведь мне придется это сделать.

Танюша блюет и отключается. Лариса вскочила как ужаленная с фуфаек, на которых спала, и прокричала невнятное: «Он рядом! Суровый Боже!». Повторяется вчерашняя история. У нее бешенство матки и это уже всех достало. Даже Готлиб очнулся от своего сна и беспокойно выглядывает из клетки, нервно шлепая хвостом по прутьям. Иваныч и Галина Ивановна бросились успокаивать умалишенную. Лучшего момента не будет, поэтому я сказал Марине, что иду в сортир, и это будет серьезное длительное мероприятие. Я ей почти не соврал.

Для храбрости и чтоб заглушить глас разума, вопящий о моей невероятной глупости, я принял содержимое пузырька с эхинацеей. Хотите научиться разделять добро и зло – нажритесь.

На мне – почти пустой рюкзак и обычная экипировка. Вязаная черная шапка, кожаная куртка и утепленные штаны, толстый картон обмотан на предплечьях и лодыжках. В чехле на правой голени – старый Кракобой. И модные ботинки с ящерками на подошвах.

Я полностью обработал себя аэрозолем от насекомых и с печалью посмотрел на найденную дверь в кабинете трудового обучения. Железная, тяжелая, покрытая ржавчиной.

Страх никуда не делся, но пить больше нельзя – я должен оставаться внимательным. У меня дурное предчувствие, но так было всегда, когда я рисковал. Обыкновенная трусость. Все будет хорошо, если я подготовлюсь, буду собран и осторожен. Так было всегда после Вспышки.

Танюша – обуза. Она раздражает и бесит. Когда-то я прятал от нее найденные сухофрукты, а однажды втихаря слопал шоколадку – там на двоих было мало. Но она моя сестра. Она не сильно близка мне – но ближе никого и нет, я не завожу друзей пачками. Ладно, я сделаю это для нее. Снова. В память о маме. И это будет в последний раз – обещаю самому себе.

Я встряхнул головой, прогоняя тревогу, и с силой надавил на ржавую дверь. Она со скрипом поддалась, и я шагнул вперед, в темный безлюдный город. Волков бояться – в лес не ходить. Надеюсь, что аптека найдется где-нибудь неподалеку. Конечно, тогда я еще не знал, что мне той ночью действительно не следовало выходить. Ублюдки оказались правы.

Глава 2. Чудовища

Нога Мчатряна разболелась, реагируя на каждый пройденный шаг жуткой болью, каждый новый шаг – как выстрел в колено. Еще бы, он уже около двух часов на ногах, и прошел не меньше 5 километров. Уже довольно сильно углубившись в застройку.

Майор давно не гулял по пустынным ночным улицам. Здесь, среди холодных темных домов и их окон – пустых глазниц, которыми смотрел город, его прошиб холодный пот ужаса. Казалось, что город потерял самого себя, сошел с ума и спрятался за ширмами засохших тополей.

Периодически он звал собаку, но ее не было. При этом он вздрагивал при каждом шелесте, при каждом дуновении ветра. Пока что Бог миловал…

Теперь пришло время остановиться. Нога не давала выбора. Он еще брел по прямой широкой улице, опираясь на палку, но уже с надеждой искал взглядом достойное пристанище. Указатель говорил, что это была улица Ленина. Убежище… вот этот дом слишком мрачен, этот – совсем руина, скорее всего, был заброшенным еще до эпидемии. Еще в одном выломана дверь – тоже не годится. Наконец, он услышал стрекот на соседней улице и вбежал в первую же незапертую дверь.

Вернее, две стеклянные двери одна за другой – какой-то офис или магазинчик. Едва он оказался внутри, за окном мелькнула тень. Значит, не показалось. Мчатрян лег на пол и пополз. С одной стороны, ползать в незнакомом месте было небезопасно и неприятно с санитарных соображений, с другой – это минимизировало риск попасться.

Он уперся в шкаф и приподнялся, поглядывая в окно. Стало понятно, что он находится в аптеке. Появилась идея, и он осторожно перерыл ящики. Нашел какой-то флакон и вскрыл его. В нос ударил мощный аромат спирта, трав и химии. Отлично. Он разбрызгал содержимое, заглушая свой запах. Вернулся к двери и подпер ее стулом.

Снаружи снова проскочила тень. Раздался характерный треск – как шипит электричество, но многократно громче и трескучее. Сердце ускорилось, сбивая дыхалку. Мне нельзя умирать! Мчатрян доковылял к занавеске за кассой, скрывающей коридор с рядами кабинетов и чуланов. Он проверил несколько дверей – вот этот кабинет неплох, прочная дверь, диванчик за столом, окошко во внутренний двор. Он заперся на ключ, скорее всего, проторчавший в замочной скважине последние пять лет, и присел. Было жутко, поэтому он обложился пистолетами. Кто бы ни пришел – его рука не дрогнет. Хотя, в душе Артур надеялся, что пронесет – и применять оружие не придется.

Прислушиваясь к происходящему вокруг, он несколько задумался, вспомнив родные горы и поселок, в котором провел детство… теплый аромат свежеиспеченного хлеба, плов с курагой, запахи укропа и мяты. Я обязательно вернусь домой, женюсь, и у меня будет много детей. И я научу их столярному делу, охоте, рыбалке… мечтательно запланировал майор и тут же вернулся к реальности. Но это получится только тогда, когда я сделаю мир безопасней. Поэтому, сейчас я должен пережить ночь, должен найти собаку и доставить Ковчег в Илион.

Мчатрян открыл кейс, присвечивая фонарем. Достал сложенную карту, обнажив под ней старую фотографию с тремя молодыми людьми. Мгновение задержавшись взглядом на фото, он достал и его тоже. После чего уставился на место на карте под названием «Межник».

****

Вы не представляете, как до уссачки страшно ходить по ночам. Даже спустя пять лет к этому невозможно привыкнуть. Каждый вздох ветра, каждый звук, каждое движение в этом готическом городе – наполняло ужасом и поднимало шевелюру на дыбы.

Было скользко, но новые ботинки хорошо цеплялись за поверхность. И не так уж сильно давили – скоро расходятся и будут идеальными.

Я прошел уже около километра, но ни одной аптеки не было. Скрипя душой, я перешел через мост на другой берег. И здесь я столкнулся с этим.

Мерзкое существо выскочило из какой-то щели. Оно рычало и, кажется, пыталось кусаться, но я так был ошарашен, что точно не помню. Я отмахнулся Кракобоем, промазал, но мне удалось отшвырнуть его ногой, задев морду. Чудовище взвигнуло, но остановилось неподалеку, соблюдая дистанцию. Кажется, оно учуяло перегар.

– Ты что, дрянь!? – нарочито грубо спросил я.

Язык заплетался от алкоголя, принятого натощак. Но животное, услышав меня, тотчас успокоилось. Говорят, что собаки побаиваются пьяных людей. А может, оно соскучилось за человеческим голосом.

Даже в темноте было видно, насколько жуткая это собака. Тогда я даже подумал, что это не совсем и собака, а какая-то помесь, мутант, генетический эксперимент. Это нечто больше смахивало на горбатого шакала, или даже на гибрид шакала и козла. И все же это была собака. Скорее всего, даже пес, кобель светлого окраса, крупный и высокий, достигавший 70-80 см в холке, худющий как смерть. Вылитый Цербер – без иных вариантов. И в соответствии с пугающим внешним видом, адский пес имел непропорционально длинные ноги, длиннющий хвост на таком же длинном туловище, и огромные уши со сломанными верхушками.

– Иди к черту, Цербер! – скомандовал я, стараясь победить страх. – Бля! Латыш тебя на кусочки порежет!

Я ковылял, не поворачиваясь к псине спиной. Цербер двинулся вслед за мной. Он еще рычал, но тише, и как будто менее агрессивно. Меня таким не проведешь. Сначала я исподтишка зарядил в него тлеющим окурком – и почти попал. Любопытно было бы наблюдать истерику животного с горящей шерстью. Потом я схватил булыжник на тротуаре и швырнул в него. Промазал, правда. Но дистанция между нами увеличилась метров до шести.

Наверное, было бы правильней убить скотину: и избавиться от опасности, попутно заполучив десяток килограммов мяса. Но я не мог – страшная псина плелась за мной уже вполне мирно, прекратив даже рычать, и едва перебирая ногами от истощения. Мне даже стало ее жалко… но это ни в коем случае не означало, что я был готов взять ее себе, приютить или стать хозяином – как там еще говорят об этом.

Я не любил животных, хотя и ненависти к ним не испытывал. Я считал их источником грязи, микробов и паразитов: глистов, вшей и иже с ними. И вообще, взять пса, это было слишком опасно. Во-первых – собаки не понимают команду «заткнись», и быстро выдадут хозяина лаем. Во-вторых – придется помучиться, чтоб спрятать и себя, и ее: убирая один, и привнося другой, неодушевленный запах. И еще один аргумент против собаки, который я успел сочинить – животное съедят ублюдки, а мне это было противно.

Все это я размыслил, пока не наткнулся на аптеку. Первая дверь открылась простым поворотом ручки, а со второй пришлось повозиться – к ней был приставлен офисный стул. Но несколько нажатий хаотичной амплитуды, и стул отодвинулся, а дверь распахнулась. Я вошел с радостью и надеждой, оставив Цербера снаружи. Луч фонарика прорезал темень, выхватывая прилавок, витрины и шкафы. Это была крупная аптека. Супермаркет среди аптек. Фармацевтический рай.

В воздухе витал сильный запах, характерный для учреждений здравоохранения, на полу была разлита коричневая жидкость – и я напрягся. Вместе с подпертой дверью, было в этом что-то подозрительное. И я на цыпочках отравился к шкафам в дальнем углу.

Порывшись, я нашел нитроглицерин, а также атоксил, пачку просроченного бисопролола и пакет развесной ацетилсалициловой кислоты. Хотя, нет, не все – возле кассы под столом в ящике находилась большая бутыль со спиртом. Продегустировал. Небольшой бонус. А вот антибиотиков нигде не было.

Наконец, я заметил следы на вездесущих лужицах сиропа. Большие, от мужской обуви. Ведут за занавеску. Здесь точно кто-то недавно был. И, возможно, он еще здесь. Шатун? Поговаривали, что в последнее время некоторые личности стали намеренно скитаться по заброшкам, чтоб убить побольше трескунов. Их называли шатунами, и смысл их охоты заключался в погоне за лайками в Даркнете – куда они выставляли вычищенные челюсти монстров. Не знаю, правда ли это – за последние годы я не видел ни намека на существование интернета или одиноких чистильщиков. И все же, лучше уйти, пока не появились проблемы. Или выманить незнакомца, убить, и забрать все ценное. Трудный выбор. Для настоящего мужчины.

В то же время, за ширмой может быть что-то интересное – подсобки с лекарствами или еще что… это меня манило и мешало ретироваться. Я неуверенно заглянул за занавеску, и увидел коридор с множеством дверей. И здесь, как обычно, нерешительность привела к последствиям. Снаружи донесся лай, и я застыл, как был – между прилавком и внутренним коридором. Чертов Цербер, никогда – никакой – собаки! – подумал я, услышав звук повернувшегося ключа в одной из дверей.

Я впрыгнул в шкаф. Мой молот готов ко всему, а сам я покрылся гусиной кожей. И не стоит меня осуждать за мои намерения – если бы вы оказались на моем месте, то… поверьте, вы бы вряд ли оказались на моем месте. Большинство уже мертвы, так что не нужно ля-ля.

Послышались шаги, а затем в щели мелькнул силуэт. Крупный, высокий мужчина. Его правая рука была вытянута – возможно, пистолет. Внезапно он засмеялся, и что-то пробормотал под нос, кажись, уставившись на улицу. И полез в карман, как потом я понял, доставая фонарь.

Я обрушился, как смертоносный Тор. Кракобой задел его плечо, и он вскрикнул от боли. Отпрянул в сторону, и я снова лишь зацепил его. Но это было только прелюдией к настоящему действию. Мое орудие вернулось снизу и погрузилось в область печени. Он завопил и свалился на прилавок.

И тут уже я сглупил. Пока я переворачивал Кракобой острым краем – чтоб нанести реально смертельный удар – незнакомец вскочил, как на пружинах, и мощно врезал мне в челюсть. Я не буду даже предполагать, как он так сумел – никто бы не сумел. Возможно, он жить хотел…

Я чудом не отключился, но все же потерял равновесие и рухнул на соседний шкаф. Десяток коробков, лежавших сверху, с грохотом посыпались на меня. Я однозначно хотел жить не меньше врага, но сил сразу подняться и продолжить сражение не оказалось. Вдобавок, организм среагировал на боль давно забытым способом – мои глаза застлили обильные слезы. Незнакомец же нашел пистолет, уроненный на пол во время моей атаки, и наставил на меня.

– Успокойся. И лучше не двигайся, – приказал он властным тоном, и я уловил кавказский акцент.

Я кивнул, а потом, поняв, что мои кивки он может и не увидеть, проговорил подавленным голосом, который я так ненавидел.

– Да. Лежу, не двигаюсь. Что тебе нужно?

Он достал фонарь. Свет сначала ослепил меня, лишь потом я понял, что лежу на фоне упавшего плаката с кормящей женщиной, а передо мной – гигиенические прокладки. Но кого сейчас интересует профилактика рака молочных желез? А вот свалившиеся непонятно откуда пачки с эритромицином – это да, это было круто.

Незнакомец оперся на прилавок, от моих ударов ему было тяжело стоять. Он оглянулся на улицу, и немного отвел луч фонаря. Теперь и я мог его рассмотреть.

Мужчина казался высоким и статным, и был одет… в игре теней это было трудно понять, но было похоже на армейскую форму. Также у него был длинный острый нос, и густая светлая шевелюра.

– Ты из Синдиката?

Он одновременно поглядывал и на улицу, где Цербер продолжал лаять, и на меня. Кажется, он не был хладнокровным убийцей. Значит, не из выродков, и это радовало. Я не понял вопрос – какой синдикат? Преступный?

– Я не знаю никакого синдиката, – честно ответил я.

– Кто еще с тобой?

– Я сам. Дружище, давай не будем глупить, – попросил я дружелюбно. – Я тебе не враг.

Он хмыкнул. Поверил? Не поверил?

– Ты следил за мной? – снова спросил незнакомец, принюхиваясь ко мне.

– Мне просто нужны лекарства. Я их найду, и уйду.

– Значит, выродок, – констатировал он, окончательно поняв, что от меня несет спиртом.

– Я бы назвал себя сталкером, – поправил я.

Он засопел и снова бросил взгляд на улицу, так как Цербер затих. Но собаку он там не увидел.

– Будь здесь. Не вздумай даже шевелиться, – приказал он и, приглушив фонарь, похромал к выходу.

Приоткрыв дверь, военный вышел наружу. Он позвал собаку так тихо, что кличку было не разобрать. Я привстал, озираясь, и увидел, что мой победитель еще больше отошел от дверей, ближе к середине улицы.

Цербер был там, поскуливая и застыв в странной позе – как вздыбленная кошка. Кавказец обнял собаку, очевидно, что он был рад встрече. И Цербер тоже его знал – хотя радости у животного я не заметил. И тут я чуть не кинулся протирать глаза – думал, что показалось. Сзади от обнимающейся парочки вырос силуэт – человекообразный, но чрезвычайно тощий, длиннорукий и длинноногий.

Цербер сник, кажется, даже дышать перестал, он едва не вжался в асфальт. И тогда я допер, почему он вообще лаял все предыдущие пять минут. Он хотел меня предупредить. О кракле.

Вояка заметил монстра только тогда, когда услышал характерный стрекот. Опять со скоростью, уже удивившей меня ранее, он выхватил пистолет и несколько раз пальнул в трескуна, подхватил собаку и побежал назад в аптеку.

Но, я уже побывал возле двери, и теперь медленно отходил вглубь торгового зала. Кавказец дергал и дергал за ручку, пока не понял, что произошло. В ужасе он поднял глаза и встретился со мной взглядом.

– За что?! – заорал он, и я неловко ухмыльнулся – я не выработал другого ответа на такие глупые вопросы.

– Я ведь могу спасти всех нас! – донеслось с улицы.

– Себя спаси, дурак, – пробормотал я – щедро, но с печальным сердцем поливая пол спиртом из бутыли. Мне было некогда. Нельзя тратить время на покойников.

Мое боковое зрение засекло, как за спиной военного выросла тень. Снова выстрелы… но, все это уже было впустую – нелюдь вогнал в него когти. Из последних сил кавказец отпустил Цербера, и тот с поразительной проворностью испарился.

Монстр рвал вояку, и стрекотал – наверное, на полгорода. В лунном свете я разглядел на нем буквы – да-да, огромные черные буквы, татуировку на его бледно-серой груди – «ХТК». Буквы расплылись после метаморфозы, но все еще были узнаваемы. «Охотник», – нарек я его, произвольно добавив гласные между согласными. Я любил давать клички этим упырям – в моей жизни уже были встречи со Шрамом, лапоухим здоровяком Шреком, Кракеном с огромной пастью и прочими. Этого я бы назвал Фредди, учитывая его когти, но татуировка все изменила.

С краклами лучше не связываться. Именно так я выживал все эти годы. И именно поэтому, как только увидел это существо, я заблокировал дверь шваброй, вдобавок подперев ее шкафом, а теперь собираюсь сделать то же самое, что Нерон с Римом. Без жертв не обойтись.

Голова Охотника начала поворачиваться к аптеке, и мне стало не по себе. Не каждый раз увидишь, как кто-то крутит головой на 180 градусов… Время пришло – и я чиркнул спичкой, поджигая лужи спирта.

Я убегаю туда, где прятался вояка, заскакиваю в распахнутую дверь и вижу там окно с форточкой. На столе лежат вещи покойника, красный кейс, а на нем пистолет и бумажки. Я хватаю дипломат, пистолет и макулатуру запихиваю в карманы, и ныряю в форточку.

Падаю невысоко, но все равно ударяюсь, и чтоб не издавать лишних звуков, прикусываю язык до крови. Трусцой бегу через дворик в дальний проход между домами. От страха дрожат ноги – сейчас бы еще выпить.

Кажется, меня никто не преследует. Я выбираюсь из переулков и сворачиваю на север – к школе. Я внимательный и бесшумный, а в голове крутятся слова старой песни, всегда помогавшей успокоить нервы: «Когда твой друг в крови – а ля гер ком а ля геро! Когда твой друг в крови – будь рядом до конца…»

****

Майор Мчатрян лежал в крови и хрипел, пытаясь выругаться. Это было трудно – силы стремительно его покидали. Морф стоял над ним на четвереньках, и погружал челюсти в плоть, перекусывая кости как соломку. Затем он содрал мясо с ребер – и жадно сожрал. С крыши спрыгнули еще две твари и присоединились к поеданию.

Спустя минуты или секунды, кто знает, майор затуманенным взором увидел, как один из краклов приподнялся, прислушиваясь. А затем – исчез, устремившись куда-то за угол, во внутренний двор.

Последним, что увидел Артур, стало лицо племянницы – Милана смеется, и у нее одна ямочка на щеке, как у матери. Девочка дразнит его леденцом на палочке, и ее образ с золотыми локонами растворяется в темноте. Еще чуть-чуть и он спас бы ее. Спас бы их всех…

****

Крылова несколько раз оглядела дымящиеся остатки самолета Мчатряна. При падении старенький Як-40 переломался пополам, а его крылья отделились от фюзеляжа, как конечности от туловища. Сердце защемило… а на глаза навернулись слезы.

Оскар побродил и запрыгнул к Горину на руки. Ему здесь не нравилось – вокруг была сплошная грязь, а догоравшая пластмасса с резиной безумно все зачадили.

Прошло около часа, как они прилетели сюда. Ночь, неизвестная локация и непредсказуемая оперативная обстановка вынудили Горина организовать чуть ли не армаду для завоевания Горноречья. Муж взял более вместительный вертолет Ми-8, чтоб захватить с собой побольше солдат. Он хотел взять и второй вертолет, но тот был в ремонте из-за неисправной проводки.

Самостоятельно они могли бы искать борт Мчатряна неопределенно долго, хорошо, что Паркер помог, дав координаты лесного пожара к северу от Межника. Американцы засекли авиакатастрофу спутником, и это было огромной удачей.

Сразу по прибытию они обнаружили на поляне колею от автомобильных шин, а также следы обуви. Автомобиль был тяжелым, скорее всего, бронированным джипом, а людей было несколько – не менее четырех, предварительно определил Горин. Визитеры что-то искали, а потом пытались замести следы. Естественно, искать они могли только Мчатряна с его Ковчегом.

Причастны ли они к падению Яка? Или случайно оказались в нужный час в нужном месте? И куда, в конце концов, пропал Артур? Ответов не было, и это наполняло душу Крыловой тревогой.

– Илья, мы опоздали, – сказала Лена. – Где же Мчатрян?

Горин взглянул на жену и махнул Сидорову, чтоб тот забрал кота – из-за непривычной обстановки Оскар нервничал, впиваясь когтями в плечо. Лейтенант, в свою очередь, позвал пилота Егозина – внутри вертолета тепличному Оскару было бы спокойнее.

– А мы и не могли успеть, – полковник провел рукой по выпаленной лужайке, словно демонстрируя масштаб смертности. – Лена, не мы ведь в этом виноваты.

Она хотела поспорить насчет этого, но Сидоров закончил переговоры по рации с поисковой группой и, услышав упоминание фамилии Мчатряна, прервал их.

– Простите, Босс, но Мчатряна мы пока что так и не нашли. Но! – он сделал многозначительную паузу, а конопатое лицо приняло пафосный вид. – Кажется, один из пассажиров был застрелен. Крупным калибром. Я отойду ненадолго, посмотрю и сфотографирую.

Горин кивнул, отпуская его, и встретился с вопросительным взглядом супруги.

– Илья, и что? Ты до сих пор думаешь, что мы зря сюда прилетели?

Он пожал плечами.

– Я? Пока ничего не думаю. Но я знаю, о чем думаешь ты, – его губы расплылись в улыбке, обнажив мелкие зубы. – Конечно, вполне возможно, что самолет Мчатряна сбили преднамеренно. Это объясняет и скорость появления здесь тех людей, и застреленного пассажира. Но я не хочу делать поспешные выводы.

– Большего я от тебя и не ждала, – резко сообщила ученая. – Как ты думаешь, Артур может быть жив? Я слышала, что выродки едят людей. Друг друга.

Он развел руками.

– Ничего не могу сказать. Как я обещал, мы делаем все, чтоб найти Мчатряна, – полковник запнулся, а затем показал рукой на разваленный самолет и множество валяющихся коробок с грузом. – А вот насчет этого вашего ковчега, я не знаю. Сама смотри, может, ты поймешь, что это. Ты же видишь, кроме разбитого лабораторного оборудования мы ничего не нашли.

– Сделать все самой? Ладно, мне не привыкать, – Лена подняла брови, сжала губы и отвернулась. Муж опять раздражал, хотя новая ссора сейчас была бы некстати. В уме она уже просчитала, что если бы они вылетели раньше, то могли бы, как минимум, застать джип с убийцами. Да и оставался осадок от пощечины, полученной от него ранее.

Кроме холодильников, центрифуг и термостатов действительно ничего не было. Наверняка, Ковчег должен был быть вместе с Артуром. Вот только смогу ли я его найти?

Сидоров вернулся, принеся патронные гильзы.

– Да, один из пассажиров застрелен. Крупный калибр. Я думаю, это от штурмового автоматного комплекса. ШАК-12. Нам в часть привозили когда-то, для знакомства, так сказать. А вообще эти автоматы предназначались для спецназа. Для борьбы с террористами. Это оружие редкое, насколько знаю, его успели мало выпустить.

То есть, в опередившей их машине были профессионалы. Тем меньше вероятность того, что они оказались здесь случайно.

– Я пройдусь туда, – сказала она, имея в виду место, где обнаружили убитого.

– Будь аккуратнее, – попросил Горин – наверное, чувствуя угрызения совести.

Ничего не предвещало беды, но он все равно оставался настороже, и его взгляд постоянно искал часовых на своих местах. Крылова прошла по потухшим и еще тлеющим огонькам, бережно приподнимая меховые края пальто – дорогущей итальянской пихоры, подаренной мужем год назад. Место, где солдаты нашли застреленного мужчину, было несколько дальше от общей кучи с трупами, и там все уже успели вытоптать. Рядом валялось полусгоревшее пассажирское кресло, оно еще дымилось, и металл на нем был горячим. Ей показалось, что металл странно блестит…

Там действительно что-то было. Золотой кулон. Глаз в треугольнике, пылающий словно солнце. Как он здесь оказался?

Рядом были следы. Такие протекторы она не видела ни у кого. Большинство вообще носит сугубо солдатскую обувь. А от этих ботинок остались следы с изображением саламандры. Ее позвал Горин. Что ему нужно? Ладно. Она здесь бродит уже минут двадцать.

Лена направилась к мужу, решив пока не рассказывать о кулоне.

– Возвращаемся! – полковник сощурился, понимая, что она может быть против. – Мы сделали здесь все, что могли.

Крылова и правда фыркнула. А затем спросила.

– Ты говорил, что поблизости есть город. Межник… он рядом?

– Южнее, километров шесть, – Горин начал понимать ее мысль. – Это нам по пути. Мы можем пролететь над ним. Покружить даже немного.

– Тогда полетели, – она вскинула подбородок. – Почему мы до сих пор здесь?!

****

Я добрался до парковой зоны, где решил передохнуть. Вытер руки проспиртованной салфеткой, чтоб покурить – обожаю спирт и ненавижу грязь. Спрятался за беседкой и осмотрелся.

Наверное, заблудился. Нужно было найти Полярную звезду, а это оказалось не так просто. Деревья, даже без листьев, сильно затрудняли обзор. Лучше стало, когда я выбрался на площадь с помпезными беломраморными фонтанами, сразу за сквером. Оглядывая небо, я заметил мерцающий красный огонек прямо над головой. Интересно, это спутник? Они еще работают?

Я остолбенел, услышав автомобильный двигатель. Широкий луч света ослепил меня. Фары?! Машина остановилась метрах в тридцати, очевидно, что она подъехала бы и ближе, но дорогу ей преградили бордюры. Хлопнула дверца. И – мужской голос.

– Подними кейс над головой, и подойди!

Друзья Латыша? Вряд ли. Выглядело все это нехорошо. Смогу ли я снова улизнуть, или это конец? А как же моя суперспособность? А великое предназначение? Хотя, наверное, так думает каждый – перед отстроченной насильственной смертью. Так думал и вояка, погибший под аптекой.

– Зачем? – спросил я. – Мне кажется, что лучше убежать.

В машине включили ближний свет, и я увидел силуэт говорившего. Его лицо не было видно – из-за очков ночного видения. Длинный черный плащ с капюшоном, а в руках – что-то похожее на автомат, правда, я таких никогда раньше не видел. Оружие смотрело на меня.

Я шагнул вправо, и красная светящаяся точка на стволе последовала за мной. Лазерный прицел – наверное, прямо у меня на лбу. И, конечно, этот чувак выстрелит, если будет надо. Я поднял дипломат над головой и шагнул к нему.

– Я знал, что тебе это нужно больше, чем мне, – и еще один шаг к нему.

Из автомобиля появился еще один человек, мельче первого… Не знаю, но почему-то они вызвали у меня ассоциацию с монахами. Глядя в мою сторону, они обменялись парой фраз.

И как раз в этот момент я бросил кейс подальше влево, а сам бросился наутек – сначала вправо, к ранее замеченному вагончику быстрого питания, чтоб потом, под его прикрытием – назад в сквер. Я не думаю, что стоит объяснять, почему я так поступил. Горький опыт вселял категоричную уверенность, что живым меня никто не отпустит.

Раздались выстрелы и несколько пуль пронеслись рядом, наперегонки с лазерными лучами, рассекающими темноту. Это подтверждало правильность моих действий – монахи собирались убить меня, даже получив желаемое. Все еще несясь на всех парусах, я засунул пистолет под руку и несколько раз пальнул в них. Конечно, о прицельности речь не шла, нужно было просто угомонить стрелков.

Я как раз нырнул за вагончик, когда машина тронулась. Монахи пытались подъехать ближе к кейсу, но площадь не была предназначена для дорожного движения, и им было трудно лавировать между фонтанами, клумбами и скульптурами. По стуку каблуков и по голосам я понял, что кто-то пошел в сторону кейса, а кто-то – ко мне. Пока что я находился под прикрытием вагончика, но время истекало. И я рванул в парк.

Что-то вынырнуло навстречу, я упал – перекатываясь и изо всех сил затормаживаясь. Существо пронеслось мимо и фары на мгновение осветили его. А затем – еще несколько краклов… их мускусный запах, терпкий, как уксус, заставил меня сжаться от страха. В этот раз они были совсем близко. И меня ничего не защищало от них – ни стена, ни оружие, ни жертва. Хотя… из джипа открыли огонь, и монстры с разъяренным стрекотом бросились вперед.

Темп и масштаб пальбы возросли. Я почти ничего не видел, в отличие от монахов с их ночной оптикой, поэтому пребывал в неизвестности. Слышал крики за вагончиком и иногда мрак рассекался светом фар, по большей мере выхватывая пустые гротескные участки площади.

Стрелки занялись краклами, и я воспользовался этим. Другого выхода не было, я не мог просто дожидаться смерти. Пригнувшись, чтоб не привлекать внимание, я побежал влево. Возможно, это был и не лучший вариант, но я посчитал левую часть площади более безопасной – на тот момент. По моим наблюдениям, схватка была за вагончиком, то есть совсем рядом. А слева, за фонтанами, стоял джип, и где-то там валялся мой кейс. А еще я увидел, что слева был спуск к реке, а река вела куда? Логично – к мосту, дорогу к которому я потерял.

Даже в новых классных ботах я бегу с трудом, так как брусчатка подмерзла и оледенела, и один раз даже падаю – как раз в тот момент, когда за вагончиком взрывается граната. Машина едет туда, сбивая тварь, внезапно выросшую на пути. Вряд ли, что насмерть.

Я хватаю дипломат, намереваясь ускакать отсюда, как резвый арабский конь. Облом – меня сносит с ног кракл. Зубастая пасть стрекочет буквально надо мной, и я задыхаюсь от вонючего дыхания. Отталкивая упыря ногами, стреляю – снова и снова. И наверняка, даже попал, так как он пошатнулся. Но никуда не делся – и все также высился надо мной.

Спасло меня счастливое провидение. Красная звездочка, до того мирно светившая в небе, опустилась в виде дрона, застыв прямо перед тварью. Монстр свалил аппарат, раздирая металл и пластик, и в это время появился хлипкий монах с внушительным автоматом и стал накачивать тварь крупным калибром. Я вижу лицо – совсем юный, черноволосый парень, удивительно спокойный и уверенный в себе.

Этот юнец дает мне передышку, и я пытаюсь открыть канализационный люк. Он то ли подмерз, то ли заржавел, поэтому приходится использовать Кракобой. Я скрываюсь под крышкой как раз перед тем, как кракл бросается на монаха, и тот взрывает гранату. Безумный поступок – но, наверное, у него не оставалось другого выхода. Машина едет в мою сторону, наезжая на бордюры и врезаясь в бетонные чаши фонтанов. Но меня это уже не касается. «Жизнь полна неожиданностей, – подумал волк, проваливаясь в яму», – так любил говорить мой отец.

****

Путешествие в канализации оказалось едва ли не самым приятным событием этой ночи. Пока что, по крайней мере.

В коллекторе давно высохло, у меня был фонарь, я удачно выбрал направление, распылил аэрозоль для устранения своего запаха и, в итоге, неспешно пробежал не менее километра под землей. Тогда я перекурил, глотнул алкоголя, а заодно и оглядел дипломат с бумажками.

У кейса был кодовый замок, который я не смог открыть. Хотел уже вскрыть или разбить его Кракобоем, но удержался. Во-первых, выглядел он крепко и добротно, поэтому затея могла и не удаться. Да, пошумел бы, потратил силы и время, но результат не был гарантирован. С такими кейсами я еще не сталкивался. Это, фактически, стало второй причиной, почему я оставил этот минисейф в покое – в нем могло быть нечто, являющееся особо ценным… или опасным.

Бумажки я изучил. Удостоверение майора Артура Мчатряна – с фотографией того самого чувака, который помер под аптекой. Большая карта с изображением едва не половины страны, вкупе с Горноречьем и Межником. Тут меня привлекли рукописные пометки на карте. Некоторые города были обведены, возле них стояли плюсики, иногда от них расходились стрелки… а на юге, километрах в ста от меня, если я правильно оценил масштаб, красным фломастером был нарисован кружок с подписью «Новый Илион». Может, колония выживших?

Последнее – пожелтевшая фотография двух парней и девушки, стоявших на желто-горячем пляже на фоне темно-синего моря. «Анапа 2019». Парни были похожи между собой, но я смог их точно разделить. Майор Артур Мчатрян – постарше, высокий и носатый, а второй – и ростом поменьше, и мордаха у него послащавей. Два молодых мигранта. Я таких недолюбливал.

От вида девушки перехватило дыхание, а по телу пробежали «мурашки». Такое было лишь однажды, давным-давно, когда я сидел в зале на репетиции концерта, а Вероника танцевала на сцене. Я глядел и глядел на нее, пока не стал задыхаться – так редко я дышал, боясь пропустить хоть одно движение. Сейчас мне показалось, что девушка на фото была намного красивее Ники. Может, я просто относился к бывшей с меньшей симпатией, а может, блондинка на фото действительно была лучше.

У незнакомки были длинные пепельные волосы, исчезавшие ниже плеч, плоский спортивный живот, длинные крепкие ноги и аппетитные бедра. У нее были темные глаза, а ярко-алые губы улыбались той самой улыбкой, увидев которую на улице, обязательно улыбнешься в ответ. А острый вздернутый нос словно говорил – я люблю жизнь, а также мне нравится лезть везде, куда не просят…

Естественно, блондинке очень шел купальник, сочетавший в себе розовую часть с бело-голубыми полосами. В ней есть все, о чем я мечтаю, – подумал я. Фотография сразу приобрела ценность, поэтому я спрятал ее в карман, предварительно вытерев салфеткой и ее, и руки. Ясный пень, что красотка – это, фактически, икона с тупыми мозгами или невыносимым характером… 99%, что ее и в живых-то нет. Но как же она красива!

Достав просроченный детский крем, я дал себе пять минут «помечтать», а уж затем только продолжил путь.

Выйти на поверхность пришлось, пройдя еще около километра – туннель преграждала решетка из толстой арматуры, а совсем рядом был колодец, ведущий вверх.

Выход оказался немного правее от нужного мне моста. Почти идеально. Фактически, возвращение из канализации прошло тютелька в тютельку, как и было нужно.

Я еще не добрался «домой», но у меня были лекарства для Танюши – дай Бог, чтоб она еще была жива, и мои неимоверные усилия не оказались напрасными. А то, как я выбрался из двух передряг, настраивало на оптимистичный лад. В который раз проявилась моя суперспособность – ах да, вы же не знаете? У меня есть талант выживать всегда и везде. Может, мистика… может, нет. Но когда 8 миллиардов погибли, а ты до сих пор топчешь земельку, несмотря на всю свою несуразность и неприспособленность к жизни – это воспринимается как особый талант.

****

Крылова вынырнула из тревожного забытья, когда Пархоменко заорал, перекрикивая шум вертолета и гул солдат, набитых в салон: «Огонь, огонь! Смотрите, там пожар! На юге!».

Горин смотрел вперед, куда показывал второй пилот, но ничего не видел. Лена вгляделась в стекло, но с ее места также невозможно было что-либо разглядеть, кроме проносящихся внизу многоэтажных прямоугольников и темных артерий, ранее бывших запруженными улицами. Правее был большой арочный мост, соединяющий берега быстрой Катуни. На нем вкривь и вкось расположились легковые и грузовые машины, автобус и молоковоз. Все застыло в том же виде, как 5 лет назад. Она мысленно повторила детскую считалочку, во время которой все замирает: море волнуется раз, море волнуется два… Парализованный техномир. И почти ничего живого.

Ее глаза увидели, а разум не сразу осознал, что на мосту происходило движение. Темная фигура двигалась, огибая перманентную автомобильную пробку.

– Кто это? Стоп! СТОЙ! – она поймала на себе удивленные и насмешливые взгляды, но продолжала кричать – хотя и не верила своим глазам. Это Артур? Или нет?

– Лети над мостом, помедленней! – попросила она Пархоменко, и муж кивком разрешил пилоту выполнить ее просьбу.

Ми-8 резко вильнул вправо, целясь на мост, и солдаты недовольно загудели. Лене показалось, что тень приостановилась на капоте одной из машин и повернулась к ним. А затем снова побежала.

– Ты что-то увидела? Кого-то? – Горин озадаченно посматривал то в окошко, то на супругу.

– Ты не увидел? Там человек бежит, – ответила она. – Может, это Мчатрян?

Полковник прищурился, глядя на приближающийся мост. Он никого не увидел, но промолчал. Пилоты переговорили, и опустили вертолет пониже. Все уставились в окна, но на мосту было пусто. Сидоров улыбнулся солдатам, один из них кивнул ему, и все они внезапно захохотали.

Они летели вдоль дорожного полотна, на юг. И вдруг Крылова увидела его…

Молодой мужчина. Небритое уставшее лицо, насмешливый взгляд, потертая кожанка. Он стоял у молоковоза и смотрел прямо на нее, прилипшую к закаленному стеклу вертолетного иллюминатора. Ее сердце так заколотилось, что живот пронзила острая боль, а ладони покрылись испариной. Она позвала мужа, это заняло мгновение, но когда она снова посмотрела в сторону цистерны, парня уже не было.

– Там был парень! Но это не Артур, – сказала она Горину, с трудом выговаривая слова, и в этот момент вертолет оставил молоковоз позади. И быстро приближался к южному окончанию моста.

Полковник все также никого не видел, он скептически приподнял брови, но все же приказал Егозину развернуться и еще раз пролететь над мостом. Никого не было. Он неожиданно ласково улыбнулся жене, подумав, что она устала и перенервничала. Они все устали.

– Лена, это ведь не был Мчатрян? Тогда зачем это нам? Я предлагаю прекратить здесь кружить, и вернуться к нашему плану. Так что – на юг, к пожару?

Крылова согласно прикрыла глаза – она совсем не хотела говорить. Почему-то ей казалось, что мужчина на мосту, это важно. Почему-то он до сих пор стоял у нее перед глазами.

****

Вы же знаете эффект дежавю? Мне кажется, что в такие моменты люди ощущают себя игрушками судьбы. Явно и безапелляционно. По крайней мере, именно это я почувствовал на мосту.

Я бежал трусцой, когда услышал оглушительный рокот. Слева вынырнул большой вертолет, он летел в противоположную мне сторону. Вдруг он сделал вираж, и понесся ко мне.

Что я почувствовал? Сначала чистое удивление. Я не видел вертолетов с тех самих пор, как один из них разбился, рухнув на хлебозавод. Тогда, в конце июля 23-го, спасатели подобрали выживших, среди которых оказался зараженный. Они успели пролететь пару километров, и все время, пока вертолет летел, я терзался вопросом – правильно ли я сделал, не полетев с ними. Как оказалось, судьба ведет меня по жизни, главное – прислушиваться к ней.

И теперь винтокрылая махина мчалась ко мне. КО МНЕ?! Меня озарило, что именно я привлек внимание вертолета. Кто в нем? События сегодняшней ночи не оставили сомнений – лучше избежать этой встречи.

Я снова побежал, уклоняясь от удобного для незнакомцев угла обзора, прячась за автомобилями и железными опорами. И все же мне не удалось избежать прямого зрительного контакта – в тот момент, когда я стоял возле молоковоза, пытаясь сообразить, как незаметно перебежать через 10 метров открытого пространства, вертолет вынырнул прямо передо мной. Правда, я оказался немного в сторонке от траектории его полета, поэтому пилотам не было меня видно.

Но меня все равно увидели. В боковом иллюминаторе я увидел девушку, и даже встретился с ней глазами – на пару секунд, но в этой ситуации, это было много. Она была безумно красива – только так я могу ее описать. Длинные рыжие волосы, большие глаза и ровный вздернутый нос. Ни дать, ни взять, фея. Вот бы мне такую… второй раз за одну ночь, я испытал чувство восхищения, как то, когда наблюдал танец Вероники. Задохнуться я не успел, но сердце превратилось в отбойный молоток, крушащий грудь и душу.

Рыжая красотка отвернулась, а я шмыгнул к ближайшей машине. Как молния, преодолел 10 метров и скользнул под багажник, больно ударившись плечом о выхлопную трубу. Мне показалось, что незнакомка выглядывает меня – но я уже спрятался.

Вертолет долетел до опорной арки, а затем, развернувшись, повторил линию моста. И улетел. Я вздохнул: с облегчением и, что меня удивило, с огорчением. Хотя, наверняка, и это мое решение было единственно правильным. Правда, интуиция в этот раз решила промолчать.

Я продолжил путь к школе, совершенно не догадываясь, что за мной «хвост».

Глава 3. Вторжение

Я оставил кейс в шкафчике в школьном гардеробе, после чего заявился к ублюдкам. Сорокин сменил Щербинина на часах, и дремал у окна, поэтому я прошел не замеченным.

В полумраке спортзала было тихо. Я быстро преодолел расстояние от двери до баскетбольного кольца, где лежала Танюша. Она была плоха, но жива, слава Богу. Рядом была Марина. Я привел сестру в чувство, дал ей нитроглицерин.

– Где ты был?! – глаза Марины округлились. – Откуда у тебя лекарства?

Я приложил палец к губам, не желая привлекать внимание.

– Тише… мне пришлось выйти, – прошептал я.

Марина выглядела испуганной и восхищенной одновременно. В ее понимании, я был героем, рискнувшим покинуть убежище после заката. Вообще, она меня превозносила.

– Галина Ивановна накапала ей корвалола, где-то нашла, – сказала девушка, и будто невзначай прикоснулась плечом, одновременно проведя рукой по моему бедру. Наверное, ей хотелось близости, так мне показалось. Последнее время, после того как Латышев подробно рассказал о потребности женщин в физической близости, и последствиях отсутствия оной, Марина стала больше приставать ко мне. В свои 20 она страшно боялась заболеть по-женски, и тем более, раком. Вообще, я думаю, что в ее голове уже созрела мысль о необходимости беременности. Сейчас ее останавливал слишком большой риск – выжить с младенцем было бы невозможно.

– Ты пропустил мясо, – сообщила Марина. – Но у меня осталось немного гороха.

Собачье мясо… Я не был любителем таких блюд, однако меню не могло похвастаться разнообразием. Нужно было выживать, и все же мой организм зачастую отвергал пищу, которая казалась ему мерзкой. А вот консервированный горошек… Я посмотрел на ее тарелку, в которой осталось немного. Желудок заурчал, а рот наполнился слюной, не позволяя отказаться от предложения. Беда бедой, а еда едой.

Челюсть болела и, кажется, подпухла, поэтому прием еды прошел не так гладко, как хотелось бы. Гадский кавказец!

– Проведи меня в туалет, пожалуйста, – попросила Марина через минуту, когда я доел горошек.

Мне было не до того, но в этот момент я увидел взгляд Латышева. Он приподнялся с ватников и испепелял меня своей злостью телепатически. Мой главный враг. И он убил бы меня при первой возможности – изощренно и мучительно. Почему? Догадайтесь с трех раз. Официальным триггером нашего раздора стала Марина – единственная в группе детородная и свободная женская особь.

Если бы Марины не было, то ее стоило бы придумать. Невысокая, худосочная, с впалыми грудками и с весьма странной фигурой – квадратное туловище с маленькой головой на короткой шее, а ноги – длиннющие и кривые настолько, что кажется, они начинают расходиться в стороны еще там, где заканчивается лобок. Землистые, вечно грязные волосы, мутные зеленоватые глаза и обильные бурые конопушки, тонкий и гундосый голосок, похожий на мышиный писк… она напоминает мне робота из экранизаций Кира Булычева, но все равно, что-то в ней есть сексуальное. Рак на безрыбье? Не знаю… главное, что она безотказна – и что еще нужно для популярности?

Думаю даже, что Марина понимала, в чем ее ценность, и для чего она родилась. Мужчин она познала еще до того, как была спасена соцслужбой от непутевой матери и оказалась в интернате – в аккурат перед Мадурайским инцидентом. А после Вспышки она два года выживала, как могла, получая защиту и пропитание взамен на эякулят в родовых путях.

Потом она встретилась с ублюдками и переспала со всеми, кроме женатого Калугина (а не врет ли Толя?) и пенсионера Иваныча. Щербинин утверждал, что старый пердун тоже что-то пытался – но не смог. А затем Марина стала марионеткой Сильвестра.

Кажется, это была моя третья ночь с ублюдками… когда я понял, куда попал. Коварный замысел Сильвестра заключался в том, что Марина меня совратит, а он получит сатисфакцию – мою сестру, на которую уже положил глаз. Девчонка действительно меня соблазнила, Латыш устроил скандал, но я отказался отдать ему Танюшу. Старый извращенец и моя чахлая сестренка? Вот уж нет. Именно тогда Селя избил меня, а я вогнал ему в плечо вилку. А когда Калугин прекратил побоище, Марина вдруг отказалась быть с Сильвестром.

К сожалению, лишь потом я понял, какого врага себе нажил. Но, это не повод демонстрировать страх. Поэтому, я взглянул в черные глаза Латыша, ухмыльнулся и подмигнул ему.

– Окей, детка, – ответил я Марине, и мы вышли в дверь, покрытую облупленной синей краской.

Там я закурил, и удовлетворил ее желание.

****

Огонь почти дожрал аптеку на улице Ленина, 44 и теперь перекидывался на соседние здания. Наконец он добрался до этого города, и сожжет его без остатка! Как многие перед этим, как все – когда-нибудь потом. Огонь – свирепая стихия, а люди давно не ублажали прожорливого Молоха.

Горин волновался больше, чем в лесу, беспрестанно растирая пальцы. Вертолет посадили посреди улицы и, несмотря на выстроенную фалангу пехотинцев, чувства безопасности у него не было. Это усугублялось и найденными останками Мчатряна. Сомневаться не приходилось – подтаявшая грязь была забрызгана кровью, рядом валялась трахея, армейская форма превратилась в клочья, а в куче всего, что не было съедено тварью, были обнаружены жетон майора и армейские часы. Перед пожарищем остались следы: босые, похожие на человеческие, но с более широкими ступнями и длинными пальцами – следы морфов. И рядом – человеческие в обуви. И даже следы животного: одичавшей собаки или волка.

– Я больше не пробуду здесь и пяти минут, – сообщил полковник жене. – Мы не сможем войти в эти здания и осмотреть их. Мы не можем потушить огонь. Мы не пожарные.

Крылова рассеянно кивнула – сейчас ее мысли были далеко. Артур погиб. Ковчега не было. Да, Илья прав, сейчас они не попадут в дом… хотя там могут быть зацепки.

– Я прилечу сюда завтра, – она исподлобья посмотрела на мужа. – Я не могу сдаться.

Горин промолчал, с отвращением поглядывая, как Сидоров сгребает останки майора в большой пластиковый пакет. Затем он заорал:

– Пацаны, возвращаемся! Держим строй! Ерёмин… Олег, ТВОЮ МАТЬ, чему тебя учили!? Дурь должна быть там, где она должна быть – а не там, где она есть!

Лена по дороге к вертолету замерла, увидев в грязи знакомый узор. След. Ботинки с саламандрой на подошве.

Это меняло все. Если кто-то помог Мчатряну умереть, значит, кто-то заполучил Ковчег. Она почувствовала, как пульсирует вена на лбу.

****

Я снова пытался открыть кейс. Безуспешно. Это неумолимо приближало мои расшатанные нервы к варварскому вскрытию – которого, в то же время, я опасался. Я не мог позволить себе шуметь.

Это проблема. Если я не смогу достать содержимое дипломата и положить в рюкзак, то придется идти с ним – а это как будто ехать по средневековому Мурому на бугатти с мигалками. Ярко-красный кейс вызовет много вопросов. А учитывая, что «артефактом» интересуются монахи с бронебойными пулеметами – то мне грозила постоянная опасность, пока дипломат будет у меня.

Размышляя над решением дилеммы, я снова отвлекся на фотографию с блондинкой. Хороша ведь, чертовка! В голову пришли слова и рифмы. Я достал из рюкзака тетрадь с ручкой, и записал то, что получилось: коряво, конечно, но для этого уродливого мира даже такие строки – ляпота…

Что за вечер? Ночь безумна…

Вдруг! Смотрю в твои глаза.

Я в тебя влюблен по уши,

Мое сердце – твой вокзал…

Знаете, с детства мне хотелось писать. Самовыражаться, что ли. Наверное, это рвалось наружу наследственное, полученное в генах от отца-журналиста. И сначала родители умилялись моим опусам, хотя, естественно, в них не было ничего выдающегося. А спустя время, после того, как отца вышвырнули из редакции, а он вконец спился, я получил от него удар в спину. Он стал насмехаться над моими сочинениями, видимо, таким образом компенсируя горечь своих неудач, и самоутверждаясь за счет малолетнего сыночка. Конечно, это ведь он великий писака – не я.

Семейным мемом стала строка из моего стихотворения, изначально не имевшая смысловой нагрузки. Когда хотелось поржать, батя произносил нараспев: «На Марсе снова дождь со снегом…». В каких-то необъяснимых ситуациях констатировал – «На Марсе снова – дождь со снегом!». Или задавал риторический вопрос. Короче, понятно… для красного словца не пожалею и отца – с точностью наоборот.

Я прекратил позориться и писать, но лишь на время. Немного спустя пробил час подростковых влюбленностей, и я вернулся к рифмоплетству. А написанное скрупулезно прятал. Пока черт не дернул прочесть пару стихов Веронике. И она восхитилась (на самом деле, кажется, дело было не в качестве произведений, а в том, что они были посвящены ей). Впоследствии эта глупость привела меня к самому большому поражению. Ника сперла мою писанину для Тимура Алиева, и я стал посмешищем для всего универа. Все попытки вернуть тетрадь провалились, и только через год, когда началась Вспышка, стихи исчезли вместе со всеми свидетелями моего унижения. Кроме Танюши, конечно.

Это стало для меня своеобразной прививкой – и от стихов, и от чрезмерного доверия к людям. Никогда! Вы слышите, никогда! – не открывайте ваших тайн кому-либо. Будьте счастливы в одиночестве – ведь ваш лучший друг, это вы сам. А иначе рискуете самолично вскормить тот скромный ручей неприятностей и бед, свойственный каждому, и тогда он взрастет, как горный поток. И сметет остатки вашей жизни, вашего достоинства, и вашей психики, в конце концов.

За пять лет я не написал ни строчки. И лишь полтора года назад все-таки вернулся к поэзии. Видимо, не смог без этого – душа требовала. Правда, теперь я писал пошлости… и прятал новую тетрадку в заначке между слоями материи в рюкзаке.

Еще одна моя ценность – туристический каталог Ялты. В нем много красоток, но сегодня они не могут меня заинтересовать. Я возвращаю на стол блондинку и так долго смотрю на нее, что дыхание становится прерывистым и шумным. Я не могу сдержаться, да и зачем? У меня появляется чувство, что я ее люблю. Я хочу найти ее. Заполучить любой ценой – как я делаю, когда что-то нужно. Я роняю фонарь – что со мной? Неужели я пьян?

В замешательстве я поднимаю фонарь, проверяю его на повреждения, и ругаю себя за неаккуратность. Фонарь важен и нужен. Я немного сержусь на невероятную блондинку, но не позволяю себе смять фотографию – бережно помещаю ее в прозрачный пакетик, вкладываю в тетрадь и прячу в тайник.

Я знаю, что делать – дипломат покамест спрячу, а когда получится, вернусь за ним. В поиске подходящего места спускаюсь в подвал и прячу свое сокровище в электротехническом шкафу, который оригинально помечаю – рисую на дверце большой половой орган.

****

Гриша Менаев дал ему имя – Охотник – но сам он об этом не знал. Ему, в принципе, было на это наплевать, его интересы ограничивались поиском того, чем бы он смог утолить свой вечный голод. Вот и сейчас, он вдохнул сырой воздух и от возбуждения застрекотал, едва слышно, словно сломанная розетка. Горячая плоть рядом. Запах жертвы смешался с запахами земли и мокрого железа. След вел к запертой железной двери. Нужно найти другой вход. На четвереньках он пролез вдоль стены – сквозь узкий просвет в колючем кустарнике. Еще малость и влево… окошко: раньше в нем были толстые стеклоблоки, но сейчас здесь сияла дыра, окаймленная торчащими остатками стекла.

Охотник просунулся в окно. Осколки впились в обнаженное тело, когда он сделал рывок и попал внутрь. В ноги вонзилось битое стекло. Плечи, спина и живот покрылись густыми багровыми каплями, смешанными с потными мускусными выделениями. Но Охотник не издал ни звука – он почти не чувствовал царапин. Спустя немного от них не останется и следа.

Длинный мясистый язык слизал с плеча кровь – не то… но скоро он получит именно то, что нужно.

Один за другим в окно протиснулись еще трое голодных сородичей и спустились на пол, хрустя все тем же битым стеклом. Заброшенное помещение наполнилось лунным светом и сутулыми долговязыми тенями.

Едоки двигались так тихо, что в произведенном ими электрическом потрескивании можно было расслышать звуки падающих капель крови.

Сразу же за дверцей на свистящих петлях располагалось обширное подземелье, в котором запах еды стал настолько явственным, что запросто завладел обонянием, не позволяя отвлечься ни на секунду. ТУК-ТУК-ТУК… так здесь совсем недавно пульсировало человеческое сердце.

Взгляд Охотника упал на особь рядом – она также возбудилась от близости пищи, ее выпуклая грудь тяжело вздымалась, а облысевшая голова блестела от обильно выступившего пота. Он провел рукой по ее животу – скоро он накормит и ее, и всех остальных.

Аромат мяса сочился дымкой, указывая наверх, к лестнице, упирающейся в крепкую дверь с запахом ржавчины. Охотник черкнул по жестяному листу когтем, тихо стрекоча в унисон скрежету.

Голодный со шрамом, покрывающим всю голову, изо всех сил бросился на дверь, откатившись после удара. Затем дверь атаковали остальные… их натиск был подобен волнам цунами. Стрекотня стала раздраженней и громче, наполняя этажи и коридоры, как будто школу заполонила саранча или снова появилось электричество…

****

Готлиб принюхался и встал на задние лапы. Его мордочка исказилась, и он заметался по клетке. К сожалению, в спортзале этого никто не заметил – все крепко спали. Тогда грызун засунул нос между прутьями, одновременно царапая их мелкими коготками – словно пытаясь выбраться.

– Заткнись! Заткнись, будь ты проклят! – Латышев выглянул из-под пуховика, которым был укрыт, и швырнул в крысу пластиковую баночку из-под витаминов.

Животное застыло и выпучило глазенки, словно не веря своим органам чувств. К нему ведь всегда прислушивались – что не так этой ночью?!

Готлибу было невдомек, что ублюдки просто устали. Благодаря полоумной Ларисе, прошлая ночка выдалась бессонной, вконец измотав всех. Умалишенная пыталась сбежать, пронзительно вопя одно-единственное слово: «Ахамот!», «А-ХА-МОТ!». Она могла накликать беду на всех, поэтому, пока ее не утихомирили, вся шайка была на ногах – фактически, до рассвета.

Грызун снова заметался по клетке, а затем рухнул замертво. По помещению распространился едкий запах крысиных выделений. Готлиб был старым и мудрым. Если на пороге неминуемая смерть – притворись, что ты уже мертв. Вдруг проканает…

****

Бом-бом-бом… БОМММ! Словно кто-то пытается набивать тяжеленный, но сдувшийся мяч. Словно мяч наполнен слизью, и при каждом прикосновении к полу, он чвакает…

Последний раз я слышал подобный звук при не очень приятных обстоятельствах. Тогда мой антагонист в универе, мэрский сынок Тимур Алиев молниеносно (футболист ведь!) бросился за мной к пожарной лестнице, но не успел. Я отлично помню его глаза, наполненные ужасом. Из коридора выскочил кракл, содрал Алиева с нижних ступеней и утащил за угол. Оттуда просочилась алая струйка, затем – целый поток крови. Тогда я и услышал это: бом-бом-бом…

Показалась окровавленная рука, а затем голова. Тимур все еще был жив, хотя уже мертв. Его останки пытались ползти, но он просто плавал в крови и в кишечнике. Он пытался ухватиться за дверную лутку, а не мог. Наверное, это мерзко, но я почувствовал низменную радость от его смерти. Ведь это он всегда кричал мне вслед фразой из Нашей Раши: «Гриша, да ты лошара!».

Скоро рука прекратила безуспешные попытки вытащить тело. Лишь голова упрямо продолжала тянуться вверх – чтоб снова упасть на пол. Как тяжелый, но сдувшийся мяч. Бум-бум-бом-БОММ!

****

– Гриша! Гриш! Да проснись же, – я услышал взволнованный Танин голос на фоне этого «бом-бом-бум». Дремота улетучилась, и я придал спине вертикальное положение.

Удары перекочевали в реальность и теперь глухо звучали из дальнего крыла школы, резонируя с головной болью. Метрах в десяти от нас стояли Калугин, Иваныч и Щербинин, и что-то тихо, но с активной жестикуляцией, обсуждали. Неподалеку Галина Петровна и Марина копошились в сумках. Лара сидела посередине, покачиваясь, как маятник. Не было только Сорокина и Латышева. Стоп! Фриц как раз вошел – оглядел спортзал и ринулся к Калугину – узкие плечи приподняты, неандертальские скулы напряжены. Значит, Латыш дежурит в фойе… если еще не умотал к друзьям. Маньячелла обещал нам вскоре добраться к его знакомым, которые обеспечат нас транспортом для нашей экспедиции на север. Я ждал этого дня с некоторым опасением – зная Сильвестра, можно только догадываться, кто его друзья.

Все испуганные и нервные, а из коридора доносится «бом-бом-бум». Я глянул на Готлиба – крыса лежала в клетке вверх ногами. Срань викрамова! Краклы рядом! И они ломятся в наше убежище. Сердце сжалось в комок…

Я в спешке запихивался парацетамолом, чтоб унять мигрень, когда Калугин схватил громадную коричневую сумку, обычно таскаемую нами поочередно на тележке, и бросил в центре. Содержимое сумки звенело и лязгало.

– Разбираем оружие! – скомандовал Толик. – Придется драться. ДА БЫСТРЕЕ!

– Может, попробуем свалить? – спросил я, надевая рюкзак. – Чтоб не было массового суицида.

– Куда?! Не успеем… они нас по запаху вычислят, – Калугин вздохнул. – Будем обороняться. Все зависит от их количества, и от нашей удачи. Кто знает – вдруг продержимся до утра…

– Сектор «шанс», так сказать, – я полез в сумку. – Удастся – так коврижка, а не удастся – крышка.

Мне достался помповый дробовик со старым потертым прикладом. Иногда, если неприятность не избежать, ее нужно оседлать.

– Григорий-объегорий, – сзади появилась толстая волосатая рука и резко выдернула ружье.

– Эй?! – заорал я, оборачиваясь, но получил оплеуху.

Это пришел Латышев. Калугин с мужиками выжидающе глядели. Кровь вскипела, но я реально оценил обстановку. И челюсть после кавказца еще болела.

– Вооот… Ну, вот же, смотри, – Латышев покопошился левой рукой в сумке и достал оттуда старенький ТТ. – Бери!

Ладно, пока не время, – подумал я про себя. Месть вкуснее в холодном виде – а в моем холодильнике ничего не пропадает.

– На тебе, небоже, что мне негоже, – я хохотнул с пистолетом в руках, типа мне весело, и я не обиделся. Одна из ноздрей предательски не выдержала, и отправила в полет вдруг появившуюся соплю. Она приземлилась на черно-смоляных волосах Латышева. Высшая справедливость – как она есть. Я замер, как столп, но никто из всполошенных ублюдков этого не заметил.

К слову сказать, если не учитывать унизительность ситуации, то Латыш меня объегорил не так уж и грубо – токарев все же был неплохим пистолетом, если учесть, что получили остальные. Санек с Фрицем получили еще более старые стволы, а Иванычу достался охотничий карабин. Лучше всего был вооружен сам Калугин – трофейным охотничьим штуцером. Эта двустволка валила тварей, как ураган деревья, я сам был тому свидетелем.

Женская часть группы получила поржавевшие пистолеты Стечкина и заточенные кухонные ножи, только Марина захотела топорик для разделки мяса. Да, было в ней что-то первобытное…

Коричневая сумка опустела и осела. Все затихли, и в этом безмолвии еще сильнее был слышен грохот от разбиваемой подвальной двери. Монстры скоро будут здесь.

****

Согласно замыслу, бабы были отправлены баррикадировать лестницу на третьем этаже. Галина Петровна, Лариса, Танюша, Марина. В усиление к ним пошел Иваныч.

Это был второй рубеж обороны. Дальше, то есть, выше – была только крыша, но все надеялись, что к этому не дойдет. Там была возможность спуститься по канату под школу, к стадиону, сразу за которым находилась река. План был сомнительный, хотя Калугин и Латышев посчитали его вполне перспективным. Дебилы, @лядь! – как примерно изъяснился один известный чиновник в золотом 2015 году.

А первым рубежом стал коридор, ведущий в подвал. Мы захватили коногонку и наспех перегородили проем партами, поддонами и строительными подмостями – так называемыми «козлами». Дверь вовсю трещала, но каким-то чудом еще держалась, наверное, уже больше десяти минут.

Нашими джокерами стали пулемет Калашникова на двуногой подставке и десяток гранат, лежавших в сумке рядом. Неплохой арсенал в других обстоятельствах…

– Ребята, занимаем позиции, – отчеканил Калугин. – Сорокин и Латышев – пулеметом накрываете центр и всю ширину коридора. Менаев – рядом с пулеметом, стреляешь в центр и справа. Щербинин – накрываешь слева. Я – бросаю гранаты и контролирую возможные пробелы.

Мы ощетинились стволами. И как раз вовремя. Луч коногонки осветил вмятины на двери, которая в последний раз затрещала, а затем медленно-медленно, как в слоу-мо, свалилась на пол.

– Ждем моего сигнала, – прошептал Калугин.

****

Первый кракл впрыгнул в коридор и застыл на четвереньках, как паук. Его морковные глаза таращились в перегороженный проход, а мощные челюсти сочились слюной.

Это была взрослая особь с многочисленными шрамами. По спине пробежали мурашки. И, очевидно, я был не единственным. Кто-то закашлялся, и пулемет, не дожидаясь приказа, взревел. Это вызвало цепную реакцию – огонь открыли все ублюдки.

Смертоносный поток свинца разворотил трескуна и откинул на дверной проем. Но большинство пуль все же не попали, только изрешетив стену. Нелюдь зашевелился и стал выпрямляться.

«Эффективный механизм регенерации является следствием горизонтального переноса генов», – я дословно вспомнил фразу из телевизора, сказанную перед тем, как мир полностью погрузился во тьму. Нужно в голову! В ГОЛОВУ! – мысленно кричал я.

Кракл застрекотал и бросился на нас – как робот Т-1000 из старого фильма. Да-да! Там было еще одно сходство – «пуленепробиваемость». Хоть засыпь монстра ливнем из пуль – будет жить и ползти к мясу, пока не снесешь ему голову.

В этот раз первым пальнул Калугин, и я чуть не оглох. Трескунья башка дернулась в обратную сторону – а затем и тело свалилось замертво.

В коридор вскочили еще твари, и также ринулись к заграждению. Заработал пулемет. Подключился дробовик Латыша, а также мои стволы с Щербининым. Калугин перезаряжал двустволку.

Коридор наполнился выстрелами, вспышками и криками. Пули рвали штукатурку и вгрызались в бетон. Мы уложили пару-тройку краклов перед тем, как первый достиг баррикады.

– Сука, где патроны!? – Фриц выругался над умолкшим пулеметом, и в этот момент нелюдь приземлился на него, раскидав подмости и поддоны.

Монстр вогнал когтистую ладонь меж зубов Сорокина, и выдрал нижнюю челюсть. Я такого еще не видел – жуть просто! Федя обмяк, сползая по стенке, тварь присосалась к кровоточащей ране, а я засек, как что-то мелькнуло в воздухе.

– Граната! – рявкнул Калугин, падая на пол.

Я рухнул, как подкошенный, обхватив замешкавшего Щербинина. Неплохо, в нем есть задатки героя, вот почему он главный рассказчик в этой истории – наверное, подумаете вы. Разочарую – я Саней просто прикрылся. Человечество потому и существует до сих пор, что оставляет самосохранение на первом месте в списке приоритетов. Фак, а за кого еще я должен переживать? За эту шайку идиотов, метающих гранаты в замкнутом пространстве?!

Взрыв опрокинул всех. Меня с Щербининым, например, отбросило на метр от баррикады, а других… черт их знает, они полетели кто куда. Меня больше волновало адское жжение у правой лопатки, словно туда вогнали сотню раскаленных игл. Видать, полностью от осколков я не уберегся. Кофта на спине взмокла, а внутри похолодело от ужаса.

Сане досталось больше. Он кряхтел, и я с трудом отпихнул его – пора бы и честь знать. Коридор затянуло пылью, а нелюди уже пришли в себя – им много времени и не надо.

Сбоку завопил Латышев. Во время взрыва он умудрился прикрыться ящиком, но ущерба не избежал – багровое пятно под ключицей сильно кровоточило. Сильвестр пополз в мою сторону, но кракл запрыгнул сверху и вонзил когти как раз под окровавленную кость. Громыхнул выстрел, и монстр свалился. Разрывная пуля. Нехило. Используя передышку, Сильвестр перезарядил дробовик одной рукой, как Шварц в старом добром кино.

Передо мной тоже возник нелюдь. Коралловые глаза гипнотизировали, черные буквы на морщинистой груди плясали, как пьяные. Разрядил обойму в татуировку, так как не удалось в голову – но трескун лишь пошатнулся. Отдача вызвала острую боль в спине, и пистолет выпал с пальцев. Монстр урчал, возбужденно вдыхая мой аромат…

– Эй, урод! – я понял, кому принадлежит голос, лишь когда увидел заостренный штык лопаты, проехавшийся по ребрам кракла. Это был Семен Иваныч, оставленный с женщинами.

Поблагодарить старика не удалось. Упырь черкнул когтем по шее Иваныча, постскриптум, отделив голову от тела. Внезапно обретенное хладнокровие включило мозг, и я бросился улепетывать со всех ног. К черту, к черту… береженого Бог бережет. Не хочу умирать! Кракл с татуировкой сложились в нечто знакомое… ХТК? Меня озарило, и я понял – это тот самый «Охотник». Значит, это я привел тварей в убежище?

Снова грохотали выстрелы, а вопли смешались со взрывами гранат. Хаос поглотил здание.

****

Я выскочил в фойе с тем же криком, который курсировал в недрах души.

– Танюша, бежим!

Остальных баб я не звал, с целью использовать их в качестве приманки. Но меня услышали все – хотя и не все поняли. Галина Петровна фыркнула, Таня с Мариной вытаращились, а Лариса, потупив взгляд, в очередной раз заголосила о пришествии Дракона. Слава Богу, они остолбенели на ступеньках у третьего этажа, и никто не торопился прислушаться к моему предложению.

На втором этаже я остановился – по телу разлилась слабость из-за кровопотери, к тому же я опять засомневался в правильности побега на крышу. Возможно, лучше было бы выйти на улицу, а не лезть в эту ловушку? К сожалению, было поздно менять направление. Я слышал сзади пальбу и стрекот, и понимал, что обратного хода нет. Придется на крышу.

Сзади донеслось пыхтение – на лестничном марше показался Калугин. Штуцер висел на плече, длинные пепельные пряди прилипли к грязному лицу, глаза блестели как у полоумного. Он придерживал Латыша, который отстреливался в сторону вражеского прорыва.

– Гриша, помоги! – я оглянулся, и рванул вверх. – Менаев!

– Что посеешь, то и пожнешь! – крикнул я, подталкивая сестру к выходу на крышу.

И тут Таня наступила на мою ногу. Она застыла, как истукан, и требовала, чуть не плача – «наступи, а то поссоримся». Черт, но не сейчас же! Времени не было, и все же я легонько придавил ее стопу. Откуда я мог знать, что это суеверие правдивое?

Топтание на месте привело к тому, что я не успел захлопнуть дверь, и следом протиснулась Марина. От злости я даже пихнул ее локтем, но, наверняка, она в темноте ничего не поняла. Все остальные тоже вывалились на крышу, а Галина Петровна еще и помогла мужу затащить Латышева. Хорошо хоть, они успели закрыть дверь – прямо перед мордами тварей.

На крыше я ухватил Таню и на всех парах помчался к западному краю – туда, где мы вечером закрепили канат для «аварийного» побега. Шуршала пленка гидроизоляции, а от ног отскакивали куски пенопласта. 10 метров вниз, минимум. В лунном свете видны ивы, за которыми темнеет речная гладь – там причал с лодками. Там можно дождаться рассвета.

Мы все – и Калугин с женой, и Марина, и подбитый Латышев – неслись к канату, словно он был нашим якорем спасения. Только умалишенная Лара волочилась, бормоча шизофренический бред об алых цветах под высокой горой.

Видимо, кто-то впопыхах плохо закрыл дверь, так как она загремела, распахиваясь, уже через минуту, и трескуны выскочили к нам, хотя мы были только на полпути к цели. Странно, что краклы двигались медленно, не отходя далеко друг от друга. В горящих глазах ощущалось предвкушение, но они чего-то выжидали.

Марина с обезумевшими глазами неслась, почти перегнав нас… поэтому, как только она поравнялась со мной, я подсек ее – и она покатилась кубарем, визжа от ужаса. Я повернулся к Тане.

– Спускайся! – и сбросил канат вниз.

Она застыла, испуганная видом высоты.

На крыше появился Охотник и накинулся на Ларису, вслед ожили и остальные краклы. Вместе они разорвали ее в клочья.

Вдруг оказавшийся рядом Латышев грубо оттолкнул нас, и сам полез к земле, вопя от боли. Его хватило буквально на два метра, хотя и это меня удивило – ведь у него была выдрана ключица. Он сорвался вниз только после того, как я метнул в него вторую силикатную кирпичину. Падая, он проклинал меня – а чего ты ждал от меня, мудло?

Именно Латышев придумал мне прозвище «Гитлер». Прошлым летом мне пришлось убить одного мальчика, Никиту Солнцева – он и выглядел в соответствии с фамилией – яркий, солнечный. Но его укусил кракл, и в панике я сделал первое, что пришло в голову – схватил булыжник и вышиб подростку мозги. Так сделал бы каждый, и все равно, это выглядело жестоко. Менаев – ты чудовище. Просто Гитлер, – сказал тогда Латыш, очевидно, желая переложить на меня звание главного садиста.

– Попробуй съехать, – заорал я, стараясь перекричать крики и выстрелы. – Обхвати руками и ногами, и съезжай – главное, чтоб не слишком быстро.

Танюша вертела головой, отказываясь. А я не мог позволить ей остаться здесь.

– Спустись на Латыша – это смягчит приземление. Он где-то там, – я подтолкнул ее на край, боковым зрением наблюдая схватку между Мариной и двумя упырями.

Ухватившись за канат, и опираясь ногами о стену, она начала спуск. Миновала карниз и исчезла внизу, где ей приходилось ногами на ощупь искать выступы. А мне пришлось отвлечься, так как краклы стали ближе.

Я пригляделся к Калугину – он ссутулился, будто раздавленный прессом, а по лицу бежали слезы. Я проследил за его взглядом – Галина Петровна лежала в кровавой луже под тварью с атрофированными женскими атрибутами. Толик вытер слезы, прицелился – и палец сжал спусковой крючок.

Охотник проследил за пожарным, завалил соседнего трескуна, и молниеносно ногами швырнул сородича на траекторию полета пули. Крупный калибр встретил неожиданную преграду, и разнес тварь. Пока Калугин перезаряжал оружие, Охотник на четвереньках пронесся к нему – и через мгновение зубы кракла впились в плоть.

Я остался один. Рядом высился кирпичный дымоход, и я спрятался за ним. Возникшая идея была отчаянной, но другого выхода не было. Зря я сейчас был трезвым. Я подобрал крупные куски пенопласта, какие-то тряпки, и бросил их в жерло вентиляционного канала.

Совсем близко послышался характерный треск – так трещат провода на электроподстанции. Из-за этого твари и получили свое прозвище трескунов – или по-английски, краклов (crackle).

Я нырнул в дымоход, и меня поглотила чернота, вкупе с клубящейся пылью.

****

Для Готлиба эти чудовища были тем же, что и для человека Смерть с косой. Танатос. Олицетворение гибели… то, чего желает избежать любой живой организм. Поэтому, когда неиствующий кракл отбросил клетку с крысой, валяющейся в нечистотах, она использовала это для побега. Маленькие глазки заметили зияющую дыру в прутьях. И, пока монстр буйствовал, обнюхивая пропахший человечиной спортзал, грызун шастнул к ближайшей двери – то ли в раздевалку, то ли в кабинет физрука. Еще чуть-чуть, и он будет свободен. Жив и свободен.

Изо всех сил Готлиб пытался не запищать, побороть свое естество и остаться незамеченным. Вот уж наконец и дверь со щелью, вот спасительный порожек, через который перемахнуть и все…

Внезапно он оказался в мощных сжимающихся тисках. Мелкие кости захрустели, как перепаленные вафли, а тельце выдохнуло последний раз. И Готлиб исчез в пасти у чудовища.

Глава 4. Прасти… я тибя люблю

Приземление было похоже на аварию. Я согнул ноги. Удар. Скрежет. Колени черкнулись по стенке – больно. И опасно. Хлопок смятого пенопласта. Ударился головой. Я – поезд, несущийся в ночь по расшатанным рельсам. Раненная лопатка раскалилась. Так и сколиоз выровняю. В глазах потемнело. Кажется, я отключился – на несколько секунд.

Сверху сыпался мусор, и скрипели когти. Трескун лез в дымоход. Я пальнул – нелюдь фыркнул, но мусор сыпаться перестал. Я попытался Кракобоем продырявить стену, но из-за тесноты не мог эффективно его использовать. Тогда я вытащил тряпку под ногами и обмотал вокруг колен – чтоб попробовать выбить или хотя бы выдавить кирпичи. Сверху снова зашуршало.

Я надавил коленями на стяжку, но это не помогало. Превозмогая боль, я с силой врезал плечом чуть левее и ощутил, как шевельнулся один из кирпичей. Слава Богу!

Расковырял и вытащил кирпич. В дыру вставил Кракобой и стал раскурочивать стенку – еще и еще. Вскоре отверстие стало достаточно большим, чтоб я смог вылезть.

Я был на школьной кухне. После приземления появилась тупая боль в пятке, и я пошатывался, обходя столы с казанами и уворачиваясь от висящих половников со сковородами. Столовая… выход в коридор. Вот, наконец, выход наружу.

Я обошел школьное здание у стены, под карнизом, чтобы быть менее заметным с крыши. Мне казалось, что оттуда доносится стрекотня и чавканье, но я не был уверен – возможно, это было только мое воображение, подкрепленное завыванием ветра. За углом я так и не увидел Латыша, ни мертвого, ни раненного, хотя особо и не искал. Может, валяется где, а может, твари съели.

Причал оказался дальше, чем я думал. Я не видел Таню, но я еще и не везде посмотрел. За сараем с катамаранами я спустился по тропе, и только тогда заметил ее силуэт у воды.

– Ты в порядке? – я всматривался в нее, хотя в темноте почти ничего не было видно.

– Да, – она прижалась ко мне. – Последние метра три съехала – ободрала и руки, и ноги, и живот. Но я в норме.

Я отодвинул ее – нельзя было мешкать. Проверил каждую лодку, но все были прикованы. На одной из цепей обнаружил дефект – придется рискнуть. Уложив звенья друг на друга, я нанес по цепи несколько неуклюжих ударов Кракобоем.

Металл зазвенел, и издали донесся собачий лай. Я слишком привлекал внимание, и единственным выходом было ускориться – и я со всей дури колотил по цепи, пока одно из звеньев не разлетелось, высвобождая посудину. Наконец-то!

Собачий лай прозвучал совсем рядом, когда я впихнул Танюшу в лодку, и отчалил. А потом мы увидели его – бегущего к нам на всех четырех ногах – но я совсем не обрадовался этому «старому» другу. Ведь следом мчался кракл.

– Гриша, помоги ему! Мы должны спасти его!

Твою мать! Я никому не помогаю, а уж тем более, я не спасатель. Я оттолкнулся веслом, а Цербер выскочил на край настила и заскулил. Трескун уже был рядом, я слышал его шумное дыхание с присвистом. Пес прижался к доскам, жалобно заглядывая в глаза. В лунном свете я увидел татуировку на монстре. Вот уж дал Бог удачу…

Танюша махом выпрыгнула на причал.

– Не будь дурой! – заорал я. – ТЫ ДЕБИЛКА?! – но она не реагировала, склонившись над страхопудальной собакой. Кракл приближался, с опаской переваливаясь по скрипучим доскам.

Все произошло быстро – нелюдь ускорился, и я был вынужден подтянуть плоскодонку к причалу. Таня стала заводить Цербера на борт, а Охотник метнулся к ним. Первое, что было под рукой – весло – въехало упырю под ребра, лишь немного изменив его траекторию. Пока я достал пистолет, пес уже был в лодке, а вот сестра – еще нет. Кракл схватил ее, а я выстрелил последние патроны – куда-то в грудину и живот. И Таня вырвалась.

Под аккомпанемент чудовищного гавканья я подхватил сестру, и в этот миг трескун снова цапнул ее за лодыжку. Я не смогу вырвать ее из этих лап! – только и успел я подумать, когда Цербер выпрыгнул на причал, и свалил монстра.

Теперь пес барахтался в объятиях Охотника. Я забросил визжащую Таню в лодку, но она рвалась обратно. И тогда я заехал ей. В подбородок. Вырубил.

Одной ногой закрепившись на корме, а другой – на настиле, я что есть силы рассек воздух свистящим Кракобоем. Черепная коробка Охотника затрещала, и его потная голова отлетела в сторону, увлекая за собой жилистое тело. И нет, я не спасал собаку – я хотел избавиться от назойливого чудовища.

Цербер вскочил в посудину, и когда кракл приподнялся, мы были уже метрах в шести от него. Он разъяренно рычал, и хоть меня таким не удивишь – этот рык мне не понравился. Как обещание страданий. Луна осветила разбитую морду Охотника – и выбитый глаз. Но он не преследовал нас.

Мы чудом спаслись. Правда, с моей стороны это было продуманное чудо. Ведь я знал, что трескуны не умеют плавать.

****

Джип с включенным ближним светом свернул вправо от железнодорожных путей и подъехал к гаражу. Он спешно притормозил, и все равно наехал на опору. Лампы и плафоны, которыми столб был увешан, как новогоднее дерево, со звоном посыпались на капот.

С двери вывалился Гермес. Упав на холодный щебень, он с непривычным удовольствием пролежал несколько минут, прежде чем взобраться по машине, и принять вертикальное положение. Ключ никак не хотел проворачиваться в замочной скважине. Когда все же удалось отворить ворота, он вернулся на окровавленное водительское кресло, и въехал внутрь.

«Птолемей, Дарий, Иеремия… – шептал сзади обездвиженный пастырь Арго. – Птолемей, Дарий, Иеремия». Святой отец пока что был в «чистилище», в искусственном состоянии, в которое можно ввести зараженного в инкубационном периоде, в течение 5-10 минут после инфицирования. Для этого использовался «Армивир» – неудачная вакцина от фуремии. Единственное достоинство препарата – возможность отсрочить потерю разума. Ненадолго, максимально часа на четыре – и тогда сразу после чистилища стартовала метаморфоза.

Армивир давал семьям шанс попрощаться с заболевшим… Реальность оказалась суровей. Вспышка снесла цивилизацию слишком быстро, и прощаться оказалось не с кем. А разработка оказалась в руках Божьего промысла.

Уже внутри гаража Гермес включил фары и оглядел помещение, пыльное и затянутое паутиной. У стен лежали вещи, связанные с железной дорогой: светофор, ящики с шурупами, с уложенными сверху колесными парами, цепи и костыли. В дальнем углу слева стояли две пары шпал и старенькая дрезина. А в углу напротив – большой железный стол со шкафом, завешенным спецовками. Бывало и похуже. Сейчас бы продержаться. И выжить.

Он сделал себе укол. Суфентанил поможет остаться в сознании и в физической кондиции. Когда синдик вылез из авто, его стошнило кровью, но он даже не наклонился – сделал это стоя.

Инъекция начала действовать, и Гермес поволок пастыря как тряпичную куклу, перегибая и переламывая тело в самых неподходящих местах – священник не чувствовал боли, а уложить тело на стол иным способом не удалось бы. Под столом был спрятан ключ от шкафа: Гермес знал об этом, и достал оттуда герметично закрытую коробку. Скальпели, ножницы, жгуты, пластыри и бинты, шприцы и ампулы, наркотики, антибиотики и гемостатики… аптечка, намеренно оставленная здесь богобратьями. Укрытие Синдиката. На всякий случай.

Он разрезал одежду пастыря; штаны, нательное белье под кольчугой, и даже вериги – все в запекшейся крови. На бедре укус, шмат мяса просто вырван. Обширное место вокруг раны покраснело и блестело. Мастер был в невменяемом состоянии, его дыхание было тяжелым и редким, а температура достигла 42-43 градусов. Надо спешить, скоро от него не будет проку.

Синдик очистил лоб Арго от длинных слипшихся волос. Глаза восточного типа были прикрыты тяжелыми, иногда подергивающимися веками. И фарфоровые щеки, и лоб были покрыты татуировками – вплоть до небольшого носа. Всевидящее око на лбу, выглядящее сейчас особо пугающе из-за темной вздувшейся вены, пентаграмма в круге на правой щеке, и ороборос, гоняющийся за собственным хвостом – на левой. В Синдикате верят, что сигиллы – святые символы – защищают и приносят удачу, хотя оперативникам запрещено наносить такие обереги.

Гермес ввел в грудь очередную дозу Армивира, и лицо наставника порозовело. Его глаза с натугой приоткрылись, он пытался осознать, что происходит. Затем его взгляд опознал синдика.

– Мы потеряли Ковчег, упустили юношу-свидетеля. Мы провалили миссию, – он закашлялся.

– Нас застали врасплох, – Гермес присел на порожний бочонок, он уже надел респиратор.

– Нет. Ковчег – это главное. Мы обязаны заполучить его… – в безумных глазах Арго проскочило отчаяние, – пока он не пробудил Саморожденного.

– Саморожденный? О чем вы? – удивился Гермес, тем более, что он уже слышал такое раньше – вполуха, словно это секрет. Или великий обман.

– Забудь. Это выдумка. Ересь. Синдикат не допустит такого, – пастырь пришел в себя. – Надо сообщить Коллегии о произошедшем.

Синдик покачал головой.

– Отче, мы потеряли дрон, на связь выйти не получится.

– Ты знаешь, что делать. – Арго навел ладонь на оперативника в благословляющем жесте. – Будь честным с Синдикатом, будь верен Суровому Богу.

Гермес кивнул, отодвинув вериги на груди пастыря. Он предвидел это. Тем или иным способом, мастер умрет – но он еще может принести пользу. Богобрат достал сбоку пожарный топор – и изо всех сил вонзил орудие в грудь пожилого азиата. Тот закашлял, захлебываясь кровью. Гермес ударил еще раз, и еще раз – пока священник не затих. Под кожей на животе Арго вспыхнуло яркое красное пятно – включился экстренный датчик.

Гермес забрался под стол, скрутившись калачиком. Осталось дождаться эвакуации. Если он сумеет. Бинты протекли, и с одежды капает кровь. Он потерял много крови. Двигаться не хотелось, и все же минут через пять он попробовал снять одежду, чтоб лучше понять характер ранений. Это не получилось, одежда прилипла, и пытаться отдирать – себе дороже.

Он хотел облегчиться, но не смог это сделать даже по-женски. Тогда, несмотря на отвращение, он помочился прямо под себя, в одежду, так и лежа в позе зародыша. Синхронно с мочой боль растеклась по всем клеткам организма жгучей лавой, и он почувствовал себя пружиной, сжатой до предела. И когда она разожмется – Гермеса больше не будет.

****

Спустя несколько километров мы пришвартовались на противоположном берегу. Неподалеку громоздился большой дом с малиновой черепицей – настоящая вилла. Цербер выскочил на твердую землю, радостно виляя хвостом. Мы едва за ним поспевали, особенно я со своими пострадавшими ногами. Танюша молчала, она выглядела уставшей. Признаюсь, ее молчание было воспринято мной положительно – я сердился и всю дорогу пыхтел сигаретами.

Ворота были закрыты, но я смог взломать калитку, спрятанную в зарослях винограда. Во дворе все говорило о запустении – мусор везде, заполненный грязной водой и листьями бассейн, перевернутый теннисный стол и разбитые стекла на веранде. Цербер проявил то ли смелость, то ли глупость, сразу побежав изучать внутренности дома. Его костлявая корма появлялась то тут, то там, помахивая хвостом, как длинным шлангом. Чудовище.

Внутри особняка также все напоминало о Вспышке. Сломанный дубовый стол в гостиной, грязная ванна со следами чего-то коричневого и буро-желтого, спальня, в которой стена была увешана вырезками из газет: «Смертельный инцидент в Мадурайском аэропорту: ЧТО ЭТО БЫЛО?!», «Индийский грипп получил название», «Британские СМИ сообщили, что Россия изолировала целый город». На статье с заголовком «Религиозные фанатики считают, что Викрам Матхаи – Антихрист» были выведены маркером три сатанинские шестерки. А над «Китайские ВВС бомбардируют Шанхай» – коряво нарисованные самолетики с летящими вниз бомбочками. «Военный карантин: викрамия зафиксирована в Лондоне и Стамбуле»… «Агенты Секретной службы застрелили инфицированного вице-президента США Майкла Бара»… у меня прямо пробежала перед глазами хроника Конца Света. Одна из газетных вырезок сообщала об ядерных ударах по Нью-Йорку и Мехико – получается, что в августе 2023 года в Межнике еще была пресса.

В одной из спален был скелет застреленной девочки лет девяти – она так и осталась в кровати, связанная, в платье и с плюшевым львенком, в окружении капельниц и тазиков. На стене красовалась огромная черная надпись – «ПАДЛЫ! ЧТОБ ВЫ СДОХЛИ НА КАМЧАТКЕ!!!». Очевидно, речь шла об эвакуации правительства, проведенной в августе-сентябре 2023 года – так, фактически, поступили власти всех стран, у которых была такая возможность. Самое любопытное другое: получается, что хозяин этого дома выжил вплоть до сентября – не каждый тогда мог таким похвастаться. Все-таки, наличие денег и дома-крепости помогло его обитателям прожить дольше остальных. Что богатому брод, то бедному – пропасть.

Я по привычке задвинул шторы, Танюша упала на диван в гостиной.

– Что-то на тебе лица нет, – я обратился к ней впервые за это время.

Навел на нее фонарь, и нахлынувшее предчувствие проблемы заставило меня замедлить продвижение света. Черт! Так и есть! Левая штанина была разодрана.

– Мне плохо, – ответила она. – Нога болит, и как будто опухла.

Я разрезал одежду. Лодыжка воспаленная, на ней – багровый укус. Я машинально потянулся за пачкой сигарет, хотя уже успел напялить респиратор. Подсчитал в голове, сколько времени прошло после бегства с причала. Минут 15-20. Много, хотя инфицирование всегда проходит довольно индивидуально. Отрубить ногу? Не поможет, да и поздно.

Собака вернулась с экскурсии, учуяла беду, заскулила и полезла под стол – но так как ее рост был слишком велик, она лишь подвинула его по паркету. Она меня раздражала.

– Цербер, фу! Сядь, кому говорю! – и псина виновато спряталась за засохшей пальмой в горшке.

– Не называй его так. Он милый, – прошептала сестра.

– Хоть ты мне не указывай, а?! Какого викрама ты за ним выскочила? ДЕБИЛКА! – мои нервы были на взводе, хотя нужно было успокоиться. – Это на причале тебя кракл цапнул?

Таня кивнула, откинувшись на спинку дивана. Ей не нравился свет, бьющий в глаза, но тут уж простите – я должен был наглядно видеть, как инфекция лезет к ее изможденному лицу.

– Хватит светить в лицо! Себе посвети, мудак! Вали на хрен! СОЦИОПАТ! – она вдруг заорала, захрипела, что есть силы, ее бросило в пот: вонючий и липкий.

Танюша начала кашлять, а я схватил торшер и врезал ей по затылку. Она вырубилась.

Я запхнул ей в рот кофту бывшего жильца дома, валяющуюся тут же, на диване. Связал руки и ноги бечевкой.

Был ли я таким, как она говорила? Уверен, что нет. Да, я не испытывал какого-то особенного сочувствия к людям или животным – но и зла им не желал. Мне они были безразличны. Людей я бы с удовольствием не видел подольше, а животные… я бы предпочел, чтоб они и дальше жили в дикой природе. Я не умел и не хотел заботиться о ком-либо – с меня хватило и сестры.

Я свистнул Церберу, и он высунул морду из-за пальмы, виновато помахивая своим кнутом. Я еще злился на него, хотя злость в какой-то мере подавлялась ощущением предрешенности. Я знал, что этот день когда-то настанет, и сейчас уже не испытывал ничего. Чему быть – того не миновать. Я поищу псине жрачку – в то время, пока изучу поместье получше. Спина раскалилась от боли, толстовка пропиталась кровью, но перевязку я оставил на потом. У меня было мало времени.

****

Таня отключилась. Бессознательный мозг продуцировал расплывчатые визуальные образы, дымчатое воображение, четкие воспоминания и на удивление быстрые мысли… время текло совсем с другой скоростью. Но это не было сном или бредом – так функционировала нервная система, пораженная вирусом INVITIS.

Что теперь будет? Что будет с братом? Словно пазл из наэлектризованных частиц, разрозненные части соединились в одно целое. Улыбчивые ярко-голубые глаза, крупные черты лица, темно-русые вьющиеся волосы. Похож на папу, а глаза – мамины. Не красавчик, не урод, а его пухлые губы и нос с горбинкой даже нравились девушкам.

А вот его характер и образ мыслей вызывают отвращение. Гриша беспрестанно ворчит, и никогда не держит слово. Никогда не соглашается с коллективом. Трижды подумает, прежде чем рискнуть – и все из-за этого считают его трусом. Он обижается, но виду не подает, говорит: «Страх – это предохранитель для умных людей».

Обычный обиженный бунтарь. В обертке из хамства и грубости. Спрятавший все три тонны доброты глубоко-глубоко – в тетрадке с пошлыми стихами… «Если я вывалю на кого-то три тонны своей доброты – то он сразу умрет. Лопнет, как воздушный шарик. Разве это кому-то надо?», – говорит Гриша, смеясь. Или это было тогда – еще до Вспышки? Она запуталась…

Брату нужен человек, который никуда не уйдет… и ради которого он будет жить! – осознала Таня, открыв глаза. Подбежал пес – он лизал руки и лицо, жалобно тявкал…

Она поняла, что связана. В приступе ярости забилась в судорогах и освободилась от веревок. Ненадолго успокоившись, погладила Цербера, и надела на него свой ярко-радужный чокер. И зашлась безудержным кашлем.

– Береги Гришу, – наконец, прекратив кашлять, прошептала Таня, чувствуя, как разум погружается в холодную черную бездну. – И найди ему любовь, пожалу…

****

Я прошелся, изучая содержимое двора. В центре, возле самого дома, находился бассейн, с западной стороны – от реки – стояла беседка с мангалом и три абрикосовых дерева с ветхими качелями. В противоположной части подворья, у ворот, были какие-то хозяйственные постройки, а также – стоял бензовоз. Отлично – если я раздобуду машину, то у меня будет топливо.

Прошло уже минут десять, поэтому я вернулся в дом. Доли секунды я и Танюша смотрели друг на друга – парень в маске, с молотком-гвоздодером, приспособленным для пробивания черепушек, и – его сестра-зомби. По-научному – протоморф… таких еще называют горлодерами и прыгунами.

Танюша набросилась, но уцепиться ей не удалось – я скинул ее на тумбу с заплесневевшим аквариумом. Чуть ли не мгновенно, как сумасшедшая кошка, она вскочила. Именно из-за таких трюков, показанных по телику пять лет назад, инфицированные на этой стадии – до метаморфозы – и получили прозвище прыгунов.

Наперекор боли, пронзившей спину, я попятился к окну, заваливая все подряд: столик, горшок с пальмой и старинный высокий трельяж. Это задержало сестру, и она продолжила двигаться ко мне на четвереньках – как аллигатор с виляющим хвостом, спешащий к добыче.

Я уперся спиной в сервант. Таня снова была передо мной – лицом к лицу. Ее глаза, еще не получившие характерный оранжевый оттенок, были затуманены. Викрамия захватила мозг, и она уже не была человеком, а лишь голодным, невероятно алчным хищником. Пища была нужна ей для поддержания генетического преображения, запущенного INVITIS. Это был вопрос выживания.

Она накинулась на меня и повалила. Ее челюсти клацали возле моего горла, я с трудом ее удерживал – благо, что даже в состоянии звериного транса она была довольно слаба. По крайней мере, в сравнении с краклами, прошедшими через метаморфозу.

Подогнув ноги, я катапультировал сестру до заваленного трельяжа, а она тотчас встала на ноги, как была. Я лихорадочно выискивал взглядом что-либо, способное помочь, но так и не нашел. Зарядив Тане в голову тяжелой каменной пепельницей, я поспешил ретироваться наружу, но на полпути она запрыгнула на спину. Времени не было, и я воплотил в жизнь первое, что пришло в голову. Резко наклонился и сбросил ее – прямо в оконный проем.

Танюша влетела в окно, разбив стекло. Ее остановили запертые ставни. Свалившись, она сразу же поднялась в позе стартующего спринтера. Я поковылял, побежал, что есть мочи, буквально затылком слыша ее топот. Перед прыжком с порога я замешкался и услышал «клац» у шеи.

Таня настигла меня возле бассейна, я споткнулся и упал. Она перелетела, но схватилась за край моей толстовки и затормозила, во многом благодаря моему весу.

Махом она вскочила и оказалась сверху, капая слюной на мой респиратор. Я был слаб, а боль парализовала меня. Танины челюсти опустились, намереваясь поживиться, и я понял, что все закончилось, так и не начавшись – несуетливая жизнь на берегу моря, Спермоферма с пальмами и прекрасные жопатые красотки.

Случившееся было как неожиданно, так и неправдоподобно. Типа, «Бог из машины». Послышался гневный лай, и Цербер налетел на Таню. От его напора сестру снесло, наверное, метра на полтора.

Я увидел, что произошло, и все равно, это было, как во сне: Таня погрузилась прямо в загаженный бассейн, при этом ее голова грохнулась о кафельный бортик, смявшись как сырое яйцо. Я осторожно приблизился – из-под листьев и мусора в воде появилось пятно, и оно быстро расширялось. Я едва нашел фонарь, и луч света подтвердил мое предположение – это была кровь.

Через несколько минут Танюшино тело всплыло, и Цербер жалостливо прижался к моей ноге.

****

Бывает, что битый час лежишь в постели с сомкнутыми веками, а уснуть не можешь. Сердце вырывается из груди, как запертая в клетке птица… НО ЧТО МЕШАЕТ СПАТЬ?! Неужто мифическая вторая половинка, душа, стремящаяся сквозь мириады городов и столетия мгновений? Конечно, Крылова могла только предполагать, почему ей не спится. Об истинной причине, находившейся в ста километрах, она, наверное, никогда и не догадалась бы.

Ученая была не из тех людей, чтоб продолжать страдать и перекручивать простыню. Она использовала обстоятельства для максимальной пользы – оделась и ушла в Логос. Заварила кофейник, и связалась со штабом, попросив сообщить, вдруг будут какие-то новости по Межнику.

Страстная неделя перед Пасхой была для нее особенным периодом – словно везувий, заряженный воспоминаниями и скорбью, извергался каждый год в одно и то же время. Ее приемные родители – Леонид Васильевич и Надежда Семеновна – всегда приходили к ней в Христово воскресенье, еще перед рассветом, и звали разговиться. А она вертелась в постели и мечтала, чтоб они ушли. Голова после клуба раскалывалась, как бетон под сошедшим с ума перфоратором… А однажды она и ночевать не пришла, лишь бы не слушать эти разговоры о милосердии и вторых шансах.

Уже не было профессора Крылова с его всегда добрыми глазами, и не было неугомонной Надежды Семеновны – не осталось даже праха. Пасха уже не праздновалась, по крайней мере, с таким пафосом, а вот Страстная неделя осталась. И фамилия… после того, как приемные родители пожертвовали собой и спасли Лену в роддоме от морфов, девушка многое переосмыслила. И, как только попала на Новую землю, взяла себе их фамилию – «Крылова». На память…

Лена вытерла слезы как раз вовремя – телефон ожил, едва не подпрыгивая.

– Крылова, Логос, – ответила она.

– Елена Ивановна?! Это дежурный Куриленко, – сообщил громкий, возбужденный голос. – Я насчет Межника – вы просили. Американцы там пролетели. Засекли движение. Есть фото. Скоро пришлю.

Вскоре загудел факс, распечатывая снимки с укрупненной деталью. Крылова смотрела и не могла поверить такой удаче. Ночь еще не закончилась, а подсказки сыпали, как из рога изобилия.

Она выбежала, прихватив одну из фотографий. Мужской силуэт на краю бассейна. Он светил фонарем, что-то высматривая в воде. Свет отражался от стекол дома напротив и освещал следы от ботинок: саламандры на грязном кафеле виляли хвостами, будто живые – словно уже через секунду они бросятся в водоем.

****

Я проковылял в дом через вторую дверь – отдельный вход на кухню. Ох уж эти богачи! Скрупулезно протер спиртом лицо, разделся и обработал открытые поверхности: шею, уши, запястья. Нафигачил на волосы полведра Шанель №5. Хлебнул спирта с бутыли. Старые шмотки выбросил, надел новые из шкафа. Запер дверь и упал на замызганный диван.

Первой и главной эмоцией был страх – лишь бы не заразиться. Признаюсь, сначала о Тане я не думал – случилось то, что и должно было случиться. У меня были более насущные проблемы.

Что дальше? Если я останусь человеком, то нужно вернуться в школьный подвал за красным кейсом. В нем что-то ценное. Пойти днем? Возможно – смотря, как я себя буду чувствовать.

Куда дальше? Калугин уверял, что правительство спряталось от вируса на севере. Длительные холода, безлюдная ледяная пустыня мешали распространению викрамии. По словам Толика, там жило около миллиона человек. Целое государство, появившееся на фундаменте многочисленных военных объектов Арктики – там вроде были не только корабли и самолеты, но даже танки, беспилотники и роботы.

Конечно, можно было пойти на север – но надо ли это мне? Во-первых, дорога была слишком опасной, так как с каждым километром краклов становилось все больше. Они как будто чувствовали людей и шли вслед за ними. А во-вторых – что я там забыл? Меня не привлекал тоталитаризм со всеми соответствующими атрибутами – рабская работа по 16 часов в сутки, рабская дисциплина, рабская жизнь в вечном холоде. Куда лучше выглядела мечта о Спермоферме на горячем южном берегу. Мой организм был отравлен радиацией и токсинами, алкоголем и табачными смолами, истощен голодом и холодом – неизвестно, сколько мне осталось. Если немного – почему не прожить эти дни, как хочу я?!

И последний вопрос – наименее важный, но наиболее актуальный – что делать с Цербером? Прогнать? Убить? Это будет, наверное, самое правильное решение. Псина вообще заслуживала быть съеденной, но вряд ли я обреку ее на такую участь.

Спустя час я окончательно удостоверился в том, что и в этот раз мне удалось выйти сухим из воды. Или почти сухим. Приложился к бутыли. Суперспособность… ю-ху-уу!

Осталось похоронить Таню и обработать рану на спине, пока не помер из-за банального заражения крови. Этим я и занялся в первую очередь – снова хлебнул своего пойла и прибинтовал проспиртованный кусок ваты на вывороченное мясо под лопаткой. Согласитесь, место ранения не такое, чтоб я сумел самостоятельно вытащить осколок – хотя я там и поковырял. Плохо, но ничего не поделать – постараюсь что-то придумать позже. Напоследок принял тройную дозу просроченного эритромицина. Ох, и срать теперь буду!

Грабли помогли выудить труп из бассейна. Правда, я чуть не вырвал, пока тащил Танюшу по дорожке к абрикосовым деревьям… и вырыть глубокую яму не удалось – земля оказалась слишком твердой. Это я компенсировал изрядным количеством дикого камня, уложенного на могилке. Из двух досок получился корявенький крест, на котором жирным маркером было написано – «Таня Менаева. 05.06.2013 – 15.04.2028. Покойся с миром, сестра». Искренне считаю, что итог моих стараний был вполне приличным. Еще и Цербер повыл, когда тело скрывалось в могилке – пока я не заткнул его булыжником. Не хватало снова встретиться с краклами!

Пока я возился с похоронной церемонией, заметил на дорожке смятую мокрую бумажку, выпавшую из кармана Таниных джинсов. Корявым почерком, с ошибками (учебный процесс Тани закончился в 4-м классе), там было написано: «Прасти. Баялася тибе сказать, шо трискун укусил меня. Я тибя люблю».

Прасти… я тибя люблю… Как будто меня огрели моим же Кракобоем. Я почувствовал, что не знаю, как жить. Что делать дальше. Танюши не было, и не нужно было ее спасать, вести на север. Исчезла цель. Спермоферма? Она как-то совсем не взлетала сейчас, казалась выдумкой ополоумевшего разума. Это же не серьезно – как может быть взаправдишней мечта иметь гарем из десятка красоток, осеменяемых мной каждый день?!

Прасти, я тибя люблю… Нет, я уверен, что это не было чем-то особенным, связанным с Таней. Это было стандартное пугающее чувство, начавшее посещать меня вскоре после публикации моих стихов в Инсте Алиева. Господи, как этот чурбан ухахатывался! Тогда я хотел вскрыть вены – да ладно, чего таить, я на самом деле покоцался. Едва откачали.

А затем я не впустил в дом закашлявшуюся мать.

Это называется паникой, кажется. Трындец, это суперэмоция. И она приходит ко мне каждое утро, когда я просыпаюсь, и когда мое сознание еще находится так сильно под влиянием подсознания. Я еще называю это «чистым сознанием». И тогда я ненавижу себя… и боюсь. Вдруг кто узнает, что я сотворил?! Совесть и стыд – ужасные палачи, пытающие меня каждое утро.

А вам… бывает стыдно?

Я переклонил бутылку – этот привычный мне способ лечения – и вскоре тревога отступила. Уступив место пустоте. Она проникла в разум и распространилась, как чернила в воде. Я оперся на бензовоз и запустил бутылку в дерево, но промазал, и она разбилась о кирпичную ограду. Шатаясь, я вошел в гостиную, благо, что проветрил ее и был в респираторе – хотя это не точно. Едва вписался в дверной проем. Не сразу сообразил, что стою на втором этаже перед зеркалом. Увиденное троилось в глазах.

Волосы спускались до плеч грязными кущами, черными, с серебряными вкраплениями ранней седины. Худое лицо перекошено – то ли от алкоголя, то ли от удара вояки, то ли это уже было моим естественным обликом. Уши торчали в разные стороны так, словно насмехались над симметрией, а ноги и руки выглядели хилыми палками. Живот запал внутрь, и только ребра выпячивались, как плохо положенный асфальт. Отвратительное родимое пятно на правом предплечье – универсальный символ, сопровождающий меня по жизни: эта буква «М» словно подтверждает мою фамилию – «Менаев». Но часто она означает нечто другое: мизантроп, маньяк, меланхолик… Короче, МУДАК.

Хотите научиться разделять добро и зло – нажритесь.

ПРАСТИ, Я ТИБЯ ЛЮБЛЮ… Все вокруг чужое, я словно не от мира сего. Слезы катятся ручьем, и я чувствую, что разрыдаюсь, как конченый алкаш. НЕНАВИЖУ! Зарядив кулаком в зеркало, я стригусь ножницами. Спустя час голова болит от порезов, кровь запеклась в щетине на затылке, но мои патлы исчезли – теперь они лежат внизу вместе с осколками зеркала. Я совершенно изменился и чувствую себя однозначно лучше. Как человек, которому больше нечего терять.

****

Крез почему-то не спит в такую рань и стоит на крыльце своего домишко – едва ли не самого крохотного. «Доброе утро!» – кричит он, и Елена Ивановна на ходу машет в ответ рукой. Сквозь завывание предрассветного ветра Александр Борисович что-то весело декламирует. К ней доносится: «гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы…» – дальше слова растеряли свои части, а звуки смешались – так, что даже не поймешь, где человеческая речь, а где скрип старых балок на крыше. Что-то знакомое, из прошлой жизни…

Добежала – вот, наконец, и их дом… большой, капитальный, ведь это – будущее семейное гнездо. Перебор, но так всерьез решил Горин. Его идея – укрепиться и жить в Илионе вечно, для нее же это – лишь временное пристанище перед тем, как победить самую страшную чуму в истории. Тихо… бесшумно Крылова добралась до спальни. Кажется, что Илья спит крепко, но как только она склонилась над ним, муж открыл глаза и уложил ее в постель, оказавшись сверху.

– Привет, крошка! – засмеялся он, вдыхая ее жасминный аромат.

– Тише! Остынь! – ответила она, показывая в темный угол. – Надо поговорить. Это важно. Вставай.

Горин посмотрел на стрелки больших напольных часов, освещенные ночником, скривился, и с зарождающимся раздражением воззрел на нее.

– Что-то случилось? Половина пятого… елки-палки. Ты можешь будить меня в такое время, только если хочешь потрахаться.

Предчувствуя такой ответ, Лена взмахнула ладонью для пощечины. Но муж перехватил ее кисть.

– Стоп. Не надо здесь твоих суперэмоций. Встаю, – его сон улетучился, и он скоро вылез из-под одеяла и стал одеваться. – И Рыжего разбужу, нехер спать, когда Босс работает.

Крылова застыла, рассматривая мужа. Округлые, налитые банки бицепсов и рельефные трицепсы. Вздутые дуги мышц между шеей и плечами. Не плоский и без кубиков, но крепкий и пружинистый живот. Раньше он всегда вызывал у нее дикое желание, и будила она его иначе… но потом он стал другим. Красота без любви – ничто.

****

Есть еще одно незавершенное дело. Я врываюсь в хозяйскую спальню, как унюхавший поживу доберман. На огромной, когда-то белоснежной постели меня дожидаются вещи, вытащенные из комодов чуть ранее. Целая куча фотографий красивой глазастой брюнетки лет сорока, с мужем и дочкой, какой-то крем для рук со слабым цитрусовым ароматом (давно просроченный), и целый ящик соблазнительного белья. И фонарь, естественно.

Желание накатывает волнами, окутывает кисло-сладким женственным ароматом… я прижимаю трусы к лицу, фокусируя взгляд на брюнетке, и игнорируя маленькую дочь рядом, борюсь с крайней степенью опьянения – когда замечаю в дверях Цербера. Пес поглядывает виновато, но внимательно. Я бросаю в него пустую баночку, семейное фото в рамочке, и захлопываю дверь перед его носом. Скоро придет и твой черед!

Я выплескиваю свои отрицательные флюиды во все стороны – примерно через полчаса активной работы над этим. Не так уж и сильно я изменился. Тот же Гриша Менаев. Люди вообще не меняются так быстро – не верьте никому!

Самое время, чтоб решить последнюю из актуальных задач. Цербер.

****

Патроны и пистолет. Всё в сборе. Я смертоносный – и готов убивать. Однако чудище убежало от меня. Врешь – не уйдешь!

С одной стороны, Церберу некуда бежать – калитка, в которую мы вошли, была заперта. С другой – мое состояние не позволяло сконцентрироваться на задаче должным образом. Несколько раз я растянулся на неровностях дворового покрытия, единожды даже стукнувшись головой. А еще мне ветка чуть не выколола глаз. И каждый раз я видел лишь хвост, мелькающий где-то на горизонте. Не, так эту скотину не грохнуть.

Это только увеличило мою суммарную ненависть к блохастому гаденышу, ставшему причиной и заражения Тани, и ее последующей смерти. А еще болел глаз…

Моя охота на Цербера, это, конечно, было безответственно. Что вполне соответствует моему характеру и взгляду на жизнь. Безответственность вообще у меня в крови, передалась от отца. Он никогда не играл с детьми, фактически не интересовался нашими с Таней делами, вечно был занят. Наверное, именно его безответственность привела к тому, что он опубликовал непроверенные свидетельства о коррупции городских властей, что привело к краху всей его дальнейшей жизни. Потом он перебивался редкими мелочными заработками фрилансера, даже не задумываясь, как на это прокормить семью. А алкоголь помогал ему стереть остатки здравого смысла… Иногда я тоже поступаю, как он, и даже не знаю, что удерживает меня от полного уподобления отцу. Возможно, какая-то материнская часть, другие гены, полученные мной в результате их марьяжа.

Ладно, довольно самокопания! Наконец, в предрассветной игре лунного света я засек псину. Цербер, как обычно, смотрел взглядом, наполненным и виновностью, и сочувствием. Он нервно бегал в углу за домом, где был заблокирован еще и воротами с бензовозом на входе. Я же испытал облегчение. Всего лишь расстрелять. На черта его есть – не ем я собак. А вот казнить его я обязан.

Мой голос коварно прорезался и с горем пополам позвал животное: «Цер-бер! Цер-бе-рик, иди ко мне!». Пес выглянул из-под колес, и я спустил курок. Оглушительный грохот, отдача… а я вновь и вновь стреляю. Пламя взрыва застало меня врасплох и окутало ядовито-оранжевым жаром. Бензовоз разорвало на части, которые поднялись факелом и разнеслись во все стороны.

Последним чувством было, что я сгораю как спичка под напалмом – но перед этим взорвалась голова, вытек глаз, и передо мной мелькнул силуэт – как пума в прыжке… но это не точно.

Глава 5. Евнухам здесь не место

Ту-ту-тук, ту-ту-тук, ту… монотонный гул наполнял мозг спокойствием, убаюкивал, напоминая о далеких временах, когда Андрей-Гермес с классом ездил в Туапсе. Тепло и уютно, кажется. Спать бы и спать, но мозг уже очнулся и хотел быть полезным, словно не понимая, что не всегда эти мысленные изыскания приносят пользу.

Агент Синдиката открыл глаза, но было темно, и он ничего не увидел, кроме того, что он уже не в гараже. Ничего не болело – он вообще ничего не чувствовал. Как в тумане, в голове возникли образы и звуки, которые казались давно пережитым сновидением – человеческие голоса, ощущение невесомости, темный готический паровоз. Приятно осознавать, что твой разум способен на большее, чем просто существовать и считать до десяти.

Следуя дедукции – его эвакуировали. Сверху справа зажегся красный лазерный глаз, и просканировал синдика. Аппарат запищал, и зажегся свет – неяркий, мерцающий. Дверь распахнулась, пропустив троих мужчин. Гермес с облегчением заметил у высокого арийского блондина татуировку на правой щеке. Змея, кусающая себя за хвост. Уроборос.

– Как ты себя чувствуешь? – огромный сутулый детина в белом халате подошел ближе.

Гермес распознал в нем медицинского работника – по фонарику в руках и стетоскопу на груди. Нужно было ответить, но когда он попытался это сделать, губы слиплись – чтоб открыть рот, пришлось их разодрать.

– Я как под наркотой. Это лекарства? Все нормально?

Гигант улыбнулся, а блондин с уроборосом подошел к панели с экранами, что-то включая. Третий, похожий на богомола с огромной плешью на маленькой голове, пристально смотрел на оперативника. Казалось, что он никогда не моргает.

– Все нормально, Гермес, – успокаивающим тоном сообщил верзила. – Меня зовут Зенон. С нами в вагоне – сам священный приор Стикс, – он поклонился плешивому богомолу. – А это – пастырь Дионис, – он показал на блондина с уроборосом. – Расскажи нам, что произошло. Постарайся все вспомнить, это очень важно.

Гермес задумался, как подать информацию. Приоры были кормчими, они составляли Коллегию, управляющую Синдикатом. И сейчас вдруг оказалось, что он держит ответ перед одним из них. После провала. Фактически, это как пройтись по лезвию ножа, не порезавшись.

– Ну же! – пастырь Дионис нетерпеливо приподнял правую ладонь с огромным изумрудом на среднем пальце. – Клянусь Апокалипсисом, не всегда молчание – золото!

– Надо ведь думать, что говоришь…

– Вы с Арго умудрились провалить миссию, – высокий блондин занервничал. – И теперь нас интересует только то, где Ковчег.

Синдик попытался приподняться в постели и вдруг осознал, что не может этого сделать: не только из-за препаратов – он был «зафиксирован».

– Ковчег у парня. Высокий лапоухий выродок.

– Как его найти? – пастырь с уроборосом подошел ближе.

– Он где-то в Межнике. Там стая нечистых, поэтому он не мог уйти ночью.

Старейшина Стикс, плешивый богомол, подался вперед, его голос оказался красивым и высоким – что не могло утаить интонации властности и жесткости.

– Если Ковчег у него, то он может не бояться нечистых. Проклятье! Вы с Арго все испортили!

– Арго погиб! И я здесь привязан, как будто не оперативник Синдиката, а арестант! – возмутился Гермес. – Ищите крайних в другом месте. Буревестник, например, мог лучше спланировать эту часть миссии.

Стикс с Дионисом умолкли, синхронно подняв брови. В вагоне зашипело, и раздался громкий раздраженный голос.

– Трусливый пес, как ты смеешь обсуждать священных приоров, творящих промысел Божий? Как смеешь говорить богомерзкие вещи?! – Гермес с удивлением понял, что это был Буревестник. Так значит, блондин включил радиосвязь…

– Ты показал недостаточное усердие. Эгоизм и чрезмерное себялюбие, – голос за кадром с каждым словом все больше превращался в глас сурового проповедника, готового принести в жертву недостойного послушника.

Агент физически ощутил возмущение всех нервов. Он не доверял этому старейшине, давно отсутствующему в Синдикате, и творящему какие-то свои делишки черт знает где. «Буревестник» – это был его творческий псевдоним, так сказать. Официально он был «святым отцом Захарией».

– В произошедшем виноваты все. Не только наша группа. И Вы тоже, – возразил Гермес.

– Ты упорствуешь… – в голосе Буревестника просквозило раздражение. – Это гормоны, поверь. Они сводили с ума и более ответственных богобратьев. Я надеялся, что у тебя есть будущее.

– Будущее? Как у Сергея? Или как у Арго?! – Гермес почувствовал сладкий вкус бунтарства и даже пытался приподняться, чтоб показать, насколько он взбешен. – Конечно, проще винить во всем молодость и гормоны. Но и ваша дряхлость – не образец. Гормоны?! Наоборот, я думаю, что это маразматичным стариканам и безвольным евнухам не место в Синдикате!

«Евнухам здесь не место», – эта фраза приписывалась основателю Божьего промысла – Распутину. Верующий фанатик имел связь с Суровым Богом и паранормальные способности в разных сферах. Повисла тишина, радио шипело, а Буревестник все не отвечал. Прошло время, несколько минут, пока участники беседы смогли придти в себя от оскорблений синдика. Стикс глядел в угол, гневно сжав губы, Дионис неловко хрустел фалангами пальцев, а Зенон пытался подавить икоту задержкой дыхания. Наконец, Буревестник заговорил.

– Гермес, мне жаль, что твой брат погиб, – сожаление прозвучало вполне искренне. – Я ошибся, надеясь, что время излечит твою душу. Ты меня ненавидишь, но поверь, я сделал для Бога и Синдиката все, что было в моих силах. Считаешь… что старикам и евнухам нет места в нашем Богобратстве? Пути Господни неисповедимы, Гермес, и мне кажется, я знаю его план.

В динамике послышался щелчок, и телеком отключился. Плешивый Стикс и белокурый Дионис посмотрели на оперативника, как на виноватого ребенка, и вышли. Остался лишь Зенон.

– Что Буревестник имел в виду? – с некоторым беспокойством спросил у него Гермес.

Громила отвел глаза, покопошился в карманах и достал пачку сигарет.

– Покури.

– Это яд – я не курю. Скажи, мне ампутировали ногу? Поэтому я ничего не чувствую?

– Одна не повредит. Что там нашей жизни? – Зенон задумчиво разглядывал табак в сигарете, не желая отвечать. Наоборот, он достал из-за пазухи еще и флягу.

– Я не пью, – и Гермес упрямо закрыл рот, не давая медработнику вставить ему сигарету и отказываясь от спиртного.

– Хотел как лучше, – вздохнул верзила и накрыл его глаза огромной ладонью. Что-то острое вонзилось в плечо, хотя боли не было. Лишь нахлынувшая сонливость. Синдик попытался укусить Зенона, так как хотел контролировать все, что происходит. Тот больно шмякнул его по губам.

– Ты должен спать, скоро операция!

Сквозь пелену надвигающегося забытья Гермес с беспокойством подумал об этом. Какого дьявола? Какая операция?!

****

Я бегу по коридорам… Сворачиваю в галерейную переходку, и устремляюсь к двери. За ней находится универский спортзал, но выглядит он почему-то, как спортзал в школе, в которой ночевали ублюдки Калугина.

В середине – ребята, они склонились будто команда в перерыве между таймами. Одна из студенток оборачивается, и я вижу лицо Вероники. Хрустально чистые васильковые глаза, светло-русые волосы, словно шелк, нежный подбородок с чувственными губами. Боже, как же я скучал!

Что-то не так… она ковыляет ко мне. Свет играет, как во время грозы, и в какой-то момент я вижу, что половина ее лица… отсутствует. Ужас заставляет меня кричать, но голоса нет. Лишь кашель, сухой, раздирающий глотку до крови.

Ника склоняется и целует меня, лижет широким лопатовидным языком, как собака. Больно… боль настолько сильна, что веки наполняются жаром. В ушах жужжит. Я открываю глаза и не понимаю, что происходит.

Наверное, светает – судя по красным теням вокруг. Я двигаюсь. Вернее, тело меняет координаты в пространстве, но сам я ничего не делаю. Меня что-то куда-то тащит. По разбитому асфальту, который передает израненному телу все свои неровности. Мои плечи приподняты, и я пытаюсь повернуть шеей. Получается не очень, но я замечаю то, что нужно. Меня тащит Цербер.

Шум в ушах нарастает, превращаясь в рокот. Поднимается ветер. Прохлада приятно обдувает ожоги, словно я под вентилятором. Хоть погода радует. Я стараюсь посмотреть в ту сторону, откуда рокочет, но встающее солнце слепит правый глаз, а левый… почему-то ничего не видит. Грязный пакет пронесся как перекати-поле и залепил мне лицо. Я пытаюсь сдуть его, сбросить, но не получается. Цербер рычит.

Гремит выстрел. Мои плечи, приподнятые собакой в процессе передвижения, хряснулись на асфальт. А затем и пес шлепнулся, уставившись на меня грустными песочными глазами.

Как в тумане я вижу очертание чего-то огромного, перекрывающего собой восходящее солнце. Интуитивно понимаю, что это вертолет. А затем вижу бегущие силуэты – в грязно-зеленых брюках, в масках.

Перед единственным зрячим глазом возник человек и склонился надо мной. Это военный – лысый мужчина под пятьдесят, жилистый и подтянутый, в новехонькой форме. Его лицо закрыто респиратором, а глаза изучают меня. Он что-то говорит, однако его голос сливается в едином хоре с вертолетным рокотом. Я пытаюсь попросить воды, только вот пересохшее горло парализовало мою способность к речи.

За спиной вояки я вижу еще солдат с автоматами. Они рассредоточились и глядят по сторонам. А меня несут на носилках к огромному бело-голубому вертолету. По пути к нам присоединяется грузный неуклюжий толстяк, и что-то мне вкалывает. Жирдяй разговаривает, и мне кажется, что рядом взорвался ментоловый фейерверк.

Голова кружится, но, кажется, ко мне возвращается дар речи. Правый глаз расфокусировался, когда на горизонте появляется нечто, заставившее меня вздрогнуть. Эта красотка идет ко мне, как во сне, и ее янтарные глаза излучают всю любовь мира. Я вспоминаю кое-что, и машу левой рукой в сторону рюкзака, валяющегося между раскуроченными взрывом воротами и дорогой. Девушка трясет рыжими волосами, остановившись не слишком близко, а затем сочувствующе улыбается, поняв, чего я хочу. Потом показывает на усыпленного Цербера.

– Цербер? Да чтоб он сдох! – говорю я и удивляюсь, насколько изменился тембр моего голоса – как у ребенка.

Наверное, красотка не доперла – такие часто не догоняют – и взмахом руки скомандовала забрать псину. Один из солдат внес животное в вертолет следом за мной. Цербер ворочается во сне, и я засыпаю в полной уверенности, что псине не нравится летать.

****

Незнакомец захрапел, и Крылова испытующе оглядела его. Лицо исцарапано, из одного глаза сочилась кровь, поэтому его забинтовали. Ресницы и брови обгорели. И изодранная в клочья одежда обгорела – даже кровавая юшка на ней запеклась. Ливанов прокомментировал:

– Жить будет. Насчет глаза не знаю, возможно, потерял. А так, повреждения не критические.

Лена кивнула, задумавшись. Артур погиб, а Ковчег исчез. Теперь у них есть подозреваемый – везде, где был Мчатрян, был и этот парень. Но кто он такой, и как связан с происходящим?

Молодой парень, до 30 лет, высокий. Тощее тело. Черноволосый, с редкими торчащими клочками волос на плохо остриженном затылке. Крупные черты лица, пухлые губы… глаза большие и ярко-синие – это она заметила перед тем, как он уснул.

На запястьях шрамы, какие остаются после вскрытия вен. Она когда-то сама чуть не умерла от такого, поэтому испытала сочувствие. На правом предплечье – крупное родимое пятно, похожее на букву М. На ботинках – протекторы с саламандрой. То, что привело ее к нему.

Горин охнул, доставая из чехла на ноге выродка молот-гвоздодер – массивный, на длинной ручке, довольно необычный со своими заостренными штырями.

– Полезный инструмент в хозяйстве, – улыбнулся полковник. – Судя по засечкам и засохшей крови, пользовались этим часто.

Солдаты засмеялись, а Сидоров потрусил рюкзак парня. С лязгом на пол посыпались сигаретные пачки – пара десятков; ножи – охотничий и швейцарский; баллончик газовый с зажигалками; фильтр водный и респираторные маски; бруски мыла; лекарства – от атоксила и йода до цистамина, кетанова и ранитидина, а также – две фляги со спиртом; вилка и ложка, кружка маленькая в кружке большой; салфетки, книга, карта и туристический каталог… Брови лейтенанта взметнулись, когда он раскрыл карту.

– Босс, обратите внимание.

Посмотрев на развернутое полотно, Горин пристально оглядел выродка, уже пустившего слюну.

– Лена, ты была права. Юноша вызывает любопытство.

Крылова заглянула через плечо мужа – его палец уперся в название, выведенное на карте красной ручкой. «Новый Илион». Вокруг – все Горноречье со всеми уже мертвыми городами, некоторые из них также обведены красным, и между ними – вручную наведенные линии и стрелки. Она с изумлением поняла, что большая часть названий ей знакомы – там раньше были различные объекты медицинского и научного назначения.

– Лена, это, наверное, по твоей части. По научной, – полковник ухмыльнулся и протянул ей рюкзак. – Изучи, проанализируй. Может, будет что интересное.

****

Я проснулся в больничной палате. Ощущение, что продрых вечность – такое же испытываешь, когда ложишься спать в 8 часов утра, а просыпаешься в 17 часов вечера. Вроде и выспался, только спал не в своей тарелке. Воздух пропитан лекарствами, что напомнило мне аромат мартини – уж простите за ассоциации. Захотелось промочить горло.

Я лежу на боку. Прозрачная шлангочка соединяет руку с капельницей, на которой два пустых бутыля и один полный. Я в хлопчатобумажной пижаме и под легким синтепоновым одеялом. Тошнит. Тупая ноющая боль разливается по телу, и я не сразу осознаю главные очаги – голова, глаз, спина. Немного – в колене. Вспоминаю последние события и пугаюсь – куда я попал, и кто эти люди? Кажется, их интересовал Мчатрян?

Оглядываюсь единственным функциональным глазом и не вижу своих вещей. Где Кракобой? Где рюкзак?! Подтягиваю тело, чтоб приподняться, комната идет кругом, шланга натягивается как тетива, и капельница падает на тумбочку, звеня флаконами и с мясом выдергивая иглу из предплечья.

Дверь почти мгновенно распахивается, и в палату влетает парень, смахивающий на медика. Коротышка в белом халате и в голубой больничной маске. Он ругается и с силой укладывает меня на постель, придавливая грудь ладонью. Я стону от боли.

– Нельзя вставать, – заявляет коротышка, с брезгливостью на лице переворачивая меня набок. – Для твоего же блага.

У него грубый, глухой бас, а меня всегда удивляет, зачем природа дает такие голоса недоросткам. Я кряхчу как старик, вызывающе, как петух, приподнимаю голову над грязно-белой казенной подушкой и осознаю, что одной рукой прикован к тяжелому изголовью.

– Я у вас в плену? – дергаю наручниками.

– Вряд ли. Мы же спасли, – медик замешкал с ответом. – Хотя к тебе есть вопросы.

– Какие еще вопросы? Вы кто такие?

– Увидишь, – он улыбается, что заметно по образовавшимся складкам на голубой материи. – Не боись, мы работаем на правительство. А пока ты на лечении, то вдруг чего, я всегда рядом. Иван, – мимоходом представился он, подтягивая латексные перчатки.

– Я ничего не понимаю, – в голове застучало, к горлу опять подобралась тошнота. – Я больше не могу здесь лежать.

– А будешь! – отрезает он. – Как тебя называть, вообще-то?

– Гриша, – отвечаю я, сомневаясь, что стоит говорить правду. – Менаев, – и самопроизвольно кошусь на родимое пятно, которое своей формой словно подтверждает мои слова.

Иван проследил мой взгляд и присвистнул.

– Ух ты! От рождения такое? Круто!

Сам не знаю, зачем привлек внимание к моей кожной аномалии. Наверное, хотел как-то достичь его расположения – мое родимое пятно обычно вызывало удивление своей невероятной схожестью с буквой «М». Я же раньше его просто ненавидел – как подростки ненавидят свои дефекты – и явные, и воображаемые. Пока не понял, что некоторые виды уродства могут быть полезными. Но Ивана больше заинтересовало кое-что другое.

– Слушай, с тобой пес был. Страшный… как и ты… – он ухмыльнулся. – Можно его забрать?

Я вспомнил про Цербера и на мгновение обрадовался – он жив, и он здесь. Сейчас чудище было единственным известным мне существом в радиусе тысячи километров. Я понял, что именно Цербер спас меня от взрыва, и именно он лизал мой нос перед тем, как явился вертолет.

– Так что? – переспросил медик, заметив, что мои мысли устремились куда-то далеко.

– Цербер – мой. Это мое животное.

– Как скажешь, – он вздохнул. – Правда, он с нашим котом подрался, и Сидоров теперь требует отправить его на блокпост. И на медчасть животных не пускают… ладно, отдыхай, – пожелал он, быстро что-то вкалывая мне в локтевую вену, хотя я пытался ему помешать.

Иван пошел к двери, и мое затухающее сознание отметило странность его походки – а затем и то, что одна из его ног является блестящим металлическим протезом. Я погрузился в темноту, наполненную стрекотом краклов. Казалось, что эти звуки доносились из вентиляции, но этого просто не могло быть. Уверен, что худшие из кошмаров просто питались моими воспоминаниями.

****

В лучах заката поместье выглядит богатым и роскошным. За конюшней, под развесистой липой, стоит турник, и отец поднимает его, чтоб он мог ухватиться. «Тянись, – говорит он мальчику, – тянись, что есть мочи. Иди напролом или навсегда останешься вязким вонючим дерьмом. Шаг за шагом иди к своей цели… ты либо молот – либо наковальня».

Мальчику девять. Он старается подтянуться, но тело слишком тяжелое, а железная перекладина выскальзывает из маленьких ладошек. Он срывается с турника и падает на утоптанный грунт – больно подвернув ногу. Отец не ловит его – наоборот, он снимает ремень и бьет три раза – по чем попало. Мальчик закусывает губу, чтоб не заплакать, иначе будет еще хуже.

«Слабак. Ты слабак. Ты хочешь вырасти неудачником? Размазня! Я вычищу твои мозги и заставлю тебя стать лучше! Самым крепким! Самым жестким! А если ты слабак – Я ВЫБРОШУ ТЕБЯ НА ПОМОЙКУ!»

Мальчик знает, что угрозы полностью реальны. Они давно остались одни с отцом, уже прошло две зимы, как мама умерла. И отец его убьет, рано или поздно, ибо мальчик никогда не сможет подтянуться на турнике.

Его зовут Саша, но он ненавидит это имя, потому что это бабское имя, и отец так его никогда не называет. Отныне ты Андрей – сказал отец, хотя это совершенно другое имя. – Ну и что? – ответил отец, – Александр – Алекс и Андр… конечно, откуда ты можешь знать? То мать тебя называла Сашулей – но это бабское имя. И вообще, ты что, споришь со мной?!

Нет, конечно, он не спорит. Он давно знает, что этого нельзя делать – чтоб не было больно. Он старается избегать боли изо всех сил, но все же боль преследует его по жизни. Как тогда, так и сейчас: когда он лежит связанный на операционной кушетке, напичкан морфином, и его называют уже не Александром-Сашулей, как и давнего маминого поклонника, и даже не Андреем, а Гермесом – из-за стройного, жилистого телосложения, изворотливости, скорости и ловкости, приобретенных в противостоянии с отцом.

Он не помнит и не понимает, что именно с ним делают. Много раз в нем колупаются чужие руки, режа и пришивая, выскребая и ломая. У него плохое предчувствие или это одурманенный разум говорит, что здесь что-то нечисто? Даже если его травмы являются опасными для жизни… почему он, верный агент Синдиката, связан? Почему мне ничего не объяснили?

«Никогда не сдавайся! СЛАБАК!» – слышит он внутри и открывает глаза – назло голосу и вопреки наркотику. Взгляд упирается во мглу, среди которой все плывет и прыгает, и его тошнит. Он рвет, захлебываясь собственными рвотными массами со сгустками запекшейся крови. Но он еще жив, и рвота дает ему знать об этом.

Появляется сухопарый старик в белом халате и с лицом садиста. Он бьет синдика и матерится. Вытирает блевотину. Надзиратель-маньяк. В ушах звенит, но Гермес различает голос громилы Зенона. «Эскул, хватит!». Голос сердитый и даже гневный. Зенон отталкивает старика, прогоняет его и склоняется над Гермесом. Глаза великана озабочены и наполнены сочувствием, а в его руках мелькает шприц. Гермес не хочет спать, но быстро погружается в темноту. И там его с нетерпением ждут видения, которые пугают еще больше, чем происходящее.

****

В этот раз пробуждение совпало с утром, а разум был менее затуманен болью и лекарствами. И я смог оглядеться получше.

Палата была более похожа на медицинский изолятор – или тюремную камеру. Железная дверь, решетки на окнах, мебель – спартанский минимум, да еще унитаз и рукомойник в углу.

В расстроенных чувствах я осознал, что менаевская борьба за выживание остается такой же острой, как и раньше. Покой нам только снится, как говорится. И я был скован не только решетками-замками-наручниками, но и собственной немощью. Теоретически, я мог дождаться исцеления, все разузнать и подготовиться – но смогу ли потом устроить побег? Пока что я не понимал, где оказался, хотя я был жив, за мной присматривали и лечили. При этом опыт, интуиция и понимание законов жизни однозначно кричали – БЕГИ!

В эти грустные размышления ворвались широкие тяжелые шаги, донесшиеся из коридора. Я нехотя приостановил строительство планов и вовремя – дверь распахнулась, и перед моим «одинским» глазом появился мужик в военной форме: высокий, с невероятно ровной спиной, словно натянутой на позвоночник, с блестящей лысиной и римским профилем.

За ним ввалился толстяк в белом халате и со слащавой улыбкой, которая, судя по морщинам в носогубной области, никогда не исчезала. И еще два вояки – жилистый аристократ с капитанскими погонами и юный викинг с лейтенантскими. У них были такие лица, словно они поели горькой редьки – лишь потом я понял, что они испытывали ко мне глубочайшее отвращение.

– Рассказывай, Свинкин – как он, очухался? – спросил лысый с полковничьими знаками отличия, но не у меня, а у Ивана, вошедшего в палату последним. – Без маски с ним можно, вообще?

Иван, который оказывается Свинкин, пожал плечами:

– Фуремии у него нет, однозначно. А так… я бы не рисковал – у выродков может быть куча разной заразы, – пошутил он басом, к которому я, наверное, никогда не привыкну, и я заметил, что недомерок единственный из всех остается в маске.

– Его зовут Гриша. Собака – Цербер. Больше ни о чем не говорили, – продолжил он отчитываться.

Полковник кивнул и рукой показал Ивану на выход – мол, иди. Что тот и сделал.

– Я – полковник Горин, полномочный руководитель Горнореченской карантинной зоны. Капитан Шпигин, лейтенант Сидоров… а это – доктор Ливанов, начальник моего медицинского кластера, – представил свою команду брюсвиллис.

– Итак, Григорий, не будем ходить вокруг да около. Ты подозреваешься в действиях диверсионного характера, – сообщил он и опустил руку на пояс рядом с кобурой. – Что ты делал в Межнике 14 и 15 апреля?

Бляха-муха, предчувствие меня не подвело – а лучше было бы наоборот. Как бы там ни было, ситуация требовала сохранять хладнокровие. Поэтому я тщательно продумывал каждое слово.

– Отмечал День космонавтики, – пошутил я. – Этот городок – известный центр ракетостроения, каждый год миллионы сталкеров бредут туда восславить Гагарина.

– Прекрати ерничать, – обрубил полковник. – Что произошло в Межнике?

Я преисполнился чувством попранного достоинства.

– Я что – арестован? Или в плену? Вы же представитель власти! Где полиция, где суд?

– Для тебя будет военный трибунал. И расстрел – если не будешь честным до конца. Так что, покрути головой – правильней все рассказать. Разумный глупец лучше глупого мудреца, – процитировал кого-то Горин – это стало понятно по его пафосной интонации.

Хорошо, хоть не суд Линча. С таким не пошутишь. Нужно сбавить обороты. Как это – быть честным до конца? До какого конца?! Признаюсь, меня всегда вышибали из колеи новые знакомства, я часто не мог понять, о чем говорят эти незнакомцы. Словно мы из совершенно разных миров.

– Хорошо, я постараюсь… вспомнить, – протянул я, пока заставлял свой разум сложить пазлы воедино. – Если получу кофе… – лысый кивнул, на его лице проскочила тень улыбки. – Так дайте мне кофе, пожалуйста, – настаивал я, так как мой опыт однозначно утверждал, что кивки головой – это совсем не кофе.

Полковник взглянул на Ливанова и тот нехотя, жирной гусеницей, выполз в коридор, где за дверью уже нарисовался Свинкин – видать, он не отходил далеко. Или был очень быстрым – киборг ведь. Горин выжидающе уставился на меня. Придется что-то сочинить… Я не знал, что он хочет услышать, хотя догадывался, что именно может представлять для меня опасность.

Жизнь научила меня, что ложь не должна быть явной, а правда может быть частичной – и это позволит рассказчику выглядеть искренним, а слушателям – безоговорочно верить сказанному. Поэтому я кратко пересказал произошедшее в Межнике, периодически делая экскурсы в прошлое, но упустив упоминания Мчатряна, красного кейса и монахов. Наконец Иван принес кофе, и я застыл с зелененькой чашкой, балдея. Эти райские десять минут я уделил рассказу о том, как получил свои травмы. Ароматный напиток, давно мной не испробованный, вдохновлял похлестче историй Мюнхгаузена, и поток слов лился и лился из меня. Так, я поведал о том, как сразился с ордой краклов – оттуда и все мои беды. При этом насчет спины я не соврал, а вот опухшую челюсть, заплывший глаз и травмированную ногу приплел паровозом. Пусть знают, что я не лыком шит. Хотя не уверен, что новые знакомые впечатлились – Свинкин скептически морщил нос, а остальные просто лыбились.

– Григорий Менаев, уроженец Первомайска 25-ти лет от роду. Выродки, морфы, поход на север – понятно. Но откуда же у тебя подробная карта Горноречья с указанием Нового Илиона? – оборвал мое фэнтези Горин.

Признаюсь честно, о карте я забыл. Карта-карта… память резко выгрузила первоисточник. Йоперный театр! Она у меня от Мчатряна, а про него и говорить нельзя – уже ведь все рассказал, и кавказца в этой истории не было. Я вообще не просчитал вероятность того, что рюкзак окажется у солдафонов. Как же я туп!

– Вот, короче, и все, – сообщил я, допив кофе и сделав вид, что не понял последнего вопроса. – Ребят, я благодарен за заботу, конечно, но все-таки… по правде сказать, я же здесь не пленник? У меня просто были затеи кое-какие… делишки, планы.

Я глянул на лицо Горина, но вояка оставался невозмутимым, а вот слащавый лекарь ухмылялся. Захотелось встать и навалять ему.

– Григорий, откуда карта? – повторил полковник.

– Я сейчас так сразу и не могу сказать, – решил я давить на контузию и амнезию. – Я искренне хочу помочь, но я все рассказал. У меня от вас секретов нет.

Последнее звучало наигранно, мне самому не понравилось – к сожалению, задним числом. К счастью, вояка не успел ничего сказать, так как нас прервали. Нагло, резко и впечатляюще.

Влетевшая в палату девушка была прекрасной – и разгневанной. Она еще что-то проворчала в дверях, но как только перескочила порог и увидела меня, смолкла.

Я думаю, она была старше меня, наверное, ей было лет под 30, хотя, уверен, этот возрастной порог еще не перешагнула. На лице были небольшие морщинки – как от смеха, я их называл «смешинками». Когда-то эти морщинки станут глубокими бороздами, испещряющими уставшее лицо – как когда-то у моей матери. Но не сейчас. Пока что эта девушка была свежа и мила, хотя уже выглядела взросло и женственно, как настоящая женщина. Изящная, хрупкая Кареглазка с ямочкой на правой щеке…

Ее карамельные глаза уставились на меня с явным ожиданием, что подтверждал и вздернутый носик. Я также не отводил взгляда и снова не дышал, каждую секунду изумляясь идеальным пропорциям лица, хрустальной чистоте светло-карих очей и прекрасным рыжим волосам, аккуратно собранным в хвостик. Кареглазка. Богиня. Мечта.

– Ого! – кажется, не сдержался я, на мгновение опустив взгляд ниже – на точеную фигуру с идеальными выпуклостями, да еще и заключенных в желтую блузку и бежевую узкую юбку.

Покраснев, она заговорила – и звонкий, нежный голос был самым прекрасным, что я слышал за все годы своей никчемной жизни.

– Эй! – Кареглазка щелкнула пальцами у моего носа, теряя терпение из-за того, что я слушаю ее речь как дебил – ничего не понимая. – Где твои подельники? Зачем вы убили Мчатряна?

Эти слова прозвучали холодным душем, вернув меня с неба на землю. Нужно прийти в себя, нужно собраться с мыслями…

– А разве его убили люди? – спросил я, желая съехидничать, и почувствовал, как язык во рту буквально налился свинцом.

Все в палате вытаращились на меня. Произошедшее погасило во мне всякие остатки самоуверенности. Меня раскусили так быстро и легко… Как же я мог так опростоволоситься?!

– А кто же его убил? – эту фразу девушка произнесла так мягко, словно смазав ее медом.

Твою же мать! Я в ловушке! Опять эта «жизнь полна неожиданностей»… баран, баран-баран… Нельзя признаваться о майоре и кейсе – они же меня убьют…

– У меня нет секретов, – только и смог произнести я, пытаясь унять дрожь и разведя руками.

– Ты видел Ковчег? – мило улыбнулась Кареглазка – где-то я уже видел такую улыбку. – Где он?

– Совершенно не понимаю, о чем речь, – ответил я, в этот раз наиболее близко к правде. – Обещаю, если я что-то припомню, обязательно расскажу. Простите, возможно, мне просто нужно немного придти в себя. Подлечиться, отойти от шока что ли. Очиститься от пережитых страданий. Вы же видите? – и я показал пальцем на забинтованный глаз.

Девушка начинала сердиться – и даже это не портило ее красоты.

– Прекрати паясничать, – она открыла папку, которую я только заметил. – Я знаю, что ты был там.

Достав из папки фотографии, она положила их рядом со мной. Сделав усилие, я посмотрел: незнакомый лес в отблесках пламени, аптека… похожая на ту, где я сбросил балласт в виде кавказца. Черт!

– Обрати внимание на следы, я их обвела фломастером.

Следы? Я приподнялся с постели и сфокусировал глаз. Что-то знакомое… ящерица, виляющая хвостом. Протектор на ботинках! И эти следы были возле аптеки, где их оставил я, и в лесу, где меня не было. Что за фигня? Душа ушла в пятки от коварства ситуации, в которую я угодил. Я был с Мчатряном – не отвертишься. И… я не был в лесу, только вот выглядит так, что я там был.

– А что в лесу произошло? – мой голос дрожал.

– Ты нам расскажи.

Внезапная тахикардия сотрясла тело, я вспотел, а голова закружилась. Меня стошнило рядом с кроватью – при Кареглазке, стыдобище! Экран запищал, фиксируя коллапс организма. Подскочил Ливанов, окинул взглядом датчики и меня.

– Илья Андреевич, давайте чуть позже? Это же контузия. Того гляди, и криз начнется. Пусть вспомнит, отойдет. Позже, хорошо? – он заглядывал в глаза вояке, пока тот, наконец, не согласился.

– Лена, пойдем, – полковник взял Кареглазку за руку. – Пусть наш Григорий отдохнет. Мы придем за ответами позже.

Идеальная девушка посмотрела на меня, на марлевую повязку, закрывавшую половину моего лица, и недовольно прикусила пухлые губы. Развернулась и выскочила из палаты. Господи, какая задница! Остальные поспешили за ней, только на выходе Горин обернулся и сказал, улыбаясь:

– Память – штука странная. То она есть, то – нет. То же самое с человеком, понимаешь? Ты вспомни, будь добр, нужные нам вещи. Понятно объясняю?

Я кивнул и улыбнулся в ответ, уже продумывая варианты побега. У полковника были мелкие и редкие, некрасивые зубы, а это мне понравилось – не люблю идеальных мужиков.

****

Пахло антисептиками и фенолом. Даже дышать было тяжко. Постель была мокрой, а тело противно липнуло. Глаза ничего не видели во мраке. Гермес хотел пить и попробовал позвать кого-нибудь, а вместо слов из глотки вырвалось лишь хрипение и бульканье.

– Тихо-тихо, – послышался голос, – тебе пока нельзя разговаривать. Но все скоро заживет.

Загорелся тусклый ночник, и он рассмотрел громилу Зенона.

– Что вы со мной сделали?

– Увы, парень… это не я придумал, – Зенон избегал встречи взглядов. – Не было другого выхода. Так решили приоры.

– Это против правил, но ты имеешь право, – продолжил громила и дал ему небольшое зеркало.

Гермес посмотрел на свое отражение – лицо изменилось, стало округлей. Он отвел зеркало дальше и увидел на шее небольшой шов.

– Про шрамы не переживай. Эскул говорит, что не останется и следа.

– Я чувствую… – синдик не мог объяснить, что именно его беспокоило. – Что со мной еще не так?

– Были сильные повреждения… случилась травматическая кастрация… – Зенон отвел огромные глаза-пуговицы и покраснел. – Буревестнику было видение, что ты должен стать Божьей невестой.

Зеркало медленно вывалилось из рук Гермеса, а достигнув металлического пола – с грохотом разбилось вдребезги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.