Татьяна Зубачева
Мир Гаора. Начало. 1 книга

1 книга
Начало

«Каждый выбирает по себе…
Каждый выбирает для себя…»

Юрий Левитанский

«И в крепкой, ледяной обиде,
Сухой пургой ослеплены,
Мы видели, уже не видя,
Глаза зеленые весны».

Илья Эренбург

«Свобода – это возможность выбора варианта поведения.

Выбор неизбежен и обязателен.

Количество доступных вариантов определяет степень свободы.

Таким образом, одинаково невозможны как абсолютная свобода, так и абсолютная несвобода.

Выбор есть всегда.

И он всегда ограничен».

Варн Арм, действительный академик, профессор философии и истории. Из лекции

Вступление

Где-то в бесконечной Вселенной когда-то и как-то…

Раскинувшаяся от восхода до заката и от полуночи на полдень, покрытая лесами и полями, усыпанная посёлками и усадьбами, городами и городками, изрезанная реками и речушками, огромная – от центра до любой границы на машине почти полную декаду добираться – и любимая, потому что своя, потому что родная и отчая, великая и могучая, как учили в школе, и как все, ну, большинство-то точно, её жителей искренне верят – Ургайя жила привычной и потому удобной жизнью. Блестел и переливался огнями, как и положено любой столице в любой стране любого мира, Аргат. Ургоры считали его величайшим и красивейшим городом. Впрочем, айгрины в соседней Битойне так же думали о своей Байгре, а согайны только презрительно кривили губы, потому что всему миру известно, что ничего могущественнее их Согайи и красивее древнего Согле нет и быть не может. Алеманы со своего острова насмешливо взирали на возню «сухопутных (?) …», которые – вот недоумки – всерьёз полагают, что столица может существовать без нормального порта. То ли дело их родной Великий Инкомст, краса и гордость Ландетты, неприступная крепость для врагов, надёжный партнёр для взаимовыгодных договоров и сделок, радушный хозяин для гостей. А мнение Заморских территорий никого не интересовало, потому что это мы туда, а не они сюда.

И нет вечных врагов и вечных друзей, есть вечные интересы. А дружба и вражда, союзы и коалиции, верность и предательство… – это только слова, произнесённые, написанные, напечатанные, скреплённые подписями и печатями – все они непрочны и временны.

Но это там, наверху, где вершатся судьбы стран и народов, а внизу… внизу живут и выживают, подчиняясь и протестуя, благословляя и проклиная, предавая и храня верность…

И как величественное панно складывается из мелких, даже мельчайших – по сравнению со всей картиной – цветных стёклышек и камушков, так и жизнь страны складывается из поступков десятков, сотен, тысяч и миллионов людей, каждый из которых блюдет свои, важные только для него интересы.

Сон первый

…когда-то и где-то…

Ургайя

566 год новейшей эры

Аргат

Ведомство Юстиции

Осень, 8 декада, 5 день

Любое несчастье – несчастье, но если оно внезапно и необратимо… Хотя… что толку теперь негодовать, возмущаться, даже просто… Необратимо и неотвратимо… Неотвратимо и необратимо…

Гаор лежал навзничь, бессильно бросив руки вдоль тела и глядя в темноту над собой. А в голове обрывки мыслей и эти два страшных слова. Он попробовал сосредоточиться, подумать о чём-то другом, всё равно о чём, только бы вышло связно и последовательно. Не получилось. Странно, но он не чувствует ни голода, хотя его сегодняшняя еда ограничилась утренней кружкой кофе, ни холода, хотя лежит на каменном, вернее, цементном полу в одной тонкой рубашке и штатских брюках – ботинки, носки и бельё отобрали, а куртка так и осталась в редакции валяться на соседнем стуле, ни боли, хотя избили его мастерски, без синяков и членовредительства, но с болью. Странное онемение в теле. И в мыслях…

…Отец появился в его жизни внезапно. До… да, до того злосчастного пятилетия он не слышал о нём. Жил с матерью как множество детей их посёлка. Отцы были редкостью, а уж родные… да кто с этим считался?! Мужчина приходит, не каждый день, но достаточно часто, приносит еду, или монетки, ну, сколько может и хочет, когда несколько соток, а когда и пару гемов, или что-то из вещей, значит, муж и отец. Слушайся, не попадайся под пьяную руку, не мешай его ночным занятиям с матерью, называй… как получится, ну, и получишь чего-нибудь, побои за шалость или монетку-сотку на леденец…

…Как здесь тихо. Мёртвая тишина. Погребён заживо. Да, давно, очень давно то ли читал, нет, всё-таки читал, как кто-то из королей казнил своих соперников, живыми укладывая в каменные саркофаги, тем самым, не нарушая запрета на пролитие родственной крови. Как заголовок… избито. Даже не вторично, а двенадцатерично. Кервин бы забраковал сразу. У Кервина чутьё на любую фальшь, любую банальность. Будем надеяться, газету из-за него не тронут… будем надеяться… Мысли опять разбежались. Мысли холодные, как осколки стекла. Странно, ни злобы, ни отчаяния. Хотя… он мертвец, с бьющимся сердцем, работающими лёгкими, пульсирующей кровью в онемевших от наручников кистях – странно, до сих пор не отошло, раньше быстрей восстанавливался – мертвец. Для мира, того мира, своего мира, он умер. И будет теперь жить мертвецом. Он что, пытается пожалеть себя? Да нет, никаких чувств нет. Даже хорошо, эмоции ему теперь совсем не нужны. А вот мысли надо бы собрать.

«Я мыслю, следовательно, я существую». Чьи слова?..

…– Да пошёл ты со своей чепухой! Гуманитарий! Слюни сопливые да сопли слюнявые! Кто-то когда-то чего-то вякнул, а ты… Ну пойми, нелепо вытаскивать замшелые изречения и пытаться им следовать. Всему своё время! Согласен, когда-то это было открытием, но когда? Сколько веков прошло, всё изменилось, а ты…

…Каким же самовлюбленным напыщенным петухом он был. Пыжился, хлопал крыльями, кукарекал срывающимся голосом… пока его не клюнул другой петух, жареный. Тогда поумнел. Ненамного. Да, теперь видно, что ненамного. А сейчас… Полковник оказался человеком, разрешил позвонить Кервину. Не ожидал. Хотя, один звонок ему положен по закону. Всё строго по закону. С самого начала… с появления отца. С ним всегда поступали по закону и по Уставу, и по обычаям, это он пытался нарушать, а они – нет…

…Военная, похожая на кубик на колёсах, тёмно-зеленая машина влетела в их проулок. Так что ребятня еле успела прыснуть во все стороны, а мяч раздавили. Мужчины, кто был на улице или верандах жалких домишек, предусмотрительно мгновенно исчезли: с военными, как с полицией, не спорят, а что у них на уме – иди угадай. Пристрелят, потом ни хрена ты никому не докажешь. Против ожидания машина не проехала дальше, как уже бывало на его памяти, давя нерасторопных кур, брошенные игрушки и всё, что попадётся, а остановилась. Тут и они бросились по домам. А ему бежать было некуда. Потому что машина стояла у его дома. И он остановился в растерянности.

Из машины вышли два автоматчика в чёрных беретах – а форма ещё общеармейская, ну да, чёрные комбинезоны ввели позже, он уде в училище был, но про чёрные береты, что это спецвойска, про них уже тогда всякие страшилки ходили – и встали, взяв под прицел улицу, а за ними ещё один, в нашивках, одна у сержанта, а тут столько… Военный из-под надвинутого на правую бровь чёрного берета спецвойск смотрел на него. И под его взглядом он застыл, не смея шевельнуться и надеясь… на чудо? На мать? Мать выбежала из дома и стояла на их крыльце, тоже неподвижная, со странно застывшим – он такого никогда ещё не видел – побелевшим лицом. Военный повернулся к ней, осмотрел и удовлетворённо кивнул.

– Ему пять лет?

«Странно – удивился он – а голос у него человеческий».

Мать кивнула.

– Не слышу, – ещё не сердито бросил военный.

Мать тихо сказала:

– Да.

– Ты всё помнишь?

– Да.

– Я забираю его.

Мать качнулась вперёд, и стволы автоматчиков сразу повернулись к ней. Её убьют? За что? Женщин военные не убивают. Иногда они забирают их, для использования, но это молодых, бездетных, а мама уже старая. Он открыл рот, чтобы крикнуть это, но военный посмотрел на него, и он не посмел даже пискнуть. А военный снова смотрел на мать.

– Всё по закону. Матери дают пять лет, а потом решает отец. Я решил. Держи.

Военный достал из нагрудного кармана красную карточку, подумал, достал из другого кармана несколько купюр, обернул ими карточку и бросил матери. Она не подняла рук, даже не попыталась, карточка и купюры ударились о её грудь и упали на землю.

– Как знаешь, – пожал плечами военный, – но ты мне не нужна, у тебя нет обязанностей передо мной. Живи.

Отец? Решает отец? Это его отец?! Но… он смотрел на мать и не заметил, как рядом с ним оказался солдат, схватил его и понёс к машине. И тут он закричал, стал выворачиваться. Но военный, а за ним солдаты только засмеялись…

…Его засунули в машину, на заднее сиденье и увезли. Больше матери он не видел. И посёлка тоже. Потому что не знал его официального названия. И это было по закону. Древнему, никем не отменённому, всеми соблюдаемому. Закон суров, но это закон. Еще одно изречение. Тоже древнее и… не утратившее силы. В отличие от того, про мысли и жизнь. Жизнь или существование? Неважно, да, уже не…

…В машине ударом по губам ему запретили кричать, а вторым ударом – уже по щеке – плакать. И он не посмел ослушаться, оцепенев от ужаса и непоправимости содеянного с ним. Мысленно возражать отцу он научился гораздо позже, а вслух… рискнул, только вернувшись с войны, после всего, после Чёрного Ущелья, уверенный, что после виденного и пережитого может уже ничего не бояться. Он выжил там, где никто не выживал! И был уверен, что рассчитался с отцом, что его медали «За личную храбрость» и «Отвагу в бою», нашивки за ранения и успешные бои, представление к «Огненной звезде с мечами» сполна оплатили годы военного училища и прочие «благодеяния». Молодой наивный дурак. Был и остался таким. Поверил, что свободен и может жить по собственному разумению, выплачивая отцу положенные сорок пять процентов или пять гемов из двенадцати с каждого заработка…

…Почему отец сделал это? Слишком маленький доход? Но заработки вольного журналиста в оппозиционной газете невелики. Да, он брался за любую подработку, но… но слишком много оказалось выживших и безработных, умеющих только убивать и умирать, и гораздо лучшего, чем у него, происхождения. Они получали работу первыми. По закону. А ему оставалось… Но отец ни разу ничего не сказал ему, не потребовал, чтобы он нашел себе другую работу, с более щедрой оплатой, ушёл из газеты. И вдруг… Или всё дело в Братце? Как ему не намекнул, нет, в открытую сказал полковник. За что этот мозгляк ненавидел его? Он бы понял презрение, даже зависть, хотя на что наследник может завидовать бастарду, скорее наоборот, но Братец завидовал, он не так понимал, как чувствовал его глухую злобную зависть, с трудом, но можно найти какое-то объяснение, но ненависть… Они с самого начала играли не на равных. Законный наследник и бастард-полукровка. Ни отцу, ни его адъютантам, ни прислуге, ни сослуживцам отца и его самого, ни его друзьям, ни девушкам Братца, – никому в голову не приходило рассматривать их… как соперников. За что?

…Кажется, с разбродом в мыслях удалось справиться, воспоминания стали более последовательными, мысли не такие обрывочные. Как там у того древнего, одного из множества, от которых не осталось даже имён, а только сказанное ими. «Я мыслю, следовательно, существую». Всё же верно сказано. Потому и помнится веками. Уцепимся за это. Больше не за что.

Через пол Гаор ощутил приближающиеся тяжёлые шаги. Остановились. Скрип, лязг. Значит, открыли окошко в двери. Что надзиратель может разглядеть в такой темноте? Или это тоже… для воздействия? Снова лязг, скрип, удаляющиеся шаги. Ни окрика, ни… значит, нарушений не обнаружено. Уже легче. Чем? Даже если он убедит их в своём послушании, нет, покорности, то ничего не изменится. Решения необратимы. Убьют чуть позже. Или дадут умереть. Хотя нет. Отцу он нужен живым. Во всяком случае, на то время, пока он не отработает затребованную сумму. Аггел копчёный, как Братец ухитрился столько растратить? Конечно, игра азартна. Но не до такого же. Братец никогда не знал удержу, ни в чём. И не ему было его останавливать. Несколько раз отец посылал его с Братцем как телохранителя, и он тогда нагляделся. Но почему он сразу видел шулеров, а Братец нет? Или не хотел видеть? Отцу он о них докладывал. И потому, что положено, и искренне надеясь хоть так остановить Братца. Отец кивал, иногда названные им исчезали, но появлялись другие, и всё продолжалось. И… и неминуемый логичный конец. Его конец…

…Он жил рядом с отцом, вернее ему позволили жить. Отец приставил к нему старого сержанта, который и подготовил его к военному училищу. Боялся ли он отца? Трудно назвать то оцепенение, почти ступор страхом. Сержанта он боялся. Тот был безжалостен, приучая его к новым порядкам и требуя, прежде всего дисциплины. Но и похвала Сержанта – за удачно выполненный приём, за попадание в мишень, за правильный ответ – его радовала. Это была награда. Избежать наказания и получить награду – цель любого солдата. Отец не наказывал его. И не награждал. Отец ни разу не ударил его, это правда. И ни разу не похвалил. Тоже, правда. Так что получается, он с самого начала был нужен отцу только… на этот случай? Выходит, что так. И тоже… по древнему правилу, давно ставшему законом. У каждого законного сына должен быть брат-бастард, для… Ему было… да, почти шесть, когда он увидел Братца, Наследника, единственного наследника, и он уже знал, что такое бастард. Бастард – официально, полукровка – нейтрально и ублюдок – точно. Аггелы в Тарктаре, а ведь и впрямь холодно. Простудиться, что ли, назло отцу и Братцу, чтобы подохнуть поскорее и без пользы для них? Но у отца может найтись ещё такой же бедолага-бастард, и тогда возьмутся за того с той же целью и такими же методами, а он сам уже точно будет мёртвым. А для солдата главное: что? Выжить!

Гаор осторожно попытался напрячь мышцы. Резким движением можно вызвать спазм и боль. Он это помнит по ночным дозорам, когда нельзя шевелиться, но нельзя и застудить мышцы. Как это? Да, статическая гимнастика. Вот и начнем её понемногу. Раз в голове прояснело. С чего всё началось, где и когда. Когда? Пятый день восьмой декада, утро, редакция…

…Утро в редакции самое суматошное время: суета со вчерашним номером, разгар работы с сегодняшним и начало великого ора по завтрашнему. Во рту горечь от выпитого и выкуренного накануне, в глазах мелькание букв и лиц, в ушах звон.

– Мне когда-нибудь заплатят?

– Когда-нибудь.

– Мне тоже не платят!

– Энтузиазм!..

– Пошли вы в Тарктар и до Коргцита со своим энтузиазмом! Меня уже выселяют, а Нирса вот-вот родит!

– Поздравляем!

– С чем?!

– Шеф, видел?

– А что там?

– Штраф!

– Тоже новость!

– За что?

– Не всё ли равно, платить нечем.

– А наш меценат?

Он сидит у стола Кервина, пристроив на колене листок, и пишет очередную заметку.

– Полегче, Гаор, – бросает ему Кервин, – нас закроют.

– Ты же ещё не читал, – огрызается он, не отрываясь от текста.

– Я тебя знаю. За твою прошлую статью…

– Меня отблагодарили, – гордо перебивает он.

– Интересно, кто? – вмешивается Арпан.

– Читатели!

Наступает заинтересованная тишина, и он начинает рассказывать.

– Я встретил ребят из седьмого стрелкового полка, как раз того самого. И они сказали, что я прав и так сволочам и надо!

– Это с ними ты так надрызгался?

– Да поймите, они читают нас! Чи-та-ют!

– Цензура тоже читает, – вздыхает Кервин. – Тебя напоили, а я заплатил штраф!

И за общим шумом никто не услышал, как подъехала машина, и простучало по лестнице множество тяжёлых ботинок. Только внезапно распахнулась дверь, и стало тесно от тел в тёмно-синих пятнистых комбинезонах с глухими капюшонами-масками и просторно от поваленных на пол сотрудников. Молча – все приказания отдавались ударами – его подняли, заломили ему руки за спину, надели наручники и поволокли к выходу. Он успел заметить, что ни один листок не упал со столов, и понял, что мишень – не редакция, а он, лично. Правда, это он додумал уже в машине, в тесном железном ящике для перевозки арестованных, куда его по-прежнему молча запихнули. Били немного, только «для вразумления», как любили говорить в училище капралы – сержанты-воспитатели. Но он и не сопротивлялся, гадая, какая же из его статей и заметок могла вызвать такое.

Доехали быстро. Значит, не Ведомство Политического Управления, оно же Тихая Контора. Ну да, те – серые и в сером, но могли, чтобы не светить своих, подключить любое другое ведомство. А синие – это… Юстиция. Но форма не полицейская, не видел раньше такой. Уже легче? Но непонятнее. Машина остановилась, его вытащили из ящика, быстро – он ничего не успел разглядеть – натянули ему на голову глухой без прорезей мешок и потащили, он еле успевал перебирать ногами, чтобы не волокли по полу, что, как он помнил ещё по отправкам в училищный карцер, намного больнее. Проходы, лестницы, а это, похоже, лифт, значит – не тюрьма, а что? Еще переход, сильный тычок в спину, от которого он упал лицом вниз, сдёргивают мешок, снимают наручники, и равнодушно спокойный голос над ним.

– Можете встать.

Он с трудом подобрал под себя руки, опёрся на ладони и колени и медленно, чтоб не догадались о его подлинном состоянии, встал.

Просторный казённый кабинет с отлично натёртым паркетом, большим окном, закрытым светлой, но глухой шторой, вдоль стены шкафы, глухие и застеклённые, но стёкла изнутри затянуты такими же шторками, большой письменный стол с умеренно богатым письменным прибором, на стене над столом портрет Главы и Национальный Флаг и герб Ведомства, за столом полковник в синей форме с нашивками наград… что за ведомство? Юстиция? Это законник? Совсем интересно. Законов он не нарушал. Кое-какие инструкции, неписанные запреты и предписания – это да, но до статьи не доходил. Греши, но не до Храма, нарушай, но не до Трибунала!

– Бастард Юрденала?

От удивления он онемел, и полковник кивнул. И заговорил. Спокойно, не меняя интонации, делая правильные паузы. И от этого его слова были особенно весомы. И страшны.

– Поступило заявление от Яржанга Юрденала, – звания и чины в Ведомстве Юстиции не называются для демонстрации равенства перед законом. – В соответствии с законом о приоритете крови от двадцать первого года часть третья о праве главы рода при наступлении стеснённых материальных обстоятельств, угрожающих благополучию рода, обратить в состояние несамостоятельности принадлежащего ему бастарда и передать вышеупомянутого бастарда в свободную продажу с торгов с целью получения вырученной от первоначального торга суммы с последующим отчислением установленных законом процентов от использования вышеупомянутого бастарда по усмотрению владельцев. Яржанг Юрденал отказывается от своих прав на вышеупомянутого бастарда, передавая их Ведомству Учёта Несамостоятельного Контингента. По полной выплате заявленной суммы владелец вышеупомянутого бастарда освобождается от каких-либо выплат и приобретает полные права собственности. В случае смерти проданного бастарда до выплаты суммы, владелец оного не несет ответственности в случае доказанности отсутствия умысла с его стороны или небрежения в содержании используемого им бастарда. Не усмотрев в заявлении Яржанга Юрденала противоречий и несоответствий и установив, что размер и характер совершённых наследником рода Гарвингжайглом Юрденалом растрат угрожает чести и благополучию рода, а также наличие у Яржанга Юрденала официально признанного и соответствующим образом оформленного половозрелого бастарда, Комиссия Ведомства Юстиции по разбору заявлений постановила: заявление Яржанга Юрденала удовлетворить в полном объеме, бастарда Юрденала изъять и после надлежащего оформления передать в Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента для реализации в соответствии с законом о собственности на элемент несамостоятельного контингента от одиннадцатого года, часть первая, статья сто двадцать шестая…

Полковник говорил, а он слушал и, к своему ужасу, понимал. Строго по закону, не дотронувшись до него и пальцем, отец с Братцем убивали его. Превращали в ничто, в пыль, в раба.

Закончив свою речь, полковник по-прежнему равнодушно сказал:

– Вы можете ознакомиться с документами, – и сделал приглашающий жест к маленькому столику в углу, на котором лежала папка в тёмно-синей, почти чёрной, цвета безлунной ночи, обложке и стопка книг, а рядом стоял простой жёсткий стул.

И подчиняясь этому жесту, он подошёл к столу и сел. Открыл папку.

Заявление отца, справки, запросы, подтверждения, ссылки.

Он читал. Лист за листом. Послушно следуя указаниям, открывал лежащие рядом тома законов, толкований и комментариев. И каждое слово, цифра, дата навечно отпечатывались в памяти. Вот чувств не было, никаких, и мыслей. Читал, понимал, запоминал. Всё по закону. А если бы он был неграмотным? Ему бы прочитали всё это вслух? Наверное. Когда он прочитал всё до последнего листка и пояснения и выпрямился, полковник сказал:

– Вы имеете право на один телефонный звонок. Будете звонить?

– Да, полковник, – твёрдо ответил он онемевшими как от удара, но послушными губами.

– Можете звонить. – И вдруг человеческое: – Жене?

– Я не женат, – машинально ответил он и спохватился, что в редакцию могут и не разрешить.

Но полковник только кивнул.

– Разумно, – и показал на другой столик с телефоном.

Он перешёл к этому столу, набрал номер редакции. Трубку сняли сразу.

– Кервин? Это я.

– Гаор? Где ты?! Что с тобой?

– Я в Ведомстве Юстиции. Молчи и слушай, – ему не сказали, что телефон прослушивается, но он и сам не такой дурак, сейчас главное – не подставить ребят, даже ненароком. – Записывай. Большой Кодекс. Пятый том, – и стал называть намертво впечатавшиеся в мозг номера, годы и статьи. – Кервин, успеваешь?

– Гаор, это… они давно устарели.

– Они не отменены. Всё строго по закону.

– Гаор… подожди… сейчас, мы скинемся, объявим подписку, сбор…

– В свободной газете работают только свободные люди, – отчеканил он.

Кервин молчал, и он слышал его тяжёлое дыхание. Что же сказать напоследок? Чтобы поняли.

– Кервин, ты не воевал и не знаешь. Когда прямое попадание, то не остаётся ничего. А остальные встают и идут дальше. Меня больше нет, это прямое попадание. Всё. Всем привет и… – он почувствовал, что сейчас сорвётся, и положил, почти бросил трубку на рычаг.

Когда он обернулся к полковнику, тот сидел в прежней позе, и на его аккуратно выбритом лице было прежнее выражение равнодушного спокойствия. Так же спокойно полковник нажал кнопку звонка.

– Вы хорошо держитесь, – вдруг прозвучали тихие и почти человеческие интонации. – Я читал ваши статьи, Гаор Юрд, мне жаль, что их больше не будет. Я обещаю вам, что всё будет строго по закону.

Он не успел ответить. В кабинет вошли двое рядовых в форме законников. На него надели наручники, и повели на предварительную обработку. Будущего раба надо подчинить, сломать его волю, подавить сами мысли о сопротивлении. Но, не нанося увечий. Потому что калека не нужен. Раздели догола, избили, вернули рубашку и брюки, снова избили, сфотографировали, избили, взяли отпечатки пальцев, избили, взяли кровь на анализ и пропустили через полный врачебный осмотр, избили. Однако до чего умелые ребята. Всё тело болит, шевельнуться страшно, а врач всегда подтвердит: практически здоров. И вот камера. Темнота, пустота, одиночество. Не отдых, а продолжение обработки. Сначала он старался не кричать, потом понял, что бесполезно, а с криком на выдохе легче терпеть. Молчать на допросе надо, а здесь хоть молчи, хоть кричи, хоть ругайся, хоть умоляй… не люди, а машины. Прикажут – забьют, прикажут – помилуют. Уж на что сержанты лютые попадались, да и… всякое бывало, но такого… машина. Государственная машина. Асфальтовый каток закона… Кервин забракует. Он вдруг почувствовал, что улыбается…

…Обработка длится от суток до декады, в зависимости от состояния обрабатываемого. Смещение суточного ритма входит в неё как средство ослабления воли. Скудная еда через неравные промежутки времени, то разгорающийся, то гаснущий свет. Интересно, а эту инструкцию, зачем ему дал прочитать полковник? На прогулку не выводили ни разу, еду всовывали в специальную щель под дверью, ни голоса, ни лица надзирательского. Прочувствуй, что ты никто и никому не нужен, и будь благодарен за глоток воды и кусок хлеба. Постоянный холод, вонь от параши в углу, три шага в длину, два в ширину, окна нет, лампочка над дверью в почти не выступающем над стеной колпаке, матовом от впаянной в стекло частой сетки. На щеках зудит отрастающая щетина. О бритье забудь навсегда. Волосатые дикари-рабы и гладкокожие господа высшей расы, полукровки – щетинистые. Да, за пятьсот с лишним лет все так перемешались, что бреются теперь поголовно. Кроме преступников и рабов. Всё по правилам. На торгах он будет смотреться настоящим рабом-полукровкой. Всё по правилам…

…Смешно, но он был даже рад, что отец не пришёл на его выпуск. Вручение знаков различия, речи «отца-командира», командиров и преподавателей, ответные речи от выпускников обоих отделений держат отобранные и проверенные курсанты, хотя нет, они уже получили свои первые погоны младших лейтенантов на офицерском и нашивки аттестованных рядовых на солдатском – ну, для полукровок-бастардов это весьма неплохое и многообещающее начало, всё равно выше старшего сержанта ни один из них не поднимется, кровь не пустит – все эти речи можно не слушать, а стояние в строю несколько периодов подряд никого не смущает: привыкли. Он и не слушает. А родителей почти ни у кого на их курсе нет, те, что толпятся и сидят под навесами на скамьях и в креслах, – это с офицерского отделения, где младшие сыновья, а то и наследники. Но выпуск общий – для демонстрации армейского товарищества, залога единства и прочей бодяги. В самом деле, у них были и общие занятия, особенно полевая практика, и кое-какие мероприятия, он многих знает в лицо, сумел не нажить врагов, друга, вот жаль, отчислили за четыре декады до выпуска и даже личную присягу аннулировали с вечным изгнанием из армии, говорят, попался с какой-то не той книжкой, ну и спёкся, жаль Жука…

…Говорят, воспоминания спасают. Интересно от чего? От холода или голода? Но время провести они позволяют, это точно. Когда больше нечем заняться, ни напиться, ни потрепаться, ни даже почитать… а вот об этом забудь намертво, тебе этого теперь никак и ни под каким видом не положено.

…

Какой же сейчас день? Или ночь? Совсем со счёта сбили. Но это и не важно не столь важно. Надо держаться.

И он старался держаться: соблюдать какой-то режим, ходить по камере, делать себе по возможности массаж, чтобы не застыли суставы, карцер ему не в новинку, даже хлеб не заглатывал сразу, а разминал, размачивал в кружке с тёплой водой, чтобы получилась жидкая каша или густой суп, и уже тогда аккуратно пил через край, тщательно выбирая пальцами крошки, а заодно и руки согревались. Особого холода нет, заморозить его им не надо, но в темноте и на голодный желудок всегда кажется холоднее. И вспоминал. Старался не думать об отце и Братце, а о ком тогда? Да хотя бы о Сержанте, который, по сути, и вырастил его, готовя в училище и потом занимаясь им на каникулах и в увольнительных. Он всегда называл его по званию: Сержант, и был уже на предпоследнем курсе, когда узнал и сообразил, и понял, но…

…Между окончанием курса и летними лагерями декада отпуска. Ему некуда идти, кроме отцовского дома, он даже не представлял, что может отправиться куда-то в другое место. Жук, смущаясь и поправляя очки, пригласил его в гости, он ответил, что постарается, если отпустит отец. Кто его отец, Жук, разумеется, знал и предложил:

– Может, мой отец позвонит твоему и договорится.

И тогда он не выдержал.

– А твой отец разрешит? Я же полукровка.

Они дружили уже два с лишним года, но об этом ни разу не разговаривали. Жук сверкнул очками, гордо вздёрнув голову.

– Мой отец современный человек. Он говорит, что всё должно быть разумно, а тупое следование замшелым традициям…

– Ты б в строю так голову держал, – перебил он Жука.

Они стояли в закутке за сваленными в кучу чучелами для штыкового боя, подслушать их здесь никто не мог, но рисковать не стоило. Жук понял, вздохнул и опустил голову.

– Ладно, – сказал он, – я попробую. Ты где будешь?

– Дома, конечно, – обрадовался Жук. – Приходи. Ведь целая декада!

И по дороге домой он прикидывал, как уломать Сержанта – тот последнее время заметно подобрел, давно не рукоприкладствовал, да и не за что было – чтобы Сержант так доложил отцу, чтобы тот… цепочка получалась длинной, сложной, но впрямую обратиться к отцу с просьбой он боялся, а отец Жука, как он догадывался для его отца совсем не авторитет, а может, и похуже. Но все планы полетели прахом, как только он вошёл в ворота Орртена – родового гнезда Юрденалов. Наружная охрана его знала и впустила без опроса и обыска. И сразу как мешком по голове. Таким тяжёленьким набитым песком мешком для отработки рукопашного боя.

– Приказано по прибытии явиться в кабинет.

Он ошарашено, но по форме повторил приказание и как был, с вещевым сундучком, положенным курсанту в отпуске, пошёл в кабинет к отцу, ожидая чего угодно…

…Да, чего угодно. Что отец – полный хозяин жизни, имущества и свободы бастарда, он всегда знал. Что его отец способен вполне хладнокровно сделать что угодно и с кем угодно – тоже, но… но наивный дурак, полагал, что если не нарываться, нарушать по маленькой и, главное, не попадаться, то отец оценит и… Тогда ему и объяснили, какова может быть эта награда. Не понял тогда, дурак. И остался дураком…

…Отцовский адъютант впустил его сразу. Он оставил свой сундучок в приёмной и, войдя, от двери, как положено, строевым шагом подошёл ровно на положенное расстояние и доложил по форме. Отец кивнул и слегка прихлопнул ладонью по зеленому сукну стола. Он понял и, шагнув вперед, достал, положил перед отцом свой табель, и вернулся на положенную дистанцию. Отец, не касаясь, но внимательно прочитал его отметки и годовую характеристику, снова кивнул.

– Комната та же. Режим общий. Выход свободный с восьми до двадцати двух. Доклад по вызову.

Он затаил дыхание, боясь поверить такому счастью. А тут ещё…

– Возьми, – отец небрежным жестом кладёт поверх табеля несколько купюр. – На декаду. Отчёт по требованию.

Он забрал табель и гемы.

– Свободен…

…Огонь Великий, какой же насмешкой, издевательством, что он только сейчас даже не понял, а прочувствовал, звучит эта уставная команда…

…Разумеется, никаких вопросов или высказываний не полагалось. Он чётко развернулся и вышел из кабинета. Каким-то образом, но все в доме всегда знали о всех приказах отца, и никто ни о чём его не спросил, когда он шёл в маленькую комнатушку под одной из лестниц, в которой жил Сержант, ну и он. Комната убрана, на кровати свежее бельё, окно, выходящее на один из хозяйственных дворов, протёрто, но почему кровать одна? Ему что, на полу спать? И где Сержант? Почему на комоде нет его фотографии в полной парадной форме и шкатулки-сундучка, где Сержант хранил какие-то свои сокровища? И совсем нет запаха табака, а Сержант любил курить крепкий «морской» табак.

– И чего стоишь? – прозвучало насмешливо за спиной.

Он обернулся. Вирри! Служанка-полукровка, с ней можно по-простому.

– Сержанта жду.

Она насмешливо фыркнула.

– Не дождёшься!

– Умер? – удивился он.

В прошлый его приезд, ну да, шесть декад назад, он был в суточном увольнении, и Сержант ещё учил его армейскому «две дюжины без трёх», что суровее тюремного, и был здоров, только что курил больше обычного.

– Умер? – повторил он.

Вирри снова фыркнула.

– Как же, в лазарет его сдали. Ветеранский.

Он всё молчал, глядя на неё, и Вирри, страшно довольная тем, что опередила всех, стала рассказывать:

– Ну, не нужен он теперь на хрен никому. Ты-то вырос, вон какой вымахал, а больше его ни к чему не пристроишь. И эта, ну, она сейчас в генеральшах, дыма не любит, и всё один к одному, уже три декады как его отправили.

Он кивнул.

– Сама и отправила?

– Вот ещё! Да кто её слушать будет! Сам генерал.

– Ладно, понял.

Говорить ничего служанке он не стал, хотя решение принял сразу. Та ещё немного постояла, глазея, как он разбирает свой сундучок и раскладывает вещи, и болтая о всяких новостях, кто из слуг с кем переспал, кого наказали, кого… и не договорив, ойкнула и убежала. А в дверях возник Таур – дворецкий, начальник над слугами.

– Прибыл, значит.

С Тауром ссориться нельзя: чистокровный, и даже не бастард, так что… Он выпрямился и повернулся к нему лицом.

– Да.

– Надолго?

– На декаду.

Таур кивнул.

– Будешь есть в его смене.

Он понял, что Таур говорит о Сержанте, и решил уточнить слова Вирри.

– Где он? В инвалидке?

И сдержанно чёткий ответ.

– Отставной сержант Яшен Юрд помещён в Северный госпиталь-интернат.

Таур знает всё, обо всём и обо всех. Если бы информация была закрытой, ему бы ничего не сказали. Ответ Таура означал, что ему разрешают навестить Сержанта. И он искренне поблагодарил дворецкого. Новый кивок, и Таур ушёл. Он закрыл за ним дверь и огляделся. Неужели у него теперь будет своя комната? И он наконец-то будет один. Здорово! Почти как у Жука, а Жук не просто чистокровный, а сын-наследник младшей ветви своего рода. Интересно, зачем Жука отправили в военное училище, ведь военный из него – никудышный. В теории Жук ещё туда-сюда, а на практике… а в строевой ва-аще! И ничем Жука не проймёшь. Даже на личную муштровку под него, рядового, да ещё бастарда-полукровку ставили, другой бы со стыда сгорел, в струнку бы вытянулся, лишь бы среди своих остаться, а Жуку хоть бы хны. А здорово, что выход свободный, можно будет сходить к Жуку, не спрашиваясь и не докладываясь. Думая об этом и даже не обратив внимания на впервые названное ему полное имя Сержанта, на то, что у них одна фамилия, он осмотрел комнату ещё раз, убедился, что из вещей Сержанта ничего не осталось. В комоде бельё и рубашки только его размера, а в шкафу спортивный костюм, комбинезон для работы в саду и в гараже, штатские брюки, что тоже явно для него, ну да, форма для выхода в город, а так её незачем трепать. Мимо Таура ни одна мелочь не пройдёт, всё всегда на уровне. Он решительно разделся и убрал форму в шкаф. Душ у Сержанта раньше был свой, если кабинку не убрали, значит, ему можно ею пользоваться и не ходить в общий с другими слугами. Он попробовал дверь в углу за комодом. Так, унитаз, раковина, душ – всё на месте. Висит полотенце и лежит простое мыло для тела. Во здорово!..

… А после выпуска он нашёл в шкафу штатский дешёвый «приличный» костюм, в карманах которого заботливо приготовлены зажигалка, «городской» складной ножик со штопором, пивной открывалкой и лезвием-вилкой для закуски и рекламный проспект городских борделей. Будто он сам не знал, где что искать и как найти. И гемов тогда отец ему дал больше, а на комоде лежал конверт с его содержанием на время уже не каникул, а отпуска. Последняя выплата – положенная норма финансового довольствия рядового в отпуске – от отца. Потому что через положенные три декады отпуска он поступил на службу, и из его финансового довольствия пошли положенные выплаты отцу – по многовековой традиции пять из двенадцати, а по официальной ведомости – сорок пять процентов. И больше отец ему ни разу, ни гема, ни сотки. Всё по закону – до совершеннолетия отец содержит бастарда, оплачивая его обучение и так далее, а потом бастард всю жизнь платит отцу. Всё по закону. Нажитое бастардом принадлежит отцу. Отец никогда не требовал с него больше тех сорока пяти официальных процентов, а когда он после дембеля зажил отдельно, изредка вызывал для разовых поручений, пока…

…Гаор досадливо тряхнул головой, и неожиданно быстро отросшие волосы щекотно упали на лоб. Что ж, к этому тоже надо привыкнуть, полукровки щетинистые и лохматые. Да, как там было с Сержантом? Вспоминаем по порядку…

…До обеда он обживал теперь уже свою комнату, обошёл хозяйственный двор, поговорил со знакомцами и приятелями из слуг – были у него и такие, всё же не чужой он здесь, а сын, хоть и бастард. В саду, как он помнил, в это время гулял Братец, и он туда предусмотрительно не совался. Пообедал со старшими слугами и рядовыми из охраны, привычно помалкивая и только отвечая на вопросы. Но едой его не обделили, спрашивали об учёбе довольно дружелюбно. Двое новеньких из охраны сами только в прошлом году окончили училище, хоть и другое, но нашлось о чём поговорить. А после обеда он переоделся у себя в комнате и ушёл в город. На воротах его ни о чем не спросили. Не спросил и он. Найдёт он Северный госпиталь-интернат без них. Что он, города не знает? У них уже целый цикл занятий по уличным боям прошёл.

Северный госпиталь-интернат располагался на окраине, с неизменным высоким глухим забором с общевойсковой эмблемой на воротах и будочкой пропусков. Он предъявил выданную в училище увольнительную и назвал к кому:

– Отставной сержант Яшен Юрд.

– Седьмой отсек, – ответили ему, выдавая разовый пропуск на полтора периода.

Обсаженная живой изгородью в полный рост (192 см) прямая аллея, у перекрытых калитками проходов в отсеки таблички с номерами. Вот и седьмой. Он толкнул незапертую калитку. Та же, покрытая казарменно красным толчёным кирпичом дорожка, упирающаяся в низкое широкое здание, но с боков газон, клумбы, скамейки у клумб и под деревьями. На скамейках старики в военной форме, многие с наградами, нашивками за ранения, за бои, но… да все не выше старшего сержанта. В первый момент они показались ему одинаковыми, и он растерянно остановился. Но его почти сразу же окликнули.

– Ты?! – и неуверенно, – Гаор?

Сержант впервые назвал его по имени.

– Так точно! – гаркнул он, разворачиваясь на голос и по-уставному бросая ладонь к козырьку. – Курсант Гаор Юрд прибыл в отпуск.

Под раскидистым деревом четыре скамейки составлены правильным квадратом, посередине раскладной столик, на нём развернутая клетчатая доска, кости, цветные фишки, обернувшиеся к нему старики и медленно встающий Сержант.

– Вольно, курсант.

– Твой?

– А ничего, Яшен, держит выправку.

– Похож!

– Поздравляем, Яшен.

– Игра, значит, побоку?

– Да, спасибо, племянник, дальше без меня, – ответил всем сразу Сержант, бросая зажатые в кулаке фишки и выбираясь из-за стола.

И это брошенное мимоходом: «племянник», – подтвердило то, о чём он стал догадываться и раньше, да что там, что знали все, но никогда не говорили вслух. Сержант – его дядя, брат его отца, бастард его деда.

– Ну, здравствуй!

Чудеса продолжались: Сержант обнял его!

– Пойдём, поговорим.

Они нашли маленькую – на двоих – пустую скамеечку, сели рядом. Он достал и протянул Сержанту свой табель. И тот с удовольствием стал его читать, комментируя каждую отметку.

– Молодец, – вернул ему табель Сержант, – а с черчением что за проблемы?

Он вздохнул и признался:

– Мы ему мух в тушечницу натолкали, он и не стал разбираться, всем снизил.

– Карцер тоже все получили? – усмехнулся Сержант. – Или сдали зачинщика?

– Все, – ответил он.

И к его удивлению, Сержант кивнул.

– Ну и правильно.

Сержант настолько не походил на себя прежнего, что он не удержался:

– Сержант, что…?

Он не договорил, но Сержант его понял.

– Кончилась моя служба, понимаешь? Дембель я теперь. И жизнь кончилась. Вот, доживаем мы здесь. Не сержант я уже, только нашивка осталась.

Он кивнул, не так понимая, как догадываясь. А Сержант продолжал:

– Что мог, я сделал, а чего не мог, того и не смог. Клятву я выполнил, а дальше не моя воля.

– Какая клятва? – удивился он. – Присяга?

– Присяга само собой, а клятву я отцу давал.

Сержант говорил, глядя не на него, а перед собой, и от этого его слова становились особенно весомыми.

– Я уже служил, до младшего сержанта дослужился, когда отец нас созвал. Всех. По его вызову мне без звука всё оформили, я и приехал, доложил о прибытии, как положено. Собрались в его спальне. Он лежал, не вставал уже. Как раз ему на операцию надо было ложиться, он и не стал ждать, как там обернётся, операция сложная, и созвал нас. Наследник – Яонгайжанг, рядом стоит, младшие, все трое на одном колене, и мы, бастарды, все шестеро на коленях, всё как положено, по древним обычаям и законам. И дали клятву, что ни старшие младших, ни младшие старших не бросят и не подставят никогда.

Сержант замолчал. И он молчал, переваривая услышанное. Но… но отца зовут Яржанг, а Сержант назвал наследником другое имя, длинное, как и положено, а у отца имя короче, значит, отец не старший, второй сын. И он никогда не слышал, чтобы у отца были младшие братья, они-то куда делись? И остальные бастарды? И, словно услышав непроизнесённое, Сержант продолжил:

– Ну, поклялись мы. А пока отец на операции был, Яонгайжанг в аварию попал, как раз женился и на Медовый остров полетел, самого младшего, Янгара, с собой взял, дружили они крепко, и что-то там с самолётом. И остальные все за полтора года… Отец не встал уже, а наследником уже Яржанг, а когда тебя забрал, то и вызвал меня, чтобы я тобой занимался. Я в училище работал, и в учебках, знал всё, он и уверен был, что не подведу его. Так и сказал мне: «Доведи до выпуска и отпущу».

– Мне до выпуска ещё год, – севшим вдруг голосом напомнил он.

– Ты уже сделанный, – отмахнулся Сержант. – Ни хрена с тобой не станется. Думаешь, я не знаю, как вы с десантниками дрались и от патрулей драпали? А ты главным заводилой и командиром! – и довольно засмеялся над его изумлением.

– Откуда…?! – наконец выдохнул он.

– Оттуда! Зря, что ли у тебя отец в спецвойсках заправляет. Это комендатура чухается. Пока пьяного на заборе казарменном не подберёт, то и в упор ни хрена не видит. А тут свои каналы. Сразу доложили. Он меня вызвал, дал прочитать, – Сержант вздохнул, – я и понял, что кончилась моя служба. Так что…

Он молчал, потрясённый услышанным. И спросил, вопрос сам собой выскочил.

– А третий где?

Сержант снова вздохнул.

– Никого не осталось. А были Юрденалы большим родом…

…Гаор остановился у стены и стал отжиматься в стойке. От голода и усталости кружилась голова, но это надо перетерпеть. И хватит, пожалуй, думать о прошлом, его не воротишь и не исправишь. Думать надо о будущем. Что он знает о рабах? Жить-то ему теперь среди них, а в любом полку свои порядки, а в роте прибамбасы, а у взводного заскоки, а у отделенного тараканы в голове. Только Устав на всех один. Нет, рабского Устава он совсем не знает, ни писаного, ни неписаного. Неоткуда ему было об этом узнать.

Закончив отжиматься, он аккуратно, чтобы не наткнуться на стену или парашу, прошёлся по камере и лёг. Итак, о чём думал? О рабах. Древнюю историю о приобщении дикарей к цивилизации побоку. Что сейчас? Официально – «Несамостоятельный контингент». И ведомство полностью – Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента. Но все говорят – рабы и Ведомство потому Рабское. Рабские посёлки на шахтах, при больших заводах и в сельской глуши. Рабы по рождению и по приговору. Вот об этом слышал. Что полукровок за всякие уголовные художества могут приговорить к рабству, как это, да «для возмещения причинённого вреда». И приговаривают. Вместо пожизненного заключения или смертной казни. Да, казнь оставили только по приговору Военного Трибунала во время войны. Там три наказания: гауптвахта или, от алеманов название взяли, чтобы от простой тюрьмы отличать, штрафные подразделения и расстрел перед строем. А на гражданке тюрьма на разные сроки и признание невозможности самостоятельного существования, то есть рабство. Ещё в училище объясняли и заставляли заучивать и за что и чего тебе выдадут если попадёшься. А обратного хода из несамостоятельности нет. Из тюрьмы можно выйти по амнистии или отбытии срока, а из рабства нет. Дети рабов – всегда рабы. Невесело. А чего ты ждал?

Конечно, ему случалось встречать лохматых небритых с кожаными ошейниками, но он всегда суеверно, будто предчувствуя, отводил сразу взгляд и теперь, пытаясь вспомнить, видел только неясные, как через не протёртые окуляры бинокля, бесформенные фигуры. И от него будут так же отводить глаза. Или наоборот, смотреть в упор, дерзко и насмешливо, провоцируя. Как мальчишки с офицерского отделения в училище. Как старослужащие в части. Как они сами тогда, в Чёрном Ущелье, пятеро уцелевших из всей роты смотрели на пришедших им на смену. Грязные, закопчённые, небритые, в порванной до лохмотьев форме на чистеньких и отутюженных, ну, как с плакатов, молоденьких новобранцев во главе с таким же чистеньким лейтенантом. И положение спас – а то бы быть беде: так напыжился лейтенантик – старослужащий сержант, против всех уставов скомандовавший отдать им честь. Лейтенант, а за ним его рота вздрогнули, вытянулись, взяли «на караул», и они тоже подтянулись и прошли к машине строем, чеканя шаг и отдавая честь смене. Интересно, из той роты хоть кто-нибудь уцелел, или их всех перещёлкали в первом же бою? А сержанты, они службу знают получше любого офицера. Недаром, «на сержантах армия держится». Это им ещё в училище внушалось. Теми же сержантами, что гоняли их на плацу и стрельбах, и следили за их самоподготовкой по теории, и ловили на нарушениях распорядка, уча нарушать, не попадаясь. К выпускному курсу они становились союзниками и на прощальную пьянку звали, конечно, их, уже своих, а не офицеров, остававшихся чужими. Он и своего Сержанта хотел позвать. На выпуск и пьянку. Специально взял увольнительную за три декады до выпуска, короткую, на три периода, и, не заходя домой, сразу отправился к Сержанту…

…Шёл дождь, и все сидели на маленькой тесной веранде. Сержант встал и подошёл к нему, как только он показался в дверях.

– Случилось что?

В голосе Сержанта было искреннее волнение, вокруг стояли, сидели, прохаживались, и он ответил, недовольно оглядываясь.

– Нет, всё в порядке.

– Чего тогда прискакал? – сурово спросил Сержант.

– Вот, – протянул он ему купленную по дороге пачку трубочного табака.

– Зря тратился, курить запрещено, забыл, что ли, я ж тебе ещё в тот раз говорил, – рассердился Сержант, быстро оглядываясь, не видит ли кто.

– Обёртку возьми, – нашёлся он, – нюхать будешь. И пойдем куда.

– В дождь выходить запрещено, – хмыкнул Сержант, – чтоб не болели, – и, предупреждая его вопрос, – и в палату нельзя. Мы не лежачие. Ну, так что?

– У меня выпуск.

– Знаю.

– Придёшь?

Сержант вздохнул.

– Я уж думал. Но… не выпустят меня. Ты ж не сын мне. Вот если отец твой вызов мне сделает…

Сержант не договорил, безнадёжно махнув рукой, и он угрюмо кивнул. Обращаться к отцу с такой просьбой бессмысленно. Он вообще никогда отца ни о чём не просил, ему это и в голову не приходило. Сержант ещё раз огляделся, быстро и ловко содрал с пачки обёртку и спрятал её в рукав заношенного мундира, а пачку сунул ему в карман.

– Продай. Как это тебя на проходной с ней не замели.

– Я её не в руках нёс, – огрызнулся он, чувствуя, что может это себе позволить, и перепрятывая пачку под мундир. – Я её стрельбищному капралу отдам, он тоже трубку курит.

– Та-ак, – сразу посуровел Сержант. – Это ты что у него откупаешь? Чтоб он в твоей мишени дырок навертел?!

Он невольно рассмеялся. Как раз здесь у него полный порядок.

– Нет, он нас в личное свободное время пускает, обещал водный рикошет показать.

– Дело, – кивнул Сержант. – Слышал я о таком. Ладно, беги, а то опоздаешь. А выпуск… Придёшь потом, расскажешь, – и подмигнул ему, – когда проспишься…

…Он так и сделал. А что Сержант сказал: «твой отец», а не «мой брат» тогда как-то прошло мимо сознания. Это был третий раз. Да нет, тот, первый, потом после летних лагерей, перед выпускным курсом, этот не в счет, в третий раз после выпуска, а в четвёртый, когда ему дали отпуск перед отправкой в Чёрное Ущелье. Конечно, им не сказали, куда их отправят, но и так было ясно. Такие послабления и вольности только у смертников: из Чёрного Ущелья мало кто возвращался живым, а целым ни один…

…Его направили в девятый корпус. К лежачим. Сержант, какой-то маленький, ссохшийся, в седой редкой щетине, морщинистая тонкая шея жалко, как у новобранца, торчала из широкого ворота больничной рубахи. Он бы не узнал его, если бы медсестра, встретившая его у входа в корпус, строго проверившая его пропуск, но охотно позволившая ему подшлёпнуть себя по упруго торчащему из-под халата задику, пока они шли по коридору, не провозгласила от порога.

– Яшен Юрд, к тебе!

На «ты» и без звания. Палата на двенадцать коек, и он сразу увидел, как на третьей во втором ряду зашевелилось, высвобождая из-под одеяла руки… это Сержант?! Но он сразу справился с собой и лицом, шлепком развернул хихикнувшую медсестру к двери, взял стоявшую у стены табуретку, подошёл и сел. Сержант смотрел на него слезящимися глазами и улыбался беззубым ртом.

– Здравствуй, – сказал он. – Это я.

– Вижу, не слепой ещё, – ответил Сержант. – Получил ещё нашивку?

– Получил, – кивнул он.

– А за что сняли?

– Не тому морду набил.

– И снова дали?

– Дали, – кивнул он, недоумевая, откуда Сержант всё знает. – Это тебе отец рассказал?

– Я сам вижу, – Сержант приподнял чуть подрагивающую руку, указывая на его воротник. – Пришил, спорол и снова пришил. А отец твой не приходил, нет…

…И снова «твой отец», а не «мой брат». И снова он не понял. И сейчас не понимает, а вспомнил и почувствовал: неспроста. Но тогда не задумался, и сейчас не до этого…

…– Давно?

– Ни разу.

Сержант сказал это так спокойно, что он на миг растерялся.

– К нам никто не приходит, – вдруг сказал лежавший на соседней кровати старик, до жути похожий на Сержанта, – мы никому не нужны.

– А ко мне пришли, – возразил Сержант.

– Ему просто больше не к кому идти, – возразил старик. – Смотри и запоминай, молодой. Если не погибнешь в бою, умрёшь здесь.

– Тьфу на тебя! – Сержант даже попытался плюнуть в сторону соседа. – Не слушай его. Ты куда теперь?

– Куда прикажут, – отшутился он. – Вот, я конфет принёс. Они мягкие.

Сержант ухмыльнулся.

– Под подушку положи. На проходной сколько отсыпал?

Он подмигнул в ответ.

– Обошлось.

– Не оставит тебя отец в городе? – тихо спросил Сержант. – Можно же в учебку пристроить. Ты ж через бои уже прошёл, аттестат хороший, я помню. А то и в свою охрану мог взять.

Он молча мотнул в ответ головой.

– Куда всё-таки? – совсем тихо спросил Сержант. – Неужто…

– Нам водку в пайке выдают, – так же тихо ответил он, – строевой, считай, что, нет, и увольнительная свободно, девок прямо в казарму приводим.

– И ничего?

– Ничего, – угрюмо кивнул он.

– Значит, туда, – вздохнул Сержант и закрыл глаза, полежал так, с сочащимися из-под ресниц слезами.

Он молчал, сидя рядом. В палате слабо стонали, кряхтели, шуршали чем-то.

– Ты аккуратнее, – попросил, не открывая глаз, Сержант, – по дури не лезь.

– Не буду, – кивнул он.

– Я помню, как привезли тебя. Грязный был, тощий.

– Я и сейчас не жирный, – попытался он пошутить.

– Я помню, – продолжал своё Сержант, – а я поглядел, ну, думаю, в этом кровь наша, нашего он рода. Ты выживи. Самое главное на войне не победить, а выжить. Кто выжил, тот и победил…

…Кто выжил, тот и победил. Попробуем, по-твоему, Сержант. Свет гаснет, ночь ему устраивают, а поесть перед темнотой не дали. На кого-то это, может, и действует, а на него… Постараемся, чтоб не подействовало.

А после дембеля он к Сержанту на кладбище пришел. Армейское кладбище там же, при госпитале-интернате. Зелёное поле, аккуратные ряды гипсовых, под камень, табличек. Звание, имя, фамилия, год рождения, год смерти. Таблички стоят так тесно, даже вплотную, что понятно: под ними не саркофаги, а простые урны с пеплом, а то и вовсе ничего. Уборщик показал ему нужный ряд… Уборщик… спутанные волосы падают на лоб, между прядями просвечивает синий кружок над переносицей, неровная щетина на подбородке и щеках, в растянутый ворот старого свитера под оранжевым полукомбинезоном виден ошейник… Раб. Ошибся ты, старик на соседней койке, не лежать мне в этом лазарете-интернате и на этом кладбище. Где рабов хоронят, и хоронят ли вообще, никто не знает. А кто знает, то не говорит…

…На столе вперемешку переполненная пепельница, чашки и кружки из-под чая и кофе, тарелки с бутербродами и вяленой рыбой, пивные бутылки, растерзанные на отдельные листы газеты, исчерканные листы рукописей.

– Пойми, суть не в том, чтобы отыскать жареное! Даже горячее. Как кто-то кому-то набил морду в фешенебельном кабаке! Или с кем спит очередная пассия очередной высокопоставленной сволочи!

– Кервин!

– Извини, Мийра, но…

– Но дети слышат.

– Детям пора спать. Гаор, понимаешь, есть вещи, о которых все знают, или догадываются, но о которых не говорят. Вот это вытащить на свет, обнародовать…

– И пойти по политической статье?

– Смотря как подать.

Он сидит верхом на стуле и курит, а Кервин быстро роется в бумажном хламе, отыскивая что-то, какой-то очередной аргумент.

– Нет, Гаор, если аккуратно, аргументировано…

– Знаешь, какой аргумент в тюрьме? – перебивает он Кервина.

– А ты знаешь? Ты же не сидел.

– В тюрьме нет, – уточняет он. – А на гауптвахте приходилось. Так что знаю.

В приоткрытую дверь снова заглядывает миловидная женщина. Кем она приходится Кервину, не совсем понятно, но она ведёт его дом, воспитывает детей, Кервин зовёт её по имени и позволяет всякие вольности, например, вмешиваться в их разговор.

– Иду, – сразу кивает ей Кервин, и ему: – Я сейчас.

Кервин выходит, а он берёт свою бутылку с остатком пива. Хороший парень Кервин, но жареный петух его не клевал…

…Гаор медленно аккуратно потянулся, проверяя мышцы. Аггел в Тарктаре, с этим сдвинутым режимом совсем чувство времени потерял. Интересно, сколько он здесь? Кервин ему ничего не должен, оплата шла по факту опубликования, так что с Кервина ничего отец с Братцем не содрали и не сдерут. На квартире у него… кое-какие вещи, но это всё пустяки. Вот только… комплект парадной формы с наградами и нашивками. Это жалко. Всё-таки кровью, своей кровью заработано. По закону отец – полный владелец имущества бастарда. Так что вещи, остаток от аванса за квартиру и… что ещё? Да, с ним должны были расплатиться в «Ветеране», он как раз сдал в журнал очередной кусок о боях за Малое Поле. Значит, ещё и это – всё передадут отцу. Странно, что его печатали в «Ветеране», хотя там он не безобразничал и не резвился, просто зарисовки «глазами очевидца». И сколько набирается? А не всё ли равно, расплатится он за год или десять лет, или не расплатится вообще, потому что успеет помереть? Ничего это не изменит. И даже если бы он не демобилизовался по праву ветерана, а остался на контракте, ничего бы это не изменило, приехали бы за ним не в редакцию, а в казарму, и никто бы не заступился. Против власти не попрёшь – тут уже не Ведомство Юстиции, а Ведомство Политического Управления – самая серьёзная организация, или, как все называют, Тихая Контора, взятые туда исчезают без следа, и желающих поинтересоваться нет, говорили, что исчезают целыми семьями. Но рабами, как он слышал, Политуправление не занимается, уже лучше. Хотя кто теперь скажет, что лучше, а что хуже? Ладно, думал о рабах, значит, не отвлекайся.

Но мысли непослушно уходили в сторону, всё-таки воспоминаний накопилось… есть в чём покопаться…

…Адрес Жука он знал, и нашёл быстро, но чего-то медлил, стоя на углу и рассматривая большой многоквартирный дом. Здесь он никогда не был. В этом квартале, в таком доме, вообще в чужом доме. Отцовский дом и училище – вот и всё. Ну, и куда их возили от училища. Наконец он решился, ещё раз обдёрнул и оправил форму, и, чуть ли не чеканя шаг, пересёк улицу, подошёл к сияющей протёртым стеклом двери. Рядом с дверью коробка внутреннего телефона. Как и рассказывал ему Жук, он нажал кнопку, подождал, пока вспыхнет зеленая лампочка, и тогда набрал номер квартиры Жука. Трижды пискнул сигнал и женский голос спросил.

– Вам кого?

– Жу… – чуть не ляпнул он и тут же поправился, вовремя вспомнив имя Жука, – Стига Файрона, пожалуйста.

– Малыш, к тебе, – приглушенно позвала женщина.

И тут же радостный почти вопль Жука.

– Гаор, ты? Поднимайся!

Он даже ответить не успел, как лампочка погасла, и щёлкнул, открываясь, замок…

…Был Жук доверчивым щенком, ничто его ничему не учило, таким видно и за Огнём останется…

…Жук жил на пятом этаже и ждал его у открытой двери. Он сразу увидел, что Жук по-домашнему, в штатских брюках и майке с тигриной мордой во всю грудь, очки блестят и даже отливают радугой, рот расплылся в улыбке.

– Молодец, что пришёл! – встретил его Жук. – Заходи! Я знал, что ты придёшь! Тебя на сколько отпустили? До вечера?! Вот здорово! Мама, отец, это Гаор, я говорил о нём, Сажен, смотри, кто пришел, Сай, Силни, правда, здорово! Тётя, это Гаор!

Его сразу окружило столько людей, веселых, смеющихся, о чем-то спрашивающих его, что он не сразу разобрался, кто кем приходится Жуку, а Жук шумел как первоклассник, хотя они уже на третьем курсе. Наконец, разобрались. И тут открытия посыпались одно за другим. Ну, отец Жука, понятно, но почему его представили матери, а Сай и Силни – сёстры Жука, а тётя… мать Сажена и Силни, так Сажен – бастард? А что он здесь делает? И у бастарда имя в два слога, а у законного в один?! И почему женщины говорят на равных? Женщине вообще положено помалкивать, даже бастард выше законной дочери, потому что он – мужчина, а она – женщина. А Сай… Мать Сай… нет, у Сай уже свой ребёнок, и Жук гордо хвастается своим племянником. Сын дочери-бастарда – племянник законного сына?! Всё шиворот-навыворот!

– Понимаешь, то я был самым младшим, а теперь, – радуется Жук, – теперь я дядя! Представляешь?!

– Да не трещи ты, – смеётся Сажен, высокий и очень похожий на отца Жука, парень лет двадцати с небольшим в форме спасателя. – Ты ж ему продыху не даёшь.

Это бастард так разговаривает с законным?! Ну, понятно, почему Жук такой. А чудеса продолжаются.

– Не тушуйся, парень, – одобряюще улыбается ему старик, которого все называют дедушкой, и который тоже оказывается бастардом, а отцу Жука приходится дядей.

Но после смерти отца бастард свободен. Или и здесь клятва? Спросить он не успевает, потому что его сажают за общий стол, рядом с Жуком и начинается шумный весёлый и немного бестолковый не то обед, не то второй завтрак. И женщины сидят тут же, и все на равных.

– Ешьте, ребята, – наперебой подкладывают им на тарелки мать и тётя, Сай и Силни.

– Давайте, давайте, – кивает дедушка, – голоднее курсанта только курсант в отпуске.

– Точно, дед! – хохочет Сажен.

Отец Жука поправляет очки, в такой же оправе, но стекла заметно толще, чем у Жука, и расспрашивает его об училищной библиотеке. Общий ли доступ, или у разных отделений разные фонды. И у него вырывается:

– Мне Жук с офицерского таскает.

– Жук? – удивляется мать Стига, подкладывая ему запеканки.

– Это меня так прозвали, – объясняет Жук. – Гаор придумал.

– А почему? – спрашивают в один голос Сай и Силни.

И он, густо покраснев: к нему так отнеслись, а он… но всё же объясняет:

– Из-за очков. Они, как глаза у стрекозы, когда он в подшлемнике.

– А что? – смеётся Сажен, – похоже.

Все смеются, и он переводит дыхание. Кажется, обошлось…

…И Кервин такой же. Чистокровный, не желающий заноситься перед полукровкой. Или это норма, а Юрденалы – выродки? Жаль, угораздило родиться у Юрденала, и теперь ничего не изменишь. Надо думать о рабах, а не хочется. В ту декаду, и ещё декаду перед выпускным курсом, он, считай, каждый день приходил к Жуку, переодевался в штатское, благо они с Жуком одного роста, чтобы дед мог их свободно провести в Центральный Музей, где работал реставратором. Или отец Жука водил их на концерт, в театр, да, перед выпускным отец разрешил ему приходить после десяти вечера, и он смог попасть в театр. Или сидели в комнате Жука, смотрели книги, Силни хорошо играла на гитаре, и они пела. Когда приходил Сажен, пели втроём. Жуку обычно велели молчать и не портить песню. Однажды Сай принесла своего малыша, и он, да, впервые увидел так близко младенца, а его и Жука учили пеленать и нянчить.

– Всё в жизни пригодится, – смеялась мать Жука.

И был как-то разговор с дедом. Ему всё-таки хотелось узнать и понять, как так получилось.

– Все люди разные, и семьи разные, – улыбнулся дед. – Дело прошлое.

– Вы дали клятву? – не выдержал он.

– Зачем? – удивился дед. – Просто детей много, содержание получилось маленькое. И хотели бы дать больше, да взять неоткуда. Вот в складчину и учили всех, одного за другим.

– Жука в военное, значит… – догадался он.

– Правильно, – кивнул дед. – На что другое большие средства нужны. А тут удалось, всё-таки старая семья, кое-какие связи сохранились.

– Но Жук не военный! – вырвалось у него.

Жук был тут же, но не обиделся, а кивнул, соглашаясь с очевидным, и очень серьёзно сказал:

– Общевойсковое даёт фундаментальную подготовку. Были бы мозги наполнены, а использование на моё усмотрение. Так, дед?

– Всё так, – кивнул дед и внимательно посмотрел на него. – Лишних знаний не бывает.

– А на храмовых уроках нам говорили, что многое знание умножает печаль, – рискнул он возразить.

– Там вера, – просто объяснил отец Жука, – а мы говорим о знаниях. Надо знать, чтобы иметь возможность выбора.

– И Сажен выбрал спасателей? Или вы так решили?

– Он сам решал. А выбор у него был.

Он уже пожалел, что упомянул Сажена: тот как раз тогда уехал на лесные пожары и третий день не звонил…

…Аггел, бывают же нормальные семьи! Не то, что у него. Потом он, уже демобилизовавшись, посидел в библиотеке, почитал. Нашёл род Жука – Файронтал – учёные, книжники, художники, а старший сержант-спасатель Сажен Файр погиб. Разбирая развалины, напоролся на бомбу, и тварюга сработала. Одна мясорубка…

9 декада 5 день

Медленно разгорается свет, высветляя тускло-серые стены, такой же пол и потолок, даже параша под цвет. Быстро «ночь» прошла. Сейчас-то хоть дадут пожрать?

Медленно со скрипом и лязгом открылась дверь, и в глаза ударил ослепительно-жёлтый, яркий до белизны свет. Гаор вскочил на ноги и зажмурился.

– Выходи.

Всё ещё зажмурившись, он шагнул вперёд и налетел на стену. С третьей попытки он попал в дверь.

– Руки за спину. Вперёд.

Ноги спотыкаются, вдруг онемевшие ступни цепляются за стыки между плитами, но слёзы уже не текут, и он осторожно приоткрывает глаза.

– Голову книзу, – равнодушно командуют сзади. – Направо.

Идти уже легче, но лестницу он может и не осилить.

– Стой.

Перед ним решетчатая дверь. Лифт?

– Заходи.

Тесная, как шкаф-стояк, клетка кабины ползёт вверх через освещённые полосы коридоров и тёмные почти такие же толстые полосы перекрытий. Значит, он был в подвале? Однако мощное сооружение. А снаружи таким Ведомство Юстиции не смотрится. «Если на клетке слона увидишь надпись – буйвол, не верь глазам своим». Лязгнув, кабина останавливается, дверь открывается, как сама по себе.

– Выходи.

Надзиратель другой, а голос такой же.

– Вперёд.

Пол не бетонный, вернее покрыт блестящим, как линолеум материалом под паркет. Это хорошо, а то ноги стали мёрзнуть.

– Стой.

И пока надзиратель отпирает перед ним простую деревянную дверь, он видит себя в высоком узком зеркале рядом с дверью. Вернее, больше там отражаться некому. Это он? Высокий, худой, в расстёгнутой почти до пояса когда-то светло-клетчатой рубашке, мятых грязных брюках, сваливающихся с впалого живота, грязно-бурые спутанные волосы торчат во все стороны, падая до середины лба, вокруг воспалённых блестящих глаз тёмные круги, обмётанные белой коркой губы, короткая тёмная щетина вокруг рта. Хорошо же его обработали. Мастера.

– Заходи.

Небольшая, тесная от множества таких же оборванцев комната, три двери, четвертая за спиной.

– Лицом к стене. Не разговаривать.

Прямо перед глазами оклеенная обоями «под дерево» стена. Гладкая, матовая. И тишина. Только дыхание множества людей, да шаги надзирателей.

Гаор осторожно скосил глаза. Кто соседи? Справа прыщавый мальчишка лет пятнадцати: вместо щетины отдельные волоски на подбородке, похож на рыночного мелкого шулера, шпана. Слева…

Рассмотреть он не успел. Потому что сзади щёлкнули, стягивая запястья, наручники, тяжелая жёсткая ладонь легла ему на плечо и развернула от стены. Молча, его толкнули к дальней двери. От толчка он пробежал эти несколько шагов и выбил бы дверь своим телом, но его придержали, открыли перед ним дверь и провели в неё, держа сзади повыше локтя.

В этой комнате было окно! И он сначала увидел его, невысокое и вытянутое в ширину, как щель для фронтального обстрела, только шире и без упоров для оружия, отмытое до прозрачности, а там… ясно-синее небо, лёгкая, просвечивающая дымка небольшого облака и птица, как специально именно сейчас взлетевшая и мгновенно прочертившая синеву своим полётом. Он не отводил глаз от окна и смотрел только туда, пока его, по-прежнему держа сзади, устанавливали на положенное место.

– Стоять. Не разговаривать.

Лопатками и затылком Гаор ощутил стену и очнулся. И огляделся.

Посередине длинный стол. На нём… его вещи. Он узнал купленный на дембельские «всесезонный» плащ, полученную на ветеранской раздаче старую кожаную куртку, костюм, что получил после выпуска – значит, и из отцовского дома все вещи привезли – аккуратно сложенную наградами наверх форму, наручные часы, бритвенный набор в коробке, купленную на распродажах какую-то посуду – это он пытался устроить себе хозяйство, даже не зная толком, как это делается, ещё что-то и… и две пухлые небрежно перевязанные папки. Его записки, его рукописи. Их-то зачем?!

А потом он увидел людей.

Слева на небольшом возвышении за столом с разложенными бумагами полковника юстиции, кажется, того самого, справа сержанта юстиции у двери, и напротив сидящих вдоль стены под окном… зрителей? Свидетелей? Да нет. Вон отец, в полной форме, со всеми наградами, нашивками, звёздами. Награды не колодкой, в натуре. Если шевельнётся, зазвенит как новогоднее дерево, но отец неподвижен, смотрит прямо перед собой. Рядом Братец, в «цивильном»: дорогой переливчатый костюм, замшевые ботинки, в галстучном зажиме и запонках бриллианты, и так же блестит гладко выбритая голова, даже брови подбриты в ниточку. Тоже пытается сидеть неподвижно, но не получается, ёрзает, кривит губы, брезгливо гримасничает. Ну, с ними понятно, а остальные кто?

И тут его как ударило. Он с трудом удержал лицо. Потому что узнал всех. Арпан и Моорна из редакции, ну да, женщине одной прийти нельзя, Арпан держит Моорну за руку, успокаивая и удерживая от необдуманной выходки, на которую Моорна вполне способна. Дальше трое в форме. Ветераны. Сало, Малыш и Вьюн, аттестованные рядовые из его взвода, ещё по Чёрному Ущелью. Малыша посадили посередине, но, если что, Салу и Вьюну его не удержать. Они-то чего, полюбоваться на своего старшего сержанта пришли, что ли? Не похоже на них. А узнали откуда? И… и самое страшное. Жук! Стиг Файрон. В строгом костюме, с умеренно вольнодумной стрижкой чёрных волос, начинающий, но талантливый, как он слышал, адвокат. Вытащил из портфеля и разложил на коленях бумаги, блокнот и карандаш наготове, очки воинственно блестят. «Жук, очнись, ничего ты не сделаешь, не перешибить тебе генерала спецвойск, самого Юрденала, всё по закону, Жук, уйди, не надо тебе, не хочу я, уйдите, ребята, не добавляйте мне!..» Всё это Гаор прокричал молча, про себя, не шевельнув ни одним мускулом, не показав, что не то что узнал, а что увидел их. Нет никого здесь, только небо за окном. Туда и смотрит, только это и видит.

– Слушается дело о заявлении Яржанга Юрденала, – ровным монотонным голосом заговорил полковник юстиции.

Это он уже один раз слышал. Гаор смотрел на небо, и слова полковника скользили мимо сознания, отзываясь слабым эхом где-то внутри под черепом.

– Заседание открытое.

– Я протестую, – взвизгивает Гарвингжайгл.

– Отклонено.

Перечисление проигранных Гарвингжайглом Юрденалом, Наследником рода Юрденалов, родовых реликвий и ценностей в финансовом исчислении на день проигрыша…

Мерно двигает челюстью, гоняя во рту незажжённую сигарету, Малыш. Почему полковник не остановит его? Это не нарушает порядка или не хочет связываться с высоченным соответствующей комплекции ветераном? Шутили, что в строю после Малыша надо ещё пятерых вставлять, для равномерности понижения строя.

Тёмные глаза Моорны не отрываются от исхудавшего застывшего лица Гаора, и только твёрдая тёплая рука Арпана удерживает её, чтобы не сорваться и не вцепиться ногтями в наглые глазёнки младшего Юрденала: эта гнида ещё смела ей подмигивать, когда они входили и рассаживались.

Перечисление статей и пунктов, на основании которых…

Шуршит по бумаге карандаш Стига. «Как же великолепно держится друг. Во что его превратили, похоже, всю декаду били, и несмотря ни на что держится. Я специально предварительно посетил несколько подобных заседаний. Но там уголовники, по судебному решению. Убийца четырнадцати человек визжал и ползал на коленях, там бились в истерике, падали в обморок крепкие сильные мужчины, не боявшиеся ни крови, ни смерти… Гаор, друг, я сделаю всё, всё, что смогу».

Зачитывается решение…

Неподвижен генерал, привычно сохраняя идеальную выправку. «Аггел бы побрал этого законника, превратил обыденную рутину в спектакль, теперь пойдут сплетни. Карьера и так встала, так ещё и это. Но другого выхода не было, Игровая Компания – не по зубам, её правление не ликвидируешь в случайной перестрелке, и связи там очень серьёзные. Вот же не повезло, хуже нет на такого буквоеда напороться».

Поводов для кассации не усматривается, решение приводится в исполнение…

– Яржанг Юрденал, имущество бастарда является вашей собственностью. Ваше решение.

– Продавайте.

– Да, всё продать, всё!

«И большой тебе прибыток от моего шмотья, Братец? Награды тоже продадут?»

И словно услышав его непроизнесённое, монотонный голос полковника продолжил:

– Награды и знаки различия продаже не подлежат и передаются в Военное Ведомство. Приступайте.

Сержант юстиции подходит к столу и ловко – явно ему не впервые – снимает награды, срезает нашивки и сбрасывает их в коричневый бумажный пакет.

– Есть ли желающие приобрести что-либо из вещей сейчас?

– Да, – твёрдый голос Арпана. – Желаю приобрести эти папки и их содержимое. Сколько?

– Нет, – столь же твёрдый голос генерала. – Это к утилизации.

– Приоритет решения за Яржангом Юрденалом. К исполнению.

Папки отправляются в другой пакет, такой же бумажный, но заметно больший.

– Больше желающих нет? Приступаем к оформлению.

В комнату вошли трое в форме Ведомства Учёта Несамостоятельного Контингента – Рабского ведомства. Быстро и ловко усадили Гаора на принесённый с собой табурет и один, рядовой, встал за его спиной. Разворачивается специальный переносной столик, раскладываются инструменты, пузырьки, разматывается провод удлинителя, и с мягким чмоканьем входит в настенную розетку вилка. Лейтенант надевает резиновые перчатки. Рядовой хватает Гаора за волосы надо лбом и за них запрокидывает ему голову, придерживая другой рукой за плечо.

– И что тут у нас? – весело спрашивает лейтенант.

– Номер семь, – скучно отвечает полковник.

Лейтенант перебирает инструменты.

– Номер семь? Впервые понадобилась, – объясняет он заминку. – При мне ни разу не пользовались. Ага, вот она. Звезда на пять лучей. Чистенькая, похоже, и раньше в деле не была, вот и обновим.

Он подсоединяет к нужному стержню провод. Смачивает ватку и протирает ею покрытый каплями пота лоб приговорённого. Запахло спиртом.

«Не закричать, только не закричать… Это не больно, не больнее осколочного, и пулевого, и каменного мешка в завале…»

Странно, вроде Гаор окружён со всех сторон, но всем отлично видно, как на его лоб над бровями другой ваткой наносится синее пятно и к нему приближается соединённый с проводом стержень с рельефной пятилучевой звездой на торце.

Гаор не закрыл, не отвёл глаз. Он выдержит, должен выдержать, отступить – погибнуть, надо выжить, кто выжил, тот победил…

Лейтенант плотно прижал, почти воткнул стержень в синее пятно и щёлкнул выключателем. Раздалось тонкое жужжание как от электробритвы.

Гаор молчал, только от прокушенной нижней губы поползли по подбородку, застревая в щетине, две красные струйки.

Лейтенант выключил татуировочный штамп, стер спиртом остатки краски и полюбовался результатом. На покрасневшей коже чётко выделялись пять расходящихся из точки лучей. Гарвингжайгл вдруг шумно со сладострастным всхлипом сглотнул. На миг скосил на него глаза жующий свою сигарету Малыш, да еле заметно поморщился стоявший у двери сержант юстиции.

Лейтенант уступил своё место напарнику. Рядовой, по-прежнему удерживая голову Гаора за волосы, другой рукой сдёрнул с его плеч рубашку, практически оголив до пояса, и снова взял за плечо. Второй лейтенант взял со стола тёмную полосу, шириной в два с половиной ногтя (~ 2,5 см) помял её, проверяя упругость.

– Триста двадцать один дробь ноль-ноль семнадцать шестьдесят три.

– Принято, – отозвался полковник, делая пометку в бумагах.

Полоса окружает основание шеи, концы накладываются друг на друга, вставляется шпилька, и специальные щипцы намертво закрепляют её. Ошейник надет.

Лейтенант повертел его, проверяя, как скользит по коже – достаточно плотно, чтобы не снять, и свободно, чтобы не мешал дышать и глотать, – и кивнул рядовому. Тот отпустил голову и плечо новообращённого раба, поправил на нём рубашку, поднял и поставил, прислонив к стене. Потом они так же быстро и ловко собрали всё. И ушли.

В комнате очень тихо. Вздымалась и опадала грудь Гаора, но его дыхания не было слышно. Так же неподвижно и молча сидели остальные, и стоял у двери сержант.

– Оформление закончено, – сказал полковник.

Но молчание продолжалось, никто не шевельнулся.

– Вот! – вдруг визгливо крикнул Гарвингжайгл.

Все вздрогнули и повернулись к нему.

– Вот, теперь ты на своём месте, грязный ублюдок! Полукровка вонючая!

Сидевший рядом генерал, чуть заметно покосился на сына, и тот замолчал, как подавился. Сержант юстиции посторонился и открыл дверь, кивком показал Гаору, что тот должен идти. Гаор, единственный, словно и не заметивший вопля Гарвингжайгла, оттолкнулся от стены скованными руками и шагнул к двери. Звонко щёлкнули каблуки: трое ветеранов вскочили, вытянулись, надели фуражки и вскинули ладони к козырькам в прощальном салюте. Но Гаор был уже у двери и шагнул в неё, не обернувшись.

Полковник закрыл папку, и этот тихий щелчок окончательно разрушил тишину. Быстро собирал свои бумаги Стиг Файрон, Арпан обнял тихо плачущую Моорну за плечи и мягко поставил её на ноги. Зазвенев наградами, встал Яржанг Юрденал, и тут Гарвингжайгла прорвало.

– Подумаешь, ветеран! – вдруг заорал он. – Сиделец из Чёрного Ущелья, отсиделся в пещере, хорёк норный! Вонючка армейская!

Раздалось громкое сопение, и Малыш, до этого оцепенело глядевший на закрывшуюся за Гаором дверь, развернулся и медленно пошёл на Гарвингжайгла. Вьюн и Сало с двух сторон повисли на нём гирями, что-то быстро шепча, но это явно не остановило бы его. Гарвингжайгл замолчал и попятился. У Арпана заблестели глаза, он отпустил Моорну и стал заходить сбоку, отрезая Гарвингжайгла от сержанта.

– Стой! – вдруг гаркнул Стиг.

Малыш недоумённо посмотрел на него.

– Рядовой, смирно! – тем же «строевым» голосом продолжил Стиг.

Малыш привычно вытянулся, открыл рот, но сказать ничего не успел.

– Вынь мозги из задницы! – приказал ему Стиг и добавил такое, что вся троица ветеранов широко ухмыльнулась и расслабилась.

Яржанг Юрденал с интересом посмотрел на «штафирку», столь виртуозно владеющего армейским жаргоном.

– Гарвингжайгл Юрденал, – вдруг раздался голос полковника, – в пределах моей компетенции я налагаю на вас штраф за высказывание неуважения к армии. В виду вашего банкротства, выплата штрафа возлагается на вашего отца Яржанга Юрденала. Стиг Файрон, на вас налагается штраф за употребление вульгарных выражений в присутственном месте.

Стиг повернулся к полковнику и вежливо склонил голову, блеснув очками.

– Разумеется, полковник. Приношу свои извинения.

Сержант подошёл к полковнику, взял штрафные квитанции и вручил их Яржангу и Стигу.

– Касса на первом этаже, – сказал полковник. – Сержант, готовьте следующее дело.

Юрденалы вышли первыми. Моорна непроизвольно брезгливым жестом подобрала юбку, когда они проходили мимо неё.

– Вы остаётесь на следующее слушание? – спросил сержант.

– Нет, благодарим вас, – ответил за всех Арпан. – Идём, Моорна.

За те несколько мигов, пока они говорили с сержантом, Юрденалы ушли к лифту, а они все вместе пошли в другую сторону, к лестнице, избегая даже случайного столкновения.

– Штраф большой впаяли? – спросил на лестнице между этажами Вьюн.

Лестница была пуста: все предпочитали пользоваться лифтами, но Стиг ответил подчеркнуто официально.

– Строго в соответствии с законом.

– Понятно, – кивнул Сало.

Арпан и Моорна шли впереди, а они все четверо сзади. Вьюн переглянулся с товарищами и спросил.

– Ты где так загибать научился?

– В общевойсковом училище, – усмехнулся Стиг. – Меня перед самым выпуском выгнали.

– Это ты… – Малыш перевел дыхание, – с ним?

– Да, – твёрдо кивнул Стиг. – Мы однокурсники. И друзья.

– Понятно, – повторил Сало. – Только он там, а ты…

– Там же где и вы, – огрызнулся Стиг, – его сослуживцы.

– Однополчане, – поправил его Вьюн.

– Тем более. Много мы ему поможем, если в соседней камере окажемся.

– А можно помочь? – порывисто обернулась к ним, едва не упав, Моорна.

Стиг вздохнул.

– Очень трудно. Поводов для кассации нет. Всё строго по закону. Официально… пока не вижу вариантов.

– А если выкупить, – вдруг предложил Малыш, – шумнём ребятам, скинемся. Наберём…

– И станешь его хозяином? – перебил его Сало. – Не дури, Малыш, ты ж его знаешь, он первый тебе морду за такое набьёт.

– Тебе можно набить морду? – весело удивился Арпан, стараясь разрядить обстановку и перевести разговор.

– Он может, – шумно вздохнул Малыш.

«Ему ты позволишь», – мысленно уточнил Стиг.

Они уже были на первом этаже, и он стал прощаться.

– Мне ещё штраф платить.

– Если много, – начал Вьюн, – это ж ты из-за нас.