Роберт Колкер
Что-то не так с Гэлвинами. Идеальная семья, разрушенная безумием

Robert Kolker

Hidden Valley Road

Inside the Mind of an American Family

© Богданов С., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается Джуди и Джону

Пролог

Самый очевидный способ выказывать долготерпение – жить с родителями.

Энн Тайлер

1972

Колорадо-Спрингс, штат Колорадо

Из больших стеклянных дверей кухни на задний дворик родного дома выходят брат и сестра. Они странная пара. Дональду Гэлвину двадцать семь, его голова выбрита наголо, глаза посажены глубоко, а на подбородке заметно подобие неухоженной бороденки на манер библейского пророка. Мэри Гэлвин семь, она вполовину ниже ростом, у нее пепельно-белые волосы и нос пуговкой.

Поля и леса долины Вудмен, где живет семья Гэлвин, уютно расположились в окружении крутых гор и песчаниковых холмов центральной части штата Колорадо. Воздух на участке пропитан ароматом дикой хвои. На альпийской горке рядом с террасой стоит построенный отцом семейства вольер. В нем уже несколько лет гордо восседает домашний ястреб-тетеревятник по кличке Атолл, которому не дают покоя шныряющие вокруг овсянки и сойки. Девочка шагает впереди. Миновав вольер, сестра и брат взбираются на невысокий холм по хорошо знакомой тропке из замшелых булыжников.

Дональд – самый старший, а Мэри – младшая из двенадцати детей семьи Гэлвин. Как любит пошутить их отец, хоть футбольную команду создавай. У всех остальных братьев и сестер находятся поводы держаться от Дональда подальше. Те, кто повзрослее, уже живут отдельно, а младшие убегают играть в хоккей, бейсбол или футбол. Сестра Мэри Маргарет – вторая девочка в семье и самая близкая к ней по возрасту – скорее всего, ушла к кому-то из соседских детей, к Скаркам или к Шоптохам. Но второкласснице Мэри обычно некуда пойти после школы, кроме как домой, а там за ней может присмотреть только Дональд.

Все в брате приводит Мэри в замешательство, взять хотя бы его бритую наголо голову и излюбленный наряд – красновато-коричневую простыню, которой он оборачивается на монашеский манер. Порой этот костюм дополняют пластмассовый лук со стрелами, некогда служивший игрушкой его младшим братьям. В этом облачении Дональд днями напролет разгуливает по окрестностям при любой погоде: по их немощеной улице Хидден-Вэлли, мимо женской обители и молочной фермы, по обочинам шоссе и разделительным полосам дорог. Нередко он останавливается у Академии ВВС США, в которой когда-то служил его отец, а теперь большинство знакомых делают вид, что не знают его. У игровой площадки местной начальной школы Дональд застывает и начинает тихим голосом напевать детям песенку на ирландский мотив, сообщающую, что он – их новый учитель. Прекращает он только в ответ на требования директора убираться прочь. Больше всего второклассницу Мэри огорчает то, что всем, кого она только знает в этом мире, известно: Дональд – ее брат.

Мать Мэри уже давно привыкла отшучиваться и вести себя так, будто все в порядке вещей. Лучше бы она признала, что вообще не владеет ситуацией – не понимает происходящего в ее доме, и уж тем более не в состоянии это прекратить. Что же касается самой Мэри, то у нее нет иного выбора, кроме как вообще не реагировать на Дональда. Она замечает, насколько внимание родителей приковано к тревожным проявлениям у всех ее братьев: Питер демонстрирует неповиновение, у Брайана какие-то дела с наркотиками, Ричарда то и дело отстраняют от занятий в школе, Джим постоянно ввязывается в драки, Майкл совершенно отбился от рук. Мэри понимает: жаловаться, плакать или выказывать любые эмоции – значит дать родителям сигнал, что и с ней что-то не так.

Вообще говоря, дни, когда Мэри видит Дональда в этой его простыне, – далеко не самые неудачные. Иногда, вернувшись из школы, она застает старшего брата за занятиями, смысл которых понятен лишь ему одному. Например, он может перетаскивать всю домашнюю мебель на задний двор, травить аквариумных рыбок поваренной солью или засесть в туалете и вызывать у себя рвоту, чтобы вышли прописанные ему таблетки: трифтазин, аминазин, галоперидол, флуфеназин, циклодол. Иногда он молча сидит в гостиной в чем мать родила. Иногда в доме появляются полицейские, которых вызвала мать для подавления очередной стычки между Дональдом и братьями.

Однако по большей части Дональд полностью захвачен религией. Объясняя это тем, что святой Игнатий присудил ему некую «степень в духовных упражнениях и богословии», он целыми днями, а часто и ночами, громко декламирует Апостольский Символ веры, «Отче наш» и изобретенный им самим список «Святого ордена духовенства», состав которого известен только ему. Deo Optimo Maximo, Бенедиктинцы, Иезуиты, Конгрегация Сестер Святейшего Сердца, Непорочное Зачатие, Дева Мария, Непорочная Мария, Облаты Священного Ордена, Семья Май, Доминиканцы, Святой Дух, Монахи-францисканцы, Единая Святая Соборная, Апостолики, Трапписты….

Для Мэри эти молитвы – как вечно капающий водопроводный кран. «Прекрати!» – кричит она, но Дональд не прекращает и останавливается, только чтобы перевести дух. В том, что он вытворяет, Мэри видится упрек в адрес всей их семьи, и в первую очередь отца, глубоко верующего католика. Она боготворит своего отца. Так же относятся к нему и все другие дети Гэлвинов, и даже Дональд – до того, как заболел. Мэри завидует, что отец может вот так запросто уходить из дому и возвращаться по собственному усмотрению. Она думает, что ему должно быть приятно ощущать себя хозяином, который трудится не покладая рук, чтобы зарабатывать достаточно.

Самым невыносимым для Мэри является то, насколько иначе относится к ней брат по сравнению со всеми другими. Он вовсе не жесток с ней, а, напротив, добр и даже нежен. Ее полное имя – Мэри Кристина, поэтому Дональд решил, что она – Дева Мария, Мать Христова. «Я – не Она!» – рыдает Мэри каждый раз. Ей кажется, что ее дразнят. К попыткам кого-то из братьев выставить ее на посмешище Мэри не привыкать. Но неподдельная серьезность и трепетное благоговение Дональда злят ее куда больше. Он сделал Мэри объектом своих восторженных молитв и таким образом затягивает в свой мир, находиться в котором ей совершенно не хочется.

Непосредственным проявлением злости, которую испытывает Мэри, стало то, как она задумала решить проблему с Дональдом. Мысль, которая пришла ей в голову, навеяна монументальными драмами на античные и библейские сюжеты, которые время от времени смотрит по телевизору мать. Для начала Мэри предлагает Дональду: «Пойдем сходим на холм». Он согласен – для Святой Девы все, что угодно. «Давай возьмем веревку» – говорит она. Дональд так и делает. В конце концов они взбираются на вершину холма, там Мэри выбирает одну из высоких сосен и сообщает брату, что хочет привязать его к ней. «Давай», – говорит Дональд и вручает ей веревку.

Даже если бы Мэри сейчас сообщила Дональду о своем плане сжечь его у позорного столба как еретика из кино, вряд ли он отреагировал бы на это. Дональд истово молится, стоит, тесно прижавшись к стволу дерева, полностью погруженный в поток своих слов, а Мэри ходит вокруг, приматывая его веревкой до тех пор, пока не будет уверена, что высвободиться ему не удастся. Дональд не сопротивляется.

Она убеждает себя, что никто его не хватится, а заподозрить в чем-то ее никому и в голову не придет. Девочка отправляется за хворостом, приносит несколько охапок валежника и сваливает ему под ноги.

Дональд готов ко всему. Если Мэри действительно та, кем является по его убеждению, то к чему ей отказывать. Он спокоен, терпелив и послушен. Он обожает ее.

Но сегодня Мэри настроена серьезно лишь до определенного момента. У нее нет спичек, поэтому разжечь огонь не получится. Еще важнее, что она не такая, как брат. Она живет на земле и мыслит реальными категориями. По крайней мере, Мэри решает доказать, что это так. В первую очередь себе, а не матери.

И она отказывается от своего плана. Мэри оставляет Дональда связанным и уходит с холма. Он будет молиться в окружении деревьев, цветов и мошкары и останется там очень надолго. Достаточно надолго, чтобы дать Мэри передышку, но не навсегда.

Сейчас при мысли об этом она натянуто улыбается. «Мы с Маргарет смеялись. Не уверена, что другим это вообще показалось бы смешным».

Морозным зимним вечером 2017 года, когда с того дня на холме минуло сорок пять лет (можно считать – целая вечность), женщина, некогда носившая имя Мэри Гэлвин, останавливает свой джип на парковке интерната Пойнт-Пайнс в Колорадо-Спрингс и идет навещать брата, которого когда-то хотела сжечь заживо. Ей за пятьдесят, однако ее взгляд сохранил детскую живость. Теперь ее имя Линдси. Она решила сменить имя сразу же после отъезда из родительского дома – решительная попытка юной девушки порвать с прошлым и стать новым человеком.

Линдси живет в шести часах езды отсюда, неподалеку от горного курорта Теллурайд в штате Колорадо. У нее собственная компания по организации корпоративных мероприятий, и она, как и ее отец, трудится не покладая рук. Ей приходится колесить по всему штату – из дома в Денвер, где проходит подавляющее большинство мероприятий, и в Колорадо-Спрингс, чтобы уделить внимание Дональду и другим родным. Муж Рик работает инструктором в горнолыжной школе Теллурайда, у них двое детей старшего подросткового возраста. Все нынешние знакомые считают Линдси спокойной, уверенной в себе улыбчивой женщиной. За многие годы она в совершенстве научилась делать вид, что все нормально, даже когда дела обстоят ровно наоборот. Предположить, что под этим обликом таится что-то другое, какая-то неизбывная меланхолия, можно только по язвительным замечаниям, которые она изредка себе позволяет.

Дональд дожидается ее в холле первого этажа. Самому старшему из ее братьев сильно за семьдесят. Он небрежно одет в плохо проглаженную полосатую рубашку навыпуск и шорты карго. Седина на висках, подбородок с ямочкой и густые черные брови придают ему авторитетный вид, явно не соответствующий обстановке. Он мог бы сойти за персонажа гангстерского фильма, не будь его походка настолько скованной, а голос слишком тихим. «У него все еще остается чуть-чуть этого аминазинового шарканья в походке», – говорит Крисс Прадо, один из менеджеров интерната. Сейчас Дональд принимает клозапин – антипсихотический препарат «последней инстанции», одновременно и высокоэффективный, и высокорискованный с точки зрения крайне неблагоприятных побочных эффектов, вплоть до воспаления сердечной мышцы, белокровия и даже судорожных припадков. Одним из последствий долгой жизни с шизофренией является то, что с какого-то момента лекарства начинают наносить такой же ущерб, как и болезнь.

Увидев сестру, Дональд встает и направляется к выходу. Обычно Линдси приезжает, чтобы отвезти его повидаться с другими членами семьи. Тепло улыбнувшись, Линдси говорит, что сегодня они никуда не едут – она здесь, чтобы проведать его и поговорить с врачами. Дональд отвечает легкой улыбкой и садится обратно в кресло. Кроме Линдси, навестить его не приезжает никто из родных.

На протяжении нескольких десятилетий Линдси осмысливала опыт своего детства и во многом продолжает заниматься этим до сих пор. На данный момент она уяснила главное: невзирая на сотню с лишним лет исследований, шизофрения все еще труднообъяснима. Есть целый перечень различных симптомов: галлюцинации, бредовые идеи, голоса, коматозные состояния. Существуют и языковые особенности вроде неспособности освоить простейшие образные выражения. Психиатры говорят об «ослаблении ассоциативных связей» и «дезорганизованном мышлении». Но для Линдси остается загадкой, почему в такие дни, как сегодня, Дональд бодр и даже жизнерадостен, а в другие – подавлен и требует везти его в психиатрическую клинику штата в Пуэбло, в которой он лежал больше дюжины раз за пятьдесят лет и где, как он часто говорит, ему нравится находиться. Ей остается только гадать, почему, когда его приводят в супермаркет, Дональд всегда покупает две бутыли геля для стирки All, радостно объявляя: «Это самое лучшее средство для душа!» Или почему, спустя почти пятьдесят лет, он все еще декламирует то самое перечисление религиозных названий: Бенедиктинцы, Иезуиты, Конгрегация Сестер Святейшего Сердца… Или почему на протяжении примерно столь же долгого времени Дональд регулярно безапелляционно утверждает, что на самом деле он потомок осьминогов.

Однако, возможно, самое ужасное в шизофрении (и то, что разительно отличает ее от таких психических заболеваний, как аутизм или болезнь Альцгеймера, которые размывают и стирают наиболее характерные черты личности человека) – ее ничем не прикрытая эмоциональность. Симптомы не сглаживают, а усиливают все подряд. Они оглушают, подавляют больных и приводят в ужас их близких, не оставляя им возможности разумно осмысливать происходящее. Обычно шизофрения воспринимается родными так, будто фундамент семьи навсегда накренился в сторону больного. Даже если болезни подвержен лишь один из детей, во внутренней логике семьи меняется все.

Семью Гэлвинов никак нельзя было считать обычной. В то же время, когда у всех на виду протекала болезнь Дональда, потихоньку надламывалась психика еще пятерых братьев Гэлвин.

Питер, самый младший из мальчиков и главный бунтовщик в семье, маниакально непокорный и годами отказывавшийся от любой помощи.

Мэттью, талантливый художник-гончар, который в те моменты, когда не считал себя Полом Маккартни, был убежден, что погода зависит от его настроения.

Джозеф, самый тихий и самоуглубленный из больных мальчиков, который наяву слышал голоса из других времен и мест.

Джим, второй по старшинству, волк-одиночка, который яростно враждовал с Дональдом и постоянно издевался над самыми беззащитными членами семьи – особенно над девочками, Мэри и Маргарет.

И, наконец, Брайан, безупречный любимец всех в доме, хранивший свои потаенные страхи втайне от всех и навсегда изменивший жизни всех членов своей семьи единственным непостижимым актом насилия.

Двенадцать детей семьи Гэлвин идеальным образом вписались в эпоху беби-бума. Дональд родился в 1945-м, Мэри – в 1965-м. Их век был веком Америки. Родители Мими и Дон появились на свет сразу после Великой войны[1], познакомились во время Великой депрессии[2], поженились в дни Второй мировой войны и обзавелись детьми в период холодной войны. В свои лучшие времена Мими и Дон казались олицетворением всех самых прекрасных черт своего поколения: духа приключенчества, трудолюбия, ответственности и оптимизма (людей с двенадцатью детьми, последние из которых появились на свет вопреки советам врачей, можно с уверенностью считать оптимистами). По мере разрастания семейства они становились свидетелями смены нескольких тенденций в жизни общества. А затем и сама семья Гэлвин внесла свой вклад в развитие социума, став ошеломляющим практическим случаем самой озадачивающей из человеческих болезней.

Шестеро мальчиков из семьи Гэлвин заболели в то время, когда при наличии множества противоречащих друг другу теорий о шизофрении было доподлинно известно настолько мало, что поиски причин затмили все остальное. Эти дети пережили принудительное лечение и шоковую терапию. Сторонники психотерапевтического и медикаментозного подходов вели дискуссии, ученые продолжали безнадежные поиски генетических маркеров болезни и выражали фундаментальные разногласия относительно причин и происхождения заболевания как такового. Болели мальчики Гэлвин совершенно неодинаково: у Дональда, Джима, Брайана, Джозефа, Мэттью и Питера заболевание протекало по-разному и требовало различных способов лечения. Их диагнозы то и дело изменялись на фоне появления противоречащих друг другу теорий о природе шизофрении. Некоторые из этих теорий были особенно жестоки по отношению к родителям таких детей, которые безропотно принимали вину на себя, как будто это именно их действия или бездействие стало причиной болезни. Трудности, обрушившиеся на целую семью, служат прямым отражением истории исследований шизофрении, которая десятилетиями принимала форму длительного спора не только о причинах болезни, но и о том, что она представляет собой на самом деле.

Оставшиеся психически здоровыми дети оказались во многих отношениях затронуты нездоровьем своих братьев. В любой семье с двенадцатью детьми сохранить индивидуальность достаточно трудно. Эта же семья развивалась совершенно особенным образом, потому что состояние психической болезни превратилось в норму и стартовую позицию для всего остального. Для Линдси, ее сестры Маргарет и братьев Джона, Ричарда, Майкла и Марка принадлежность к семье Гэлвин означала, что придется либо сходить с ума самому, либо наблюдать, как это делают близкие. Они провели детство в обстановке бесконечной психической болезни. И хотя их миновали бредовые идеи, галлюцинации и паранойя, им казалось, что и в них тоже присутствует некая нестабильная составляющая. Как скоро она возобладает и над ними?

Самой младшей Линдси пришлось хуже всех. Она была совершенно беззащитна перед необходимостью принимать страдания от тех, кто, казалось бы, должен любить ее. Ребенком ей хотелось лишь одного – превратиться в кого-то еще. Она могла бы уехать из Колорадо, начать все заново, стать другим человеком и стереть из памяти то, что пришлось пережить. Ей хотелось как можно скорее стать другой и никогда не возвращаться.

И тем не менее сейчас Линдси в интернате Пойнт-Пайнс. Она приехала, чтобы проверить, не нужно ли брату, некогда вселявшему в нее ужас, пройти кардиологическое обследование, оформил ли он все нужные бумаги, хорошо ли врачи следят за его состоянием. То же самое она делает и для других больных братьев – тех, кто еще жив. Сегодня Линдси особенно внимательно наблюдает за тем, как выглядит разгуливающий по коридорам Дональд. Она опасается, что он плохо следит за собой, и хочет, чтобы ему было максимально хорошо.

Несмотря ни на что, она его любит. Как произошла такая перемена?

Математически вычислить вероятность существования такой семьи, тем более той, которая довольно долгое время оставалась не затронутой заболеванием, практически невозможно. Точная генетическая структура плохо поддается определению; она проявляет себя, но вскользь, как мелькающая тень на стене пещеры. Вот уже более сотни лет ученые понимают, что одним из главных факторов риска возникновения шизофрении является наследственность. Парадокс в том, что, судя по всему, эта болезнь не переходит непосредственно от родителя к ребенку. Психиатры, нейробиологи и генетики были едины во мнении, что существует некий код заболевания, но они никак не могли его отыскать. И тут появились Гэлвины, которые в силу одного только количества случаев предоставили такие широкие возможности проникнуть в суть генетического процесса, о которых никто и не помышлял. Действительно, до этого в науке не встречались шестеро родных братьев с полностью идентичной генетической линией, проживающих в одной семье.

С 1980-х годов семья Гэлвин стала объектом исследований ученых, искавших ключ к пониманию шизофрении. Генетические материалы братьев изучались в Медицинском научном центре Колорадского университета, Национальном институте психиатрии и в нескольких крупных фармацевтических компаниях. Как и во всех подобных случаях, участие в исследованиях было полностью конфиденциальным. Но сегодня, после почти четырех десятилетий научной деятельности, можно наконец открыто сказать о вкладе, который внесли Гэлвины. Образцы их генетических материалов послужили основой научной работы, которая открывает нам путь к пониманию шизофрении. Изучение ДНК членов этой семьи в сопоставлении с образцами генетических материалов обычных людей вплотную приблизило ученых к существенным достижениям в области лечения, прогнозирования и даже предупреждения болезни.

До последнего времени Гэлвины совершенно не осознавали, насколько они могли быть полезны другим, и не обращали внимание на то, какие перспективы открыла их ситуация для целого ряда ученых. Но знания, которые благодаря им почерпнула наука, составляют лишь малую часть истории жизни семьи. Все начинается с родителей, Мими и Дона, и их совместной жизни, взлетавшей к вершинам безграничных надежд и уверенности в своих силах, но застывшей в воздухе и рухнувшей в пучину трагедии, хаоса и отчаяния.

Однако жизнь их детей – Линдси, ее сестры и десяти братьев – всегда была историей о чем-то еще. Если считать детство этих мальчиков и девочек отражением американской мечты в кривом зеркале сумасшедшего дома, то их дальнейшая жизнь – все происходящее после того, как это кривое зеркало разбивается.

Это история о том, как повзрослевшие дети разбираются с загадками собственных детских лет, восстанавливают элементы мечты их родителей и формируют из них нечто совершенно новое.

О том, как они заново очеловечили собственных братьев, полностью списанных со счетов подавляющей частью общества.

О том, как обрести новое понимание семьи даже после того, как произошло все самое худшее, что можно было себе представить.

Семья Гэлвин

Родители

«Дон» Дональд Уильям Гэлвин

Родился в Куинсе, Нью-Йорк, 16 января 1924 года

Умер 7 января 2003 года

«Мими» Маргарет Кеньон Блейни Гэлвин

Родилась в Хьюстоне, штат Техас, 14 ноября 1924 года

Умерла 17 июля 2017 года

Дети

Дональд Кеньон Гэлвин

Родился в Куинсе, Нью-Йорк, 21 июля 1945 года

Был женат на Джин, разведен

Джеймс Грегори Гэлвин

Родился в Бруклине, Нью-Йорк, 21 июня 1947 года

Был женат на Кэти, разведен, один ребенок

Умер 2 марта 2001 года

Джон Кларк Гэлвин

Родился в Норфолке, штат Вирджиния, 2 декабря 1949 года

Женат на Нэнси, двое детей

Брайан Уильям Гэлвин

Родился в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, 26 августа 1951 года

Умер 7 сентября 1973 года

«Майкл» Роберт Майкл Гэлвин

Родился в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, 6 июня 1953 года

Был женат на Адель, разведен, двое детей

Женат на Бекки

Ричард Кларк Гэлвин

Родился в Уэст-Пойнт, Нью-Йорк, 15 ноября 1954 года

Был женат на Кэти, разведен, один ребенок

Женат на Рене

Джозеф Бернард Гэлвин

Родился в Новато, штат Калифорния, 22 августа 1956 года

Умер 7 декабря 2009 года

Марк Эндрю Гэлвин

Родился в Новато, штат Калифорния, 20 августа 1957 года

Был женат на Джоанне, разведен

Женат на Лисе, трое детей

Мэттью Аллен Гэлвин

Родился в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, 17 декабря 1958 года

Питер Юджин Гэлвин

Родился в Денвере, штат Колорадо, 15 ноября 1960 года

Маргарет Элизабет Гэлвин Джонсон

Родилась в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, 25 февраля 1962 года

Была замужем за Крисом, разведена

Замужем за Уайли Джонсоном, дочери Элли и Салли

«Линдси» Мэри Кристина Гэлвин Роч

Родилась в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, 5 октября 1965 года

Замужем за Риком Рочем, сын Джек, дочь Кэти

Часть I

Глава 1

Дон

Мими

Дональд

Джим

Джон

Брайан

Майкл

Ричард

Джо

Марк

Мэтт

Питер

Маргарет

Мэри

1951

Колорадо-Спрингс, штат Колорадо

Каждый раз, когда Мими Гэлвин приходилось в очередной раз заниматься чем-то прежде совершенно невообразимым для себя самой, она делала паузу и размышляла, что же именно стало причиной происходящего. Было ли виной всему беспечное романтическое решение бросить колледж ради замужества в разгар войны? Череда беременностей, которые она не собиралась прерывать, даже если бы Дон настаивал на этом? Внезапный переезд на запад страны в совершенно чужие ей места? Но, наверное, из всех этих решений самым неординарным было то, которое заставило Мими, дочь техасских аристократов, волею судеб оказавшуюся в Нью-Йорке, ухватить мертвой хваткой одной руки живую птицу, чтобы другой рукой зашить ей веки заранее подготовленными иголкой с ниткой.

Она услышала этого ястреба до того, как увидела его. Ночью, когда она, Дон и мальчики спали в своем новом доме, раздался странный звук. Их предупреждали насчет койотов и пум, но этот звук был совершенно иным – высоким и потусторонним. Утром Мими вышла из дому и заметила под тополями небольшую россыпь перьев. Дон предложил показать эти перья своему новому знакомому Бобу Стэблеру – преподавателю зоологии в Колорадском колледже, который жил неподалеку от них.

Жилище дока Стэблера было не похоже ни на что, когда-либо виденное Доном и Мими в Нью-Йорке. Его дом одновременно служил выставкой живых рептилий, в основном змей, одна из которых была на воле – водяной щитомордник обмотался кольцом вокруг спинки деревянного стула. Дон и Мими взяли с собой троих сыновей – шести, четырех и двух лет от роду. Когда один из мальчиков отшатнулся при виде змеи, Мими взвизгнула.

– Что такое? Испугался, что он укусит тебя, малыш? – с улыбкой спросил Стэблер.

Зоолог без труда определил принадлежность перьев. На протяжении нескольких лет он в качестве хобби занимался дрессировкой ястребов и соколов. Дон и Мими ничего не знали о соколиной охоте и поначалу лишь изображали интерес к пространному рассказу Стэблера о том, что в Средние века владеть соколом разрешалось только обладателям титула не ниже графского. Док сообщил, что в этой части Колорадо водится в основном мексиканский сокол – родственник обычного и ничуть не менее божественной красоты создание. А затем и Мими, и Дон невольно увлеклись этими историями. Им казалось, что их впустили в один из величественных тайных миров, которые они только начинали осваивать. В устах нового знакомого все это звучало как некие древние ритуалы, доступные в наши дни лишь немногим посвященным. Стэблер и его друзья приручали те же породы диких птиц, что некогда Чингисхан, Аттила, Мария Стюарт и Генрих VII, и делали это очень похожими способами.

На самом деле Дону и Мими стоило поселиться в Колорадо-Спрингс лет на пятьдесят раньше. В те времена сюда с удовольствием приезжали в числе прочих Маршалл Филд[3], Оскар Уайльд и Генри Уорд Бичер[4], каждый из которых стремился проникнуться природными чудесами американского Запада. Их манили гора Пайкс-Пик высотой четыре тысячи двести метров, названная в честь исследователя Зебулона Пайка, который, впрочем, так и не взошел на ее вершину. Природный парк «Сад богов» с будто специально устроенными эффектными выбросами песчаниковых пород, смутно напоминающих головы острова Пасхи. А еще здесь был курортный городок Маниту-Спрингс, в который наведывались самые богатые и рафинированные американцы, чтобы испробовать новейшие псевдонаучные методы оздоровления. Но к моменту приезда Дона и Мими зимой 1951 года эти места уже давно утратили былой оттенок элитарности, и Колорадо-Спрингс вернулся к состоянию засушливого провинциального городка, настолько маленького, что если в нем проводили международный слет бойскаутов, то его участников было больше, чем местных жителей.

Поэтому обнаружить прямо у себя под носом, в глухом захолустье, величественную традицию, отсылающую к дворянству и царствующим особам, стало потрясением для Мими и Дона, которые питали общую любовь к культуре, истории и утонченности. Они безнадежно увлеклись этой темой. Однако потребовалось определенное время, чтобы вступить в клуб. Помимо дока Стэблера, никто не был готов обсуждать соколиную охоту с Гэлвинами. Похоже, это занятие стало эксклюзивным, и обычным орнитологам-любителям того времени еще только предстояло увлечься этими замечательными птицами.

Мими совершенно не помнила как, но Дон сумел раздобыть экземпляр Baz-nama-yi Nasiri, персидского трактата о соколиной охоте, переведенного на английский всего за пару десятилетий до этого. Из этой книги они узнали, как построить ловушку – купол из мелкой проволочной сетки, прикрепленный к круглому основанию размером с хулахуп. Следуя инструкциям, Мими и Дон разложили приманку из нескольких мертвых голубей. К проволочной сетке были прикреплены рыболовные лески с узлами-удавками, чтобы ловить любую птицу, которая клюнет на приманку.

Первым посетителем стал краснохвостый ястреб, который попытался улететь, утащив за собой всю ловушку. Его догнал и изловил английский сеттер Гэлвинов. Это была первая дикая птица, которая попала к Мими. Подобно собаке, гонящейся за пожарной машиной, она понятия не имела, что станет делать, когда кого-то поймает.

И Мими отправилась к доку Стэблеру с ястребом в руке. «Ну, нормально у тебя получилось. Теперь зашей ему веки», – сказал он.

Стэблер пояснил, что веки защищают глаза хищных птиц, когда они пикируют со скоростью больше трехсот километров в час. Но, чтобы выдрессировать ястреба или сокола так же, как это делали сокольничьи короля Генриха VIII, нужно временно зашить птице глаза. При отсутствии визуальных отвлечений ястреба можно сделать зависимым от воли сокольничего, от звука его голоса и прикосновений рук. Зоолог предупредил Мими: «Следи, чтобы швы не были слишком тугими или слабыми. И не проткни иголкой глаза». Похоже, существовала масса способов испортить эту птицу. И все же – что привело к этому Мими?

Она была испугана, но кое-какой опыт у нее был. Во время Великой депрессии мать Мими шила одежду (у нее даже была собственная компания) и позаботилась о том, чтобы обучить некоторым навыкам дочь. Со всей тщательностью, на которую была способна, Мими поочередно обметала края век. Закончив с этим, она связала длинные концы ниток в узел и запрятала его в перья на голове птицы, чтобы не дать ей теребить его.

Стэблер похвалил работу Мими. «А теперь нужно обязательно продержать его на руке в течение сорока восьми часов», – сказал он.

Мими оторопела. Интересно, как у Дона получится ходить по коридорам авиабазы Энт, где он служит инструктором, с ослепленным ястребом на руке? А если он не сможет, то как ей самой мыть посуду и ухаживать за тремя маленькими детьми?

Они поделили задачу между собой. Мими взяла себе дневное время, а Дон ночное. На своих ночных дежурствах по авиабазе он привязывал птицу к стулу в помещении, в котором проводил большую часть времени. Лишь однажды туда зашел кто-то из старших офицеров и заставил птицу «биться» – на языке соколятников это означает паническую попытку улететь. Разлетелись в разные стороны и секретные документы. После этого случая Дон стал на авиабазе знаменитостью.

После истечения сорока восьми часов Мими и Дон получили успешно одомашненного ястреба. Сделанное доставило им чувство огромного удовлетворения. Это было и постижением мира дикой природы, и одновременно установкой контроля над ним. Методы приручения таких птиц могут быть суровыми и жестокими. Но последовательность, самоотдача и дисциплина в этом деле щедро вознаграждают себя.

Довольно похоже на воспитание детей, частенько думали они.

В детстве Мими Блейни залезала под домашний рояль и слушала, как бабушка играет на нем Шопена и Моцарта. Когда бабушка принималась играть на скрипке, Мими зачарованно смотрела, как ее тетя танцует что-то цыганское перед камином, в котором потрескивают поленья. А когда вокруг не было взрослых, бледная темноволосая малышка пяти лет от роду занималась тем, что ей не разрешалось. В семье был граммофон, который чаще ломался, чем работал, и пластинки (толщиной и весом напоминающие колесные диски) с музыкой, которую Мими ужасно хотелось послушать. Если обстановка позволяла, девочка водружала пластинку на аппарат, опускала на нее иглу и крутила диск пальчиком. Таким образом она раз за разом получала некоторое представление об опере.

Дед Мими, Говард Пуллман Кеньон, был инженером-строителем и заработал состояние на гидротехнических работах. Задолго до рождения Мими он основал компанию, которая занималась углублением фарватеров рек в пяти штатах и строила дамбы на Миссисипи. Мать Мими, Вильгельмина, которую все называли Билли, ходила в частную школу в Далласе, и когда учителя спрашивали ее: «А чем занимается твой папа?» – с напускной скромностью отвечала: «Канавы роет». На пике богатства в 1920-х годах у семьи Кеньон был собственный остров в устье реки Гвадалупе неподалеку от техасского города Корпус-Кристи. Там дед разводил окуней в вырытом специально для этой цели пруду. Большую часть года семья жила в величественном старом особняке на бульваре Кэролайн в Хьюстоне. У подъезда дома красовались два автомобиля Pierce Arrow[5]. Автопарк разрастался по мере достижения совершеннолетия каждым из пятерых детей Кеньонов.

В детстве Мими наслушалась самых разнообразных историй о своей семье. В последние годы жизни она будет пересказывать их знакомым, соседям и первым встречным как тайны, слишком восхитительные, чтобы унести их с собой. Первый техасский дом Кеньонов был продан родителям Говарда Хьюза[6]… Сам Говард Хьюз учился вместе с матерью Мими в Richardson School, любимом учебном заведении хьюстонской элиты… Увлекавшийся полезными ископаемыми, дедушка Кеньон как-то раз отправился в горы Мексики искать золото и попал в плен к Панчо Вилье[7]… Мексиканский революционер был настолько впечатлен его знанием географии Мексики, что между двумя мужчинами завязалась тесная дружба… Неуверенность в себе или, возможно, просто пытливый ум заставляли Мими то и дело возвращаться к этим историям. Ей было приятно лишний раз напомнить себе о том, что она происходит из круга избранных.

По меркам Кеньонов, выбор будущего мужа матерью Мими был вполне обоснованным. Жених не только успешный 26-летний торговец хлопком, но и сын ученого, объехавшего весь мир в качестве доверенного лица банкира и филантропа Отто Кана. Семьи Билли Кеньон и Джона Блейни прекрасно поладили, и молодым, казалось бы, суждено прожить жизнь, полную возвышенных устремлений и открытий. Они обзавелись собственным домом и двумя дочерьми: в 1924 году на свет появилась Мими, а спустя два с половиной года – Бетти. Первая настоящая драма разразилась в семье в начале 1929 года. Отец Мими оказался неспособным соответствовать репутации своей семьи практически ни в одном серьезном вопросе, да еще и заразил мать Мими гонореей.

Пригрозив зятю ружьем, дед Кеньон устроил дочери быстрый развод. Билли с девочками вернулась жить в семейный дом в Хьюстоне. Она была обессилена и находилась на грани полного отчаяния. Разведенной и оскандаленной матери двух малышек не приходилось рассчитывать на то, чтобы как-то устроить свою жизнь в кругах, где вращалась семья Кеньон. Ситуация казалась безвыходной, но ровно до тех пор, пока пару месяцев спустя мать Мими не влюбилась в художника из Нью-Йорка.

Бен Сколник был в городе проездом по пути в Калифорнию, где собирался работать над фреской. Он обладал хорошим вкусом, его родители занимались научной работой, но в Хьюстоне он не совсем приходился ко двору не столько из-за своей профессии, сколько из-за еврейского происхождения. Родители Билли встречались с Беном только за городом, чтобы этого никто не видел. Однако, когда Бен сделал Билли предложение, мать посоветовала ей согласиться. Неважно, что родные Билли думали о евреях вообще и о Бене Сколнике в частности, они прекрасно понимали, что для нее это шанс.

Летом 1929 года дед Кеньон отвез Мими с матерью и младшей сестрой в Галвестон и посадил на яхту, которая перевезла их в Новый Орлеан. Там они взошли на борт круизного лайнера компании Cunard, отправлявшегося в Нью-Йорк. Будущую миссис Сколник и ее дочерей пригласили за стол капитана корабля, где были обязательны хорошие манеры, включая пользование чашами для ополаскивания пальцев. Мими оказалась подвержена морской болезни, но даже когда она чувствовала себя нормально, это путешествие ей не нравилось. Ее волновал вопрос, будет ли в ее жизни хоть какая-то стабильность. Позже она задастся этим вопросом еще много-много раз.

Вновь созданная семья испытывала трудности с самого начала. Из-за экономического кризиса Бен перестал получать заказы на стенные росписи. Благодаря своему хорошему воспитанию и знанию толка в тканях Билли смогла устроиться работать в Macy’s[8]. Со временем она создала собственный пошивочный цех в Швейном квартале Манхэттена, и это сделало финансовое положение семьи несколько более устойчивым. Пока она была на работе, девочки оставались на попечении Бена и его родных в маленьком домике в Беллроузе – на окраине города, практически на границе с Лонг-Айлендом.

Нью-Йорк нравился Мими все больше. Они с сестрой захватывали с собой пакеты с ланчем, добирались с пересадками до Манхэттена и шли в музей Метрополитен, после чего проходили через Центральный парк к Музею естественной истории и возвращались домой к вечеру. Благодаря программе поддержки искусств периода Нового курса[9] Мими могла смотреть театральные представления на стадионах и в школьных актовых залах. Вместе со школой она впервые поехала на экскурсию в планетарий и океанариум. Впервые в жизни она побывала на балете, посетив постановку Леонида Мясина[10] в стенах музея Метрополитен. Мими никогда не забудет это зрелище: ей тогда показалось, что двенадцать юных балерин приехали из далекой России специально, чтобы станцевать для нее. Хотя в первом познанном Мими мире были и патефон Victrola, и рояль, и загородный клуб, и балы хьюстонской Молодежной лиги, этот новый мир привлекал ее значительно сильнее. «Я обожала свое нью-йоркское детство. Ведь это действительно самое лучшее образование, которое только можно получить», – говорила она.

В будущем, всякий раз, когда Мими казалось, что все идет наперекосяк, воспоминания о восхитительном нью-йоркском детстве и блестящей хьюстонской родне служили ей утешением. Во времена депрессии у дедушки Кеньона начались серьезные трудности, ему пришлось уволить своих преданных слуг, но он великодушно разрешил им остаться жить в имении и не платить арендную плату… Однажды Мими с матерью ехали в Техас в одном вагоне с Чарли Чаплином, и она играла с детьми Маленького Бродяги (теми еще сорванцами, надо сказать)… В 1930-х мать Мими сопровождала дедушку в поездке по Мексике и там как-то выпивала с Фридой Кало и познакомилась с ее русским приятелем-эмигрантом по имени Лев Троцкий…

На взгляд Мими, все это было куда интереснее, чем то, что Бен Сколник сильно пил, или то, что она никогда больше не виделась со своим настоящим отцом Джоном Блейни и очень страдала от этого. Она сильно жаждала жизни, которая была бы в равной степени спокойной, защищенной и незаурядной.

Мими познакомилась с человеком, который предложил ей такую жизнь, в 1937 году. Оба они были, в сущности, детьми. Четырнадцатилетний Дон Гэлвин, долговязый и бледный мальчик с такими же, как у нее, темными волосами. Она почти на год младше, прилежная, но всегда готовая повеселиться девочка. Они встретились на соревнованиях по плаванию, она сделала фальстарт, прыгнув в воду до свистка, и его отправили возвращать ее обратно. После знакомства Дон пригласил Мими на свидание. Такое случилось с ней впервые. Она согласилась.

Дон был серьезным мальчиком, собирался поступать в колледж и много читал. Все это нравилось Мими. А еще его внешность полностью соответствовала американским представлениям о мужской привлекательности того времени: худое продолговатое лицо с зализанными назад волосами – явно будущий дамский любимец. Дон не очень много общался с окружающими, однако стоило ему открыть рот, как к нему начинали прислушиваться. Дело было не столько в том, что он говорит, а в том, как это звучало. Дон обладал богатым голосом и произносил каждую свою фразу плавно и вкрадчиво. Впоследствии один из его сыновей, Джон, говорил, что с таким голосом «можно из людей веревки вить».

Мать Мими терзали сомнения, отдававшие определенным снобизмом. Гэлвины были ревностными католиками, то есть принадлежали к кругу настолько же чуждому протестантам Кеньонам, как и евреи до знакомства Билли с Беном. Отец Дона работал специалистом по рационализации производства на бумажной фабрике, а мать – школьной учительницей. Это тоже не слишком впечатляло мать Мими.

Правда, налицо был обоюдный снобизм. Мать Дона заметила, что от лица пары всегда говорит только Мими. Не значит ли это, что она собирается помыкать ее младшим сыном? А потом с обеих сторон появился назойливый мотив, преследовавший пару многие годы: «Вы же еще так молоды».

Однако ничто не могло переубедить их в том, что они созданы друг для друга. Разумеется, их интересы совпадали не полностью: он обожал бейсбольный клуб Dodgers, она – балет. Когда им было шестнадцать и пятнадцать, Мими уговорила Дона сходить с ней на балет «Петрушка» с Александрой Даниловой, русской балериной, сбежавшей из СССР с труппой Джорджа Баланчина. Дон вернулся домой в полном восторге от увиденного и в течение нескольких дней терпел издевки своих братьев по этому поводу. Летом Билли увезла Мими из города под предлогом необходимости навестить дедушку Кеньона. Она не слишком скрывала, что хочет хоть на какое-то время оторвать Мими от Дона. Ничего не вышло: Мими постоянно писала Дону письма. Когда они вернулись, Дон повел Мими в кино на «Волшебника страны Оз», и парочка пела и приплясывала по пути домой. Той осенью они были неразлучны: вместе ходили на танцы, школьные баскетбольные матчи и вечеринки, пятничные посиделки у костра. Весной, когда было тепло, они выезжали на южное побережье Лонг-Айленда и устраивали себе пляжные пикники с жареными мидиями.

Постепенно все сблизились. Незадолго до выпуска Дона его родители пригласили на ужин Мими и ее семью. Дом Гэлвинов выглядел более зажиточным, чем жилье родителей Мими: двухэтажный, с огромной гостиной, застеленной пушистым красным восточным ковром. Билли обратила на это внимание. С тех пор Дона стали регулярно приглашать домой к Мими по пятницам поиграть в скрэббл. Во время ответных визитов Мими дурачилась с Доном и его братьями Джорджем и Кларком, такими же симпатичными, как и он сам. Даже мать Дона оттаяла после того, как парочка съездила в музей Клойстерс[11] и Мими написала за Дона заметку для школьной газеты об увиденных гобеленах. Мими помогала Дону стать лучше, и это вполне устраивало его мать.

Не все в их романе происходило без усилий. Каждый уикенд Дон в качестве великого магистра школьного братства Сигма-Каппа-Дельта выступал распорядителем на танцах. Однажды решившись не позволить сопровождать его кому-либо еще, Мими разбивалась в лепешку, чтобы каждую неделю предстать в новом платье. Видимо, это была своего рода цена за право считаться постоянной подружкой парня, которого в школьной газете однажды назвали «главным школьным Ромео». «От очень скрытного и осторожного мистера Дона Гэлвина нам удалось получить лишь категорический отказ обсуждать его сердечные дела».

В нем – не только в его внешности, но и в спокойной, беззаботной уверенности в себе – было нечто, что делало его одновременно и неотразимым, и, странным образом, недосягаемым. Этот ореол загадочности играл за Дона большую часть его жизни. В отношениях с Мими это выглядело так, будто она принадлежит ему, а сам он – общее достояние.

Честолюбивые устремления Дона очень нравились Мими, хотя в глубине души она хотела бы иметь его у себя под боком постоянно. Окончив среднюю школу, он сказал, что хочет работать в Госдепартаменте и разъезжать по всему миру. Осенью 1941 года, буквально за пару месяцев до Перл-Харбора[12], он поступил на международное отделение Джорджтаунского университета в Вашингтоне. Годом позже Мими поступила в колледж Худ во Фредерике (штат Мэриленд), чтобы быть к нему поближе. Но очень скоро война настигла их обоих.

В 1942 году, учась на втором курсе университета, Дон записался резервистом в морскую пехоту. В следующем году его направили на базу морской пехоты США в Вилланова в Пенсильвании для прохождения восьмимесячного курса подготовки инженеров-механиков. Перед окончанием обучения курсантам предложили перевод в действующую армию в упрощенном порядке: желающие могли сразу же перевестись в ВМФ с гарантированным поступлением в офицерскую школу. Дона это устроило. 15 марта 1944 года он приступил к занятиям на мичманских курсах в Асбери-Парк (штат Нью-Джерси), после окончания которых дожидался распределения в Коронадо (штат Калифорния). В ноябре Дона назначили мотористом высадочной баржи на новейшем десантно-транспортном корабле «Грэнвилл», предназначенном для участия в боевых действиях в южной части Тихого океана. Дон отправлялся на войну.

Незадолго до Рождества, буквально за пару недель до отплытия, Дон позвонил Мими из Коронадо и поинтересовался, не хочет ли она навестить его? Мими спросила разрешения у матери, и Билли дала добро. Сразу же после приезда Мими они отправились в Тихуану[13], чтобы пожениться. Символическим свадебным путешествием стала обратная дорога в Коронадо, там пара простилась в рыданиях. По пути домой Мими сделала остановку в Техасе у Кеньонов и там впервые почувствовала утреннюю тошноту.

Скоропалительность, с которой пара вступила в брак, внезапно получила основание: за несколько недель до этого Дон ненадолго посетил Нью-Йорк и они с Мими зачали ребенка.

Родители Дона были ревностными католиками, и тихуанский брак их не устраивал. Еще до отплытия их сын получил краткосрочный отпуск и в очередной раз поехал из одного конца страны в другой. 30 декабря 1944 года Дон и Мими снова связали себя брачными узами, на сей раз в приходе церкви Св. Григория Великого в Куинсе. На следующий день Дон официально попросил заменить в его документах ближайшего родственника с родителей на новоиспеченную миссис Мими Гэлвин.

Молодая жена мучалась токсикозом на протяжении нескольких месяцев. Практически все ее двенадцать беременностей сопровождались длительными неустранимыми приступами утренней тошноты. Корабль, на котором служил ее молодой супруг, подошел к Японии в мае 1945 года, в разгар американских наступательных действий в Тихом океане. Задача Дона состояла в переброске солдат с корабля на берег. Мими ловила в радиопрограммах любые новости о «Грэнвилле» и едва не сошла с ума от ужаса, услыхав о том, что он потоплен. Оказалось, что это преувеличение японской радиопропаганды, впрочем, не слишком сильное. На рейде Окинавы Дон много раз видел, как камикадзе топят десантные суда по обе стороны от его собственного. Ему приходилось часами вытаскивать из воды тела своих погибших товарищей. Дон никогда и никому не рассказывал о пережитом, даже Мими. Но он уцелел. А 21 июля 1945 года, за две недели до американских бомбардировок[14], на борт «Грэнвилла» поступила телеграмма: «Это мальчик».

Глава 2

1903

Дрезден, Германия

Наверное, вполне оправдано, что самый тщательно изученный, многократно интерпретированный и растасканный на цитаты рассказ о личном опыте параноидного психоза и буйного помешательства крайне труден для чтения.

Даниэль Пауль Шребер был сыном известного врача-педиатра, который испытывал свои оздоровительные методы на собственных детях. Даниэль и его брат оказались в числе первых, на ком Мориц Шребер экспериментировал с обливаниями ледяной водой, диетами, гимнастикой и конструкцией из палок и ремней под названием Geradehalter, призванной заставить ребенка сидеть прямо. Несмотря на такое непростое детство, Даниэль Шребер сумел достичь больших успехов и стал сначала адвокатом, а затем судьей. А потом произошел крах. В 1894 году пятидесятиоднолетнему Шреберу поставили диагноз «галлюцинаторное помешательство параноидного вида», и следующие девять лет он провел в лечебнице для душевнобольных в Зонненштайне неподалеку от Дрездена. Это была первая в Германии психиатрическая больница, целиком содержавшаяся за государственный счет.

Годы, проведенные в клинике, легли в основу книги Шребера «Воспоминания невропатологического больного», которая стала первым серьезным опытом описания загадочной болезни, известной в то время как dementia praecox (раннее слабоумие). Спустя несколько лет она получила название «шизофрения». Опубликованная в 1903 году, книга на протяжении следующих ста лет служила отправной точкой практически каждого обсуждения этой болезни. В период, когда заболевали шестеро мальчиков из семьи Гэлвин, все взгляды и методы тогдашней психиатрии испытали на себе влияние полемики вокруг случая Шребера. Вообще-то, сам Шребер никак не рассчитывал, что его автобиография привлечет к себе столько внимания. Он написал воспоминания в качестве своего рода ходатайства об освобождении из сумасшедшего дома, и во многом по этой причине местами кажется, что он обращается к единственному читателю – доктору Паулю Эмилю Флексиху, отправившему его в сумасшедший дом. Книга начинается с обращения к Флексиху, в котором Шребер просит у врача прощения за то, что мог написать нечто, способное вызвать у того возмущение. Он надеется прояснить лишь один небольшой вопрос – не сам ли Флексих направлял тайные послания в его мозг на протяжении минувших девяти лет?

Глобальное телепатическое единение со своим врачом («вы воздействовали на мою нервную систему, даже находясь в других местах») было первым из нескольких десятков непривычных и сверхъестественных переживаний, о которых рассказывает Шребер на двухстах с лишним страницах. Образным языком, до конца понятным, вероятно, лишь ему самому, автор увлеченно пишет о том, что видел в небе два солнца и однажды заметил, что одно из них следует за ним повсюду. Он посвящает множество страниц путаному описанию скрытого «языка нервов», не различимого для подавляющего большинства людей. Души сотен человек пользовались этим языком, чтобы передавать Шреберу важнейшую информацию – о наводнении на Венере, распаде Солнечной системы и слиянии созвездия Кассиопеи в одну большую звезду.

В этом отношении у Шребера было очень много общего со старшим из детей Гэлвинов, Дональдом, который много лет спустя декламировал свой Священный орден духовенства перед семилетней Мэри в доме на Хидден-Вэлли. Как и Дональд, Шребер верил в то, что происходящее с ним имеет не физический, а духовный характер. Ни он, ни Дональд, ни кто-либо из Гэлвинов не смотрели на эти бредовые идеи со стороны с беспристрастным любопытством. Они существовали внутри них, заставляя трепетать, поражаться, ужасаться и отчаиваться, а подчас все это сразу.

Будучи не в силах освободиться от происходящего с ним, Шребер старался вовлечь в это всех вокруг, чтобы поделиться своим опытом. В его мире моменты эйфории перемежались моментами невероятной слабости и беззащитности. В своих воспоминаниях Шребер обвиняет доктора Флексиха в использовании языка нервов для совершения «убийства его души». (Как поясняет Шребер, души – очень уязвимые, «обширные шары или узлы» из чего-то вроде «тончайших нитей или волокна»). Затем возникло изнасилование. «По причине моей болезни я вступил в особые отношения с Богом, – пишет Шребер. – Поначалу эти отношения очень напоминали непорочное зачатие. Я имел, хотя и не совсем до конца развитые, женские гениталии. А внутри своего тела я ощущал тогда подпрыгивания и толчки, причем именно такие, которые соответствуют первым жизненным движениям человеческого эмбриона… то есть состоялось оплодотворение». По словам Шребера, он сменил пол и забеременел. При этом он испытывал отнюдь не святое воодушевление, а напротив, ощущал себя изнасилованным. Бог стал добровольным соучастником доктора Флексиха, «или даже главным подстрекателем», в заговоре с целью использовать его тело «как тело шлюхи». Мир Шребера по большей части представлял собой страшное, переполненное ужасами место.

У него была единственная величественная задача: «Моя цель состоит исключительно в более точном установлении истины в такой жизненно важной области, как религия». Это у него не вполне получилось. Зато написанное Шребером сослужило гораздо большую службу зарождавшейся в те времена неоднозначной и в высшей степени дискуссионной области науки – психиатрии.

Прежде чем изучение психических болезней стало наукой под названием «психиатрия», умопомешательство испокон веков считалось болезнью души, а страдающие им заслуживающими тюрьмы, ссылки или экзорцизма. В иудеохристианской традиции душа понимается как нечто отдельное от тела – сущность человеческой личности, к которой может обращаться Бог или завладевать дьявол. Первым примером душевного расстройства в Библии был царь Саул, оставленный Богом, на место которого пришел некий злой дух. Средневековая француженка Жанна д’Арк слышала голоса, которые считались сатанинскими, а после ее гибели, наоборот, пророческими. Даже в те времена определение безумия могло меняться в зависимости от преследуемых целей.

На самый поверхностный взгляд было вполне очевидно, что душевное расстройство иногда бывает фамильной чертой. Самыми яркими примерами этого были царствующие особы. В XV веке английский король Генрих VI сначала сделался параноиком, затем онемел и стал безразличен к окружающему миру, после чего у него начались галлюцинации. Эта болезнь стала сигналом к началу династического конфликта, переросшего в войну Алой и Белой розы. Честно говоря, подобного итога можно было ожидать: такими же расстройствами психики страдали дед Генриха по матери, французский король Карл VI, его мать Жанна де Бурбон, дядя, дед и прадед. Говорить о безумии как о неком биологическом явлении врачи начали лишь к концу XIX века. В 1896 году немецкий психиатр Эмиль Крепелин использовал понятие «раннее слабоумие» (dementia praecox). Он предполагал, что, в отличие от старческой деменции, этот недуг начинается в более раннем возрасте. Крепелин считал, что он вызывается неким «токсином» или «очаговыми поражениями головного мозга, природа которых пока не установлена». Двенадцатью годами позже швейцарский психиатр Ойген Блейлер ввел диагноз «шизофрения» для описания большинства симптомов, которые Крепелин объединял под понятием «раннее слабоумие». Он также считал, что эта болезнь может иметь некую физическую составляющую.

Блейлер использовал это новое слово из-за латинского корня «шизо», указывающего на резкое разделение ментальных функций. Этот его выбор оказался крайне неудачным. В большинстве произведений популярной культуры шизофрению путают с раздвоением личности – взять хотя бы «Психо»[15], «Сивиллу»[16] или «Три лица Евы»[17]. Однако это далеко не одно и то же. Блейлер пытался указать на разрыв между внешней и внутренней жизнью больного, на расхождение между восприятием и реальной действительностью. Шизофрения – это не множественная личность. Она отражает, как сознание человека постепенно отгораживается от реальности вплоть до полного отказа воспринимать ее так же, как окружающие.

Несмотря на попытки психиатров объяснять эту болезнь биологическими факторами, ее истинная природа оставалась малопонятной. То, что шизофрения может передаваться по наследству, не объясняло случаев, когда она возникала как бы сама собой, в частности случая Шребера. Базовый вопрос о том, является ли шизофрения наследственным заболеванием или возникает на ровном месте, занимал умы нескольких поколений ученых: психиатров, биологов, а впоследствии и генетиков. Как можно понять болезнь, не понимая ее причин?

Когда в 1911 году Зигмунд Фрейд наконец решил почитать записки Шребера, у него захватило дух. Венский теоретик и практик психоанализа, к тому моменту уже ставший признанным первопроходцем внутреннего мира человека, не проявлял интереса к бредовым психозам вроде шреберовского. Как практикующий невропатолог, он занимался подобными пациентами, но не видел никакого смысла укладывать их на кушетку психоаналитика. По его мнению, шизофреники слишком нарциссичны для результативного взаимодействия с психотерапевтом.

Однако книга Шребера (ее послал Фрейду его протеже, швейцарский психоаналитик Карл Юнг, который несколько лет упрашивал мэтра прочитать ее) перевернула представления Фрейда. Теперь у него появился полный доступ во все закоулки сознания помешавшегося человека. Обнаруженное там подтверждало все предположения ученого о механизмах бессознательного. В благодарственном письме Юнгу Фрейд отозвался о книге воспоминаний как о «своего рода откровении». В другом письме он заявил, что самого Шребера «следовало бы сделать профессором психиатрии и директором психиатрической больницы».

«Психоаналитические заметки об одном автобиографическом случае паранойи (dementia paranoides)» Фрейда увидели свет в 1911 году (в том же году сам Шребер трагически погиб в лечебнице, куда его вновь поместили после смерти матери). Книга Шребера убедила Фрейда в том, что бредовые идеи психически больных людей не слишком отличаются от иллюзий обычных невротиков, обусловлены аналогичными причинами и интерпретируются точно таким же образом. В воспоминаниях присутствовали символы и метафоры, прекрасно известные Фрейду по снам его пациентов. Он считал, что превращение Шребера в женщину и его непорочное зачатие были связаны со страхом кастрации. Одержимость больного психиатром Флексихом свидетельствовала об Эдиповом комплексе. «Не забывайте, что отец Шребера был врачом», – писал Фрейд, в восторге от того, что установил взаимосвязь. «Происходящие с ним (Шребером) абсурдные перевоплощения суть язвительная сатира на отцовское врачебное искусство».

Похоже, что в хитросплетениях написанного Фрейдом лучше всех разобрался Карл Юнг. Прочитав присланную ему первую версию работы, он сразу же написал своему учителю, что считает ее «невероятно остроумной» и «блестяще написанной». Имелась лишь одна проблема – Юнг был категорически не согласен с Фрейдом. В основе его возражений лежал вопрос о природе бредовых состояний психики – является ли шизофрения врожденным недугом головного мозга или приобретенным вследствие событий, оставивших глубокий след в жизни человека? Имеет ли она природное происхождение или обусловлена жизненными обстоятельствами? В отличие от подавляющего большинства психиатров своего времени, Фрейд был уверен в полностью «психогенном» характере этой болезни, то есть в том, что она порождается бессознательным, сложившимся под влиянием опыта, часто сексуального, полученного в детские годы формирования личности. Что же касается Юнга, то он придерживался более конвенционального мнения о том, что шизофрения хотя бы отчасти является биологическим заболеванием, с большой долей вероятности унаследованной от кого-то из членов семьи.

На протяжении нескольких лет учитель и ученик время от времени вступали в полемику по этому поводу. Но в данном случае чаша терпения Юнга переполнилась. Он заявил Фрейду, что не все объясняется сексом – иногда люди сходят с ума по другим причинам, возможно врожденным. «В моем понимании концепция либидо нуждается в дополнении генетическим фактором», – писал Юнг.

Он поднимал этот вопрос снова и снова в целом ряде своих писем. Но Фрейд не вступал в дискуссию – он просто не отвечал на это. Такое поведение показалось Юнгу возмутительным, и в 1912 году он взорвался и перешел на личности. «Ваша манера относиться к ученикам как к пациентам вопиюще ошибочна, – писал Юнг. – Таким образом вы плодите либо раболепствующих подхалимов, либо беззастенчивых марионеток… А сами, удобно устроившись на вершине, взираете на них отеческим взглядом».

Позднее, в том же году, выступая в Фордемском университете в Нью-Йорке, Юнг выступил против Фрейда публично, резко раскритиковав его интерпретацию случая Шребера. Он заявил, что «шизофрению нельзя объяснять исключительно утратой эротического влечения». Юнг понимал, что Фрейд посчитает это вероотступничеством. «Он глубоко заблуждался, поскольку просто не понимал сути шизофрении», – писал позднее Юнг.

Окончательный разрыв между учителем и учеником был в большой мере обусловлен расхождением во взглядах на природу шизофрении. Самое знаменитое партнерство раннего периода существования психоанализа прекратило свое существование. Однако споры о происхождении и природе шизофрении только начинались.

Сейчас, больше века спустя, эта болезнь поражает примерно каждого сотого человека на планете. То есть ей подвержены более трех миллионов американцев и восемьдесят два миллиона человек во всем мире. По одной из оценок, пациенты с этим диагнозом занимают около трети мест в психиатрических клиниках Соединенных Штатов. Согласно другой – ежегодно около сорока процентов взрослых с этим заболеванием вообще не получают медицинской помощи. Каждый двадцатый случай шизофрении заканчивается самоубийством.

На сегодняшний день в науке существуют сотни трудов о Шребере, авторы каждого из которых делают собственные попытки осмысления личности больного и его недуга, куда более смелые по сравнению с идеями Фрейда и Юнга. Французский психоаналитик, отец философии постструктурализма Жак Лакан писал, что проблемы Шребера выросли из фрустрации в связи с невозможностью быть фаллосом, отсутствовавшим у его матери. В начале 1970-х французский социолог и икона контркультуры Мишель Фуко сделал из Шребера своего рода мученика, жертву общественных механизмов, направленных на подавление индивидуальности. И даже в наши дни воспоминания Шребера продолжают служить чистым холстом, а их автор – идеальным пациентом, то есть неспособным возразить. В то же время центральный вопрос о шизофрении, поставленный случаем Шребера, – «природа или жизненные обстоятельства?» – сильно влияет на наше восприятие этой болезни.

Гэлвины появлялись на свет на фоне непрекращающихся споров по этому вопросу. К моменту их взросления дискуссионная область распадалась, разделялась и подразделялась почти как живая клетка. Одни считали проблему биохимической, другие неврологической, третьи генетической, а были еще и сторонники ее экологического, вирусного или бактериального происхождения. По выражению историка психиатрии из Торонто Эдварда Шортера, «шизофрения – кладезь теорий», и в ХХ веке эти теории появлялись едва ли не сотнями. И при этом правда о том, что представляет собой шизофрения, каковы ее причины, как можно облегчить симптомы, оставалась скрытой глубоко внутри людей, страдающих этим заболеванием.

Пытаясь найти биологический ключ к разгадке шизофрении, ученые постоянно искали объекты или эксперименты, которые позволили бы раз и навсегда решить вопрос о причинах заболевания. А что, если где-то есть целая семья Шреберов – идеальная обособленная группа с общей генетической наследственностью? Образцовая выборка с заболеваемостью, достаточной для того, чтобы четко установить, что происходит с некоторыми или даже со всеми ее членами?

Например, такая семья, как Дон и Мими Гэлвин и их двенадцать детей.

Глава 3

Дон

Мими

Дональд

Джим

Джон

Брайан

Майкл

Ричард

Джо

Марк

Мэтт

Питер

Маргарет

Мэри

В первые годы брака Мими шутила, что муж проводит дома ровно столько времени, сколько нужно, чтобы сделать ей очередного ребенка.

Первенец, Дональд Кеньон Гэлвин, получил свое имя в сентябре 1945 года, через несколько дней после капитуляции Японии. Мама перенесла роды без проблем – это был единственный раз, когда Мими согласилась на анестезию. Младенец и мать жили в небольшой квартирке в Форест-Хиллз, спокойном нью-йоркском районе неподалеку от знаменитого теннисного клуба. В промежутках между гуляниями с коляской Мими училась готовить. Шесть месяцев она провела наедине с малышом Дональдом, внимательно вслушиваясь в новости и гадая, когда же наконец доберется до дома отец ее ребенка.

Дон вернулся сразу после Рождества и провел с семьей несколько месяцев, временно работая офицером безопасности на судостроительном заводе в Кирни в Нью-Джерси. Затем он снова уехал – на сей раз на три месяца в Вашингтон, чтобы закончить свой бакалавриат в Джорджтаунском университете. После этого летом 1947 года, спустя несколько недель после рождения второго сына, Джима, он отправился на курсы переподготовки офицеров ВМС в Ньюпорте (штат Род-Айленд). На этот раз он взял Мими и малышей с собой, а через год они вновь последовали за ним в Норфолк (штат Вирджиния), где он служил на кораблях ВМС «Адамс» и «Джуно» и перемещался между Нью-Йорком, Панамой, Тринидадом, Пуэрто-Рико и прочими странами Карибского бассейна. Все это время Мими оставалась дома с мальчиками, неделями ожидая его возвращения.

Мими совершенно иначе представляла себе их послевоенную жизнь. Она мечтала, что муж пойдет учиться на юриста, как оба ее дяди и дед по отцовской линии Томас Линдсей Блейни, которого она обожала, несмотря на изгнание отца из семьи. Мими хотела жить в Нью-Йорке в окружении родных. Там у их детей были бы кузины и кузены, тети и дяди и детство, которого она лишилась, вынужденно покинув Техас еще ребенком.

Дон поддерживал эти представления или только делал вид. Свои мечты были и у него. Со свойственным ему очарованием он объяснял, что служба на флоте является не более чем средством достижения цели и он считает, что сможет убедить ВМС спонсировать его учебу на юриста или, еще лучше, на политолога, ведь эта область интересует его намного больше. К сожалению, его расчеты не оправдались. Невзирая на самые блестящие характеристики и рекомендации его командиров, все его заявки на поступление в магистратуру раз за разом отклонялись. Это выглядело так, будто все время вместо него зачисляют кого-то со связями, сына конгрессмена или племянника сенатора.

Когда муж был в плавании, Мими оставалась в Норфолке одна и экономила каждую копейку. И без того не слишком крупные чеки с флотским жалованьем Дона (около тридцати пяти долларов в неделю) то и дело терялись в почте, и ей приходилось занимать у соседей на продукты. Правда, когда Дон оказывался на суше, все обстояло совершенно иначе. Молодой лейтенант с университетским образованием, знающий иностранные языки и интересующийся международными отношениями, производил хорошее впечатление на окружающих. На «Джуно» Дон служил корабельным секретарем, и там ему не было равных в шахматах. В перерывах между плаваниями он регулярно играл в теннис с капитаном своего корабля и вместе с Мими общался со старшими офицерами Норфолкского штабного колледжа. Среди них он прославился умением делать коктейль «Железный занавес» – оглушительную смесь водки с горькой настойкой Jaegermeister. Спокойный и уверенный в себе, Дон с его профессорским видом производил впечатление на генералов и адмиралов, а равным образом и как минимум на одну из их жен, которая в качестве пассажирки оказалась на борту «Джуно», отправлявшегося в Панаму.

На военном корабле не так много мест для уединения, но найти их можно. Однако на берегу хранить секреты непросто. Эта офицерская жена не представляла себе, что одна из ее подружек знакома с супругой Дона Гэлвина. Узнав подробности того рейса в Панаму, Мими окончательно перестала смотреть на мир сквозь розовые очки любимой жены блестящего молодого флотского офицера. Наверное, она всегда находилась под влиянием Дона в большей степени, чем кто-либо еще. Но сейчас, с двумя маленькими детьми на руках, Мими прекрасно сознавала, что он нужен ей больше, чем она ему.

Дон подал заявку на зачисление в юридическую школу, взамен обязавшись прослужить в ВМС следующие шесть лет. Ему отказали. Он попросил перевести его в Панаму, на Кубу или в Атлантический округ – там морские офицеры могли получать юридическую подготовку. Ему снова отказали.

В результате следующей, крайне болезненной беременности в конце 1949 года в Норфолке на свет появился третий сын Гэлвинов, Джон. На этот раз Дон снова отсутствовал – его отправили на четырехмесячные курсы переподготовки в Гленвью, штат Иллинойс. Мими и дети оставались в Норфолке, а Дон изо всех сил старался получить перевод куда-нибудь, все равно куда. А затем он узнал, что «Джуно» меняет порт приписки на залив Западного побережья Пьюджет-Саунд, который находится на другом конце страны, недалеко от Кореи, где дело шло к войне.

Терпение Мими лопнуло. Дону было пора уходить со службы в ВМС. 23 января 1950 года он официально известил командование о своем намерении письмом, в котором прямо объяснил это личными причинами. «Отсутствие полноценной семейной жизни является достаточным основанием для увольнения в запас, – написал Дон. – Оставшись на флоте, я лишу мою жену и троих сыновей нормальной семейной жизни и дома». Кроме того, он был явно уязвлен всеми полученными отказами, которые счел неспособностью ВМС по достоинству оценить его потенциал. С него хватило проигнорированных просьб о направлении в юридическую школу. «Мотивация появляется, только когда мы хотим что-то сделать или кто-то прививает нам стремление к этому. На службе в ВМС я не испытывал никакой мотивации», – написал он.

Мими вздохнула с облегчением. Наконец-то ее долгой ссылке в незнакомые захолустные городки наступит конец. Они собирались вернуться в Нью-Йорк, Дон поступит на юридический факультет Фордэмского университета, и начнется жизнь, о которой она все время мечтала. Они стали подыскивать себе дом в Левиттауне на Лонг-Айленде неподалеку от Нью-Йорка – новом районе, который застраивали типовыми бюджетными домами. Им нужен был дом, достаточно просторный для маленьких Дональда, Джима и Джона и, возможно, для будущих пополнений семейства.

Однако Мими понятия не имела о разговорах Дона с его братом Кларком, который недавно стал офицером ВВС США. В отличие от военного флота, ВВС представляли собой еще не до конца сформировавшийся институт, и все в них выглядело свежим и бодрым. У пилотов даже еще не было темно-синих мундиров, и они носили полевую форму, оставшуюся со времен войны. ВВС отчаянно требовались люди, причем настолько отчаянно, что, как выяснил Дон, сразу после приема на службу его произведут в офицеры.

27 ноября 1950 года, спустя десять месяцев после увольнения из ВМС, Дон поступил на службу в военно-воздушные силы в чине старшего лейтенанта. Мими поразила беспечность, с которой он отказался от всех договоренностей, которые, как она считала, существовали между ними относительно планов на дальнейшую жизнь. Америка посылает войска в Корею, а ему снова приспичило служить? Почему они постоянно не совпадают друг с другом? Почему он настолько холоден и безразличен по отношению к ней?

Дон, как всегда, был очень убедителен. Кларк как-то возил его на авиабазу Митчелфилд на Лонг-Айленде, где располагается национальная штаб-квартира ВВС. Дон спросил Мими, не все ли ей равно, будет он ездить в Бронкс учиться на юриста или на Лонг-Айленд преподавать? В любом случае жить ведь они будут в Левиттауне. Кроме того, у Дона сохранились амбиции. Сегодня Америка – мировой лидер на пути в светлое будущее. Самолеты, только что разгромившие фашизм, будут пролетать прямо над задним двориком их дома. Нужно ли ему перебирать бумажки в каком-то небоскребе, дожидаясь, когда можно сесть на электричку и поехать домой? Или он хочет быть участником всего этого и однажды стать экспертом по международным делам, к которому прислушиваются президенты?

Мими с Доном скопили достаточно денег на первый взнос за дом. Они практически уже выбрали его, и вдруг командование ВВС совершенно неожиданно объявило о том, что штаб-квартира перемещается в штат Колорадо. На этот раз Дон был потрясен не меньше, чем Мими. Переезд планировался в Вашингтоне без какой-либо огласки, и никто из их знакомых об этом ничего не знал.

После непродолжительной паники они забрали свой первый взнос. Дон прибыл к месту службы на авиабазу Энт в Колорадо-Спрингс 24 января 1951 года. Мими с детьми приехала к нему перед Днем святого Валентина.

Вокруг, куда ни кинешь взгляд, были скалы – до самого горизонта, всех оттенков бурого, с величественными открытыми пространствами, разглаженными прохождением ледников и театрально нависающими над равнинами буйными выбросами горных пород. Здесь били источники Маниту-Спрингс с минеральными водами, обладающими поистине целебными свойствами. Горные районы, известность которым принесла золотая лихорадка, разыгравшаяся в этой части Колорадо столетие назад. Мими окружали красоты, хотя любоваться ими она была совершенно не расположена.

Сам город на момент приезда Мими с мальчиками выглядел не лучшим образом. Царила засуха. Подачу воды ограничивали. Зеленая травка и цветы росли даже у дома матери Мими в Нью-Йорке, а теперь она видела только коричневые тона. Здесь не было ни балета, ни искусства, ни культуры, в общем, ничего и близко похожего на жизнь, о которой Мими мечтала ребенком. Дом, который нашел для семьи Дон, располагался на тихой улице под названием Каш-Ля-Пудр. Впрочем, по меркам Колорадо-Спрингс, она считалась оживленной магистралью. Разумеется, и сам дом не имел ничего общего с Левиттауном: это был перестроенный фуражный сарай с винтовой лестницей и безнадежно испорченными дощатыми полами.

Мими проплакала несколько ночей и еще долго негодовала. Этот дом – трущоба, а городишко – медвежий угол. Куда ты меня притащил?

Но Дон – ее муж. А она – мать троих детей и не собиралась на этом останавливаться (ведь Дон был католиком), поэтому дел у нее хватало вне зависимости от места жительства. Мими решила попытаться извлечь максимум пользы из того, что есть. Ей помогали птицы – орегонские юнки, горные вьюнки и сероголовые гаички. Во дворе рос большой тополь, вокруг которого при ближайшем рассмотрении обнаружились полевые цветы. Она решила, что разобьет здесь сад.

Среди новых соседей по улице Каш-Ля-Пудр Мими прослыла читательницей выдающейся толщины книг и женщиной, способной перечислить всех королей и королев от Средневековья до наших дней, причем не только британских, но и всех европейских стран. Скоро они узнали и о деде Кеньоне с Панчо Вильей, и о Говарде Хьюзе, и о ее жизни в Нью-Йорке. Учитывая скромные доходы мужа, Мими искала другие способы выглядеть особенной. От матери она узнала все, что нужно знать о тканях, так что могла углядеть в лавочке старьевщика неизвестно как очутившийся там отрез кашемира, а потом с гордостью рассказывать окружающим об этой своей добыче. Она нашла местный хор и записалась в него, а чуть позже вызвалась организовать при нем любительскую оперную труппу. На первых порах о постановках ее любимого Моцарта не было и речи (им было слишком трудно даже такое, фыркала она в частных беседах), но Мими помогла отобрать исполнителей для проверенных временем «Трубадура» и «Мадам Баттерфляй».

Со временем она полюбила окружавшие ее красоты. Некогда совершенно чуждой растениям и минералам, Мими теперь казалось, что все виденное в витринах нью-йоркского Музея естественной истории оживает на ее глазах. А еще вместе с Доном они открыли для себя соколиную охоту. Воспитание этих настолько диких птиц позволило связать мощную интеллектуальную составляющую их отношений с первозданным и неизведанным характером местности, в которой они теперь жили. Оба узнали, что воспитать сокола значит намного больше, чем просто поймать его в ловушку. Помимо этого требовалось непреклонно навязывать свою волю и контролировать происходящее до тех пор, пока у птицы не разовьется подобие стокгольмского синдрома[18]: она перестанет рваться на свободу и даже станет предпочитать ей плен. После двухнедельного ношения ослепленной птицы на перчатке или руковице они привязывали ее на креанс (шнур тридцатиметровой длины, который весил как рыболовная леска), чтобы сохранять контроль над ней в процессе обучения. Они приучали птицу улетать все дальше и дальше и возвращаться на приманку в виде куска мяса в кожаном мешочке. Затем приманка забрасывалась подальше, чтобы научить птицу пикировать на нее со скоростью больше двухсот километров в час.

При всей своей сложности методика приручения дикого ястреба или сокола была четко прописана, и пара убедилась, что при точном следовании ей владельцы получают воспитанную, послушную и цивилизованную птицу. Мими проявляла те же упорство и настойчивость и дома, где птицам порой позволялось больше, чем детям. Полки гаража были забиты кожаными клобуками для птиц, а сам гараж постепенно превращался в соколиные вольеры. (Когда кто-то из соседей вызвал к ним санитраную комиссию, Дон, содержавший вольеры в идеальной чистоте, отделался от нее без труда.) Мими купила себе акварельные краски подешевле и стала делать ими наброски соколов. Пара также познакомила со своим новым увлечением сыновей. Еще в детсадовском возрасте старший из них (Дональд) впервые принял участие в поимке самки ястреба-перепелятника. Они обнаружили ее в дупле дерева на горе Остин Блаффс, где когда-то располагался туберкулезный санаторий, а впоследствии обосновался кампус Колорадского университета. Мими назвала птицу Килли-Килли – кличка была похожа на крики, которые она испускала. Ее воспитанием Дональд занимался сам. Как-то раз птица поймала кузнечика, взлетела на дверную притолоку и стала покусывать его, как рожок мороженого. Дональд стоял под дверью и терпеливо подзывал ее: «Ко мне, Килли-Килли! Ко мне, Килли-Килли!» Он разрешал ей свободно разгуливать по дому, и члены семьи научились отходить в сторонку каждый раз, когда она особым образом задирала хвост, чтобы нагадить.

Старшие мальчики, Дональд и Джим, пошли в школу, а третий, Джон, был еще совсем карапузом, когда в 1951 и 1953 годах на свет появились четвертый и пятый – Брайан и Майкл. Во младенчестве всех мальчиков Мими кормила грудью, что было крайне редким явлением среди знакомых ей матерей. С самого начала ей нравилось демонстрировать окружающим, что она может делать все сама, без медсестер и нянек. Зачем нужны какие-то посторонние люди, думала Мими, если она лучше всех сможет научить своих подрастающих детей разбираться в опере, искусстве, экзотических птицах и лесных грибах? Много ли найдется в Колорадо-Спрингс детишек, которые тоже знают, что красные грибы в белую крапинку называются Amanita muscaria?

Один за другим мальчики переносили свинку, корь и ветрянку. С появлением на свет следующего нового ребенка у Мими становилось все меньше времени для каждого из них. Но ни Дон, ни Мими и не думали останавливаться на пяти мальчиках. Родственники с обеих сторон постоянно задавали один и тот же вопрос: «Зачем вам столько детей?» Действительно, ведь тяготение Мими к прелестям жизни – культуре, искусству, социальному статусу – явно плохо сочеталось с необходимостью кормить такую ораву. Но если уж первое было Мими недоступно, то она с превеликой радостью пробовала себя во втором. Иметь так много детей – в этом было нечто особенное, равно как и в статусе многодетной матери, не делающей из этого проблемы.

Вместе с тем страстное желание Мими иметь много детей невозможно объяснить никакими социальными амбициями. Скорее всего, существовала и другая, более веская причина – дети удовлетворяли некую потребность, возникновение которой стало полной неожиданностью для самой Мими. С раннего возраста ей приходилось как-то приукрашивать для себя самые болезненные разочарования: потерю родного отца, вынужденный отъезд из Хьюстона, постоянную отчужденность супруга. Хоть Мими и не признавалась себе в этом, утраты были болезненными, и это сказывалось на ней. В то же время наличие такого количества детей создавало для нее совершенно новую парадигму существования или, по меньшей мере, отвлекало ее, меняло сюжет, помогало справляться с неудачами и меньше размышлять об утраченном. Для женщины, которой настолько часто приходилось ощущать свое одиночество, дети стали способом создать себе компанию на все случаи жизни.

Когда они гостили в Куинсе, мать Дона Мэри Гэлвин довольно жестоко выговаривала Мими, что она затевает все эти беременности для того, чтобы помыкать Доном, хочет быть главной во всем и перещеголять своим католицизмом всех католиков семьи, а постоянные беременности – самый очевидный и верный способ победить в этом состязании.

У Мими сущестовал простой ответ на все это, делавший дальнейшие беседы бессмысленными. «Дон радуется появлению детей», – говорила она.

Дон всегда был в большей степени ученым, чем военным. Мими находила это его свойство приятным и огорчительным одновременно. С одной стороны, он настаивал на доме, полном детей, а с другой – высоко ценил порядок, уединение и возможность предаться размышлениям. И при этом всегда находил повод уехать, какой бы уют и спокойствие ни поддерживала в доме Мими.

Как офицер разведки авиабазы Энт, Дон полностью разделял требования безопасности, которым подчинялась военная служба эпохи холодной войны. «Не давай людям больше информации, чем это тебе нужно», – обычно говорил он с таким непроницаемым видом, что атмосфера секретности буквально окутывала всех вокруг. Хотя и не во всех случаях: Дону случалось по секрету говорить Мими, что генералы, которым он готовит сведения, не выглядят особенно умными. Несмотря на то что служба Дона производила впечатление вполне успешной, его перспективы как офицера ВВС были ограничены. Даже когда в 1953 году президент Дуайт Эйзенхауэр организовал себе летнюю резиденцию в Денвере и Дону довелось готовить сводки лично для него, служба интересовала его ровно настолько, насколько добавляла ему решимости стать дипломированным ученым-политологом.

Если когда-то соколиная охота была общим делом Дона и Мими, то сейчас стало меняться и это. Дон все чаще уезжал из дома за птицами в компании других местных соколятников, а Мими занималась бесконечной работой по уходу за детьми. Эта новая разобщенность на самом деле не была чем-то совершенно новым, а скорее стала проявлением того, что было очевидно с самого начала. С первого дня знакомства Дон производил впечатление человека, слегка парящего над жизнью, в то время как Мими терпеливо ждала его, твердо упираясь обеими ногами в землю. Дон отождествлял себя со своими птицами – взлетал по собственному усмотрению и возвращался, когда считал нужным. А Мими, практически невольно, оказалась в роли сокольничего – одомашнивает Дона, приманивает его в дом и находится под впечатлением, что полностью приручила его.

Мими находила способы занять себя, некоторые из них были призваны сблизить ее со все более отдаляющимся супругом. Выполняя обещание, данное семье Дона, она в течение нескольких лет проходила обучение перед переходом в католическую веру. Единая религия делала их с мужем настоящей семьей, поэтому Мими занималась этим с удовольствием – еще одна вершина, еще один предмет, которым нужно овладеть. У нее сложились дружеские отношения с наставником, отцом Робертом Фрейденстайном. Местный священник за коктейлями обучал ее понятиям Преображения Господня и Непорочного зачатия. Он вполне соответствовал духу Мими: Фрейди, как его прозвали, происходил из явно небедной семьи и не стеснялся это демонстрировать. На своем кабриолете он гонял с такой скоростью, что птицы разлетались в разные стороны, когда он с визгом притормаживал около дома Гэлвинов. Мальчикам Фрейди показывал фокусы и рассказывал истории. С Мими и Доном он разговаривал о книгах, искусстве и музыке, чтобы они не чувствовали себя настолько чужими на новом месте. Когда в Денвер приехал Королевский балет, он отправился смотреть постановку вместе с Мими и Доном. Очень скоро Фрейди стал едва ли не членом семьи и заезжал в любое время, когда ему было нужно спастись от своего приходского начальства. «Да вот, монсиньор Кипп опять на меня разозлился», – говорил он. – «Можно я с вами позавтракаю?» Мими никогда не отказывала.

Матери Мими эта дружба казалась сомнительной и даже несколько неприличной. Билли приезжала на запад страны за рулем своего «Студебекера» и обычно оставалась погостить до тех пор, пока не начинала делать Мими замечания по поводу ее семейной жизни. Фрейди всегда был первым пунктом повестки. «Выйти замуж за католика – ладно, понятно, – говорила Билли, – но разве это означает, что в доме должен постоянно околачиваться священник?» Однако для Мими визиты Фрейди были самым приятным аспектом ее перехода в католичество. Она не только становится ближе к Дону и чувствует себя более способной вести религиозное воспитание семьи, но еще и обретает нечто знакомое, даже приятное в том, что временами кажется одиноким прозябанием на новом месте.

Наслушавшись всего этого вдоволь, расстроенная Билли обычно разворачивалась и уезжала. Однако мнение матери не слишком волновало Мими. Теперь у нее было больше детей, чем у Билли. Она превзошла ее.

С появлением каждого нового ребенка Мими все сильнее перевоплощалась в совершенно другую женщину по сравнению с той, которая на протяжении многих лет испытывала столь сильное разочарование. В будущем семью ожидали новые переезды: с 1954-го по 1955 год Дон служил на базе ВВС в Квебеке, затем три года на авиабазе Хэмилтон в Северной Калифорнии. В Колорадо-Спрингс они вернулись в 1958 году с восемью сыновьями. Ричард родился в 1954-м, Джо в 1956-м, а Марк в 1957-м.

Дома Дон выступал в роли хорошего полицейского, который ничем не проявляет своего присутствия, за исключением своего ежеутреннего: «Подъем, подъем! Команде вставать и отдать парус! Драить палубы и лестницы от носа до кормы, явиться на камбуз к 6.00 за харчами!» Все остальное время руководила Мими, не всегда ласково, но спокойно, твердо и величаво. Она была воином, готовым сражаться с посредственностью утром, днем и вечером.

К воскресной мессе все мальчики являлись в пиджаках, галстуках и в начищенных туфлях.

Длинные волосы не разрешались.

Армия и церковь определяли два свода законов: американский и божий.

Мими повелевала всеми аспектами жизни своих детей и в этом деле не оставляла на волю случая ровным счетом ничего. Дети воспитывались на наборе бесспорных истин типа «Встречают по одежке, провожают по уму», «Не ябедничай – хуже будет». По утрам у каждого была своя задача: накрыть на стол, приготовить завтрак, сделать тосты, пропылесосить, подмести и вымыть шваброй пол кухни, убрать со стола, помыть и протереть посуду. Каждую неделю задачи менялись. Мальчики посещали курсы скорочтения. В хорошую погоду они ходили наблюдать птиц или собирать грибы. В гостиной не было никаких Reader’s Digest или Ladies’ Home Journal[19] – только Smithsonian[20] и National Geographic. Даже соседские дети, приходившие к Гэлвинам порисовать карандашами или красками, приучились к тому, что их произведения не будут хвалить, а подробно объяснят, что в них не так. «Она хотела, чтобы все были идеальными», – вспоминал один старый друг семьи.

В то время Мими не могла даже догадываться о том, насколько ужасным образом все это обернется против нее. В 1950-х годах психиатрия обратила внимание на подобных ей матерей. Наиболее влиятельные американские теоретики психиатрии согласились использовать для таких женщин новый термин – «шизофреногенные».

Глава 4

1948

Роквилл, штат Мэриленд

Психиатрическая лечебница Честнат Лодж открылась в 1910 году в небольшом четырехэтажном здании бывшего загородного отеля в дальнем предместье Вашингтона. В течение первых двадцати пяти лет существования ее пациентов, преимущественно шизофреников, лечили в основном покоем и трудотерапией. Основатель лечебницы жил на первом этаже, а три верхних занимали пациенты. Заведение было не слишком известным в психиатрическом сообществе вплоть до 1935 года, пока в нем не приступила к работе врач-психотерапевт Фрида Фромм-Райхманн.

Немецкая еврейка Фромм-Райхманн появилась в США совсем недавно, бежав из нацисткой Германии. Эта маленькая, но крепкая, энергичная и волевая сорокалетняя женщина пользовалась репутацией опытного и уверенного в своих силах психотерапевта и привносила в свою клиническую практику бесспорно новаторские идеи. В отличие от несколько консервативных сотрудников Честнат Лодж, Фромм-Райхманн принадлежала к числу психоаналитиков новой волны, готовых идти на риск в работе со своими пациентами. И очень скоро стали распространяться истории о ее чудодейственных методах.

Молодой человек набросился на Фромм-Райхманн с кулаками, когда она впервые попробовала заговорить с ним. На протяжении трех месяцев она ежедневно дежурила у двери его палаты, пока он наконец не предложил ей войти.

На сеансах с Фромм-Райхманн мужчина в течение нескольких недель хранил полное молчание, пока однажды не подложил газету на место, куда она собиралась сесть. В своих первых обращенных к врачу словах он выразил опасение, что она может запачкать свое платье.

А еще была женщина, постоянно кидавшаяся в своего нового психотерапевта камнями с криком «Иди к черту, проклятая!». Через пару месяцев Фромм-Райхманн назвала ее симулянткой. «Ведь понятно же, что толку от этого никакого, так почему бы вам не прекратить?» – сказала она. Женщина так и поступила.

Выглядит фантастикой? Возможно. Но для Фромм-Райхманн шизофрения была излечимой, а любой, кто считал иначе, скорее всего недостаточно чутко относился к своим пациентам, по ее мнению. Ни один из Гэлвинов не был знаком с ней лично. Но при их жизни никто другой не сделал больше для изменения отношения американцев к шизофрении и всем другим психическим недугам – сначала к лучшему, а затем к худшему.

Фромм-Райхманн оказалась в Америке в период, когда преобладавший в психиатрии подход к лечению шизофрении был настолько же неэффективным, насколько бесчеловечным. Сумасшедшие дома стали сборищем подопытных, которым насильно вливали в рот растворы кокаина, марганца и касторки, вводили кровь животных и скипидарное масло и травили углекислым газом или концентрированным кислородом (так называемое «газолечение»). Общепринятым методом лечения шизофрении в 1930-х годах была инсулиновая шокотерапия, при которой пациенту вводили инсулин, чтобы вызвать кратковременную кому. Считалось, что эти регулярные ежедневные процедуры могут постепенно свести на нет психотические проявления болезни. Затем появилась лоботомия – иссечение нервов лобных долей пациента. Как изящно выразился британский психиатр Маколей, она «лишает пациента определенных личностных качеств, с которыми или, возможно, из-за которых он испытывал трудности с адаптацией».

Не лучше относились к своим пациентам и те, кто искал биологические причины шизофрении. Эмиль Крепелин, немецкий основоположник изучения раннего слабоумия, организовал институт для исследований наследственной отягощенности болезнью. Эти исследования закончились практически безрезультатно. Один из научных сотрудников его института Эрнст Рюдин стал одной из ведущих фигур евгеники и одним из первых выступил за принудительную стерилизацию душевнобольных. Еще дальше пошел один из учеников Рюдина Франц-Йозеф Кальман: он пропагандировал евгенику в послевоенный период и призывал стерилизовать даже «не пораженных болезнью носителей» гена шизофрении, как только этот ген будет открыт. Складывалось впечатление, что ведущие представители биологического направления психиатрии согласились с тем, что психически больных можно вообще не считать за людей[21].

Неудивительно, что в свете настолько удручающих социальных факторов, психоаналитики фрейдистского толка, к числу которых принадлежала и Фромм-Райхманн, полностью отрицали идею биологической обусловленности шизофрении. Почему психиатрия должна быть солидарной с неким учением, относящимся к человеческим существам, как животноводство к племенному материалу? Напротив, Фромм-Райхманн считала, что пациент подспудно жаждет излечения, ждет, что ему помогут, подобно раненой птице или нуждающемуся в понимании наивному ребенку. «Каждый шизофреник обладает неким смутным пониманием нереальности и одиночества своего суррогатного иллюзорного мира», – писала она. И задача психотерапевта состоит в том, чтобы прорваться сквозь возведенные пациентом барьеры и спасти его от самого себя. Очень скоро эту благородную миссию взяли на себя передовые американские психоаналитики нового поколения.

В 1948 году в Честнат Лодж поступила юная девушка по имени Джоанн Гринберг, впоследствии сделавшая Фромм-Райхманн в определенной мере знаменитостью. В опубликованном в 1964 году бестселлере Гринберг «Я никогда не обещала тебе сад из роз» (который сама она называла автобиографическим романом) рассказывалась история девушки-подростка Деборы Блау, захваченной бредовыми идеями о волшебной стране Ир. Дебора верит, что ею овладели потусторонние силы, примерно так же, как за полвека до нее в это верил Даниель Пауль Шребер. («Были и другие силы, оспаривавшие ее преданность», – пишет Гринберг.) Дебора кажется навсегда отгородившейся от реальной действительности, но ее психотерапевт, доктор Клара Фрид (едва ли не точный портрет Фромм-Райхманн с фамилией, явно отсылающей к Фрейду), совершает прорыв и спасает ее. Доктор Фрид понимает природу и причину существования демонов юной Деборы. «Все эти больные так боятся своей собственной неукротимой силы! И никак не могут понять, что они просто люди, сдерживающие обычный человеческий гнев!» – размышляет в романе доктор Фрид.

Сделанное доктором Фрид для Деборы оказало влияние на целое поколение психотерапевтов. Подобно героине фильма «Сотворившая чудо» Энни Салливан, доктор Фрид стала образцом понимания, сострадания и целеустремленности. Она терпеливо и заинтересованно работала над установлением контакта с пациентом, чтобы расшифровать особенности его личности. В частности, она приходит к важному выводу о том, что усугублению психической болезни девушки невольно способствовали ее родители. «Многие родители очень хотят поместить своего ребенка на лечение, вплоть до того, что намекают или прямо говорят, что он втайне замышляет погубить их. Независимость ребенка – слишком большой риск для неустойчивых личностей некоторых родителей», – размышляет врач на страницах романа Гринберг.

Похоже, что тайна шизофрении разгадана. Евгеника не права. Люди вовсе не рождаются шизофрениками. В этом виноваты их матери и отцы.

Еще в 1940 году Фромм-Райхманн писала об «опасном воздействии избыточно властной матери на развитие детей», называя таких матерей «главной проблемой семьи». Восемь лет спустя, в том же году, когда ее пациенткой стала Джоанн Гринберг, Фромм-Райхманн изобрела термин, который станет ярлыком для женщин вроде Мими Гэлвин на десятилетия вперед: шизофреногенная мать. «Главным образом именно этот тип матерей несет ответственность за серьезные деформации и отклонения раннего периода развития, делающие шизофреника болезненно недоверчивым и обидчивым по отношению к окружающим», – писала она.

Фромм-Райхманн была далеко не первым психоаналитиком, обвиняющим в чем-то матерей. В конце концов, и фрейдизм считал практически все загадочные порывы результатом детского опыта, отпечатавшегося в бессознательном. Но сейчас, в послевоенные годы начала эпохи расцвета Америки, многие психотерапевты получили новые поводы для тревог в лице матерей, отказывающихся вести себя так же, как матери предыдущих поколений. Через год после изобретения Фромм-Райхманн термина «шизофреногенная мать» филадельфийский психиатр Джон Розен писал: «Шизофреника всегда воспитывала женщина, страдающая неким извращением материнского инстинкта».

В собственных трудах Фромм-Райхманн обеспокоенно отмечала, что «американские женщины очень часто бывают лидерами, а мужчины обслуживают их, также как женщины обслуживают своих мужей в европейских семьях» и что «жена и мать часто является носителем власти в семейной группе». Ей особенно не нравилось, что подобные Дону Гэлвину отцы становятся наперсниками и закадычными дружками своих детей, а матери как Мими Гэлвин превращаются в строгих командиров. Сразу же после того, как Фромм-Райхманн дала таким матерям название, эту идею с энтузиазмом подхватили. Джон Клозен и Мелвин Кон из Национального института психиатрии описывали шизофреногенную мать как «холодную», «перфекционистскую», «тревожную», «сверхдеспотичную» и «рестриктивную». Психолог Сюзанна Райкард и психиатр из Стэнфордского университета Карл Тиллман писали о шизофреногенной матери как о «типаже англосаксонской американки из среднего класса: аккуратной, адекватной, но полностью лишенной подлинной душевной теплоты».

Этим описаниям явно не хватало определенной законченности. Что, собственно говоря, эти матери делали детям? Какими они были – властными или слабыми, надоедливыми или отчужденными, садистками или флегматиками? В 1956 году антрополог Грегори Бейтсон (кстати, муж Маргарет Мид[22]) свел разнообразные предполагаемые грехи шизофреногенной матери в теорию, которую назвал «теорией двойной связи». Он пояснил, что двойная связь – ловушка, которую некоторые матери расставляют своим детям. Мать говорит: «Подтяни носки», но что-то в ее тоне сообщает прямо противоположную мысль – «Не будь таким послушным». То есть, даже если ребенок послушается, мать будет недовольна. Тогда ребенок чувствует беспомощность, испуг, огорчение, тревогу – он попал в ловушку, выхода из которой нет. Согласно теории двойной связи, если ребенок попадает в такие ловушки достаточно часто, у него развивается психоз как некий способ справляться с этим. Измученный матерью, он удаляется в свой собственный мир.

Бейтсон разработал свою теорию, не обладая ни малейшим опытом в клинической психиатрии. Но значения это не имело. Наряду с понятием шизофреногенной матери, теория двойная связи немало поспособствовала тому, что в психиатрии стало общепринятым возлагать вину на матерей, причем не только за шизофрению. В 1950-х и 1960-х годах было трудно найти какое-то эмоциональное или психическое расстройство, причину которого психотерапевты не видели бы в действиях матери пациента. В аутизме были виноваты «замороженные матери», которые не давали своим детям достаточно душевного тепла. Вина за обсессивно-компульсивные расстройства возлагалась на конфликтные ситуации во время приучения к горшку на втором-третьем году жизни ребенка. Общественное восприятие психического заболевания прочно переплелось с образом матери-чудовища. И выглядело абсолютно логичным, что в фильме Альфреда Хичкока «Психо», вышедшем на экраны в 1960 году, вина за безумные деяния самого знаменитого маньяка-убийцы в истории кинематографа Нормана Бейтса однозначно возлагалась на его покойную мать.

Именно со всем этим и предстояло столкнуться Гэлвинам, когда их мальчики начнут заболевать: с сильно окрепшей психотерапией, которая борется с позиции морального превосходства с бесовскими наваждениями евгеники, хирургии и химических экспериментов и всегда готова объяснять заболевание причинами сугубо личного характера. В 1965 году видный психиатр из Йельского университета Теодор Лидз, известный как сторонник связи шизофрении с особенностями семейных отношений, заявил, что шизофреногенные матери «стали опасными фигурами для мужчин» и находятся в «кастрирующих» отношениях со своими мужьями. В качестве общего правила он рекомендовал навсегда изымать больных шизофренией из их семей.

Родителям поколения Дона и Мими Гэлвин не нужно было знать про теорию двойной связи или шизофреногенных матерей, чтобы понимать, что любое отклонение у их детей вызовет вопросы к ним самим. Что происходило с этими детьми, когда их воспитывали? Кто позволил им стать такими? Что это за родители такие? Для тех времен вывод был вполне очевиден: если тебе кажется, что с ребенком творится неладное, то обращаться к врачу нужно в самом крайнем случае.

Глава 5

Дон

Мими

Дональд

Джим

Джон

Брайан

Майкл

Ричард

Джо

Марк

Мэтт

Питер

Маргарет

Мэри

В 1958 году, после четырехлетнего отсутствия, Гэлвины вернулись в Колорадо-Спрингс. К тому моменту пыльный городок, из которого они уезжали, стал достоянием истории. Пока их не было, здесь открыли Академию ВВС США, и благодаря тысячам приезжих – курсантов, преподавателей и сотрудников, обеспечивающих деятельность огромного нового военного учреждения, – город менялся на глазах. Там, где когда-то шла проселочная дорога, вдоль которой тянулиись заборы из колючей проволоки, теперь пролегал асфальтированный Академический бульвар, ведущий к воротам с охраной не хуже, чем на КПП между Восточным и Западным Берлином. За воротами находилась сама Академия с собственным почтовым отделением, продуктовым магазином и телефонной станцией. Сверкающие новые здания Академии были шедеврами современной архитектуры – эти элегантные прямоугольные строения со стеклянными стенами спроектировала крупнейшая в стране архитектурная фирма Skidmore, Owings and Merrill. Они стремились к небу, возвещая о начале новой эры в истории Америки.

Дон мог и всегда хотел участвовать в создании такого будущего. На предыдущем месте службы в Северной Калифорнии он учился на вечернем отделении Стэнфордского университета и получил магистерскую степень в политологии. Теперь, вернувшись в Колорадо, он мог приступить к столь желанной научно-педагогической деятельности в качестве штатного преподавателя Академии.

Дону, Мими и мальчикам предоставили жилье в небольшом поселке для семейных военнослужащих, расположенном на территории кампуса. Это был типовой одноэтажный дом с маленьким газоном и входной дверью на южной стороне. В подвале дома Дон и Мими поставили четыре двухъярусные кровати для своих восьмерых сыновей. Им вполне хватало места, пока в декабре не появился на свет девятый – Мэттью. Самому старшему, Дональду, было тринадцать, территория Академии служила ему и его ближайшим по возрасту братьям игровой площадкой. Они могли пользоваться всем – кинозалами в помещениях и на открытом воздухе, катками, бассейнами, спортзалами, боулингом и даже полем для игры в гольф. Никто их не ограничивал. При всем нездоровом конформизме тех времен в Академии присутствовал и некий дух вольнолюбия, навеянный то ли атмосферой Дикого Запада, то ли оптимизмом нового поколения, вернувшегося с войны, чтобы спокойно и уверенно строить нацеленную на будущее организацию.

Дон походил на многих из здешних преподавателей. Молодые, дерзкие и всесторонне образованные, ветераны Второй мировой были прогрессивнее своих коллег из Уэст-Пойнта или Аннаполиса и создавали учебные программы по философии и этике, которые показались бы неуместными в любой из старейших военных академий. Вновь утвердившийся в своих жизненных планах Дон проходил по территории Академии с видом уверенного в себе человека. К нему вернулись уравновешенность и органичность, отличавшие его от сверстников в старших классах и позволявшие ему чувствовать себя на равных с капитаном своего корабля во время теннисных поединков.

Правда, до этого несколько лет дела у Дона явно не клеились. Свою службу в Канаде он возненавидел, и оправдать это объективными обстоятельствами было невозможно. Как инструктор полетов, он владел секретной информацией и встревожено рассказывал Мими о том, насколько вольно здесь с ней обращаются. Вид беспорядочно разбросанных бумаг приводил Дона в такую ярость, какой Мими никогда прежде в нем не замечала. Его эмоциональное состояние стало настолько нестабильным, что ему пришлось взять отпуск по болезни и лечь сначала в госпиталь нью-йоркской авиабазы Сэмпсон, а затем ненадолго в вашингтонский госпиталь имени Уолтера Рида. Мими решила, что у Дона случился нервный срыв, такой же, как и у многих других ветеранов войны, в особенности тех, кто, как и ее муж, никогда не рассказывал о пережитом на поле боя. Однако со следующим назначением все сложилась удачнее. Рядом с калифорнийской авиабазой находился Стэнфордский университет, в котором Дон мог заниматься по магистерской программе. Теперь, вернувшись в Колорадо, он, как и многие мужчины своего поколения, исполнился уверенности в том, что если всегда делать все правильно, то все хорошее обязательно произойдет.

Еще за год до открытия Академии Дон написал письмо генералу Хьюберту Хармону, отвечавшему за организацию и строительство. В нем он предлагал сделать талисманом ВВС сокола. Дон стал далеко не единственным отправителем: в архиве академии есть целая папка писем от граждан, предлагавших сделать талисманом военных летчиков и все, что угодно, от собаки-эрдельтерьера до павлина. Однако Дон первый предложил сокола, и его идею приняли. Позднее они с Мими всегда говорили об этом как о своем историческом вкладе в развитие американских вооруженных сил.

Уезжая из Колорадо-Спрингс, Гэлвины взяли с собой несколько птиц. Они разместились в клетках в багажном отсеке семейного универсала «Додж». В будущем эти птицы неотлучно сопровождали сових хозяев в путешествиях к новым местам службы Дона в Канаде и Калифорнии. Теперь же, став штатным сотрудником Академии, Дон принял на себя руководство программой разведения и подготовки ловчих соколов и отдавался этой работе с религиозным рвением. Он писал письма коллекционерам всего мира и принял двух соколов в качестве дара Академии от короля Саудовской Аравии и еще несколько из Японии. Он обратился к властям Мэриленда с просьбой об отлове соколов на территории штата. Его ученики-курсанты выступали с прирученными птицами перед многотысячными аудиториями на стадионах всей страны, от Майами до Лос-Анджелеса. Их даже показывали по национальному телевидению во время выступления на стадионе «Коттон Боул» в Далласе. Дон и его птицы не раз появлялись на страницах газет The Denver Post и Rocky Mountain News и стали чуть ли не постоянным сюжетом местной городской газеты. Дома с птицами тоже все было в порядке. Семья в полном составе участвовала в обучении Фредерики – ястреба, который достался Дону в результате трехстороннего обмена с коллекционерами из Саудовской Аравии и Германии. В промежутках между играми с детьми Фредерика восседала на высокой перекладине в палисаднике на виду у всего района и в непосредственной близости от соседской собаки – аляскинского хаски. Птицу никогда не привязывали и как-то раз она налетела на собаку. Хаски спасся бегством с застрявшим в шерсти когтем.

Гэлвинов знали все – такая большая семья, да еще и отец-капитан, который знает все о хищных птицах. Юный Дональд (в бюллетене Североамериканской ассоциации сокольничих, к созданию которой приложил руку, Дон назвал сына «своим очень способным помощником») выполнял роль собаки-ищейки – он бежал впереди и поднимал из травы зайцев, а отец выпускал за ними птиц. Если какие-то птицы не возвращались, Дональд и старшие мальчики – Джон, Джим и Брайан – вставали в пять утра и выходили на поиски, прислушиваясь к звону колокольчиков, которые были привязаны к лапам птиц специально для таких случаев. Иногда оставшиеся в домике на пригорке мальчики помладше наблюдали в бинокль, как отец и старшие братья лазят по горам и ущельям.

Дома Дон наслаждался ролью главы семьи, а всеми деталями занималась Мими. И тут ему опять помогала соколиная охота: это занятие не только увлекало его интеллектуально, но еще и было уважительной причиной уклоняться от дел, в которых он не хотел участвовать. Уже давно у него вошло в привычку обращаться к детям по номерам: «Номер шестой, давай сюда!» – кричал он Ричарду. Дон решил получать ученую степень в политологии на вечернем отделении Колорадского университета, и ради занятий ему нужно было чем-то поступиться. Вместо того чтобы уступить свои обязанности начальника программы разведения и подготовки ловчих соколов, он отказался от своего единственного дела, полностью посвященного детям, – их спортивных тренировок. По словам Мими, Дон стал «диванным папашей».

Мальчики росли, и хлопот у их родителей только прибавлялось. Денег и времени постоянно не хватало. Однако в какой-то мере это компенсировалось правильным отношением к жизни, и Дон с Мими по-прежнему верили, что в этом смысле их семья – пример для подражания. Ежедневно кто-то из мальчиков прислуживал на мессе. Их старый приятель отец Фрейденстайн по-прежнему присутствовал в их жизни, хотя переехал из Колорадо-Спрингс и теперь служил в трех разных сельских приходах. Для Фрейди это вряд ли стало повышением – большинство священников стремится переходить в более крупные приходы. Но он продолжал быть духовником Мими и стал любимцем некоторых старших ее сыновей, поскольку проводил мессу в рекордно короткое время, показывал все те же фокусы и продемонстрировал им игрушечную железную дорогу и игорный автомат, стоявшие в подвале его денверского дома. Как-то раз Фрейди – ревностный курильщик и нераскаявшийся выпивоха – потерял свои водительские права, и старшеклассник Дональд целую неделю работал у него шофером.

В те годы Дон виделся с детьми ровно постольку, поскольку они были нужны для помощи с соколами. Большую часть времени он проводил на работе или в разъездах. Хозяйством занималась Мими, придерживаясь в этом строгого распорядка. Дважды в неделю она отправлялась за продуктами и привозила домой двадцать двухлитровых бутылок молока, пять коробок кукурузных хлопьев и четыре буханки хлеба. Не раз и не два она просто выбрасывала разбросанные по дому детские игрушки. По утрам она вытряхивала из постелей мальчиков монетки. Каждый вечер она готовила ужин на одиннадцать человек: салат из помидоров, огурцов, морковки и зелени, говяжьи отбивные с минимумом соли и перца и толченые консервированные томаты. Если Дон был дома, то после ужина расставлял четыре-пять шахматных досок, сажал за них кого-то из мальчиков и устраивал сеанс одновременной игры. После школы дети учили уроки или занимались на фортепиано, а не гуляли на улице. Поздним вечером Мими стирала и гладила пеленки.

В 1959 году Дон появился на масленичной вечеринке в шикарном отеле Broadmoor в чалме и с живым короткокрылым ястребом на левой руке. Он сообщил окружающим, что нарядился древним пророком или ясновидящим. Его фото попало в газету. На нем рядом с Доном улыбается Мими. Она тоже сделалась знаменитостью, и все благодаря детям. Газета The Rocky Mountain News напечатала рецепт Мими: карри из баранины, приправленное луком, яблоком и чесноком, с гарниром из вареного риса, стручковой фасоли, колотого миндаля и сердцевинок артишока. Заголовок гласил: «Своих девятерых детей она кормит экзотическими блюдами».

Помимо прыжков с парашютом, занятий классической гитарой, дзюдо, хоккея и альпинистских вылазок с отцом, старший сын Гэлвинов Дональд был звездой легкой атлетики и универсальным полузащитником под номером 77 школьной футбольной сборной. Поход на игры с его участием часто становился для семьи событием недели. В выпускном году Дональд выиграл первенство штата по борьбе в своей весовой категории, его команда одержала победу на первенстве штата по футболу, а на свидания он ходил с девушкой, которая по чистой случайности оказалась дочкой босса отца – генерала ВВС, командовавшего академией. Тогда Дональд во многом походил на своего отца – такой же симпатичный, спортивный и популярный. Для своих братьев он стал недосягаемым образцом для подражания.

Однако при этом он был не совсем таким, каким хотели его видеть Дон и Мими, которые не придавали значения или предпочитали не замечать заслуги сына. В средней школе Дональд был мягче, чем Дон, и несмотря на все его спортивные успехи его не выбирали старостой класса. Учился он средненько и в результате получил место в менее престижном колледже, чем Колорадский университет. При полном внешнем сходстве ему не хватало отцовского умения притягивать к себе людей. Еще с подросткового возраста казалось, что есть нечто, мешающее Дональду нормально контактировать с окружающими. Он чувствовал себя спокойно и комфортно в скалах, на вершины которых забирался в поисках выводков хищных птиц, но в обществе людей уверенности не ощущал.

Дома Дональд безраздельно властвовал над своими младшими братьями, сперва в качестве заместителя родителей, а затем с менее благими намерениями. В отсутствие отца с матерью он превращался то в озорника, то в хулигана, а то и в зачинщика беспорядков. Все начиналось с достаточно безобидных вещей, которые постепенно приобрели пугающие для некоторых из братьев масштабы. Дон мог отправиться заниматься соколиной охотой, а Мими – в оперный кружок, и тогда Дональду приходилось сидеть дома с детьми, а ему этого совершенно не хотелось. Чтобы развлечься, он дурачился с младшими братьями: «Закрой глаза, открой рот, и я тебя очень удивлю», – и наполнял рот взбитыми сливками.

Затем игры стали меняться. Дональд мог ударить братьев по рукам в местах, где это особенно больно. Потом он стал устраивать поединки: Майкл против Ричарда, Ричард против Джозефа. Он заставлял двоих из братьев держать третьего, пока он бьет его по щекам, после чего приказывал остальным делать то же самое. Некоторые из младших братьев навсегда запомнили его указание: «Если не задашь ему как следует, сам будешь следующим на очереди».

Сначала Мими и Дон практически никак не реагировали на все это. Не то чтобы братья не жаловались, просто они не могли поверить, что Дональд способен на такое. «Я умолял родителей не оставлять его со мной дома. Думаю, Дональд был любимчиком отца. Он верил в первую очередь ему. Так что мне приходилось куда-нибудь прятаться», – рассказывал Джон, третий из сыновей, который был на четыре года младше Дональда. По его словам, и Мими «не имела понятия о том, что творилось. Я пытался рассказать им про самого старшего из нас, а они меня просто игнорировали». Не ябедничай – хуже будет…

Возможно, Мими и Дон считали бессмысленным глубоко вникать в междоусобицы братьев-подростков. В любой многодетной семье неизбежно складывается неофициальная иерархия. В отсутствие родителей главным становился Дональд, а когда не было его, власть переходила к Джиму. «Самый старший обычно держал ситуацию под контролем», – вспоминает Майкл, пятый из сыновей, который на восемь лет младше Дональда. Правда, однажды произошел случай, когда в поединке с Ричардом Майкл вывихнул локоть. Ричард, который был младше, остался в полном восторге от своей победы. В свою очередь Майкл как-то раз стукнул Марка так сильно, что у того образовался синяк в пол-лица. Путь до школы стал небезопасным. Каждый день приходилось объединяться с кем-то из братьев, иначе ты просто напрашивался на то, чтобы над тобой поглумились.

Пусть уж лучше мальчики сами улаживают конфликты между собой, думали порой Дон с Мими. То и дело вступаться за кого-то неправильно – так братья никогда не научатся самостоятельно находить общий язык друг с другом. Даже при желании выявлять правых и виноватых в каком-то инциденте им было бы непросто разобраться, с чьей подачи все началось. Дело в том, что стремление Дональда держать остальных мальчиков в ежовых рукавицах отнюдь не мешало Джиму постоянно копать под него и стремиться верховодить самому.

Если Дональд был образцовым сыном, то Джим скорее бунтовщиком, впитавшим дух эпохи Джеймса Дина и Марлона Брандо – кожаная куртка, быстрая машина, непокорная шевелюра. Сначала он старался походить во всем на Дональда, но не справился. Несмотря на эпизодические успехи, превзойти старшего брата ни на футбольном поле, ни в соколиной охоте у него никак не получалось. Вскоре Джим убедился, что и пытаться нет особого смысла. Он не мог не заметить, что все надежды и внимание родителей обращены не на него, а на старшего брата, и это его злило и обижало. Разумеется, был единственный человек, на которого он мог направить весь свой гнев по этому поводу. Начиная с подросткового возраста Джим всегда вел себя так, как будто сводит с Дональдом счеты. «Это было похоже на данный самому себе обет», – говорил Майкл.

Казалось, будто Джим с Дональдом дерутся постоянно – в подвале, в спальнях, в кустах на заднем дворе. Джим был слабее, и, получив от Дональда в очередной раз, он шел заниматься с гантелями или подговаривать младших братьев навалиться на Дональда всей толпой. Из этого ничего не получалось. Остальные братья боялись их обоих. Произошел случай, когда Джим разбил Брайану лицо, стукнув его створкой входной двери. Сначала стычки проходили по вечерам, когда Мими и Дона не было дома, потом и днем, пока родители не видят, и в конце концов стали беспрерывными. Когда драки начали случаться в гостиной, Дон и Мими поняли, что обязаны вмешаться. Майкл вспоминает: он учился в третьем классе и однажды увидел, как его обычно такой сдержанный отец гонится за Дональдом и валит его с ног, чтобы прекратить издевательство над другим братом. Майкл оказался очень впечатлен эти зрелищем. Однако Дон наверняка понимал, что долго так продолжаться не может. Дональд – футбольная звезда. А мальчики подрастают.

В зависимости от ситуации может применяться тот или иной стиль командования, и Дон начал поиски подходящего. Он решил, что в первую очередь нужно подобрать верную тональность. Семейная атмосфера оказалась слишком перегружена юношеским задором, и именно он должен был помочь своим сыновьям, каждому по отдельности, стать на путь возмужания. Как благопожелательный глава семьи, Дон попробовал давать мальчикам книги по личностному росту, призванные сгладить острые углы их характеров. Первой была «Сила позитивного мышления». За ней последовала «Психокибернетика» Максуэлла Мольца – бестселлер 1960 года, познакомивший читателей с идеей креативной визуализации. Дон полагал, что эти книги могут подсказать детям пути выхода из конфликтных ситуаций. Он собирал их за большим обеденным столом и читал лекции о гармонии в отношениях. Такой подход не помог, и тогда Дон решил, что нужно установить порядок приказом. Этому он хорошо научился в армии. Он принес в дом боксерские перчатки и ввел новое правило: не драться без них.

Ричард (шестой сын, на девять лет младше Дональда) помнит ужас, который испытывал, надевая эти боксерские перчатки. «Понимаете, все братья были спортсменами, выступали за штат, держали себя в отличной форме. Так что когда они дрались, то делали это по-настоящему», – говорит он.

Дом Гэлвинов стал местом сосуществования разных миров: бойцовского ринга и церковного хора, диких выходок мальчиков и образцовой семьи, какой считали свою Дон и Мими. От мелких проделок всегда можно отмахнуться, особенно на военной базе, где воздух буквально пропитан конкуренцией, властью и силой.

Однако у многих братьев росло ощущение потерянности в этой кутерьме, даже заброшенности. Они чувствовали себя незащищенными, номерами, а не личностями, приученными принимать иллюзию безопасности за действительность.

Связать воедино внутренний и внешний облик этой семьи подчас бывало трудно и окружающим. В гостях у своих двоюродных братьев в Куинсе мальчики использовали любой удобный момент, чтобы нарушить правила дома: залезали на крышу гаража, стреляли из духовушки по окнам и птицам. Кузены оказывались в равной степени восхищены и шокированы. Затем, несколько месяцев спустя, они получили рождественкие открытки от Дона, Мими и ребят с благостной семейной сценой – все выстроились вокруг елки в аккуратных одинаковых пижамках. Еще тогда несоответствие казалось им странным.

В какой-то момент Дон и Мими решили считать происходящее не более чем обычными домашними потасовками. В конце концов, много мальчишек живут бок о бок друг с другом под одной крышей. Было бы странно думать, что они вообще не станут драться. Самый старший, Дональд, по-прежнему был предметом гордости – газета The Denver Post отдала половину первой полосы под фото этого аккуратного подростка, спускающегося по веревке со скалы Катедрал, на которую он залезал к соколиному гнезду. Вылитая копия отца.

Десятый сын, Питер, родился 15 ноября 1960 года. На этот раз Мими пришлось надолго остаться в больнице: у нее было сильное смещение матки и тромб на левой ноге. Теперь стало уже не до шуточек по поводу того, что ей стоит наедаться чеснока на ночь, чтобы отваживать мужа. Крайне обеспокоенный лечащий врач объяснял Мими, что ее детородный возраст закончился. Пятнадцать лет постоянных беременностей и родов доконали бы кого угодно. Но, похоже, Мими не желала прислушиваться ни к советам, ни даже к мольбам окружающих.

«Право, милочка, тебе нужно уступить очередь на госпитализацию бедолаге майору Гэлвину, – писал ей дед по отцу Линдси Блейни. – А если серьезно, то я очень обеспокоен твоим здоровьем».

На самом деле предлагать Мими и Дону ограничиться десятью детьми было все равно что предлагать марафонцу остановиться после двадцати пяти километров. С их точки зрения, это просто нелепость – тем более сейчас, когда Дон продвигается по службе в Академии и им обоим так хорошо живется в Колорадо. Кстати, если кто-то не заметил, у них пока нет девочки.

В 1961 году, спустя считаные месяцы после рождения Питера, Мими забеременела в одиннадцатый раз. Под Рождество, незадолго до родов, она, Дон и их десять сыновей сфотографировались на парадной лестнице Арнольд-холла, главного зала приемов Академии. Мальчики были в одинаковых школьных костюмах, которые купила мать Мими в универмаге Lord&Taylor[23]. Дедушка Мими Линдси назвал полученную по почте фотографию «поразительной» – многочисленные дети, и конца и краю не видать. Он предсказал Мими двойню – таким образом детишек станет ровно дюжина.

Он ошибался, но 25 февраля 1962 года Мими действительно открыла новую страницу жизни, произведя на свет Маргарет Элизабет Гэлвин. Колорадская газета The Greeley Daily Tribune предварила новость заголовком «Ну наконец-то девочка!». Дон так и прогнозировал, однако это не помешало ему шутить перед сослуживцами: «Черт, а ведь это должен был быть мой квотербек![24]»

Мими и не пыталась скрывать, насколько она счастлива. «Она – самое прекрасное, что было дано нашей семье до сего дня. Благодаря ей каждый мой день – материнская мечта», – писала она в одном письме. В нем же она не пожалела места на похвалы всем остальным детям. «Дональд – выдающийся школьный спортсмен и чудесно играет классику на гитаре. Его оценки оставляют желать лучшего, но, как говорит директор школы, “хотел бы я, чтобы все мальчики были такими же прекрасными, как Дональд”», – писала она. По словам Мими, Джим «прекрасен во всех отношениях и очень мне помогает». У Джона (номер три) «вьющиеся темные волосы и ярко-голубые глаза», он увлекается игрой на кларнете и пианино, вдобавок разносит газеты по шестидесяти пяти адресам. Брайан (номер четыре) – «на данный момент наш самый блестящий вундеркинд», у которого трагическая увертюра Шопена звучит «исключительно трагично», а канкан Жака Оффенбаха из «Парижской жизни» – «исключительно весело». Майкл (номер пять) играет на валторне и любит читать, а еще он «самый деликатный член семьи». Ричард (номер шесть) – «математик, и еще хочет брать частные уроки фортепиано», но «ему придется подождать, потому что двое уже их берут». Джо (номер семь) учит в детском саду буквы, числа и слоги. А Марк, Мэттью и Питер (номера восемь, девять и десять) – «мои постоянные спутники в доме. Они прямо как плюшевые мишки и всегда учиняют то одно, то другое. Однажды я обнаружила, что они вычистили содержимое кухонного мусорного ведра новеньким пылесосом Electrolux!»

C деньгами становилось все хуже, и многочисленные подработки Дона в качестве внештатного преподавателя в местных колледжах эту проблему не решали. Минимальный набор школьной одежды – две пары ботинок, две рубашки и брюки – обходился в сто долларов на ребенка. В перерывах между кормлениями младенца и готовкой еды для всех остальных Мими не вставала из-за швейной машинки и шила всю одежду сама. Правда, она говорила, что с рождением Маргарет из-за туч выглянуло солнце. Волшебным образом мир вдруг подобрел к ней и подарил то, о чем она мечтала больше всего. Кроме того, она хотела еще одного ребенка, двенадцатого по счету. Это радовало Дона, но тревожило ее гинеколога.

Когда 5 октября 1965 года на свет появилась Мэри, двенадцатый и последний ребенок в семье, Мими было сорок. Врач прямо заявил ей, что если она снова забеременеет, то он откажется от нее как от пациентки. Он уговаривал сделать гистерэктомию[25], и Мими нехотя согласилась. Они с Доном решили, что рано или поздно появятся внуки, которых будет нужно помогать растить.

К концу ноября Мими оправилась и сообщила городской газете, что роли в будущей любительской постановке оперы Верди «Бал-маскарад» уже распределены. В том же году местное отделение клуба болельщиков студенческого футбола объявило Дона Гэлвина «отцом года». Мими было смешно. Со свойственным ей милым ехидством она говорила: «Мне – все дети, а ему – все почести».

Однажды вечером, незадолго до своего семнадцатилетия, Дональд мыл посуду и вдруг разбил на мелкие кусочки десять тарелок подряд.

Дон решил не придавать этому значения. Равно как и Мими. Дональд – подросток, а они подвержены сменам настроений. С другими детьми случаются вещи похуже.

Однако Дональд понимал, что с ним что-то не так. И уже довольно давно.

Мальчик понимал, что, невзирая на внешнее сходство и такую же спортивную одаренность, он не такой, как его отец, и никогда не будет. Учится он посредственно, что недостойно сына человека, которого дети считают самым умным на свете. Драки с младшими братьями – не более чем неуклюжие попытки отечески направлять их. И это у него тоже не получается.

Дональд понимал, что быть звездой на футбольном поле и уметь дружить с другим человеком – совершенно разные вещи. Позже он говорил, что представлял людей своего рода перфокартами, которые прогоняет через свою вычислительную машину в поисках нужной информации. Он понимал, что это странно.

Дональд сознавал, что на него сильно давит невозможность быть таким, каким ему хотелось бы. Все чаще он словно впадал в полное забытье, совершенно не понимая, что и почему делает.

Что-то происходило, а он никак не мог сообразить что. И, самое главное, это его очень пугало.

Глава 6

Дон

Мими

Дональд

Джим

Джон

Брайан

Майкл

Ричард

Джо

Марк

Мэтт

Питер

Маргарет

Мэри

Осенью 1963 года Гэлвины переехали в новый двухэтажный дом, стоящий в утопающей в хвойных лесах долине Вудмен, недалеко от центра Колорадо-Спрингс. За несколько тысяч долларов Дон приобрел три акра земли в западном конце немощеной улицы Хидден-Вэлли, заканчивающейся тупиком. Их дом был одним из первых пригородных домов, предназначенных для семей сотрудников Академии, нуждавшихся в более просторном жилье. Перед началом строительства Мими обвязала ленточками каждое дерево и куст на участке, чтобы обеспечить их сохранность во время работ.

Многие из знакомых по Академии считали долину Вудмен каким-то медвежьим углом, богом забытым местом. Но Мими, полностью изменившей свое отношение к природе после переезда в Колорадо, очень нравилось именно ощущение нетронутости цивилизацией. Колорадо-Спрингс все больше становился городом бетона и асфальта, в основном благодаря военным: теперь здесь располагалась не только Академия ВВС, но и аэродром Питерсон, база сухопутных войск Форт-Карсон, а с недавних пор еще и командный пункт воздушно-космической обороны NORAD. Доехать из центра Колорадо-Спрингс до долины Вудмен можно всего за пятнадцать минут, и при этом Мими чувствовала себя живущей максимально удаленно от ядерного века – все вокруг было пронизано духом вечности, подлинности и нерукотворности.

Недалеко от их нового дома находилась женская обитель, в здании которой некогда располагался туберкулезный санаторий Вудмена, давший название этой местности. Из-за остаточного полевого шпата и кварцевого гравия окрестные горы, образовавшиеся здесь много миллионов лет назад, имели белесый оттенок. Покрытые соснами горные массивы являлись туристической достопримечательностью. Мальчики могли днями напролет обследовать здешние скалы, многие из которых получили собственные имена, например Собачья скала, Бабуля Гранди, Наковальня, Голландская Свадьба. Но особое очарование улицы Хидден-Вэлли состояло в том, что из-за обилия деревьев и холмов она казалась лесом, спрятавшимся под нависающими скалами. По утрам на участок заходили олени, а в ветвях сосен чирикали голубые сойки.

Сам дом был типичным для начала 1960-х годов: приземистым и вытянутым в длину больше, чем в высоту, строением, обложенным обычным сочетанием кирпича и сайдинга. К устланной ковром гостиной примыкали кухня и столовая, едва вмещавшая сделанный другом семьи монументальный обеденный стол, за который при желании можно было усадить шестнадцать человек. Из прихожей одна лестница вела в спальни второго этажа, а другая в подвал, в котором Гэлвины по необходимости оборудовали дополнительные спальные места. Младшие Маргарет и Питер жили в комнате рядом с родительской спальней на втором этаже, в окно которой заглядывала огромная сосна. На том же этаже находилась комната Марка и Джо. На первом этаже располагалась спальня Питера и Мэтта. Остававшимся в родительском доме старшим мальчикам достался подвал, где они спали на раскладных диванах.

Для Мими в доме на улице Хидден-Вэлли все было «в самый раз». В гостиной хватало места для поединков, кухня подходила для круглосуточной готовки, снаружи можно развеяться при необходимости, поиграть в футбол, покататься на велике или позаниматься с соколами. Вместе со старшими мальчиками Мими покрасила все стены в три слоя. Она собственноручно занялась устройством альпийской горки, рядом с которой несла службу ястреб Фредерика. На участке Дон построил просторный вольер, куда можно было поместить много птиц. Среди прочих в нем жили соколы Ганзель и Гретель, которых выпускали полетать над широкими лугами близлежащей молочной фермы Карлсонов. Самым ценным птицам, сначала Фредерике, а затем ее преемнику Атоллу, разрешалось сидеть на журнальном столике в гостиной. Едва ли не впервые у Гэлвинов появился настоящий собственный дом.

Переезд на Хидден-Вэлли пришелся на первый год обучения Дональда в университете. Он ничем не выдавал своих внутренних страхов, особенно членам семьи. Он сказал родителям, что хочет стать врачом, и заметил, насколько они были рады, услышав это. Теперь, когда он покинул родительский дом, его задачей стало поддерживать внешнее впечатление о себе. А на улице Хидден-Вэлли вакуум, образовавшийся с отъездом Дональда, заполнил Джим.

Давно бросивший попытки конкурировать со старшим братом там, где он силен, Джим решил господствовать в областях, где Дональд выглядел совсем слабо. Пусть Дональд и выиграл первый раунд – детство, но он, Джим, выиграет следующий – взрослую жизнь. Джим попытался выступить перед младшими мальчиками этаким крутым старшим братом, который ходит в кожаной косухе, разъезжает на черном «Шевроле» 1957 года выпуска и вполне способен предложить плеснуть немного рома в кока-колу. Иногда младшим братьям это нравилось, но по большей части они по-прежнему относились к нему подозрительно. Это усилилось после того, как Джим начал ухаживать за всеми девочками, которых они приводили домой. Джиму нравилось провоцировать, и если он кажется опасным, тем лучше. В его представлении он обладал уверенностью в себе и развязностью, которых недоставало другим братьям. «Когда Джиму было шестнадцать, мы уже понимали, что с ним что-то не так. Но, думали, ладно, он же парень – выпивает, гуляет, хулиганит, школу прогуливает», – говорил Ричард, который на семь лет младше.

Вырываясь из-под гнета домашних правил, Джим опережал Дональда по количеству выпитого, подружек и неприятностей, в которые попадал. Кульминацией стала выходка, за которую его выгнали из средней школы при Академии на последнем году обучения. Они с приятелем дурачились в летном центре Академии. Джим залез в кабину одного из самолетов и нажал какую-то кнопку. Самолет дернулся, и его стоявший рядом с кабиной приятель улетел назад, ударившись о хвост другого самолета. Он остался жив, но был совсем недалеко от смерти. Джима заставили перевестись в местную католическую школу. Нечто подобное стало бы потрясением для Дональда. Но Джим – другое дело. Утешением отчисленному может служить то, что на новом месте от него уже не будут ожидать особых успехов. Так что Джим мог спокойно начинать с нуля.

Исключение оскорбило Гэлвинов-родителей не столь сильно, как могло бы быть в случае какой-то другой достойной и прилежной семьи. Мими знала, как принять самую неприятную новость и отбросить ее в сторону, чтобы она не мешала жить как ни в чем не бывало. На ее глазах так поступила мать, когда отца со скандалом изгнали из семьи. Дон тоже умел затушевывать наиболее неприятные эпизоды своей жизни, оставляя некоторые темы без обсуждения: ужасы войны, собственную неспособность продвинуться по службе на флоте, удручающие госпитализации периода службы в Канаде. Теперь, наладив свою жизнь в Колорадо, они не собирались позволить нелепой выходке их своевольного сына довлеть над собой. Дону и Мими не составило особого труда прийти к выводу, что еще немного и проблема Джима разрешится. Он оканчивает среднюю школу и скоро заживет самостоятельной жизнью. Возможно, он проведет годик в муниципальном колледже, чтобы подтянуть оценки для поступления в настоящий университет. Но, так или иначе, говаривал Дон, Джиму придется рано или поздно повзрослеть. Как и всем мальчикам.

Для Мими переезд на улицу Хидден-Вэлли стал сигналом к началу долгожданной семейной идиллии в духе фон Траппов[26]. Дональд уже покинул родительский дом, вот-вот уедет и Джим. Ей казалось, что идеальная жизнь уже настала или стоит на пороге. А может быть, всем им – Дональду, Джиму и остальным – просто всегда не хватало возможностей проявить себя? Она хотела наполнить дом музыкой и заручилась поддержкой мальчиков. В одном из городских магазинчиков Дон и Мими купили по дешевке рояль, на котором мальчики учились играть. Джон, Брайан, Мэтт, а со временем и малыш Питер освоили флейту. По выходным Мими включала на проигрывателе пластинки с симфониями и во всех подробностях рассказывала историю создания музыкальных произведений. Когда мальчикам подарили магнитофон, они стали записывать для Мими субботнюю радиотрансляцию концерта оркестра Метрополитен-опера. Она прослушивала его всю следующую неделю, перемежая пением баллад и народных песен Берла Айвза и Джона Джейкоба Найлза. На улице дети Гэлвинов играли в «банку», «царя горы» и кикбол с соседскими ребятами – Скарками, Холлистерами, Терли, Уоррингтонами, Вудзами, Олсонами. В окрестных полях и лесах Мими показывала детям диких зверей, например рысь, жившую в небольшой пещере среди белых скал поблизости.

В 1960-х годах поступки и мотивы детей Гэлвинов становились все более загадочными и пугающими для родителей их друзей. Но не для Дона и Мими. Гэлвины-старшие оставались добрыми католиками-либералами эпохи «Новых рубежей»[27], терпимые в общественной жизни, но строгие в своем семейном укладе. Они молились за президента, убитого буквально спустя пару недель после их переезда на улицу Хидден-Вэлли точно так же, как за пришедшего на его место. Полковник ВВС Дон Гэлвин никак не проявлял своего отношения к войне во Вьетнаме. Лишь впоследствии он скажет сыновьям, что несчастные, отправленные воевать в Юго-Восточную Азию, были, по его выражению, не более чем «убийцами в военной форме». Мальчики Гэлвинов ходили по вечеринкам, слушали рок-н-ролл и возвращались домой засветло. Все это было в порядке вещей при условии, что по субботам они являются к мессе подобающе одетыми.

Гэлвины всегда все делали правильно, и теперь Дон был уверен, что для них наступали хорошие времена.

Незадолго до переезда Дона перевели на новое место службы – в Командование воздушно-космической обороны (NORAD). К тому моменту стаж его службы приближался к двадцатилетнему рубежу. Он занял должность офицера информационной службы штаба. Помимо уже привычных обязанностей по подготовке справочных материалов для высших командиров, эта работа подразумевала поддержание контактов с общественностью. Дон ездил по всей стране с выступлениями перед представителями различных сообществ и организаций и рассказывал о роли первой в истории системы раннего оповещения о ракетном ударе и о том, как в случае необходимости может быть применено ядерное оружие, состоящее на вооружении восьмиста воинских частей, рассредоточенных на территории США и Канады. Дома мальчики (принадлежавшие к первому поколению живущих с осознанием ядерной угрозы) с замиранием сердца прислушивались к тому, как после ужина отец делает доклад генералам по телефону. Дон проводил экскурсии по штаб-квартире для журналистов и официальных лиц, никогда не забывая упомянуть о своей многодетной семье и обожаемых соколах. «Полковник Гэлвин явно помешан на этих птицах, – писал обозреватель провинциальной луизианской газеты Daily Star, – Он постоянно твердил нам о том, как обучает соколов охотиться, и о том, что с его подачи все спортивные команды Академии называются “Соколы”».

В 1966 году Дон вышел в отставку и приступил к новой работе: он стал ответственным за распределение субсидий, которые федеральное правительство безвозмездно предоставляло властям штатов. Сначала он был заместителем председателя Совета по делам искусств и гуманитарных наук штата Колорадо, а затем стал первым штатным исполнительным директором Федерации штатов Скалистых гор. В новую организацию вошли семь штатов американского Запада, от Монтаны до Нью-Мексико, к числу которых вскоре присоединилась Аризона. Задачей этого полугосударственного объединения было содействие привлечению в регион промышленности, банков, учреждений культуры и крупных инфраструктурных проектов. Председателями Федерации по очереди становились губернаторы входивших в нее штатов. Но реальное повседневное руководство деятельностью осуществлял Дон Гэлвин. Здесь ему пригодились его знания дипломированного политолога и опыт военной службы. Он был своего рода внутренним дипломатом, посредником между властями с одной стороны и бизнесом и некоммерческими структурами – с другой. Остававшиеся в родительском доме мальчики восторгались им. «Отец указывал губернаторам, что они должны делать. Мы понимали, что он пользуется авторитетом, но, ребята, какое же впечатление производил сам звук его голоса», – говорит Ричард, которому в ту пору было двенадцать.

Новая работа постоянно расширяла горизонты Дона и, соответственно, Мими. То, что некогда было спокойной жизнью в Колорадо в окружении соколов, теперь казалось промежуточным этапом пути к мировой известности. Дон лоббировал в Вашингтоне новую железную дорогу из Нью-Мексико в Вайоминг, трубопровод для переброски воды из Канады или Аляски на юг и первое в западной части США общественное телевидение. Федерация собирала капиталы для вложения в экспериментальные производства, проводила разведку новых минеральных и водных ресурсов, сформировала научно-консультативный совет по технологическим разработкам и развивала туризм, организовывая передвижные художественные выставки и поддерживая симфонические оркестры и Общественный балет Юты, который Дон переименовал в Западный Балет. Вообще-то, переименование было идеей Мими: «От сочетания слов общественный и Юта так и веет мормонами», – говорила она, закатывая глаза. А ведь Говард Хьюз только что назвал свою новую авиакомпанию «Западные авиалинии». Возможно, если последовать его примеру, он когда-нибудь сделает пожертвование балету?

Получив финансирование от Национального фонда искусств, Дон начал предлагать длительные творческие командировки самым выдающимся дирижерам и танцорам балета Восточного побережья. В конце 1960-х Дон и Мими с самыми маленьким детьми, которых нельзя было оставить без присмотра, регулярно выезжали в Аспен и Санта-Фе на концерты, благотворительные вечера, конференции и торжественные мероприятия. Так что с Федерацией старые мечты Мими об изысканной жизни в атмосфере искусства и культуры начинали сбываться – сперва дом, а затем и жизнь, которых она так желала.

В Санта-Фе Гэлвины стали своими на званых вечерах, в числе гостей которых часто бывали известные художницы Джорджия О’Кифф (всегда в своей широкополой черной шляпе, длинной черной юбке и с косой до середины спины) и Генриетта Уайет. Последняя написала портрет дочерей Дона и Мими Маргарет и Мэри, на котором в своих воздушных кисейных платьицах они очень напоминают персонажей портретов Гейнсборо. Мими испытывала невероятное удовольствие от приездов на ранчо Генриетты Уайет. Ей нравилось наблюдать, как Генриетта и ее муж-художник Питер Херд занимаются живописью и водят ее девочек на прогулки – посмотреть на апельсиновые деревья и полынь, от которой малышка Маргарет чихала. Мими любила завтракать с легедарным дирижером Морисом Абраванелем и хореографом Агнес де Милль (которая, как и Джорджия О’Кифф, была необычно равнодушна к малышкам Маргарет и Мэри) или наблюдать, как Дон уговаривает Дэвида Рокфеллера профинансировать новый телевизионный проект Федерации.

У Гэлвинов появились и новые друзья. Например, нефтедобытчик Сэмюел Гэри, в 1967 году открывший месторождение Белл Крик, на тот момент крупнейшее к западу от Миссисипи. Сэм полагался на помощь Дона и Федерации в превращении Белл Крик в город с рабочими местами для нескольких сотен нефтяников. Если главной улице Белл Крик требовался новый светофор, достаточно позвонить Дону. В конце 1960-х чета Гэлвин в сопровождении Маргарет и Мэри не раз гостила у семьи Гэри в их доме в престижном денверском районе Черри Хиллз. У Сэма и его жены Нэнси было восемь детей, и некоторые девочки примерно одного возраста с Маргарет и Мэри. Дети играли друг с другом, а взрослые сражались в теннис или говорили о политике. Гэри любили наблюдать, как Дон работает со своими соколами; его слава сокольничего Академии ВВС неотступно следовала за ним. Как-то раз в Колорадо-Спрингс Дон и Мими поручили юному Дональду научить Сэма, Нэнси и некоторых из их детей спускаться на канате со скалы Катедрал. Был также случай, когда чета Гэри предложила Дону с Мими слетать в Айдахо на балет «Лебединое озеро» на их маленьком частном самолете. В полете Мими стало плохо, и она потеряла сознание.

У себя в Колорадо-Спрингз Мими и Дон стали завсегдатаями званых ужинов, где Дон авторитетно рассуждал о политике, экономике и искусстве. Все глаза устремлялись на ее супруга, и Мими казалось, что она достигла предела желаемого. Дон был симпатичен, умен и слегка игрив. Знакомые прозвали его Ромео.

Ничто не дается бесплатно, и очень скоро Мими начала догадываться о цене. В большей степени, чем Дон, она ощущала всю недоступность этого мира. Высшего образования она не получила, к тому же их семья была небогата. Собственное происхождение и дед Кеньон с его плотинами мало что значили в среде этих новых миллионеров. В лучшем случае они с Доном походили на обслуживающий персонал. При всей доброжелательности новые друзья-мультимиллионеры Сэм и Нэнси Гэри стали живым напоминанием о том, что общество, в котором вращались Мими и Дон, – губернаторы, нефтепромышленники, всемирно известные артисты, танцоры и дирижеры – на самом деле вовсе не их мир.

А их жизнь была, конечно же, не настолько идеальной, как того хотелось Мими. В то время она не призналась бы в этом и себе, не говоря уже о ком-то еще. Однако если ей нужно было вспомнить об этом, то стоило всего-навсего дождаться, когда приедут погостить два старших сына. Дональд и Джим продолжали конфликтовать и друг с другом, и с младшими братьями. Каждый их приезд на улицу Хидден-Вэлли – на Рождество, Пасху или День благодарения – заканчивался синяками. Ричард вспоминал, как Дональд погнался по улице за Джимом, поравнялся с ним и уложил на землю апперкотом. Ричард в жизни не видел удара подобной силы.

Мими удивлялась тому, каким облегчением становится для нее отсутствие в доме двух старших сыновей, и пыталась оправдываться тем, что Дональд и Джим, в общем-то, практически взрослые люди, способные жить своим умом. Каждый раз, когда они приезжали, она убеждалась, что это не так. Но вместе с тем понимала, что даже легкий намек на то, что в их семье не все в порядке, скажется на всех остальных аспектах ее жизни: на профессиональных перспективах Дона, на состоянии других детей, на общей репутации семьи.

Вот почему Мими в большинстве случаев соглашалась с мужем, который говорил одно и то же, если с детьми возникали какие-то проблемы: с мальчиками нельзя сюсюкать; они обязательно покинут родительский дом, будут совершать собственные ошибки и учиться на них, станут принимать ответственность за свои поступки и взрослеть.

Мими думала о том, насколько идеальна их жизнь во всем остальном, и о том, каким хрупким ей всегда казалось счастье мужа. А еще ей иногда виделось, что малейшее движение в любую сторону способно полностью разрушить все это.

Глава 7

Дон

Мими

Дональд

Джим

Джон

Брайан

Майкл

Ричард

Джо

Марк

Мэтт

Питер

Маргарет

Мэри

11 сентября 1964 года Дональд Гэлвин, только что приступивший к занятиям на втором курсе Университета штата Колорадо в Форт-Коллинсе, впервые зашел в медпункт кампуса. Он попросил залечить ранку на большом пальце левой руки – его укусил кот. Он не стал объяснять, почему кот рассвирепел настолько, что стал кусаться, а не просто царапаться.

Следующей весной Дональд снова обратился в медпункт. На этот раз проблема тоже была своеобразной, хотя и более интимного свойства. Он рассказал, что его сосед по комнате подцепил сифилис и теперь он опасается, что может случайно заразиться от него. Дональда, собиравшегося стать врачом, пришлось разубеждать в том, что сифилис передается не только половым путем.

Через несколько недель, в апреле 1965 года, Дональд посетил медпункт в третий раз. Он сказал, что был дома у родителей и один из его братьев (кто именно, он не уточнил) запрыгнул на него со спины. У Дональда обнаружили растяжение поясницы и оставили на сутки в изоляторе медпункта.

Затем был огонь.

Осенним вечером 1965 года в дверях медпункта появился пошатывающийся Дональд с многочисленными ожогами на теле. Он сказал, что присутствовал на сборе активистов, они жгли костер и у него загорелся свитер. После некоторого разбирательства выяснилось, что Дональд сам прыгнул прямо в костер. Может быть, он сделал это, чтобы привлечь к себе внимание, или произвести на кого-то впечатление, или воззвать о помощи. Юноша затруднялся сказать.

Администрация освободила Дональда от занятий и направила на психиатрическое обследование. На протяжении следующих двух месяцев его четыре раза принимал майор Рид Ларсен, клинический психолог госпиталя Академии ВВС. Это был первый раз, когда Дональд оказался на обследовании у специалиста по психическим заболеваниям, а Дон и Мими впервые столкнулись с тем, что их старший сын, возможно, не вполне нормален. Но все опасения по поводу Дональда рассеялись, когда майор Ларсен представил свое заключение. 5 января 1966 он написал: «Наши результаты свидетельствуют об отсутствии какого-либо серьезного умственного расстройства, равно как и симптомов, обусловленных каким-либо психозом».

Дон и Мими успокоились, однако это заключение можно было считать безоговорочно положительным с большой натяжкой. Майор отмечает, что на одном из сеансов Дональду вводили амитал натрия – одну из разновидностей сыворотки правды[28]. «Амиталовые интервью» не были новинкой в психотерапевтической практике, но обычно их применяли только в работе с пациентами с выраженными трудностями общения и признаками кататонической формы шизофрении. Тем не менее, майор рекомендовал допустить Дональда к занятиям при условии, что он продолжит получать психиатрическую помощь. «Мы обнаружили целый ряд эмоциональных противоречий, которые, полагаю, достаточно неприятны для мистера Гэлвина, но тем не менее служат причиной его непредсказуемых поступков в учебном заведении», – пишет он. Далее Ларсен указывает, что оплата лечения может производится за счет средств недавно принятой программы медицинского обслуживания родственников военнослужащих.

Что же мешало Дональду настолько сильно, что он кинулся в открытый огонь? Не дожидаясь ответа на этот вопрос, в начале 1966 года он с головой окунулся в студенческую жизнь, полный решимости наверстать упущенное. Теперь Дональду отчаянно хотелось общаться, особенно с представительницами противоположного пола, хотя он выглядел довольно неопытным по части поисков подружки. Он стал еще сильнее чувствовать свою непохожесть на окружающих. Однако Дональд по-прежнему был спортивным и симпатичным и продолжал верить, что обладет всеми возможностями стать таким, каким хотели бы его видеть родители.

Дональд начал встречаться с однокурсницей по имени Мэрили. Пару месяцев спустя они уже заговорили о браке. Это могло показаться поспешным, но не в случае Дональда, который страстно стремился жить нормальной жизнью, заниматься сексом, не задумываясь о грехе, иметь собственную семью и быть в полном порядке. Однако родным не довелось познакомиться с Мэрили. Пара рассталась, и убитый горем Дональд не стал об этом распространяться, отчаянно пытаясь вновь наладить отношения. Уже после разрыва он наговорил с Мэрили по межгороду на 150 долларов[29], у него не осталось денег на аренду жилья, но признаться в этом родителям Дональд не мог. Он решил поискать место, где можно пожить бесплатно и подумать, как быть дальше.

В начале осени 1966 года Дональд нашел давно заброшенный овощной погреб неподалеку от кампуса: помещение с электричеством и древним обогревателем, но без воды. Там он ночевал на матрасе в полном одиночестве, не понимая, как выбраться из тупика, в который загнал себя сам. Дни превращались в недели, недели – в месяцы. 17 ноября Дональд вновь обратился в медпункт по поводу кошачьего укуса.

Узнав, что это второй кошачий укус за неполные два года, врачи в тот же день отправили его на полное психиатрическое обследование, в ходе которого истинный масштаб проблем Дональда стал, наконец, понятен. С врачами он выглядел откровенным, как никогда и ни с кем прежде. В протоколе освидетельствования упоминаются еще более «аномальные саморазрушительные действия», о которых рассказал Дональд: «Прыгал в костер, обматывал шнур вокруг шеи, включал газ и даже ходил в похоронное бюро прицениваться к гробам – всему этому молодой человек не мог дать адекватного объяснения».

Петля, газ, похоронное бюро. Дональд был зациклен на смерти, на окончании своей жизни. Отчужденность, которую он всегда чувствовал, с поступлением в колледж никуда не исчезла – она обострялась и проявлялась новым, пугающим образом.

Находясь под наблюдением медперсонала, Дональд продолжил свою исповедь. Одному из врачей он рассказал, что воображал, будто убил одного из преподавателей. Спустя несколько дней он поделился другой фантазией – на этот раз об убийстве человека на футбольном матче. Дональд много рассказывал о своем прошлом и сделал одно признание, которое показалось врачам особенно настораживающим. Запись в больничной карте была предельно краткой: «Две попытки суицида в 12-летнем возрасте».

В чем именно состояли эти попытки, неизвестно. Не осталось никаких свидетельств о том, что Дональд когда-либо рассказывал о них кому-то еще. Если же они действительно имели место, то об этом знали его родители. Однако лечащему врачу Дональда хватило и его слов. Особенно после того, как он узнал, что на самом деле произошло с кошкой.

«Он умерщвлял кошку медленно и мучительно, – писал врач в своих заметках. – Кошка жила у него два дня и, похоже, привела еще одну (вероятно, самца). Из-за этого в помещении стало неприятно пахнуть. Кошка оцарапала его. Он не знает, зачем убил кошку и почему мучил ее. Был эмоционально подавлен, рассказывая об этом поступке».

Дональд был не просто подавлен, он боялся.

«Этот юноша представляет опасность для себя и, возможно, для других. Не исключена шизофреническая реакция», – написал тот врач.

В машине Дональд всю дорогу бормотал что-то о Боге, Мэрили и каких-то агентах ЦРУ, которые его выслеживают. Уже дома, на кухне, он заставил окружающих вздрогнуть, закричав в полном ужасе: «Ложись! По нам стреляют!»

Это происходило в конце 1966 года, когда Дон едва приступил к работе в Федерации штатов Скалистых Гор, в преддверии нового этапа жизни для всех членов семьи. Университетский врач сказал, что Дональд не сможет продолжить учебу, пока не пройдет дополнительное обследование и лечение. Дон и Мими сразу же выехали к сыну в Форт-Коллинс. Они застали его за мытьем головы пивом и решили забрать домой. Однако теперь, когда он вернулся, у них не было ни малейшего представления, что с ним делать.

Дональду требовалась помощь психиатров. Но какая помощь была ему доступна? Частные клиники вроде Честнат Лодж в Мэриленде, Меннингер-клиник в Топеке или ближайшей Седар-Спрингз были слишком дорогим вариантом для Гэлвинов, даже если бы Дональд согласился туда отправиться. В то же время государственные больницы казались жуткой перспективой – там покой обеспечивался нейролептиками и смирительными рубашками, как в страшном фильме Сэмюела Фуллера «Шоковый коридор», вышедшем на экраны в 1963 году. В 1967 году штат Массачусетс попал на первые страницы газет после подачи иска о запрете проката разоблачительного документального фильма Фредерика Уайзмана «Безумцы Титиката» о бесчеловечных условиях содержания в больнице Бриджуотер, пациентов которой раздевают догола, принудительно кормят и третируют те, кто обязан о них заботиться. В Колорадо все хорошо знали, что в крупнейшей местной психиатрической больнице Пуэбло (примерно в часе езды от Хидден-Вэлли) шизофрению лечат инсулиновой шокотерапией и сильнодействующим лекарством под названием аминазин. Дону и Мими нужно было оказаться в совершенно безвыходном положении, чтобы согласиться отправить Дональда в подобное место. Государственные больницы вроде Пуэбло – для совсем безнадежных, не для таких здоровых молодых людей, как их сын.

У жестоких государственных психбольниц существовала альтернатива, но она вряд ли понравилась бы Мими. В деятельности Колорадской психиатрической больницы в Денвере, относившейся к университетской системе, преобладали психоаналитические методы, за которые ратовали Фрида Фромм-Райхманн и ее последователи. Здесь шизофрению рассматривали как психосоциальное расстройство, уделяя особое внимание «психодинамическому» фактору этой болезни – той самой шизофреногенной матери. Скорее всего, Мими и Дон даже не знали особенностей этих методов – того, что психоаналитик будет выяснять все подробности воспитания Дональда, и наличие у них возможности делать что-то иначе. Однако они отдавали себе отчет в том, что, отправив сына в психиатрическую лечебницу любого типа, пересекут определенную черту.

Опять же, рассуждали Мими и Дон, действительно ли все настолько серьезно? Ведь вполне очевидно, что диагностика шизофрении того времени была (и во многом остается по сей день) скорее искусством, чем наукой. Никакой из отдельно взятых симптомов сам по себе не являлся конкретным признаком болезни, и поэтому врачи могли диагностировать ее только путем исключения других гипотез. За четырнадцать лет до этого Американская ассоциация психиатров впервые опубликовала «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (DSM). Около трех страниц в нем занимало определение шизофрении, в том числе пять ее подтипов, предложенных еще Ойгеном Блейлером (гебефренической, кататонической, параноидной и простой), а также описывались пять новых видов – шизоаффективная, детская, остаточная, хроническая недифференцированная и острая недифференцированная. Это определение в DSM подверглось резкой критике: в 1956 году видный психиатр Айвэн Беннетт назвал его «никчемной диагностической классификацией» и предложил вместо этого сосредоточиться на лекарствах, которые могут быть полезны в лечении симптомов. С тех пор в каждом новом издании DSM описание шизофрении изменяется, обычно в соответствии с преобладающими подходами к лечению. Во втором издании DSM, опубликованном в 1968 году, дополнительно появилась «острая шизофрения», характеризующаяся галлюцинациями, бредовыми идеями и ничем более. Однако разногласия относительно того, что же на самом деле представляет собой шизофрения, сохранялись. Отдельная болезнь или некий синдром? Наследственная или приобретенная через травму? Дон и Мими поняли, что для людей, оказавшихся в такой ситуации, как их сын, вопрос о наличии или отсутствии у них шизофрении часто зависит от приоритетов лечебного учреждения, в котором их обследуют.

О профилактике не говорилось вообще. Полное выздоровление почти не обсуждалось. Было ясно одно: если отправить Дональда в любое заведение, хотя бы отдаленно похожее на психиатрическую больницу, это точно станет позором и бесчестьем, положит конец университетскому обучению Дональда, испортит карьеру Дона, запятнает общественную репутацию семьи и в конечном счете лишит остальных детей шансов на нормальную жизнь.

Вот почему, с точки зрения Мими и Дона, самым разумным (или по крайней мере реалистичным) было надеяться, что все каким-то образом само собой наладится. Чем больше они думали об этом, тем сильнее укреплялись в своем оптимизме. Разве он не сможет оставить в прошлом Мэрили, вновь обрести почву под ногами, переехать из своего погреба в общежитие и поправиться? Им было необходимо поверить, что он сможет. Поэтому они стали искать для лечения Дональда знакомого и доверенного человека. Такого, который поможет ему пройти через этот кризис, вернет в университет и даст возможность прийти в себя.

Вполне понятно, что в первую очередь Мими и Дон подумали об обращении в госпиталь Академии ВВС. Там прекрасно знали всю семью Гэлвин, и Мими и Дон рассчитывали, что смогут помогать направлять процесс к благополучному исходу. На этот раз Дональда обследовал хороший знакомый Гэлвинов, майор Лоуренс Смит. Терапевт по врачебной специальности, он служил в Академии с 1960 года и был поклонником футбольных талантов юного Дональда.

8 декабря майор Смит написал в Университет штата Колорадо письмо в защиту интересов Дональда. В нем он возлагал вину на учебное заведение за то, что состояние Дональда назвали «острой ситуационной неприспособлямостью», хотя на самом деле это было причудливое стечение неурядиц: неудовлетворительнные жилищные условия, разрыв с девушкой и стресс в связи с итоговыми экзаменами. Письмо майора было выдержано в доброжелательном и обнадеживающем тоне. «Соглашусь, что его реакции на приеме у вас в декабре были весьма необычными. Однако я полагаю, что он оправился от этого инцидента, глубоко осознал ситуацию и, насколько я могу судить, опираясь на собственный опыт, наверняка не допустит подобного поведения впредь», – писал он.

Второй раз за год Дон и Мими обеспечили своему сыну возможность достойно вернуться к занятиям в университете. Майор не упомянул в своем письме ни об умерщвлении кошки, ни о гомицидальных фантазиях Дональда. Тому была веская причина: майор Смит ничего не знал об этом. Он ни разу не обратился к тем, кто обследовал Дональда в университете. У них не было возможности проинформировать его.

А сам Дональд, естественно, промолчал.

Он вернулся в Университет штата Колорадо сразу после рождественских каникул. Погреб остался в прошлом. Дональд вышел из изоляции и вернулся в мир своих однокурсников. Он посещал психотерапевта в медпункте, время от времени проходя психиатрическое тестирование. После одного из них обследовавший его врач написал: «Психозы у этого студента отсутствуют».

Дональд выглядел так, будто он спешит быть нормальным человеком, сыном, которого хотят видеть родители. Он даже начал встречаться с девушкой. Весной Дональд объявил, что нашел подходящую замену своей бывшей, Мэрили. Ее звали Джин, она была высокой и широкоплечей – бой-девка, как однажды отозвался о ней Дональд. По своим физическим кондициям она хорошо подходила Дональду, сохранившему телосложение футболиста. Так же как и он, она была амбициозна. Джин хотела получить ученую степень, а Дональд по-прежнему рассчитывал стать врачом.

Они пробыли вместе несколько месяцев, и Дональд объявил родителям, что снова помолвлен. Мими и Дон испытвали двоякие чувства. В некотором смысле эта новость стала для них позитивным признаком того, что Дональду не терпится начать жить нормальной жизнью. Они даже были в определенной степени признательны ему за то, что он планирует жениться обдуманно, а не вынужденно, например из-за беременности. По своему собственному опыту Мими и Дон знали, что в такой ситуации для молодого и решительно настроенного человека возражения родных не значат ровным счетом ничего. А еще Мими стало немного легче по крайней мере в одном отношении. Они с Доном утаивали срывы Дональда от окружающих в надежде, что обо всем этом можно будет забыть. Мими желала лишь одного – чтобы Дональд поправился. Как может она противиться самой мысли о том, что сын остепенится, обретет жизненный путь, станет предсказуемым, крепко стоящим на ногах, успешным и даже счастливым? Ведь именно так все и должно происходить, не правда ли? Юноши и девушки знакомятся, влюбляются и женятся.

Однако, разумеется, Мими и Дон понимали, что этот брак – очень неважная идея. И все окружающие думали так же. Даже не считая личных проблем жениха, этот союз выглядел сомнительным как минимум по одной очень важной причине. Общие знакомые предупреждали Дональда, что Джин вполне определенно высказывалась о том, что не хочет иметь детей. Она хотела продолжить образование в аспирантуре, стать генетиком и помогать лечить болезни. Дети просто не вписывались в ее планы.

Дональд не слушал. Мысль о собственной семье без детей навевала на него такую тоску, что он просто не верил в то, что Джин действительно могла так говорить.

В мае 1967 года, за считаные месяцы до свадьбы, Дональд сидел на очередном приеме у университетского психиатра и говорил о соколах. Внимательно рассмотрев абстрактный рисунок на карточке, он сказал, что видит скалу с отверстием. В глубине этого отверстия находится гнездо, из которого он может забрать маленьких птенцов домой и сделать их своими.

Таинственный, темный, напоминающий родовой канал коридор, преодолев который Дональд может обрести новую семью. Тест Роршаха только начался, а Дональд уже дал своему психиатру огромное количество рабочего материала.

Дональд взглянул на следующую картинку и подумал об искушении. Он увидел женщину, готовую к половому акту с мужчиной, и мужчину, который, как записал врач, «испытывает моральные страдания – должен он это делать или нет». В итоге мужчина решает «сохранить свои высшие ценности» и не вступать в связь с женщиной.

Третья картинка напомнила Дональду его знакомого битника. «Мне кажется, он обкурился и балдеет».

Четвертая и пятая навели на размышления об отце и сыне. Дональд увидел сына в кровати и отца, пришедшего пожелать спокойной ночи. Отец уже уходит. Затем он увидел сына, рыдающего на плече своего отца с просьбой о помощи. Сын совершил какую-то ошибку, и отец собрался сделать ему некое наставление.

При виде шестой картинки в сознании Дональда внезапно разразилась жестокая драма – мужчина замышляет месть, а женщина его отговаривает. «Он слушает ее в полуха», – сказал Дональд.

На седьмой он тоже увидел сцену мести. На этот раз сын мстил за своего отца. Сын, по его словам, «чувствует свою правоту, потому что тот человек причинил зло ему и его семье».

На последней картинке Дональд увидел себя.

«Я забираюсь на скалу. Я на самой вершине, и на меня пикируют соколы», – сказал он.

Глава 8

Дон

Мими

Дональд

Джим

Джон

Брайан

Майкл

Ричард

Джо

Марк

Мэтт

Питер

Маргарет

Мэри

За время, пока Дональд справлялся со своими трудностями в университете, считавшийся в семье бунтарем второй сын Гэлвинов Джим отучился год в местном колледже, исправил академическую успеваемость и, ко всеобщему удивлению, в 1965 году сумел перевестись в Колорадский университет в Боулдере. Все, и в первую очередь сам Джим, прекрасно знали, что этот вуз лучше, чем тот, в который поступил Дональд. Джим не прекращал вести подсчет очков в соревновании со старшим братом.

Проучившись в Боулдере около двух лет (и став завсегдатаем нескольких местных баров), Джим познакомился с Кэти. Ему было двадцать, ей девятнадцать. Он обратил на нее внимание на танцах в ресторане Giuseppe’s. Она пришла с подружкой-одноклассницей, и Джим попросил разрешения присоединиться к ним. Потом он позвонил ей домой (она жила у родителей), и они стали встречаться. С самого начала Кэти обратила внимание на неприязнь, которую Джим испытывал к своим родителям. «Настрогали столько детей, что с мелкими уже не справляются», – бросил он как-то. Еще он любил посетовать по поводу своего ненавистного старшего брата – мол, тот считался в старших классах героем, а меня за какого-то недомерка держали. Девушка решила, что все это, наверное, для него уже в прошлом, по крайней мере должно было им стать.

Когда Кэти забеременела, Джим, не раздумывая, предложил ей выйти за него замуж. Такой исход вряд ли выглядел идеальным с точки зрения Дона и Мими, хотя, по правде говоря, в возрасте Джима сами они сделали практически то же самое. В любом случае говорить что-либо было бесполезно. Это же Джим, который обязательно сделает то, что хочет. Кроме того, они только что благословили брак Дональда, и весомых аргументов у них не осталось.

Свадьба состоялась в августе 1968 года, спустя год после бракосочетания Дональда и Джин. Молодожены поселились в небольшом одноэтажном домике из красного кирпича в центре города. Время от времени они приглашали в гости братьев Джима – всех, кроме Дональда, только не Дональда. С младшими братьями Гэлвин Кэти прекрасно ладила, но с матерью Джима у нее сложились натянутые отношения. Визиты свекрови были больше похожи на инспекторские проверки. «Ты пыль не вытирала», – говорила Мими, на что Кэти отвечала: «У меня времени нет. А вон лежит тряпка, если хотите заняться». Джим был в восторге от подобных диалогов.

Кэти родила сына Джимми, который был всего на пару лет младше Мэри, самой младшей дочери Мими. Джим бросил учебу и стал работать барменом на вечеринках. Это никак не сочеталось с его прежней целью стать преподавателем, как отец. Но главное было в другом: теперь Джим стал отцом семейства и считал, что превзошел Дональда по всем статьям. Получив постоянную работу бармена в отеле Broadmoor, одном из самых престижных мест города, он ощущал себя безоговорочным победителем.

Джим наслаждался своей ролью мужа и отца, но не упускал ни одной возможности нарушить брачный обет. Будучи неисправимым бабником до женитьбы, он не видел смысла исправляться в этом отношении и после нее.

Однажды вечером Кэти заметила его мотоцикл у входа в какой-то бар. Она зашла туда, увидела Джима с подружкой, облила обоих пивом из стоявшего на столике графина и удалилась. Она хотела, чтобы Джим понял – у нее есть собственная гордость.

Джим поквитался с ней позже, когда они остались наедине. Услышав, что Кэти ушла с работы и хочет продолжить свое педагогическое образование, он вывернул свечи зажигания из мотора машины, чтобы помешать ей поехать на учебу. «Иди работать», – сказал он. Когда Кэти договорилась, что ее подвезет мать, он дождался ее возвращения и надавал пощечин.

Джим становился все агрессивнее, при этом Кэти поняла, что лучше не стоит угрожать ему своим уходом. Как-то раз она попробовала это сделать и получила удар в голову такой силы, что потребовалось накладывать швы. Кроме того, она никак не могла заставить себя привести эту угрозу в исполнение. Каждый раз на грани ухода она задумывалась о том, что Джим может исправиться и что их сыну нужен отец. В тех редких случаях, когда Кэти набиралась дерзости уехать из дома на день-другой, Джимми начинал ныть: «Хочу домой к папе».

Была и другая причина, по которой Кэти не хотела его бросать. Она стала замечать, что Джим терзается чем-то, не имеющим к ней никакого отношения, и это заставило ее испытывать к нему нечто вроде жалости. Он слышал какие-то голоса. «Они опять со мной говорили», – шептал Джим. Сдавленным голосом от переполнявших его эмоций он рассказывал о них – каких-то людях, которые за ним шпионят, ходят по пятам и строят козни на работе[30].

Джим перестал спать. Ночи напролет он стоял у газовой плиты, включая, выключая и снова включая духовку. В подобных состояниях он был способен на безрассудные и безжалостные поступки не по отношению к Кэти и сыну, а к себе самому.

Как-то раз, проходя по центральной части Колорадо-Спрингс, Джим вдруг стал биться головой о кирпичную стену[31].

В другой раз он нырнул в пруд полностью одетым.

Первый раз Джима госпитализировали с психотическим срывом в канун Хэллоуина 1969 года, когда Джимми был еще младенцем. Его поместили в больницу св. Франциска, откуда он сбежал на следующий же день. Кэти боялась за себя и за сына, но ей было страшно и за Джима тоже. Все же он муж, отец ее ребенка, и оставить его сейчас казалось немыслимым.

Родители Джима никогда не нравились Кэти (что вполне устраивало самого Джима), но она понимала, что нужно обязательно рассказать о произошедшем Дону и Мими. Их реакция ее поразила. Она ожидала увидеть слезы, сострадание или хотя бы понимание. Вместо этого перед ней сидели два человека, отчаянно пытающиеся изобразить, что ничего особенного они не услышали, а в ответ на настойчивое желание продолжить разговор они поставили под сомнение его суть. Действительно ли все было именно так, как рассказала Кэти? Родители Джима совершенно не пожелали согласиться с тем, что их сын в беде или даже в опасности. Наоборот, они представили случившееся супружеской проблемой молодой пары, которую Джим и Кэти должны постараться решить самостоятельно.

Наверное, самым примечательным, по крайней мере в ретроспективе, стало именно молчание Дона и Мими о том, что брат Джима Дональд тоже ведет себя странно. Они не рассказывали о старшем сыне никому и не собирались делиться этим с Кэти.

Поговорив с Доном и Мими, Кэти, по их совету, приводила Джима к священнику, но никакого толку от этого не было. Однажды вечером, когда Джим казался совершенно беспомощным, Кэти, наконец, отвезла его в больницу Колорадского университета в Денвере. Он пробыл там два месяца и вернулся домой. Джим согласился получать амбулаторную помощь в психиатрической лечебнице Пайкс-Пик в Колорадо-Спрингс. Врач выписал ему лекарства, и его состояние оставалось стабильным достаточно долго и начинало внушать определенные надежды.

Только время от времени он выходил из себя и снова избивал Кэти. Однажды к ним явился полицейский, но Кэти отказалась возбуждать дело. В другой раз вызванные соседями полицейские выпроводили Джима из дома. Правда, через некоторое время он вернулся. Джим всегда возвращался, что бы ни случилось. В последующие годы Дон и Мими никогда не вмешивались. «Если не считать случаев, когда Джим сваливал и возвращался жить к ним, что меня очень устраивало. Ну, а потом он вновь появлялся на пороге моего дома», – вспоминает Кэти.

В один из весенних дней 1969 года все двенадцать детей четы Гэлвин собрались в относительно мирной и дружеской обстановке, чтобы чествовать отца на торжественной церемонии в Колорадском университете. В возрасте сорока четырех лет Дон наконец-то получил ученую степень. Сделанный в тот день снимок является едва ли не единственной фотографией, на которой присутствуют все двенадцать детей и оба их родителя. Дон с уже тронутыми сединой волосами в мантии и академической шапочке. Рядом с ним Мими с гладко зачесанными волосами, в кремовом весеннем платье с ярко-желтым шарфиком. Перед родителями стоят девочки, Маргарет и Мэри, в одинаковых белых платьицах. А справа в два ряда выстроились, будто кегли, все десять мальчиков.

Четвертым слева во втором ряду стоит Джим с взъерошенными темными волосами и бледным вспотевшим лицом. В будущем Мими не раз покажет эту фотографию со словами, что в тот один из последних беззаботно счастливых дней семьи она впервые осознала, что Джим в большой беде – теперь он не просто бунтовщик, каким был всегда, а сумасшедший. Как Дональд.

Глава 9

1964

Национальный институт психиатрии, Вашингтон

Прекрасным весенним днем в период Великой депрессии некая сварливая несчастливая супружеская пара из одного шумного американского города подарила миру четверых совершенно одинаковых девочек-близнецов. Пресса ринулась освещать это событие, и крайне ограниченные в средствах родители разрешили местной газете провести конкурс на лучшие имена для четырех сестер. А еще они приняли спонсорские предложения производителей молочных продуктов, рвавшихся сделать рекламу молока с участием девочек, и брали плату с желающих хоть краем глаза взглянуть на малышек.

Деньги не стали решением проблем этой семьи. В возрасте двадцати двух лет у одной из дочерей случился психотический срыв. По ее стопам по очереди последовали и остальные. К двадцати трем годам у всех четырех сестер диагностировали шизофрению. В самом начале 1955 года этих женщин, монозиготных близнецов двадцати пяти лет с одинаковой ДНК, направили в Национальный институт психиатрии в Вашингтоне (NIMH).

Ученые института понимали, насколько редкая возможность им представилась. По их расчетам, четверо близнецов-шизофреников могли появиться на свет лишь в одном из полутора миллиардов случаев. В NIMH женщин наблюдал психолог-исследователь Дэвид Розенталь. Отчасти благодаря этой работе он впоследствии стал одним из ведущих специалистов ХХ века в области генетики шизофрении.

В течение трех лет сестры находились в NIMH, и еще пять лет Розенталь и два десятка его сотрудников исследовали их. Пациенткам дали псевдонимы, чтобы избежать огласки информации о личной жизни. Им придумали фамилию Генаин (в переводе с греческого языка она означает «прирожденное несчастье») и имена Нора, Айрис, Майра и Хестер – в соответствии с английской аббревиатурой названия института. Родной город сестер держали в секрете. Родители также получили псевдонимы – Генри и Гертруда. В 1964 году, когда Гэлвины обживались в своем новом доме на Хидден-Вэлли, Розенталь опубликовал 600-страничный научный труд под названием «Близнецы Генаин». Этой работе было суждено стать основополагающей в своей области. Современники отмечали, что глубокий и конкретизированный анализ проблемы сравнительной роли наследственности и среды делает вклад научного труда Розенталя в изучение шизофрении ничуть не менее значимым, чем случай Даниэля Пауля Шребера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Первая мировая война 1914–1918 гг. – Прим. пер.

Вернуться

2

  Мировой экономический кризис 1929–1939 гг. – Прим. пер.

Вернуться

3

  Маршалл Филд (1834–1906) – знаменитый американский предприниматель, создатель торговой сети Marshall Field. – Прим. пер.

Вернуться

4

  Генри Уорд Бичер (1813–1887) – американский религиозный деятель, брат писательницы Гарриет Бичер Стоу. – Прим. пер.

Вернуться

5

  Pierce Arrow – американская марка люксовых автомобилей, прекратившая существование в конце 1930-х годов. – Прим. пер.

Вернуться

6

  Говард Хьюз (1905–1976) – легендарный американский мультимиллионер, авиапромышленник и медиамагнат. – Прим. пер.

Вернуться

7

  Панчо Вилья – лидер крестьянских повстанцев в период Мексиканской революции 1910–1917 гг. – Прим. ред.

Вернуться

8

  Macy’s – дорогой нью-йоркский универмаг. – Прим. пер.

Вернуться

9

  «Новый курс» – обообщающее название экономических и социальных программ, предпринятых администрацией президента Рузвельта в 1933–1939 гг. – Прим. пер.

Вернуться

10

Л. Ф. Мясин (1896–1979) – танцовщик и хореограф русского происхождения, работавший в те годы в США. – Прим. пер.

Вернуться

11

  Музей Клойстерс – музей в Нью-Йорке, в экспозиции которого представлены артефакты средневекового европейского искусства. – Прим. пер.

Вернуться

12

  7 декабря 1941 года японские вооруженные силы атаковали базу американского ВМФ Перл Харбор на Гавайях, после чего США вступили во Вторую мировую войну. – Прим. пер.

Вернуться

13

  Тихуана – ближайший к Калифорнии крупный город Мексики. В то время в США брачный возраст наступал в двадцать один год, а в Мексике можно было вступать в брак с восемнадцати лет. – Прим. пер.

Вернуться

14

  Имеются в виду ядерные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа 1945 года соответственно. – Прим. пер.

Вернуться

15

  «Психо» – фильм режиссера Альфреда Хичкока 1960 года. – Прим. пер.

Вернуться

16

  «Сивилла» – роман Флоры Шрайбер, опубликованный в 1973 году и ставший бестселлером. – Прим. пер.

Вернуться

17

  «Три лица Евы» – американский фильм 1957 года. – Прим. пер.

Вернуться

18

  Стокгольмский синдром – психологический термин, обозначающий симпатию жертвы к мучителю. – Прим. пер.

Вернуться

19

  Reader’s Digest, Ladies’ Home Journal – массовые американские журналы для домохозяек. – Прим. пер.

Вернуться

20

  Smithsonian – научно-популярный журнал Смитсоновского института. – Прим. пер.

Вернуться

21

  Идеи о стерилизации «невменяемых и слабоумных» прижились в Америке задолго до этого. Одним из лейтмотивов американской «Эры прогрессивизма» рубежа XIX – ХХ веков была евгеника, впоследствии оказавшая влияние на Кальмана, Рюдина и, между прочим, на нацистов. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.

Вернуться

22

  Маргарет Мид (1901–1978) – антрополог, известная, в частности, своими либеральными взглядами на секс, брак и семью. – Прим. пер.

Вернуться

23

  Lord&Taylor – старейший универмаг США, просуществоваший с 1826-й по 2020 год. – Прим. пер.

Вернуться

24

  Квотербек – нападающий в американском футболе. – Прим. пер.

Вернуться

25

  Гистерэктомия – операция по удалению матки. – Прим. ред.

Вернуться

26

  Семья фон Трапп – персонажи знаменитого мюзикла «Звуки музыки». – Прим. пер.

Вернуться

27

  Эпоха «Новых рубежей» – обобщающее название политики президента Кеннеди. – Прим. пер.

Вернуться

28

  Сыворотка правды – психотропные вещества, которые используются для того, чтобы выяснить у человека скрываемые сведения. В психиатрической практике при определенных расстройствах их применяют для того, чтобы пациент стал более открытым и легче шел на контакт с врачом. – Прим. ред.

Вернуться

29

  Примерно 1200 долларов в ценах 2020 года. – Прим. пер.

Вернуться

30

  Проявление галлюцинаций бредового симптома, характерного для шизофренических поступков. – Прим. науч. ред.

Вернуться

31

  Поведенческие немотивированные поступки. – Прим. науч. ред.

Вернуться