Михаил Дабар
Тысячу раз умереть

Глава 1

Мое имя Эрлик Темиров. Взяв в руки эту книгу, вы, наверное, подумаете, что я настоящий писатель и занимаюсь тем, что делают все писатели – пишу книги. Но это не так. Я пишу лишь потому, что так посоветовала мой психолог, Ольга Алексеевна. Почему она дала мне такой совет? Расскажу чуть позже.

За окном моей квартиры Санкт-Петербург, город изменивший ход мировой истории всего двадцатого века. Именно здесь Ленин с большевиками в октябре 1917 начали разжигать пламя мировой революции. В результате их недолгого, по меркам мировой истории конечно же, правления мы получили пятнадцать независимых государств, кучу нерешенных геополитических вопросов и микрорайон Кудрово, где я сейчас и пишу эти строки. Кстати, сегодня, в начале лета, здесь довольно тепло.

Происхождение моей фамилии и имени довольно интересная история. Начну с фамилии. Дело в том, что по национальности я алтаец и до середины девятнадцатого века у нас вообще не было фамилий. Потом они появились, но не у всех. Однако, после той самой октябрьской революции большевики решили, что нам, алтайцам, обязательно нужны фамилии, иначе все запутаются. Сильно они не заморачивались, поэтому мой дальний предок по имени Темир, по-алтайски «железо», стал Темир Темиров. Эта фамилия, полученная моим предком в начале двадцатого века, и перешла ко мне.

Теперь по поводу имени. Чтобы вы понимали и не думали, что каждого второго алтайца на свете зовут Эрликом, я вам поясню – это имя действительно редкое. Настолько редкое, что я являюсь единственным мне известным его носителем. По поводу присвоения мне этого имени я слышал две версии. Какая из них правда – не знаю, поэтому расскажу обе.

Первую мне рассказала мама. Эта прекрасная и добрая женщина очень меня любит, и я благодарен ей за это. Но чрезмерная опека своего отпрыска, пускай и единственного, имеет свойство бесить. Так вот, мама мне рассказывала, что моя фамилия, так же как и мой разрез глаз, достались мне от моего очень нехорошего отца. Как вы понимаете, «очень нехорошего» – это я приукрасил. Мама выражалась намного жестче.

Мои родители познакомились здесь, в Питере, когда мама приехала учиться в Педагогическом университете. Папа тоже здесь учился, но на курс старше. Его родители работали здесь же преподавателями, мой дед был даже доктором наук. Моего отца зовут Константин Темиров – вполне нормальное сочетание для питерского алтайца. Моя мама, Мария Эдуардовна Адлер, и мой папа полюбили друг друга, а через год, в девяносто девятом, на свет появился я.

Меня назвали Эрлик. Так написано у меня в паспорте. По версии моей матери, меня назвали в честь ее отца. Это я и принял за данность, хотя очень странно назвать мальчика Эрлик в честь дедушки с именем Эдуард. Кстати, мама меня зовет Эдик. Но в детстве я не особо задавался логической составляющей этого вопроса. Став старше, я исправил эту оплошность, но мама ушла от ответа, а я не стал настаивать.

Так я и рос, страдая от нападок одноклассников за свой разрез глаз и имя. Если бы я рос где-нибудь в бурятской или калмыцкой школе, то нападок за первое точно бы не было. Но я рос в Челябинске, там азиатов мало. К тому же, все мы с вами знаем детей. Жестокость нашего общества лучше всего отражается в детях. Небольшое отличие от всех остальных делает вас объектом нападок и шуток. Если у ребенка есть лишний вес – он толстожопый, если большие зубы – крыса, очки – ботаник. Я, естественно, был узкоглазым. Да к тому же еще и со странным, как всем казалось, именем.

Правда в том, что кто-то из детей справляется с этими нападками, а кто-то нет. У меня перед глазами были примеры и тех и других. В третьем классе, когда мы спускались по лестнице в столовую, я шел рядом с мальчиком по имени Армен. Он был не очень худым, армянин, к тому же очень плохо говорил по-русски, потому что его семья совсем недавно переехала в Россию. Сочетание для младших классов, как вы понимаете, провокационное. Нам навстречу поднимались парни из пятого или шестого класса. Для мальчиков девяти лет старшеклассники являются чем-то вроде очень больших авторитетов. Здесь свою роль играет и рост, и вес, и несколько классов разницы. Кто-то из них назвал Армена «толстожопым чуркой». Армен не стал долго думать. Голова старшеклассника тут же оказалась у него под мышкой, и они оба полетели на пол, при этом обидчик оказался внизу. Драку остановили только прибежавшие на крики учителя. Судя по количеству синяков и травм, победителем из противостояния вышел Армен. Побитый старшеклассник обещал взять реванш после школы, но, насколько мне известно, ни одно из его обещаний не сбылось, а Армена больше никто не трогал.

С другой стороны, уже позже, когда мне было лет четырнадцать, с нами учился мальчик без явных признаков, за которые его можно было бы унижать. Но при этом его все били и обзывали. Возможно, это пошло откуда-то из младших классов, где он носил очки или у него были огромные передние зубы. На самом деле это не важно. Уже позже, закончив школу и устроившись на работу, я узнал, что он покончил с собой, выбросившись из окна. Не знаю, что его на это подвигло, но думаю, унижения в школе сыграли в этом не последнюю роль.

Справлялся ли с нападками я? И да, и нет. Иногда, когда меня особенно сильно доставали, я вступал в драку. Но чаще бывали случаи, когда я игнорировал моих обидчиков, и им становилось неинтересно меня задирать. Так очень часто бывает с животными в зоопарке, когда особо настырные дети и родители пытаются привлечь их внимание, чтобы они зашевелились. Животные на все эти попытки не реагируют и глупые люди расходятся, не понимая, что в соревновании разума они только что проиграли леопарду. Глупыми казались мне и те, кто меня задирал. Называйте это как хотите: высокомерием или гордостью, мне все равно. Но факт остается фактом – после окончания школы у меня не было друзей. Были знакомые, но настоящих друзей я не обрел. А когда человека ничто не держит в его родном городе, он может решиться на все. Я решился на переезд в Питер.

Не подумайте, я люблю Челябинск. Уверен, каждый человек любит город, в котором вырос. С этим местом связаны самые беззаботные воспоминания в жизни. Но в то же время я понимал, что перспектив в этом городе нет никаких. Особенно для меня. А если тебя еще и ничего не держит, то причин оставаться там, где тебе когда-то было хорошо, нет.

Моя мама была против. Ни одной матери не хочется, чтобы ее дитя куда-то уезжало от нее. Но моя мама не хотела особенно, ведь я уезжал в Санкт-Петербург, туда, где жил мой отец. У него была новая семья, а у моей мамы не было никого. Но я ехал не к отцу. Я ехал поступать в медицинский университет. Но мама ничего не хотела слышать.

Многие дети, чьи родители развелись и живут отдельно, верят одному из них. Именно поэтому им тяжело наладить отношения со вторым. Я же никогда особо не верил своей матери. Люди лгут, а иногда, что еще хуже, воспринимают свою собственную ложь как правду. Именно поэтому не верил. И еще по одной причине. О ней расскажу чуть позже.

Когда я приехал в Питер и меня встретил отец, между нами не было никакого холода. Он, видимо, ждал, что я начну ему рассказывать про маму и про то, как мне было плохо без него, какая он сволочь и тому подобные вещи. Но я просто обнял его, поблагодарил за помощь и спросил, могу ли я пожить у него пару дней, пока не найду съемную квартиру. Папа был не против. Я задержался у него ровно на два дня, а затем переехал на съемную квартиру в Кудрово.

Моей целью был Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика Павлова, факультет клинической психотерапии. У меня были на это две причины. Первая – мне всегда было интересно, что у человека в голове. О второй причине я вам расскажу чуть позже. Опять.

Поступил я без особого труда. Высокие баллы по ЕГЭ и рекомендация отца, заслуженного члена РАН, обычно делают поступление быстрым и легким. Поскольку брать деньги у родителей я не хотел, а жить мне на что-то нужно было, закончив с оформлением документов для университета, я занялся поиском работы.

Студенты во всех городах мира пытаются найти себе работу, связанную с их будущей специальностью. Студенты-юристы пытаются найти практику в адвокатских конторах или юридических отделах, студенты-строители ищут работу на стройке. Те же, кто верит, что в скучных юридических креслах за три копейки они еще успеют насидеться, устраиваются в МакДональдс или КФСи. Это не очень большие деньги, но их вполне хватает на квартиру и еду, а если жить скромно, то иногда и на походы в кино.

Я не хотел работать в МакДональдсе. Там слишком шумно. Я люблю тишину. С другой стороны, работать в какой-нибудь больнице даже без одного курса университета тебя не возьмут, да и опять же, в больницах слишком много шума. Поэтому оптимальной работой для меня была должность помощника ассистента патологоанатома в морге. Тихо, спокойно, иногда можно посмотреть на вскрытие покойников, что для студента медицинского университета очень важно, платят мало, но мне при моем скромном образе жизни вполне хватало. Была еще одна причина, но о ней, опять же, я расскажу чуть позже. В конце концов, эта история именно об этом, поэтому раскрытие тайны неизбежно.

Неизбежным было и мое сближение с отцом, чего не хотела моя мама. У него прекрасная семья. Мои сводные братья, Марк и Ян, как мне кажется, намного умнее своих сверстников. По крайней мере, в двенадцать и десять лет они задают вопросы намного более осмысленные, чем их сверстники. Тетя Лина, жена моего отца, тоже очень хорошая женщина. Папе очень повезло, готовит она великолепно.

Отец периодически приглашал меня на семейные обеды. Сначала я отказывался, полагая, что буду себя там чувствовать неудобно, а еще больше боялся, что семья моего отца отнесется ко мне с пренебрежением, как к чужаку. Однако все мои опасения оказались напрасны. Как я уже сказал, тетя Лина просто само совершенство и отнеслась ко мне, как к родному сыну.

Во время одной из таких семейных встреч, я узнал вторую версию происхождения моего имени, и я склонен верить именно в нее.

Вовремя ужина разговор зашел об именах. Я обратил внимание на то, что у моих братьев тоже необычные имена.

– Но не такое странное, как у тебя, – сказал Ян.

– Да, пап, а в честь какой научной работы назвали Эрлика? – спросил Марк.

– Научной работы? – я перевел взгляд на отца.

Он вытер рот салфеткой и посмотрел на жену.

– В нашей семье все это знают, – ответил отец.

– Я не знаю, – сказал я.

– Видимо, потому что твоя мама не давала нам общаться, – он вытер рот салфеткой. – Тебе действительно интересно происхождение твоего имени?

Я кивнул.

– Видишь ли, так получилось, что каждый раз, когда я становился отцом, в моей жизни происходили научные прорывы.

– Например, меня назвали в честь бога войны Марса, – сказал Марк.

– Марс и Марк? Не совсем похоже, – сказал я.

– Когда ты прочитаешь историю происхождения этого имени, то все поймешь, – сказала тетя Лина с улыбкой. – В моей семье ее прочитали все и не по одному разу, – она подмигнула.

– Ну хватит тебе уже меня подкалывать, – сказал отец, но по его лицу было видно, что ему это даже приятно.

– Так что там с Марсом? – спросил я.

– Марк все правильно сказал. Он получил это имя в честь бога войны. Тогда я писал научную работу о связи греческого бога войны Марса и славянской мифологии. Эта работа впоследствии сделала меня кандидатом наук.

– А меня назвали в честь Януса, двуликого бога древних римлян, – сказал Ян.

– Да мы все знаем об этом, Янчик, – сказала тетя Лина.

– Но Эрлик-то не знает.

– Теперь уже точно знает.

– Да, в тот момент я работал над древнеримской мифологией и пытался на ее эволюции показать развитие наших современных монотеистических религий. Центральным божеством в моей работе был именно Янус.

– Тогда в честь кого назвали меня?

– Эрлик, владыка подземного мира в алтайской мифологии.

– Видимо, ты писал по этому поводу какую-то научную работу? – спросил я.

– Да, это была работа, ставшая впоследствии моим выпускным дипломом. Я хотел отдать дань нашим корням.

– Так что все твои дети в том или ином роде несут в себя бремя твоей одержимостью работой, – сказала тетя Лина.

Мой отец в ответ лишь улыбнулся. Я же запомнил этот разговор на всю оставшуюся жизнь.

Вообще я не сторонник того, что имя, данное человеку при рождении, как-то программирует его жизнь. Не программирует, но, безусловно, влияет. Могу сказать за себя. Когда я впервые вижу человека, то с точностью до двух-трех имен могу сказать, как его зовут. Александр не может быть Евгением, а Евгений – Константином. Все-таки какая-то связь между именем и человеком, его внешностью или поведением существует, и эта связь появляется тогда, когда человек его получает.

Свое имя я получил в честь алтайского бога подземного мира. Ох уж эти родители. Я даже удивлен, как моя мать согласилась принять такое имя. У меня есть два объяснения. Первое – папа ее обманул и сказал, что это какое-нибудь древнегерманское имя. Второе – папа сказал ей правду, но она все равно согласилась. Хотя, зная мою мать сейчас, ярую сторонницу матриархата, второе вызывает у меня большие сомнения. Возможно, в молодости, она была другой, и на нее так повлиял развод с моим отцом. Но я почему-то уверен, что она всегда была такой, папа ее просто обманул.

Иногда я думаю, что, если бы мои одноклассники узнали историю происхождения моего имени, проблем в школе у меня было бы гораздо больше. Их и так хватало, но вот Эрлик – царь подземного мира… Я уверен, если бы они это знали, однажды на мою парту упала бы горстка дождевых червей и меня бы попросили запрячь их в колесницу или заставить станцевать. Если бы это ограничилось только червями, было бы хорошо. Боюсь представить, что было бы, притащи мои одноклассники в класс дохлую крысу или раздавленную на дороге кошку.

Но ничего подобного в моей жизни не было. Отчасти благодаря курсу школьной программы – алтайскую мифологию в ней не проходили. Отчасти благодаря нелюбознательности моих одноклассников, хотя в век интернета найти происхождение моего имени им не составило бы труда. Но я ведь тоже слепо верил своей матери, так что обвинять их в отсутствии любознательности не имею никакого права.

На самом деле в необычном имени есть что-то особенное. Обладатели таких вам это подтвердят. Круто, когда ты уникален. Это как новый дорогой телефон, который есть только у тебя. Но при этом имя приобретается с рождения, и если кто-нибудь еще может купить этот же дорогой телефон, то вот поменять свое имя у него не получится. Правда, в наше время можно и имя поменять, но это все равно будет уже не так круто. Словно кто-то купил этот новый телефон спустя пару лет и хочет быть таким же крутым, как и тогда, когда телефон был новый.

Я чувствовал себя особенным. Даже когда мои одноклассники обзывали меня, я чувствовал эту особенность. «Эрлик-педик» звучит не так круто, как «Вовка-морковка», или лидер среди всех детских оскорблений «Антон-гондон». Но еще больше свою особенность я ощутил, когда понял, что могу делать вещи, недоступные остальным. И мне кажется, что мое имя здесь играет не меньшую роль, чем оскорбления и унижения в смерти моего одноклассника, выбросившегося из окна.

Людям свойственно запоминать то, что произошло с ними впервые. Первый прыжок с парашюта, первая пьянка, первый секс. Они любят это, хотя во время первого прыжка с парашютом им страшно, водка кажется невероятным дерьмом, и в голову лезут мысли, как это вообще можно пить, а от первого секса остается только воспоминания о стыде за собственную неуклюжесть. Однако, второй, третий, четвертый секс и прыжки с парашютом забываются, а вот первый никогда. Если вы разбудите любого человека посреди ночи и спросите его, каков был твой второй секс, он не вспомнит. А вот обстоятельства первого: дату, время, партнера, ощущения, даже некоторые подробности самого акта, он воспроизведет с такой легкостью, словно это было вчера. Конечно, если он захочет поделиться с вами такой интимной информацией.

Свой первый раз я помню, словно это произошло вчера, и я сейчас не о сексе. Мне было пять лет. На дворе стоял июль две тысячи четвертого года. Я играл на улице под зорким взором моей матери. Девочки в этом возрасте играют в куклы, мальчики в машинки, а я играл в игру под названием «Царь муравейника». Сам придумал, сам играл.

Около большого тополя недалеко от детской площадки был муравейник. Тогда, в пять лет, мне он казался огромным. Сейчас я думаю, что он был всего лишь сантиметров тридцать или сорок в диаметре. Игра заключалась в том, что я был царем муравьев. А поскольку в своем представлении царем я был очень хорошим, то периодически подбрасывал своим подданным какую-нибудь еду. Обычно это были жуки или дождевые черви. Мне очень нравилось смотреть, как мои подданные облепляют, естественно по моему приказу, дождевого червяка, и он извивается в предсмертных конвульсиях, пытаясь сбросить с себя десятки убивающих его муравьев.

Иногда мне удавалось поймать кузнечика, но я очень быстро понял, что они со своими длинными ногами легко ускользают от моих подданных. Поэтому я стал отрывать им ноги. Теперь они были беспомощны, и я со своей царской высоты наблюдал, как бедного кузнечика утаскивают туда же, где несколько минут назад скрылись его конечности.

В какой-то момент этой игры, мне пришла в голову гениальная идея. Я ведь был очень добрым царем и исправно снабжал своих подданных пищей, поэтому решил, что мои маленькие слуги должны сделать кое-что и для меня. В квартире под нами жила отвратительная бабка. Все ее звали баба Яга, а моя мама называла ее тетя Клава. Она ходила с длинным костылем, от нее все время воняло лекарствами, а из зубов остался только один верхний резец. Каждый раз, когда она встречала нас с матерью, то щупала меня и приговаривала какой я хорошенький. Мне казалось, что она хочет меня съесть. Недаром же придумали все эти сказки про избушку на курьих ножках. А поскольку у меня теперь были свои собственные муравьи, они должны были спасти их царя.

Мне это виделось так: я опускаю руку в муравейник, мои маленькие слуги забираются по руке ко мне на плечи и прячутся под футболкой, чтобы их не заметила моя мама. А уже дома я бы выпустил их в туалете, они по вентиляции проникли в дом к бабе Яге и там уже ей рассказали, что их царя есть не стоит, и вообще не такой уж он и хорошенький.

Для пятилетнего мальчика это был идеальный план. Для муравьев, тысячелетиями подчиняющихся инстинкту охранять собственный дом, в нем был один маленький недостаток: я для них был всего лишь угрозой. Особенно в тот момент, когда опустил свою руку в муравейник. Наверное, за всю историю человечества такую боль и обиду от предательства собственного народа испытывали лишь несколько царей и пара императоров. Теперь к этой когорте избранных присоединился и я.

Первым моим желанием после такого коварного предательства было растоптать этот муравейник ногами. Однако, рука еще помнила укусы, а мои маленькие пятилетние ноги повторять ее опыт не хотели. Тогда, как и любому умному царю, к которым я себя причислял, мне пришла в голову гениальная идея. Лучшим способом отомстить предавшим меня муравьям будет забрать у них щедро подаренную мной пищу. К моему удовольствию тело последнего кузнечика еще не скрылось в одном из проходов муравейника. Я схватил его и уже собирался отшвырнуть подальше, как в этот момент произошло событие, изменившее всю мою жизнь.

Я перестал чувствовать собственные руки, ноги, голову, а зрение поменялось. Теперь оно состояло из кусочков, словно кто-то сложил перед моими глазами мозаику, и я смотрел через нее. А вместе с этим пришла боль, невероятная ужасная боль оттого, что какой-то мальчик отрывает мне ногу, мою зеленую с оранжевой полоской ногу кузнечика.

Я пытаюсь вырваться, но его пальцы держат меня крепко. У меня больше нет ноги, но это мальчика не останавливает. Я чувствую, как его пальцы сжимают вторую ногу. Еще не прошла боль от первой ноги, а я уже чувствую ужасную боль от потери второй.

Я смотрю вниз. Моя вторая нога следует за первой туда, где копошатся эти ужасные твари. Я не знаю, почему я должен их бояться, но где-то внутри понимаю – к ним приближаться нельзя. У меня больше нет ног. Я вижу, как эти твари хватают их и тащат в свое логово. Хорошо, что я здесь, а они там. Даже без ног, лучше я буду здесь.

Мне все еще больно, но это ничто по сравнению с тем, что меня ждет там, внизу. Я уже все понимаю. Мальчик отпускает меня, и я лечу вниз, приближаясь к этим тварям. Боли от падения я не чувствую, ее затмевает боль оторванных ног. Но как только я оказываюсь среди этих ужасных чудовищ, даже эта боль отступает на второй план. Десятки жвал кусают меня. Я чувствую, как их яд расползается по моему телу, парализуя и пожирая меня изнутри. Боль невероятная. Ничто в мире не может с ней сравниться. Теперь я знаю, почему боялся этих чудовищ. Знаю, но ничего не могу с этим сделать.

Последнее, что я помню из воспоминаний того несчастного кузнечика, как несколько муравьев тащат его к черному проходу. Он видел, что в этом проходе скрывается его бывшая нога и понимал, что это конец.

Больше я ничего не помню. Видимо, на этом воспоминания кузнечика оборвались вместе с его жизнью. На меня нахлынули чувства. В тот момент я еще не осознал увиденное, но думаю, я это почувствовал на подсознательном уровне.

Первым моим порывом было взять палку и расколошматить этот муравейник, стереть его с лица земли, чтобы вот такие вот кузнечики больше никогда не испытывали ужаса. Но я ничего не сделал. Уже позже, обдумывая увиденное, я понял, что даже тогда, в пятилетнем возрасте, я осознавал собственную вину. Я оторвал этому кузнечику ноги и бросил его в муравейник. Я заставил его испытать тот ужас перед смертью, а не муравьи. И именно поэтому я в тот день не разорил муравейник палкой. Умирая, муравьи испытали бы то же самое, что и кузнечик. А этого я для них не хотел.

Эрлик, владыка подземного мира, повелитель царства мертвых и мальчик по имени Эрлик, способный видеть глазами мертвецов. Многие скажут совпадение. Нет. Таких совпадений не бывает.

Многие считают меня странным. Соглашусь. Когда ты видишь то, что другие не могут, обычные вещи тебе кажутся странными. Дело в другом взгляде на мир. Можно попробовать с этим жить, а можно сойти с ума. Я выбрал первое и пока у меня это получается.

Помните, я говорил вам, что моя мама называла моего отца «очень нехорошим человеком», но я ей не верил. Этому есть причина.

Моя бабушка, мать моей мамы, умерла, когда мне было двенадцать. Я ее очень любил. Моя мама всегда пыталась держать меня под контролем, следила за тем, чтобы я делал уроки, вовремя ложился спать, чистил зубы и протирал ботинки перед выходом на улицу. Бабушка же говорила, что жесткое расписание убивает личность. Поэтому я любил ее и поездки к ней в деревню. Там не было этого строгого маминого регламента. Не нужно было мыть за собой посуду и учить английский в свободное время. Я мог загорать, гонять соседских кошек или играть в войнушку сам с собой. Маленькие дети легко находят себе занятие, если оставить их одних. Бабушка этому не препятствовала. Она поливала помидоры и огурцы, собирала яблоки, ухаживала за цветами, кормила скотину, в общем, занималась всем тем, чем занимаются бабушки в деревнях. А я занимался своими детскими делами. Встречались мы только за столом, чтобы пообедать или поиграть в карты.

Поэтому, когда ее увезли в больницу с сердечной недостаточностью, я испугался. До этого я так пугался только в той истории с кузнечиком. Здесь же я боялся, что она от меня уйдет и очень сильно этого не хотел. Но, как говорила моя бабушка: «У человека есть свои планы, а у бога свои».

Я не плакал. Мама плакала, а я нет. Почему? Не знаю. Может быть, потому что не хотел осквернять слезами ее память. Она часто повторяла, что крокодиловы слезы удел слабаков. Но я думаю, что не плакал по другой причине. Я готовился. Впервые в жизни я собирался заглянуть в память человека и узнать о его чувствах. До этого я пробовал кузнечиков, сбитых кошек, мертвых собак, птиц. Была даже свинья. Бабушка зарезала ее к зиме. Но все эти смерти ничем не отличались друг от друга. Животные испытывали ужас, примерно одинаковый. Никто из них не хотел умирать. Только свинья задавалась вопросом, почему кормившая ее столько времени женщина теперь причиняет ей такие страдания. Все остальные были сосредоточены на своих эмоциях и ощущениях в последние несколько минут жизни. Теперь же я собирался прикоснуться к человеку.

Нужен был подходящий момент. Из морга ее привезли домой, где по традиции гроб с телом должен был простоять сутки. Не знаю, кто придумал такие традиции, но глядя на желающих попрощаться с бабушкой людей, я все больше сомневался, хочу ли я знать ее мысли в последние минуты ее жизни.

«Если у тебя есть к чему-то талант, используй его» – так она говорила. Кто бы мог подумать, что я буду об этом размышлять стоя у ее мертвого тела. Сказать честно, я немного боялся. Это можно было сравнить с походом к зубному, когда ты знаешь, что тебя ждет неприятная процедура, но все равно идешь на нее. Потому что надо.

В тот момент я знал, что это будет неприятно. А еще я боялся, что мама что-то заподозрит. Но, видимо, ее, сидящую возле тела, ничуть не смутило, что внук хочет попрощаться с любимой бабушкой, держа ее за руку. Она прослезилась. А я в этот момент видел то, зачем пришел.

Ощущения были странными. С одной стороны, очень сильно болело все тело, особенно ноги. С другой – было четкое понимание, что это ее последние часы. Я лежал в палате, надо мной висела капельница, пахло лекарствами, а рядом стояла моя мама.

– Мам, – сказала она.

– Помолчи, Маша, дай мне сказать, – сказал я голосом бабушки.

Мама наклонила голову в знак согласия и заплакала.

– Хватит. Реветь будешь, когда я умру. Сейчас я пока еще жива.

Мама закивала, продолжая плакать. Бабушка взяла ее за руку.

– Это должно было случиться, рано или поздно. Сколько таблеток не пей, все равно дольше, чем тебе бог отписал, не проживешь.

– Я знаю, но…

– Все, тихо. Послушай на счет Эрлика…

– Его зовут Эдик…

– Это твоего отца звали Эдик, царство ему небесное. А его зовут Эрлик, у него так в свидетельстве о рождении написано.

– Мам, я все знаю.

– Ну ка цыц, я тебе сказала. Сразу видно, вся в отца, – она погладила дочь по руке. – Успокоилась?

Мама кивнула.

– Про Эрлика. Не мешай ему общаться с отцом. Костя хороший человек, просто вы друг другу не подошли.

Мама перестала плакать и выдернула руку из руки бабушки.

– Не подошли? Да он же нас не замечал. Работа, работа, работа. Я его видела только вечером, когда он домой приходил.

– И кто он теперь?

– Козел.

– Дура ты, Маша. Доктор наук, член РАН. Ты думаешь, это так легко дается?

Мама всхлипнула.

– Он работал ради вас с сыном, а ты ему только скандалы закатывала.

– Откуда ты…?

– Знаю, Маша, знаю. Приезжал он.

– Когда?

– Когда ты к нам с Эрликом вернулась. Ты же его тогда даже слушать не захотела. Он к нам с дедом и поехал. Просил с тобой поговорить, рассказал все, как много работает, и все ради вас. А ты… Ох, – она схватилась за грудь.

– Мам?

– Нормально.

Она соврала. Я чувствовал, как ей тяжело дышать, словно на грудь кто-то положил валун весом в тонну.

– Эрлику с отцом общаться не мешай, – продолжила бабушка.

– Он Эдика даже за сына не считает.

– Чушь не неси. Не считает? А подарки кто ему шлет на каждый день рожденья? А письма кто на новый год пишет?

Мама отвернулась. Ей было стыдно.

– Хоть бы дала ему с сыном повидаться.

– У него есть свои сыновья.

– А этот что, ему не родной? Какая же ты дура, господи. Кто ж тебя такой воспитал. А черт с тобой, – она махнула рукой. – Живи, как знаешь, только сыну жить не мешай.

– Я и не мешаю.

– Вижу я, как ты не мешаешь. У ребенка до сих пор ни одного друга нет. Все, иди отсюда. Устала я. Завтра придешь.

На следующий день мама не пришла. Бабушка умерла через два часа после ее посещения. Это был их последний разговор.

Но это было не все, что я увидел. К своему удивлению я обнаружил, что мое зрение не ограничилось последними часами. Я видел все сколько-нибудь значимые события в ее жизни. Первый поцелуй, первое сентября в первом классе, знакомство с моим дедом. Есть такое выражение: вся жизнь пронеслась перед глазами. Думаю, в нем есть некая доля истины. Человек перед смертью вспоминает все, что было ему важно или дорого в течение всей жизни, каждое событие или сцену до мельчайших деталей. Человек умирает, а перед смертью у него перед глазами проносится вся его жизнь. И я эту жизнь вижу.

Именно поэтому я не верил моей маме, когда она ругала моего. Воспоминания бабушки говорили об обратном. Когда я сказал маме, что собираюсь уехать учиться в Питер, она сопротивлялась только для вида. Видимо, тот разговор хотя бы чуть-чуть, но все же ее поменял.

Поэтому я и работаю в морге. Мне кажется, теперь моя мотивация понятна. Здесь много мертвых людей, а у каждого человека есть своя история и я в эти истории заглядываю. Многим может показаться, что это отвратительно, словно я влезаю в чью-то личную жизнь, как назойливый папарацци влезает в дом скандальной голливудской звезды, чтобы узнать, с кем она спит. Но у меня есть оправдание. Я никому и ничего не рассказываю. Даже если бы хотел, я бы не смог ничего рассказать. Меня бы сразу приняли за психа и отправили в сумасшедший дом. А я туда не хочу. Там много странных людей и они сильно шумят. А я не люблю шум. В морге намного лучше. Здесь тихо, а мертвые, пусть и без согласия, рассказывают мне свои истории. К тому же, я будущий психотерапевт. Заглядывать в головы это моя профессия. Пусть и не совсем традиционным способом.

Глава 2

1 января 2018 года началось как обычно, в том смысле, что лично для меня этот день ничем не отличается от остальных трехсот шестидесяти четырех, а иногда трехсот шестидесяти пяти. Я не придаю значения праздникам. Они выдуманы людьми и в них нет ничего интересного. Напиваться и есть салаты до тех пор, пока тебя не затошнит? Нет уж спасибо. Я лучше почитаю книгу или узнаю очередную историю.

Новый год я встретил в компании мертвецов. Мои сменщики, в отличие от моего отца, были очень рады, когда я согласился дежурить в новогоднюю ночь. Папа звал меня съездить с ними за город, но я отказался. Мои сводные братья, которых я за эти полтора года очень полюбил, обожали Новый Год. Я не хотел им мешать наслаждаться праздником своим недовольным брюзжанием

Последний покойник в 2017 году поступил без пятнадцати минут полночь. Это был мужчина сорока двух лет. Доставившие его санитары были очень недовольны, что их оторвали от празднования.

– Что с ним случилось?

– Утонул, – ответил один из них.

– Утонул? В декабре?

– Напился с друзьями и полез купаться в прорубь. Предварительное заключение – остановка сердца. Выловили только через час.

Я принял у них каталку с утопленником и повез ее в холодильник. Убедившись, что остался один, я снял с трупа покрывало, коснулся его руки, но тут же ее отдернул. Увиденное мне не понравилось. Ледяная вода, проникающая в легкие – довольно мерзкое ощущение. Накрыв утопленника простыней, закрыл дверь холодильника. Причину смерти я уже знал. Никакого сердечного приступа. Мужчина утонул. Ноги свело судорогой. В ледяной воде это неудивительно. Естественно, говорить об этом я никому не собирался. И сообщать его жене и двум дочерям, что в последние секунды своей жизни он думал о них, тоже в мои планы не входило.

Для меня жизнь умерших людей предстает в виде кинопленки, разделенной на отдельные кадры. Я вижу самые счастливые моменты их жизни. Правда иногда моменты могут быть не счастливыми, но важными для жизни конкретного лица. Так я видел у одного полковника полиции воспоминание с вручением ему внеочередного звания майора за задержание особо опасного преступника, новость о рождении сына, и похороны отца. Думаю, похороны отца – это не столь радостное событие. По крайней мере, этот полковник чувствовал в этот момент опустошение. Правда, мысли о двух квартирах, доставшихся ему в наследство, его тоже посещали, поэтому тут я не уверен. Но вот та одинокая женщина точно не была рада смерти своей кошки, прожившей с ней двадцать лет. У кошки за душой обычно нет ничего кроме миски и кошачьего туалета.

Бой курантов я встретил за книгой Стивена Кинга. «Кладбище домашних животных» с ожившими мертвецами как нельзя лучше всего подходил для чтения в морге. Или наоборот, это морг создавал такую атмосферу. Но в двадцать минут первого книгу я отложил. Как и говорили мои коллеги, первое января это один из самых смертельно опасных дней в году. По статистике на этот день смертей приходится больше, чем на все остальные. Если говорить простым языком, то первого января люди в России умирают в три раза чаще, чем в остальные дни. Случается, это по многим причинам. Фейерверки, гололед, большое скопление людей, излишества в еде. Однако главной причиной является алкоголь. И первого января 2018 года я в этом убедился лично.

Из первых пяти покойников четверо расстались с жизнью из-за спиртного. Первого привезли в 00:25. В одном из домов по Невской набережной в новогоднюю ночь пропало электричество. Дежурный электрик решил спасти людям новый год и устранить неисправность. Правда, перед этим он очень хорошо выпил, поэтому про меры безопасности немного забыл. Как итог – поджаренный мужчина тридцати пяти лет лежал в морге в холодильнике.

Вторым был молодой человек двадцати двух лет с черепно-мозговой травмой. Гулял с друзьями, поскользнулся, ударился головой об рельефный выступ в стене. Несло от него алкоголем так, словно он в нем купался.

Третий мужчина не был пьян. Его доставили в 01:34. Причина смерти – травмы позвоночника не совместимые с жизнью. Его сбил автомобиль. Водитель был пьян.

Четвертым был тот самый водитель, сбивший мертвеца номер три. Пытаясь уйти от контакта с переходившим по пешеходному переходу мужчиной, он совершил маневр, в результате чего его «копейка» врезалась в фонарный столб. Смявшийся как консервная банка автомобиль, разрубил своего владельца пополам.

Только пятый, дедушка восьмидесяти четырех лет умер от сердечного приступа. Послушав речь президента, он еще немного посидел за столом, выпил пару рюмок водки и пошел спать. Во сне у него остановилось сердце. Его привезли в 03:38. Думаю, это тот редкий случай, когда алкоголь здесь был совершенно не при чем.

И это было только начало. Мертвецы все поступали и поступали. Морг в какой-то момент начал напоминать мне супермаркет. Люди в белых халатах выстраивались передо мной в очередь. У каждого в глазах я видел желание, чтобы эта проклятая ночь поскорее закончилась.

К шести утра я двадцать раз пожалел, что не принял приглашение отца и не встретил новый год с его семьей. Глаза у меня слипались, ручка валилась из рук, а прикасаться к мертвецам не было никакого желания. Только к восьми утра стало немного спокойнее. Поток мертвецов иссяк. Я положил голову на стол. За окном шел сильный снег. Я думал немного поспать, но до конца моего дежурства оставался всего лишь час. Спать было бессмысленно, поэтому я вышел на улицу освежить голову.

Первое января нового года встретило меня десятиградусным морозом. Крыльцо, почищенное еще вчера уборщицей, превратилось в огромный ступенчатый сугроб. Я взял горсть снега и вытер лицо. Через пару минут взглянув туда, откуда зачерпнул снег, я с удивлением обнаружил, что след моей руки пропал.

Вернувшись на рабочее место, я взглянул на часы. Леонид, мой сменщик, как всегда, опаздывал. Обычно, он задерживался минут на пятнадцать-двадцать. Объяснение было всегда одно – больница от его дома находится далеко, а ехать нужно по пробкам. Я всегда хотел возразить: не успеваешь на машине, садись на метро. Но этот любитель покрасоваться на своей тюнингованной Субару Импреза, только бы рассмеялся.

Я часто задавал себе вопрос, зачем двадцати восьмилетнему парню с профильным образованием хирурга работать в морге. Леонид, сам себя он называл Лео, мне на этот вопрос отвечал, что хирургия это не его, что в медицинский его засунул отец, а сам он хочет заниматься бизнесом. Кстати именно на «важные дела по бизнесу» Лео-Леонид иногда ссылался, опаздывая особенно сильно. Что там у него за бизнес я не спрашивал. Другой вопрос, почему он работал именно в морге. С таким же успехом можно было наняться сторожем на какой-нибудь склад с мороженой говядиной.

– Мороженая говядина не возбуждает девушек так же, как мертвецы, – ответил он мне, когда я задал ему прямой вопрос.

– Не возбуждает девушек?

Лео по-отечески похлопал меня по плечу.

– Мало ты еще знаешь о девушках.

Действительно, как выяснилось позже, о девушках я знал мало. Мой коллега пользовался моргом, как собственной квартирой и регулярно водил туда дам, желающих взглянуть на мертвецов, а еще заняться среди них сексом. Судя по количеству презервативов, найденных мной в мусорном ведре, таких девушек было много. Видимо, у них с Лео было некое подобие симбиоза. Он показывает им мертвецов, а они, в знак благодарности, расплачиваются с ним натурой. Парень он не брезгливый, думаю, вид покойников его смущал не сильно. Мне, правда, всегда было интересно, как выглядят девушки, мечтающие посмотреть на мертвецов. Вопрос этот не вылезал у меня из головы, потому что моих одногруппниц невозможно было затащить на практические занятия по человеческой анатомии. А ведь для них преподаватели старались выбирать трупы посимпатичней.

Часы показывали 09:40. Леонид выбивался из собственного графика уже на двадцать минут. В другой раз я бы послушно ждал, пока он не объявится, но из-за новогодней ночи буквально валился с ног. Я набрал его номер.

– Абонент временно недоступен, – сказал мне безразличный женский голос.

А что я должен был ожидать от двадцати восьмилетнего избалованного молодого человека? Что первого января он явиться на работу без пяти минут девять? Скорее всего, он провел эту ночь в компании друзей, девушек и алкоголя, а эта комбинация никак не способствовала раннему подъему.

Подождав еще десять минут, я снова набрал его номер. Голос девушки не изменился. Впервые за полтора года работы в морге я хотел высказать Леониду все, что о нем думаю.

Привезли очередного перебравшего алкоголя покойника. Этот выпал с балкона семнадцатого этажа в Кудрово. По словам санитаров, распевал с друзьями песню Дискотеки Аварии «С новым годом» в одних трусах в минус десять. Но, видимо, этого подвига ему было недостаточно, поэтому он решил вылезти из окна, в результате чего все его внутренние органы вылетели из него при соприкосновении с асфальтом. В историю этого молодого человека я заглядывать точно не хотел.

– Шагнул из семнадцатого этажа в восемнадцатый год, – пошутил один из санитаров.

Я даже не улыбнулся. Может быть, в другой раз я бы оценил шутку, но сейчас меня интересовал только Леонид и его местоположение относительно морга.

Часы показывали 11:05, когда я решил, что с меня хватит. Я надел куртку и направился к выходу. Выйдя на крыльцо и сделав пару шагов по глубокому снегу, я вступил в конфликт с собственной совестью. Каким бы козлом не был Леонид, я буду гораздо хуже, если оставлю рабочее место, не сдав смену. А если привезут еще жмуриков? Леониду влетит в любом случае, но я попадать под горячую руку Семена Аркадьевича не хотел. Выход был один: вернуться и терпеливо ждать, пока Лео-Леонид изволит явиться на работу.

Я с сожалением посмотрел на оставленные мной следы. Густой снег их уже почти засыпал. Твердо решив, что этого так просто не оставлю, я снова набрал сменщика. Снова услышав знакомую историю про абонента, я набрал Семена Аркадьевича. Тот взял трубку на третий гудок.

– Да, Эрлик, слушаю.

– С наступившим вас, Семен Аркадьевич.

– И тебя так же. Что-то случилось?

– Да, Семен Аркадьевич, тут такое дело. Леонид до сих пор не приехал на работу, и я не могу до него дозвониться.

– Беспокойная была ночка?

– Не то слово.

– Много клиентов?

– Не помню. Двадцать, может больше.

– Воооот. А представляешь, сколько в Питере моргов. И в каждом такая история.

– Я понимаю. Но все-таки, что с Леонидом делать?

– С Ленькой? А телефон не берет?

– Нет.

– Ну что ты хотел, первое января на дворе. Ладно, слушай, посиди там пока. Сейчас я его отца наберу. Родители должны знать, где он.

– Хорошо.

Семен Аркадьевич перезвонил через пять минут.

– Его отец не знает, где он.

– И что теперь делать?

– Придется тебе еще посидеть.

– Семен Аркадьевич, куда еще больше? Время уже почти двенадцать.

– Я тебе премию выпишу, а с Леньки срежу.

– Да я с ног валюсь.

– Я понимаю, но никого кроме тебя нет. Я постараюсь кого-нибудь найти ближе к вечеру, но пока придется тебе посидеть. Видишь, какая ситуация получается.

– Да я-то вижу. Я же здесь.

– Ну и отлично. Все, Эрлик, сиди там и жди смену. Может этот разгильдяй все-таки появится.

– Что-то я сомневаюсь.

– Я тоже, но надежда умирает последней. Все, давай. С наступившим.

Расстроенный, я вернулся обратно в морг с твердым желанием убить Леонида, когда он появится. Но поскольку выместить свою ярость мне было не на ком, я лег спать.

Сначала я пытался уснуть сидя на стуле, положив руки и голову на стол. Но от этой затеи очень быстро пришлось отказаться, поскольку через пять минут такого сна я не чувствовал ног. Тогда я раздобыл еще несколько стульев и попытался устроиться спать на них, но они были разной высоты, поэтому из этой затеи у меня тоже ничего не вышло. В итоге решив, что я достаточно настрадался, и чтобы не сделал, Семен Аркадьевич меня точно не уволит, я спрятал все документы в тумбочку и улегся прямо на рабочем столе, предварительно положив под голову куртку в качестве подушки. Было твердо и неудобно, но из-за усталости я уснул очень быстро.

Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Подскочив, я протер глаза в надежде увидеть проклятого Леонида. Но это был не он. На меня смотрела девушка.

– Простите, пожалуйста, я вас разбудила, – сказала она.

У нее был приятный голос.

– Ничего страшного, – я слез со стола, взял стул, достал из тумбочки журнал и приготовился записывать. – Имя, фамилия?

– Чья?

– Трупа естественно.

– Простите, я оставила его на крыльце. Могу пойти уточнить?

Я оторвался от журнала и только тут заметил, что на ней нет белого халата. Черная куртка, покрытая капельками растаявшего снега, обтягивающие черные джинсы, тяжелые черные ботинки с металлическими носками. Шапка напоминала колпак гномов из диснеевского мультика про Белоснежку, только черный и вязанный из шерсти. Подведенные черным глаза и иссиня-черные волосы дополняли картину.

Наши глаза встретились. Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Девушка рассмеялась. Я начал смеяться вместе с ней, но вышло это у меня как-то по-идиотски.

– Простите, я всю ночь не спал. Меня зовут Эрлик, – я протянул руку.

– По тому, что вы спите на столе, я так и поняла. Кристина, – она протянула мне свою.

– Очень приятно.

– И мне. Может быть, перейдем на ты?

– Хорошо, как скажи…жешь.

Она снова рассмеялась, а я чувствовал себя полным идиотом.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– У меня здесь назначена встреча.

– Здесь?

– Да. Лео сказал, что он здесь работает.

– Ах, Лео, – чему я вообще удивлялся.

– Ты его знаешь?

– Да, это мой коллега.

– Так он здесь?

– Нет, к моему сожалению, его нет, хотя он должен был приехать на работу уже часа три назад.

– Сейчас я ему позвоню, – Кристина достала телефон, чехол был тоже черного цвета с каким-то рисунком.

– Не стоит, я звонил три раза, и он не отвечал.

Но Кристина уже держала телефон у уха. В воцарившейся тишине женский голос отражался от стен коридора и звучал так, словно она говорит в рупор.

– Абонент временно недоступен.

– Козел.

Я пожал плечами, как бы говоря: «А чего ты ожидала». Кристина посмотрела на меня.

– Ладно, я тогда, наверное, пойду.

Я кивнул, уже мечтая о том, как снова растянусь на столе с курткой под головой.

– Пока, – сказала она.

– До свидания.

Проводив ее взглядом, я убрал не пригодившийся журнал в тумбочку и снова растянулся на столе. В данный момент мои ощущения говорили мне, что я готов простить Леонида, девушку Кристину и всех людей, решивших, вольно или невольно, отдать в эту ночь богу душу, если мне дадут сейчас поспать часов десять. Стол в коридоре морга казался мне уже царским ложем, а глаза чесались так, словно в них насыпали тонну песка.

Сон захватил меня в тот момент, когда голова коснулась куртки. Из него меня снова вырвала рука, коснувшаяся моего плеча. Я снова полез за журналом, но тут же понял, что вернулась девушка по имени Кристина.

– Прости, что разбудила еще раз, – сказала она.

Вместе с ней в коридоре появился тяжелый запах сигарет. Видимо, она курила на крыльце. Я поморщился.

– Если у тебя нет мертвеца, то тебе здесь нечего делать.

– Я только хотела задать вопрос.

– Какой?

– А ты не покажешь мне морг?

Я потер глаза. Только экскурсий мне еще не хватало.

– Нет.

Я надеялся, что мой ответ заставит ее немедленно уйти, но, как сказал Леонид, я действительно очень плохо знал девушек.

– Ты странный, – сказала она.

– Не такой странный, как ты.

– Почему я странная?

– Ты еще спрашиваешь.

– Объясни.

– Тут и так все понятно, – я лег обратно на стол и накрыл голову курткой.

– Ну ты и козел.

– На этом и сойдемся.

Я надеялся, что она уйдет, но отсутствие звуков удаляющихся шагов говорило об обратном.

– Ты серьезно? – спросила она.

– Что именно?

– Будешь спать, пока я здесь стою?

– Сейчас на планете помимо тебя на ногах находится еще примерно четыре миллиарда людей. Мне они не мешают.

– Но я-то здесь.

Я фыркнул.

– Ты не ответил.

– Ответил. Это был намек, кстати, довольно толстый.

– Ты не ответил, почему я странная.

Я убрал куртку с головы и поморщился от света коридорных ламп.

– На улице первое января, все люди либо празднуют, либо спят после празднования, у некоторых похмелье, а ты стоишь тут и просишь меня показать тебе морг. Я не говорю о том, что я вообще не понимаю, почему вас в принципе интересует это место.

– Кого это нас?

Теперь, даже если у Леонида оставались шансы на секс с Кристиной, я их окончательно прикончил. Меня это нисколько не расстраивало. Я даже испытывал некоторое подобие мстительной радости.

– Вас – это девушек, которых Леня сюда таскает и трахает.

– Здесь? – на ее лице появилось отвращение.

– Да, здесь. В морге.

– Ты это видел своими глазами?

– Нет конечно. Этого мне еще не хватало.

Я сел на столе и протер глаза. От разговора сон немного развеяло.

– Тогда откуда ты знаешь, что он тут кого-то трахает?

– Презервативы видел в мусорном ведре.

– Ну и что? Если он начнет в мусорном ведре тампоны оставлять, ты подумаешь, что у него месячные?

– Нет, подумаю, что у него кровь носом пошла.

– Ну вот. Ты сам же только что опроверг свою теорию.

– Какую?

– Наличие презервативов не говорит о том, что он сюда кого-то водит, так же как наличие тампонов не гарантирует наличие месячных.

– Зачем тогда он их тут разбрасывает?

Она усмехнулась.

– Чтобы показаться лучше, чем он есть на самом деле.

– Чушь какая-то.

– Сколько тебе лет Эрлик?

– Через пару месяцев будет девятнадцать.

– Тогда все понятно.

– Что понятно?

– Что такие неудачники как Лео пудрят тебе мозги.

– Зачем ему это?

Кристина хитро прищурилась.

– Давай поиграем в игру, – сказала она.

– Какую?

– Называется «Три да».

– Не буду я играть ни в какую игру. С чего мне вообще это делать?

– Если я проиграю, то уйду. Ты же этого хочешь?

– Да, хочу, потому что не спал уже больше суток, а сегодня была бешеная ночь и я валюсь с ног.

– Вот и отлично. Если я проиграю, то обещаю уйти и больше не донимать тебя разговорами.

Я вздохнул. Эта дамочка не оставляла мне выбора.

– А если проиграю?

– Тогда ты покажешь мне морг.

Я готов был согласиться на все, лишь бы она оставила меня в покое.

– Хорошо. Давай. Какие правила?

– Очень простые. Я задаю три вопроса, и если ты три раза отвечаешь «да», то я выиграла. Только отвечать нужно честно.

– А если будет хотя бы одно «нет»?

– Тогда ты выиграл.

– Хорошо, – сказал я, приготовившись сказать «нет» на первый же вопрос вне зависимости от его сути. – Я готов.

– Тогда играем. Первый вопрос. Лео опаздывает на работу и делает это регулярно?

Я посмотрел на нее с удивлением.

– Ты серьезно? – спросил я.

Она была серьезна.

– Отвечай.

– Откуда ты знаешь?

– Отвечай.

Поняв, что «нет» уже ответить не получится, я кивнул.

– Скажи вслух, – попросила Кристина. – Так требуют правила игры.

– Да.

– Хорошо. Первое «да» есть. Второй вопрос. Он объясняет свои опоздания неким очень важным бизнесом?

Моему возмущению не было предела.

– Это он тебе рассказал? Если так, то это нечестно.

– Ничего он мне не рассказывал. Отвечай на вопрос.

– Да.

– Отлично. Второе «да» у меня в кармане. Итак, третий вопрос.

– Если он будет касаться Леонида, то я отвечать не буду. С таким же успехом ты можешь спросить меня, сколько будет два плюс два.

– Третий вопрос не про Лео, а про тебя.

– Я слушаю.

– Третий вопрос, – объявила она тоном Дмитрия Диброва в передаче «Кто хочет стать миллионером?». – Ты девственник?

От такой наглости я потерял дар речи. Серьезно? Мы познакомились десять минут назад, а она уже задает мне такой вопрос?

– Это личное, – ответил я.

– Да или нет, – напомнила она.

– Да пошла ты.

Я снова лег на стол и накрыл голову круткой.

– Ты не ответил.

Я промолчал. Иногда лучший способ решить проблему, это ее просто игнорировать. Тогда она поймет, что здесь ей ничего не светит и уйдет. Но этот способ подходит не для всего. Подруга моей мамы, получив угрожающее письмо из банка о просроченной ипотеке, собрала свои вещи и уехала в запланированный отпуск. А когда вернулась, узнала, что по решению суда у нее теперь нет квартиры, к тому же она еще осталась должна банку. Я это к тому, что не все проблемы могут уйти сами собой.

Моя же проблема 1 января 2018 года в облике девушки в черном по имени Кристина никуда уходить не собиралась. Это я понял, когда услышал скрип.

Я высунул голову из-под куртки.

– Что ты делаешь?

– Собираюсь ждать, – ответила Кристина, подтаскивая стул к центру коридора.

– Это мой стул.

– Ты прекрасно обходишься столом, и вообще, неужели, ты заставишь девушку стоять на ногах пока спишь?

Она села на стул и сбросила с плеч рюкзак. Он тоже был черный. Расстегнув молнию, она достала большую тетрадь, карандаш и, забросив ногу на ногу, начала что-то записывать.

Сон окончательно выветрился. Любой другой парень на моем месте был бы рад такому стечению обстоятельств. Некоторые бы даже воспользовались ситуацией и попытались познакомиться с Кристиной поближе, к слову, она была довольно красива. Но только не я. Единственным моим желанием пять минут назад было провалиться в сон и поспать хотя бы несколько часов. Но в данный момент спать я не мог. Тяжело спать, когда кто-то сидит рядом и периодически бросает на тебя взгляды.

Я спустил ноги со стола.

– Что ты делаешь?

Кристина некоторое время не отрывала глаза от тетради, что-то старательно дописывая. Из уголка рта у нее торчал кончик языка.

– Жду, пока ты скажешь «да», – ответила она секунд через пятнадцать.

– Я уже сказал, что это личное.

Кристина оторвала глаза от тетради.

– Да ты уже ответил.

– И что же я, по-твоему, ответил?

– Ты – девственник.

Я выдержал паузу.

– И если я скажу, что ты ошибаешься, ты мне не поверишь?

– Не поверю, – она опустила тетрадь на колени, краем глаза я увидел, что вместо текста на листах были рисунки. – Послушай, ни один парень в мире, особенно восемнадцатилетний не будет скрывать, что он потерял девственность. Это у нас девчонок как-то неприлично орать об этом на каждом углу, а вот у вас это считается каким-то невероятным достижением, сродни покорению Эвереста, только парады с оркестрами в честь этого не устраиваете. Так что да, я тебе не поверю и да, ты мне должен экскурсию по моргу.

– Я не задавал второй вопрос.

– Я его предугадала, – она снова подняла тетрадь и взялась за карандаш.

Воцарилась тишина, нарушаемая только треском люминесцентных ламп.

– Что ты рисуешь? – спросил я.

Мой вопрос пропал в треске ламп. Кристина продолжала водить карандашом по тетради, не обращая на меня ни малейшего внимания.

– Я ведь могу вызвать полицию.

Снова молчание. Казалось, она стала только быстрее водить карандашом.

– Да, – сказал я.

Кристина подняла глаза.

– Что да? – спросила она.

– Ответ на твой вопрос. «Да».

Она убрала карандаш и тетрадь в рюкзак, забросила его на плечо и направилась к входу в морг.

– Ты куда?

– На экскурсию, мсье гид.

– У меня есть пара вопросов, прежде чем мы туда отправимся.

– Я не говорила, что отвечу на твои вопросы.

– А после экскурсии?

В этот момент в начале коридора хлопнула дверь. Загремели колеса каталки. Санитар вез новую первоянварскую жертву.

Я полез в тумбочку за журналом. Санитар, парень лет двадцати пяти подкатил каталку с накрытым простыней телом и протянул мне карточку. Переписывая данные покойника, я заметил, что парень не отрывает взгляда от Кристины. Ее же внимание было целиком сосредоточено на трупе.

– Все готово, – я протянул ему карточку и развернул журнал.

Он оставил свою подпись, затем я поставил свою. Так мы зафиксировали передачу покойника из рук в руки.

– Помощь нужна? – спросил санитар.

– Нет, я сам справлюсь.

Парень еще раз бросил взгляд на Кристину и ушел.

– Пожалуйста, не трогай, – сказал я, увидев, что она пытается приподнять простыню.

Но она не отреагировала. Тогда я перехватил простыню и с силой задернул обратно.

– Ты же на экскурсии. На экскурсиях экспонаты не трогают. Согласна?

– Да.

Я покатил каталку к дверям морга. Она последовала за мной. Мы вошли. Градусник на стене показывал температуру в четырнадцать градусов Цельсия. Кристина с любопытством озиралась по сторонам. Я подъехал к столу и стянул простыню. На каталке лежала женщина лет сорока пяти. При росте около метра шестидесяти, она весила на вид килограмм девяносто.

– Отчего она умерла? – спросила Кристина, подойдя ближе к столу.

– Предварительное заключение – инфаркт миокарда, – ответил я, надевая резиновые перчатки, они нужны были по правилам, но еще, в резиновых перчатках я не мог использовать свои способности, для этого мне нужен был телесный контакт. – Точную причину узнает патологоанатом при вскрытии, – я начал снимать рубашку.

– А когда это будет?

– Скорее всего, завтра. Может чуть позже.

Кристина следила со мной с любопытством.

– А это будешь ты делать?

– Нет.

– Почему?

– У меня нет для этого образования. Я здесь просто выполняю роль помощника ассистента.

– Тебе не отвратительно? – спросила она, когда я начал стягивать джинсы.

Снять их было довольно проблематично, при этом массивное тело колыхалось как праздничное желе.

– Что именно?

– Ну, покойника раздевать?

– Нет, – я снял джинсы, трусы и сложил их в пакет.

Краем глаза я видел, как Кристина за мной наблюдает.

– А ты всегда их раздеваешь?

– Нет, – я обернул тело простыней и начал перетаскивать его на стол.

– А когда не раздеваешь?

– Когда они умерли не у себя дома, а в больнице. В больнице они уже раздеты.

Успешно справившись с перетаскиванием тела, я направился к раковине, набрал в ведро воды, взял губку и начал мыть женщину. В этот момент Кристина снова достала свою тетрадь и начала что-то рисовать. Я остановился.

– Что ты там рисуешь?

– Я же сказала, что не обязана отвечать на твои вопросы.

– Поскольку ты здесь, то обязана.

Мы несколько долгих секунд смотрели друг на друга. Она повернула тетрадь ко мне рисунками. На белых листах, насколько я мог понять, она изобразила нашу встречу. Первой картинкой шел длинный коридор со стоящим в конце столом. На нем угадывался силуэт спящего человека. Дальше рисунок с каталкой и человеком, открывающим дверь в морг. Третий рисунок изображал человека, моющего мертвое тело женщины. Кристина еще не успела закончить третий набросок, но по силуэту тела покойника, она сбросила ей килограмм сорок и лет двадцать возраста. Несмотря на то, что все рисунки были выполнены простым карандашом, картины казались цветными.

– Красиво. Что это? – спросил я.

– Это черновики.

– Для чего ты их делаешь?

– Я рисую комиксы.

– Комиксы?

В моей голове слово «комикс» ассоциировалось с Человеком-Пауком и Суперменом и никакого отношения не имело к моргам, покойникам и их омовению. Видимо, Кристина поняла ход моих мыслей.

– Комиксы – это не обязательно истории про супергероев, – сказала она.

– А что это тогда?

– Любая история, – она снова повернула тетрадь к себе и продолжила рисовать. – Все, что угодно.

Я продолжил мыть тело.

– Например?

– Например, ту же сказку про колобка можно сделать в виде комикса. Нужно лишь правильно подобрать цвета, нарисовать и разделить историю на эпизоды.

– А что рисуешь ты?

Кристина обернулась и посмотрела на большой шкаф с дверцами.

– А что это?

– Это холодильная камера.

– Для мертвых?

– Да. В нем поддерживается температура плюс два градуса, чтобы максимально замедлить разложение. Это очень важно для исследования.

– Исследования чего?

– Причины смерти. Если тело хотят исследовать, то разложившиеся ткани этому очень сильно помешают, – я уже почти закончил с омовением. – Хочешь узнать, как это происходит?

Кристина помотала головой из стороны в сторону.

– Обычно помощник патологоанатома вскрывает тело, вынимает все органы, раскладывает их. Только после этого приходит патологоанатом, рассматривает органы, делает заключение, иногда, если нужно, берет ткани на анализ. Затем помощник складывает обратно все органы и зашивает тело, – я бросил губку в ведро и начал перетаскивать тело обратно на каталку.

– Я же сказала, что не хочу знать.

Подкатив труп к холодильнику, я взглянул на нее.

– Мне нужна помощь.

Кристина отступила на несколько шагов назад. Тетрадь она прижала к груди, заслоняясь ею, словно щитом.

– Из-за тебя я отправил санитара. Если бы он мне помогал, то тебя бы здесь не было.

– Ты действительно хочешь, чтобы я тебе помогла?

– Людям иногда нужна помощь. Часто необходимо перевести бабушку через дорогу, но случается так, что эту бабушку нужно загрузить в холодильник. Сегодня именно такой день. Давай, бери за ручки носилок.

Вместо помощи, она отступила еще на несколько шагов. Я выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. Она боялась. Ее глаза перебегали от ручек носилок к лицу мертвой женщины, ко мне, в конце снова возвращаясь к ручкам. Казалось, что до этого она пребывала в каком-то розовом сне, не понимая окружающей действительности. Но стоило мне попросить ее помочь, как морг, до этого казавшийся ей лишь фильмом, сошел с экрана, сел рядом с ней в кресло, зачерпнул горсть покорна и сказал: «Привет, солнышко. Как я тебе?»

Кристина попятилась назад. Сначала она делала это медленно, постепенно ускоряясь. Где-то на полпути к двери, ее зад коснулся стола с хирургическими инструментами. Они брякнули. Это подействовало на нее, как выстрел из ружья на мирно дремлющую на крыльце кошку. Я не успел открыть рот, как Кристина исчезла. Единственным, что напоминало об ее существовании, были двустворчатые двери морга, покачивающиеся из стороны в сторону.

Такую реакцию я видел не в первый раз. Так же вели себя мои одногруппницы на практических занятиях по анатомии. Сначала восторг, затем круглые глаза от понимания того, что их ждет, потом медленное отступление. Финалом всегда был стремительный побег. Зачем поступали на медицинский – непонятно.

Не торопясь, я доделал свою работу, поместив Валентину Федоровну Чалову, так звали мертвую женщину, в холодильник. Было трудно, но я справился один. Закончив с ней, я снял перчатки. Небольшая уборка заняла минут пять, после чего я вернулся на свое дежурное место. Сон сдуло окончательно. К тому же, где-то недалеко я услышал звук приближающихся сирен скорой помощи, а это могло значить только одно: или кому-то сегодня очень крупно повезет, или у меня снова появится работа.

Глава 3

Сирены скорых не стихали. По моим подсчетам, их подъехало десять или одиннадцать, но продолжали подъезжать все новые и новые. В городе явно что-то случилось. Не могли одновременно десять человек попасть в больницу с сердечным приступом или инсультом.

Но в коридоре по-прежнему никто не появлялся. Я пытался сосредоточиться на книге, но мои мысли были там, на улице, где машины скорой помощи одна за другой подъезжали к дверям, из них выпрыгивали санитары и катили носилки с больными людьми в приемную.

После двадцатой или двадцать первой подъехавшей машины я не выдержал и вышел на улицу. Снег стал слабее, но все еще валил так, что крыльцо напротив, куда подъезжали машины скорой помощи, казалось для меня чем-то далеким. А ведь оно находилось всего в двадцати метрах. Мои щеки обжигал падающий снег. Я достал телефон, зашел в браузер. Запрос «Новости Санкт-Петербурга» тут же выдал мне почти три сотни ссылок, но почти все они начинались с заголовка: «В Санкт-Петербурге рухнула крыша торгового центра». Я открыл первую же из них и начал читать. Как сообщали СМИ в многоэтажном торговом комплексе «Олимп» обвалилась крыша, в результате чего пострадали люди. Сведений о точном количестве жертв не было.

Пока я читал, подъехало еще две скорых. Если я все правильно считал, пострадавших было уже минимум двадцать пять человек. Наша больница находилась ближе всего к «Олимпу», поэтому людей доставляли в первую очередь к нам. Я обновил страницу в браузере. Новых сведений о происшествии не появилось.

Кристина и ее недавний визит вылетели у меня из головы. Я словно завороженный стоял и смотрел, как скорые все пребывают и пребывают, отдавая пострадавших, тут же разворачиваются и едут обратно. Я работал в морге уже больше года и должен был привыкнуть к смерти, особенно учитывая тот факт, что знал о мертвых немного больше, чем все остальные. Но ко мне привозили уже мертвых. По сути это были уже не люди, которые еще недавно ходили, ели, говорили, любили, надеялись и мечтали. Теперь это были всего лишь наборы распадающихся тканей. Только жизнь человека связывала эти столь разные клетки между собой, заставляя работать друг для друга в постоянном симбиозе. Со смертью человека эта связь распадалась.

Но сейчас, в каких-то двадцати метрах от меня привозили людей, над которыми в прямом смысле слова зависла смерть. Их было много и с каждой минутой становилось все больше. Вот они живые люди, а уже через двадцать минут их могут накрыть простыней и привезти ко мне, где они превратятся в еще одну запись в журнале с моей росписью, подчеркивающей их переход в другой мир.

Я обновил браузер. По предварительным данным крыша обвалилась из-за обильно шедшего последние сутки снега. Те, кто должен был чистить крышу, сейчас уже, наверное, сидят на допросах в полиции. Я посмотрел на снег, падающий с неба. Если бы мне два часа назад сказали, что передо мной яростный и безжалостный убийца, я бы не поверил. Но теперь, если бы мне сказали, что передо мной добрый друг, я не поверил бы тем более. Добрый друг и безжалостный, расчетливый убийца, накапливающий свои силы медленно и кропотливо, чтобы в один момент обрушится на ничего не подозревающих людей яростной лавиной. Между этой трансформацией прошло всего пара часов.

Мои мысли прервал выглянувший на улицу санитар.

– Принимай клиента, – сказал он.

От звука его голоса я вздрогнул, но тут же пришел в себя.

– С «Олимпа»? – спросил я.

– Да.

Я зашел обратно в помещение. Под простыней лежало тело мужчины. Я как можно скорее расписал его карточку в журнале, на этот раз, не отказавшись от помощи санитара.

– Сегодня их еще будет много.

– А что слышно про крышу? Сколько там жертв? – спросил я.

Санитар пожал глазами.

– Не знаю, говорят о нескольких сотнях.

– Сотнях?

– Первое января, торговый центр был забит под завязку родителями с детишками.

Я покачал головой, пораженный услышанным. Мы переложили мужчину в холодильник. Все тело его было покрыто обширными гематомами черного, синего и красного цветов. В волосах я видел крошки стекла и бетона.

– Когда он умер?

– Почти сразу как привезли. Внутреннее кровотечение.

Я кивнул, как бы говоря, что это и так понятно.

– Не расслабляйся. Уверен, это не последний твой клиент на сегодня, – сказал он напоследок и ушел, забрав каталку.

Я сел на стул. В морге всегда стоял резкий запах мертвечины. Так его называли посетители. Сотрудники же морга прекрасно знали, что источает этот запах: смесь разлагающейся крови, мочи и кала. Именно этот аромат приводил в ужас неопытных студентов. Я же, сидя сейчас на стуле и думая об ужасной произошедшей трагедии, его не замечал. Впервые за все время, я не чувствовал ничего, словно нить, соединяющую мое обоняние с мозгом кто-то перерезал ножницами. Зато обострилось другое чувство. Я такого раньше не ощущал никогда. Все мое существо, все органы орали, нет, вопили мне, что я должен прикоснуться к этому мужчине. То, что он видел, то, чем была полна его жизнь, должно было стать доступным мне. Какая-то непреодолимая сила тянула меня к нему.

Я стянул резиновые перчатки и открыл холодильник. Глаза мужчины были закрыты, но я чувствовал, как свозь веки, немного распухшие и отекшие, он смотрит на меня. Впервые в жизни я собирался применить своей дар не для того, чтобы узнать чью-то жизнь, а для того, чтобы помочь кому-то. Именно так оно и было. Я это чувствовал.

Глава 4

– Ты готова?

– Да!

– Уверена?

– Да!

– Тогда поехали, – Александр оттолкнулся руками, и они с дочерью нырнули в темную трубу водяной горки.

– Папа мне страшно! ААААА!

– Не бойся, я с тобой.

Труба сделала резкий вираж, Алина закричала от страха и восторга. Ее отцу же было не до развлечений. Он следил, чтобы девятилетняя дочь не выпала из надувной плюшки.

Еще один вираж. Вода ударила им в лицо. Алина снова завизжала. Еще поворот, затем еще. Темные и светлые участки трубы сменяли друг друга. Эпилептику тут бы точно не понравилось.

– Я вижу свет впереди!

Они вылетели на финишную прямую. Вода затормозила плюшку. Они вместе упали в воду, смеясь и улыбаясь. Катя встречала их в самом начале очереди, выстроившейся за надувными плюшками.

– Ну как вам?

– Мама, это потрясающе. Я так кричала, мне было так страшно!

– А весело-то тебе было?

– Ага, – Алина обняла мать.

Александр передал плюшку стоявшему первым в очереди мужчине и присоединился к жене и дочке.

– А где Коля? – спросил он, оглядевшись по сторонам.

– Держит нам место на шезлонгах, – ответила Катя. – К нам уже подходили какие-то две толстые тетки, пытались отжать ваши с Алиной места.

– Но ты, я уверен, дала им отпор, – Саша обнял жену и поцеловал в шею.

– Конечно. Я справляюсь с двумя непоседливыми детьми, а это пострашнее жирных теток.

Саша улыбнулся.

– Все-таки хорошо, что мы выбрались сегодня в аквапарк.

– Еще бы, – сказала Алина и запрыгала на месте. – А когда мы пойдем на следующую горку?

– Совсем скоро, милая, дай только папе немного отдохнуть. Пойдем к твоему брату. Он не такой бойкий, как твоя мама, поэтому толстым теткам может уступить.

– Я ему помогу. Я им как дам.

Родители рассмеялись.

– Пойдем.

Они вместе поднялись по лестнице. Подпрыгивающая Алина шла впереди, держа маму за руку. Саша шел сзади, с удовлетворением замечая, как некоторые молодые люди и мужчины оборачиваются и смотрят его жене вслед. Он и сам, честно признаться, заглядывался на ее зад, ставший после перенесенных родов, по его мнению, только лучше. А в этом черном купальнике Катя выглядела просто невероятно. Странно конечно, но он был готов признать, что двое детей сделали ее еще сексуальнее, хотя все домыслы и предположения говорили, что обычно бывает наоборот.

Семья спустилась к пляжной зоне. Коля сидел на одном из их четырех шезлонгов, с настолько воинственным видом, какой только мог создать десятилетний мальчик. В одной руке у него был шлепанец, в другой пустая полулитровая бутылка из-под колы. Казалось, любой, кто подойдет к их шезлонгам, получит от этого новоиспеченного рыцаря бутылкой по голове.

– Ты справился, Коля, молодец, – сказала Катя, сев на шезлонг.

– Тут подходили какие-то дядьки, но я их прогнал.

– И правильно сделал, – Александр растянулся на шезлонге.

– За это я тебе сегодня куплю большой гамбургер, – сказала Катя.

– Лучше чизбургер.

– Что пожелаешь, – улыбнулась мать.

– А мне? Я тоже хочу чизбургер, – Алина запрыгала рядом с шезлонгом.

– И тебе тоже купят, – сказал Александр.

– И Хэппи Милл?

– И Хэппи Милл, – кивнул он. – Сегодня же первый день нового года. Желания должны сбываться.

– Ура, – Алина снова запрыгала. – А когда мы снова пойдем на горки?

– Очень скоро, – сказала Катя. – Папе с мамой только нужно передохнуть. Если хотите, можете поплескаться вон в том бассейне, но только так, чтобы мы вас видели. Коля, присмотришь за сестрой?

– Конечно.

– Только тапок и бутылку здесь оставь, – сказал отец.

Дети ушли в небольшой бассейн, оставив родителей наедине. Катя поцеловала мужа в губы.

– Это была отличная идея отправиться в аквапарк первого января.

– Эта отличная идея пришла в голову слишком большому количеству народа, – кивнул он на ждущих большую волну в главном бассейне людей, их было не меньше двух сотен.

– Ну ладно ты, перестань, ворчун, – Катя снова его поцеловала. – Дети довольны, я тоже.

– Я рад, – он закинул руки за голову и зажмурился.

Вокруг ходили люди, шумела вода, дети кричали, плескаясь в бассейне, играла музыка. Аквапарк жил полной жизнью, давая людям то самое ощущение лета, необходимое в середине зимы.

Его телефон, лежавший на шезлонге, зазвонил.

– Кто там? – спросила Катя.

– Это Дима.

– Опять у него что-то случилось.

– В любом случае, я должен ответить.

– Даже первого января, когда у нашей семьи выходной?

– А вдруг что-то случилось?

Катя, до это сидевшая на шезлонге и смотревшая на Сашу, легла, обратив свой взор на детей.

– Делай, что хочешь, но только помни, ты детям сегодня еще обещал Хэппи Милл.

Он рассмеялся.

– Да помню я, злюка моя, – поцеловав жену, он взял телефон. – Слушаю.

– Саня, привет. С наступившим тебя.

– И тебя так же.

– Я тебя там не сильно отвлекаю?

– Вообще у нас семейный поход в аквапарк, но если ты по делу, то давай быстро.

– Прости, но дело срочное.

– Тогда не тяни резину.

– Ты сидишь?

– В каком смысле?

– Или стоишь?

– Я вообще лежу на шезлонге. Да что случилось-то?

– Это отлично, потому что я боялся, что ты упадешь. Есть новости о нашей сделке с американцами.

– Да ну.

– Да. Им понравилась первая партия, и они хотят купить еще.

– Понравилась? Правда? И сколько?

– Предварительно им нужна партия в десять раз больше первой.

– В десять раз больше? Да иди ты!

– Я абсолютно серьезно. В десять раз.

– Это же…, – он пытался сказать цифру вслух, но горло как будто запечатали, из него не могло выйти ни единого звука.

– Два миллиона, Саня. Мы продадим их на два миллиона.

– Боже мой.

Катя, в этот момент читавшая книгу, повернулась к нему.

– Что там у тебя?

Но Саша просто от нее отмахнулся.

– Еще раз повтори это.

– Саня, десятикратная партия…

– Да к черту это! Повтори цифру.

– Два миллиона долларов.

– Два миллиона долларов, – он подскочил с шезлонга. – Ахаха. Два миллиона.

Люди, лежавшие по соседству, начали на него оборачиваться, но ему было плевать.

– Дима, ты представляешь, что теперь будет?

– Да, я куплю себе мерседес.

– Да к черту твой мерседес. Ты представляешь, как теперь мы развернемся?

– Еще бы.

– Если их купили американцы, то теперь их будут покупать по всему миру. Я уверен, скоро нам позвонят из Японии, Китая и Европы.

– Все так и будет.

– Да что там у тебя такое случилось? – Катя сидела на шезлонге и смотрела на мужа, самым ужасным способом нарушавшего аквапарковую идиллию.

– Ладно, Димон, давай позже поговорим. Я тут отдыхаю с семьей.

– Конечно, давай, позвони мне сегодня вечером.

– Обязательно. Еще раз с наступившим тебя, – он отключил звонок и повернулся к жене.

– Что там у тебя случилось?

– Ничего, все великолепно.

– Молодые люди, вы можете вести себя потише. Вы все-таки в общественном месте находитесь, – это была пожилая женщина через пять шезлонгов, очень сильно напоминавшая Джаббу Хатта.

– Извините, – сказал ей Саша.

Со стороны его извинение было больше похоже на отмашку, что женщине явно не понравилось. Но он успел от нее отвернуться, а высказывать претензии его спине ей было не с руки.

– Американцам понравилась первая партия, и теперь они хотят больше. Дима говорит, они заказали наших костюмов на два миллиона долларов.

– Два миллиона?

– Да. Представляешь?

Катя закрыла рот рукой.

– Это невероятно, – сказала она.

– И я про то же. Это просто фантастика. Наконец-то наша разработка выстрелила.

Они обнялись. Саша не знал, куда себя деть от счастья. Он хотел сжать жену в объятьях как можно крепче, но боялся, что может ее раздавить, все-таки она была легче него на тридцать килограммов.

– Только есть одно но, – сказал он, когда они отпустили друг друга.

– Какое? – спросила Катя.

– Поскольку нужно будет подготовить контракт, а затем проследить за изготовлением партии в ближайшие пару месяцев, боюсь, мы не сможем поехать в Испанию. Я буду очень занят. Правда. Если все получится, то Коля и Алина до конца своих дней не будут ни в чем нуждаться, – он пытался завалить жену потоком информации, чтобы она не успела вставить свое «нет».

– А Евгения?

– Какая Евгения?

Катя улыбнулась, и Саша все понял.

– Ты сейчас серьезно? – он подскочил с шезлонга.

Катя продолжала улыбаться.

– Молодые люди, я, кажется, вас просила…

Он повернулся к ней.

– Женщина, у меня жена ждет третьего ребенка, а вы летите к себе на Татуин.

Если бы он продолжил смотреть на женщину, то увидел бы, как лицо Джаббы Хатта от ярости превратилось в лицо японского суммоиста, пытающегося оторвать двухсоткилограммового оппонента от земли. Но ему было плевать. Это был самый счастливый день в его жизни, и он не собирался тратить его на какую-то старую курицу.

– Ну что, тогда сегодня идем в ресторан? Постой, а почему ты уверена, что это девочка? Какой месяц?

– Второй.

– Еще же рано.

Она заглянула ему в глаза.

– Я просто знаю, – сказала Катя.

Когда она говорила вот так, значит, точно знала. Александр кивнул.

– Всегда мечтал о второй дочери. Ты не ответила на вопрос.

– Какой?

– На счет ресторана.

– Какой ты прыткий, – Катя встала с шезлонга и обняла мужа. – Давай сначала купим детям Хэппи Милл, а уже потом будем думать о вечере.

– Хорошо. Но у тебя есть какие-нибудь пожелания? Или идеи?

От радости он был готов выполнить любую просьбу жены. Катя его поцеловала.

– Солнце мое, если честно, я хочу просто провести с тобой время дома, в тишине и покое. Когда дети лягут спать, лечь на кровать, обнять тебя крепко-крепко, и посмотреть какой-нибудь фильм. Это было бы чудесно.

Александр чувствовал, как его сердце от радости пытается вырваться из грудной клетки. Он готов был сделать все, что она хочет.

– Конечно, как пожелаешь.

Они обнялись. На секунду он забыл, что вокруг куча людей, шумит вода, а спину выжигает взглядом Джабба Хатт. Он даже забыл про двух детей, плескавшихся в детском бассейне. Сейчас мир сузился до одного квадратного метра, где они стояли и с какой-то детской наивностью и теплотой сжимали друг друга в объятиях.

– Папа, ты обещал, что мы пойдем кататься на горках.

Алина ворвалась в их мир так же бесцеремонно, как Гитлер в 39-м в Польшу. Дочь обхватила его ногу, привлекая к себе внимание.

– Конечно пойдем. Мы с мамой тут немного разговаривали.

– О чем?

Александр посмотрел на жену. Та с улыбкой кивнула.

– А ты обещаешь, что никому не расскажешь? – спросил он, понизив голос.

На лице Алины вспыхнул восторг. Детям приятно, когда с ними секретничают взрослые.

– Обещаю.

– Даже Коле не расскажешь?

Девочка повернулась к бассейну, где ее брат по-прежнему плескался с другими детьми.

– Точно. Он выпихнул меня из-под струи воды. Она очень приятно щекочет вот здесь, – она погладила область шеи.

– Ябедничать не хорошо, – сказала Катя.

Алина зажала рот рукой.

– Я больше не буду, – сказала она сквозь пальцы.

– Обещаешь? – спросил Саша.

Дочь закивала.

– Тогда слушай. У тебя скоро будет маленькая сестричка.

Глаза Алины расширились до размеров девочки из анимэ.

– Сестричка? – повторила она.

Саша кивнул.

– А я смогу с ней играть?

– Когда она будет маленькая, она не сможет с тобой играть, – сказала Катя.

– А когда она станет такой же, как я?

– Тогда сможешь, – сказал Саша.

– Ура! – девочка запрыгала на месте.

Александр пытался ее остановить, но она выскользнула из его рук.

– Кажется, вы собирались сходить покататься на горках,– напомнила Катя.

– Молодые люди, я, кажется, уже говорила вам, или мне позвать охрану? – это снова был Джабба Хатт.

Александр ничего ей не ответил. Взяв дочь за руку, он направился к водяным горкам.

После аквапарка, они довольные и голодные отправились в ближайший развлекательный центр. На улице шел сильный снегопад. Городские службы пытались оперативно убрать снег, но стихия побеждала. Прежде чем они заехали на подземную парковку торгового центра, прошел целый час. В ресторанном дворике, где было много заведений фастфуда, в том числе и МакДональдс, Саша купил детям обещанный Хэппи Милл, а жене взял чизбургер и двойную порцию картошки.

– Ты хочешь, чтобы я растолстела? – спросила Катя, когда он поставил на стол поднос с едой.

– Ты не растолстела раньше, не растолстеешь и теперь.

– Ну смотри. Если я стану такой же жирной, как та тетка в аквапарке, виноват будешь ты.

– Такой вес я тебе набрать не дам, – он ей подмигнул.

Катя все поняла и с улыбкой распечатала чизбургер.

– Папа, а ты почему не ешь? – спросила Алина.

– Я не люблю гамбургеры.

– Почему? Они же вкусные, – присоединился к сестре Коля.

– Не люблю и все.

– А что ты тогда будешь есть?

– Пойду, закажу себе плов вон там.

– Сиди с детьми, я сама схожу, – Катя поднялась со стула.

– Сиди, тебе нельзя…

– Ремизов, я только на втором месяце. С пловом и мантами я уж как-нибудь справлюсь.

Саша с улыбкой сел обратно на стул. Когда его жена говорила таким тоном, называя его по фамилии, то лучше с ней было не спорить. Если она что-то вбила себе в голову, то обязательно сделает.

– Тебе только плов или будешь что-нибудь еще?

– Лагман.

– Лепешка?

– Конечно.

– Сейчас все будет.

– Как скажите, госпожа.

Катя одарила его улыбкой и ушла заказывать еду.

– Ой, пап, смотри, а у меня тут игрушка, – Алина достала из упаковки с Хэппи Миллом маленькую фигурку Железного Человека.

– Это же Хэппи Милл, тут и должен быть подарок, – сказал Коля.

– Твой брат говорит правду.

– Классно, – она захлопала в ладоши. – Хочу еще игрушку.

– Для этого нужно купить еще один Хэппи Милл.

– А можно?

Саша наклонился к ней и поцеловал в лоб.

– А ты не лопнешь у меня?

Девочка наморщила лоб, размышляя над вопросом.

– А нельзя купить, забрать игрушку, а еду не есть?

Саша рассмеялся.

– А куда же тогда ее девать? – спросил он.

– Пусть Коля съест.

– Я не хочу.

– Ну и что тогда делать? – спросил Александр.

Девочка снова наморщила лоб. В такие моменты она ему особенно нравилась. Такая маленькая и такая серьезная.

– А может, ты съешь?

– Я не люблю такую еду.

– Тогда, может быть, вон им отдадим? – она показала пальцем на семью за соседним столиком.

– А если они откажутся?

– Кто же отказывается от еды просто так? – спросила Алина.

– Ну ты же отказываешься.

– Я ее не хочу есть, я хочу игрушку.

– А может быть, они тоже хотят игрушку?

Алина замотала головой.

– Нет, не хотят.

– Почему ты так уверена?

– Потому что игрушку хочу я.

Александр снова рассмеялся. Алина всегда его смешила.

– Хорошо. Я куплю тебе еще один ради игрушки.

– Ура!

– Только вот дождемся, пока мама придет, – он повернулся посмотреть, где Катя.

Она стояла у кассы и ждала заказ. Их взгляды встретились. Саша улыбнулся. Катя улыбнулась ему в ответ и помахала чеком.

– А какая игрушка будет следующая? – спросила Алина.

Александр повернулся, чтобы ответить. В этот момент что-то хлопнуло. В первую секунду он подумал, что где-то рядом лопнул воздушный шар. Но разве от лопнувшего воздушного шара так кричат люди?

Обернувшись, он увидел, как колонна, поддерживающая собой крышу, медленно, словно кто-то почти остановил время, складывается. За колонной двигалась крыша развлекательного центра. Вместе с крышей вниз падал снег. Очень много снега. Невероятно много снега.

«Его слишком много» – думал Александр, наблюдая, как крыша медленно приближается. А еще он думал о том, что любит свою жену, сына Колю, Алину и не родившуюся дочь Евгению. А еще жизнь. Но крыше торгового центра «Олимп» было на это плевать.

Глава 5

Убрав руку со лба Александра, я попятился, но не от увиденного. Я боялся, что меня подведут ноги. Это было очень тяжело. Он не хотел умирать, зная, какая счастливая жизнь его ждет. Трое детей, любящая жена, успешный бизнес. О чем еще может мечтать человек? Но крыша торгового центра, а в ее лице смерть не знала пощады. Санитар оказался прав. В зале было очень много людей. Две сотни не меньше. И все они находились под завалами. Вот ты есть, радостный, красивый, светящийся, а вот тебя нет. Все. Конец.

Мой зад каким-то шестым чувством сам нашел стул. Я сел. Голова немного кружилась, сердце билось со скоростью ударов ста в минуту, не меньше. Я взял свою голову в руки, пальцы сами схватили волосы. Я только, что умер. Только что. Нет, до этого я умирал много раз, но чувства были примерно одинаковые. Все, в лице кого я умирал, уходили, либо не сожалея ни о чем, как моя бабушка, либо зная, что сделали все возможное.

Сейчас же я умер по-настоящему. Я чувствовал тьму. Всепоглощающую, бездонную тьму и невероятную тоску. Дикую и нечеловеческую. Сожаление и ярость оттого, что не могу ничего сделать. С вопросом на устах: «Почему я?» и «Почему именно сейчас?» я умер. Первый раз по-настоящему. И это было действительно ужасно. Но еще ужаснее возвращаться после этого. Первый раз в жизни я чувствовал полное опустошение, и первый раз в жизни я хотел напиться.

Двери снова распахнулись. Новый санитар. Новый покойник. Женщина лет пятидесяти. Тоже из торгового центра. Он что-то говорил. Что меня нет на месте, кажется. Нет на месте? Но вот же я. Все это я помню, как в тумане. Я делаю запись в журнале. Расписываюсь. Открываю холодильник. Санитар помогает мне засунуть в него труп. Затем все повторяется. Сколько их было? Не помню. Может быть десять. Может двадцать. Я работал в перчатках. Если бы я еще раз умер, я бы грохнулся в обморок прямо там.

Как меня сменили, я не помню. Видимо, кто-то сказал, что я не справляюсь. Не удивительно. Не каждый день в торговом центре падает крыша. Помню Семена Аркадьевича. Он был не один. Еще пара человек. Леонида среди них не было. Видимо их вызвали из дома в связи с чрезвычайной ситуацией. Он что-то сказал. Но я не помню что. Кажется, чтобы я шел домой. Я послушался.

Снег прекратился. Сделав свое страшное дело, он отступил, как отступает отряд диверсантов, выполнивший боевую задачу. Как я оказался дома, не помню. В памяти остался только диван. Я рухнул на него и уснул. Странно, что я вообще куда-то смог дойти, ведь совсем недавно я умер. Умер по-настоящему.

Глава 6

Кто-то, возможно, скажет, что я плакса или нюня. Ну умер тридцатипятилетний парень. Ну была у него семья. Была хорошая жизнь. Ну и что? Такие парни умирают каждый день, но наш земной шар продолжает крутиться. Да, продолжает. Но если вы умрете, для вас земной шар крутиться перестанет. А я умер, и для меня он все еще крутится. Так что те, кто называет меня слабаком пусть немного подумают, потому что они не испытали и тысячной доли того, что испытал я. У этого парня была семья, у него была любовь, у него было счастье. Было все это и у меня. Он все это потерял и умер. Я потерял и до сих пор жив.

Когда я проснулся, телефон показывал 20:35 02.01.2019, кучу пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. Я проспал больше суток, но все еще чувствовал себя разбитым. Голова была тяжелой, а желудок пустым. В первую очередь я полез в холодильник, но ничего лучше пятидневной колбасы там не нашел. Налив кофе, с бутербродом в руках, я стал просматривать телефон.

Семен Аркадьевич написал в Телеграмме, что я молодец и в качестве награды могу пропустить следующее дежурство. От мамы было несколько пропущенных звонков. Она волновалась. Среди сообщений было даже послание от Леонида. Он извинялся, объяснял свое отсутствие постновогодним похмельем. Дальше я читать не стал. Мне было плевать.

Но больше всего звонков было от моего отца. И всего одно сообщение. «Перезвони». Я набрал его номер. Телефон он взял не сразу.

– Да, сын, привет.

– Привет, пап. Извини, я вырубился после дежурства и…

– Мы в больнице, Эрлик. Приезжай сюда.

– В какой больнице?

– Ты разве не слышал, обрушилась крыша.

Мое сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

– Я слышал. Все прошлое дежурство я только и делал, что принимал погибших.

– Лина и Марк… они…

Он прервался.

– Господи, только не говори…?

– Они живы, но в очень тяжелом состоянии. Приезжай, – он назвал адрес больницы.

– Конечно. Я скоро буду.

Как я одевался, вызывал такси и ехал по городу – не помню. Первое, что действительно отпечаталось в моей голове, как женщина на входе в больницу гаркнула на меня за то, что я попытался прорваться без бахил. Пришлось купить их в автомате за пять рублей. Кажется, один из них я так нормально и не одел, но она этого не заметила.

В американских сериалах отделения реанимации показаны очень эффектно. Палаты со стеклянными окнами в человеческий рост, огромное количество разных приборов с мониторами, медсестры в идеально чистых халатах и шапочках. Думаю, на самом деле американская больничная действительность отличается от американских сериалов. Отличается и наша.

Поднявшись на четвертый этаж в реанимационное отделение, я наткнулся на больничный пост, где сидела тучная женщина в мерзко-розовом больничном костюме и пила чай.

– Вы куда? – спросила она тоном родителя, обращающегося к провинившемуся ребенку.

– Я ищу палату, где лежат Марк и Эвелина Темировы, – ответил я, выглядывая отца в длинном коридоре.

– Вы родственник?

– Да, брат.

– Без разрешения доктора нельзя.

– А где мне его найти?

– Он сейчас на обходе.

– Хорошо, я подожду.

– Только не мешай мне работать.

Я отошел в сторону и набрал отца.

– Пап, я в больнице. Вы где?

– Я у доктора в кабинете. Сейчас выйду.

Он появился через пару минут. Под красными глазами были темные круги, одежда измята.

Мы обнялись.

– Как они? – спросил я.

Отец прикусил губу.

– Эвелина неплохо, у нее всего лишь сломана нога. Врачи возят ее по рентгенам и МРТ, хотят исключить повреждение внутренних органов.

– А Марк?

Отец замолчал.

– Он жив? – спросил я.

Папа кивнул.

– Но очень плох.

– Что с ним?

Он сделал паузу.

– Черепно-мозговая травма.

– Черепно-мозговая? Серьезная?

– Ему сделали операцию пару часов назад. Сейчас он в искусственной коме.

Я зажал рот рукой.

– Все будет хорошо, – отец потрепал меня по плечу.

Я кивнул, но не поверил. Не верил и он себе, его голос предательски дрожал.

– А где Ян? – спросил я, желая перевести тему разговора.

– У бабушки. Я посчитал, что там ему будет лучше. Незачем ему смотреть на все эти больничные ужасы.

Рассуждения моего отца были вполне логичными для переживающего за сына родителя.

– А могу я на них посмотреть? – спросил я.

– Думаю да, я только что у них был. Сейчас спрошу у Дмитрия Аркадьевича.

Дмитрием Аркадьевичем оказался заведующий реанимационным отделением. На мое посещение он дал согласие без каких-либо возражений.

Прежде чем отпустить меня в отделение, отец отвел меня в сторону.

– Если пойдешь к Лине, то не говори ей ничего про Марка. Она думает, что он тоже отделался легкими травмами.

Я кивнул, все прекрасно понимая.

– Ей сейчас ни к чему переживания. Пусть лежит спокойно и выздоравливает.

Я снова кивнул. Отец обнял меня. Я ответил ему тем же.

Тучная женщина на посту, когда я дал ей бумажку с разрешением заведующего, смерила меня недовольным взглядом. Мне показалось, что будь ее воля, она бы вообще меня никуда не пустила. Но приказ начальства она нарушить не могла.

Вступив в длинный коридор, я не спеша двинулся вперед, не желая пропустить нужную палату. Здесь пахло лекарствами еще сильнее, чем в остальной больнице. В нескольких палатах я заметил людей. Видимо это были родственники других пострадавших от падения крыши в «Олимпе».

Марка я нашел в палате №7. Он лежал сразу справа от двери. Остальные три места тоже были заняты, но я не обратил на них внимания. Все мои мысли были с младшим братом.

Выглядел он плохо. Изо рта торчала трубка, подключенная к аппарату искусственной вентиляции легких. Голова обмотана таким количеством бинтов, что он был похож на марсиан из фильма «Марс атакует!». Верхняя часть тела покрыта синяками и кровоподтеками. Невольно, у меня на глаза навернулись слезы. За что этому ребенку досталась такая участь? В чем он провинился?

Я любил своего младшего брата, хотя по-настоящему знал его меньше двух лет. Пока я стоял и смотрел на него под мерное пиканье монитора, отсчитывающего его сердечный ритм, в моей голове пронеслись все наши встречи за эти короткие полтора года. Мы много раз играли в приставку. В основном в футбол. Несмотря на возраст Марк играл лучше меня. Каждый раз, когда он пропускал гол, он весь сморщивался и фыркал. Как ему казалось, он так собирается с силами. Отчасти это было правдой. За эти два года я не выиграл у него ни разу.

Иногда мы гуляли с ним летом в парке. И именно я согласился составить ему компанию на аттракционе «Салют», одного его тетя Лина пускать не хотела. Я до сих пор помню, как он радостно вскрикивал, когда центробежная сила вжимала нас в стену, а наша семья стояла внизу и смотрела на нас, поедая мороженое. Они махали нам руками, а мы махали в ответ. Наверное, именно тогда я впервые почувствовал, что у меня есть любящая семья. Нет, свою маму я тоже люблю, но таких воспоминаний из детства у меня никогда не было. А еще он очень любил Noize MC и слушал все его альбомы по несколько раз. Он даже уроки делал под его песни и иногда включал их, когда мы играли в приставку.

Постояв несколько минут, я вышел из палаты. Атмосфера в отделении стояла тяжелая. Чувствовалось присутствие витающей тут смерти. Я вытер слезы платком и еще немного постоял в коридоре. Убедившись, что мои глаза сухи, как рот бедуина, путешествующего по пустыне, я направился искать тетю Лину.

Она лежала в палате № «3». Это было вызвано чисто практическими соображениями. Когда человек находится в реанимации и для его жизни есть угроза, ему противопоказаны любые переживания. А как не заставить мать переживать о собственном ребенке, когда он лежит рядом? Очень просто. Положить ее в другую палату. Это уменьшит и физический контакт, и психологическое напряжение.

Когда я вошел, тетя Лина, лежавшая у окна, оторвала взгляд от происходившего на улице, и повернулась ко мне. Ее губ коснулась улыбка.

– Добрый день, – сказал я шепотом.

Она протянула ко мне свои руки. Мы обнялись.

– Как вы?

– Все хорошо, только сломана нога. Когда это произошло, мы с Марком стояли в очереди в «Бургер Кинг». Я слышала, многие погибли, так что я еще легко отделалась, – она кивнула на свою загипсованную до самого бедра ногу.

– Да, легко, – согласился я.

– Это какой-то кошмар. Представляешь, такое случилось первого января, в Новый Год, когда у всех людей праздник. Не представляю, как вообще можно такое пережить.

– Да, настоящий ужас.

– Кстати, ты уже был у Марика? – спросила она.

– Нет, к вам я пришел первым, – соврал я, почувствовав себя при этом настоящей сволочью.

– Очень странно, что нас не положили в одну палату, хотя я просила. Не понимаю, почему нельзя это сделать?

– Такие правила, тетя Лина. Если вы будете в одной палате, то можете навредить ему, сделать какую-нибудь глупость.

– Я что дура какая-то что ли? Как я могу навредить сыну?

– Не спрашивайте меня. Эти правила выработаны годами и почти все проверены кровью пациентов, поэтому просто поверьте. Так будет лучше.

– Ну хорошо, тебе я верю, – она улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ, но почувствовав себя еще большей сволочью.

Мы еще немного поговорили. В основном о том, чем она займется после больницы. В планах было съездить в феврале в отпуск. До Нового Года они планировали поехать куда-нибудь, где тепло. Тетя Лина хотела поехать в Испанию, мой отец же голосовал за Перу, он всегда мечтал посмотреть на древний город инков Мачу-Пикчу. Я слушал ее, кивал, улыбался и понимал, что ничему, из того, что она говорит, сбыться не суждено.

Марк Темиров, мой младший сводный брат, умер 5 января 2019 года. Его слабый организм подростка не справился с послеоперационным восстановлением. Отек мозга и нагрузка на сердце, вызванные операцией. Врачи сделали все возможное. С тех пор Новый Год в семье моего отца больше никогда не празднуют.

Похороны состоялись через два дня. Пришли его школьные друзья и некоторые учителя, а так же многочисленные родственники. Народу набралось около двух сотен человек и это дало мне возможность впервые понять, что такое смерть родственника для родных людей, потому что для меня смерть была чем-то обыденным, с чем я сталкивался каждый день в силу выбранной профессии.

В тот день Семен Аркадьевич дал мне выходной. Было холодно. Все погодные порталы в интернете твердили, что температура около минус десяти, но влажность превращала эти безобидные десять градусов в кусачую двадцатку. Похороны проходили на Новодевичьему кладбище. Отец плакал, тетя Лина тоже.

Когда я подошел к гробу, чтобы попрощаться с Марком, то не стал снимать перчатки и только сделал вид, что поцеловал его в лоб. Если бы это кто-то заметил, то мой поступок вызвал бы возмущение и пересуды о моей брезгливости, или, что еще хуже, о моей нелюбви к сводному брату. Все это собачья чушь. Я не поцеловал его, потому что не хотел видеть его смерть, чувствовать его ужас. Я хотел все это поскорее забыть и больше никогда не возвращаться. Он был слишком молод, чтобы умереть, но он умер. Умирать вместе с ним я не хотел.

На поминках, когда показывали фильм о Марке, я вышел. Сдержать слезы не было сил, а я не хотел, чтобы их кто-то видел. В последний раз, когда я был на поминках, хоронили мою бабушку. Я ее тоже очень любил, но тогда мне было всего двенадцать, и в силу своего возраста я не совсем понимал суть происходящего. Тогда я еще мог подумать, что бабушка ушла в лучший мир. Сейчас, в восемнадцать, я понимал, что лучшего мира нет. Нет ни ада, ни рая. Есть просто жизнь и просто смерть. Все.

Мне было тяжело. Помогла поддержка отца, он держался лучше всех, и помощь общества «Олимп-2018», организовавшего психологическую поддержку для родственников погибших в этой ужасной трагедии. Организатором этой группы была Екатерина Ремизова, вдова Александра Ремизова, мужчины, чья воспоминания я увидел в 1 января 2018. В той трагедии она потеряла не только мужа, но и двух детей.

На этих встречах мы не только говорили, но и слушали. Каждый из присутствующих, а иногда на собрания приходили около четырех сотен человек, мог высказаться, рассказать свою историю и получить поддержку от всех остальных. Тут так же работали психологи. Средства поступали из благотворительного фонда, так же организованного Екатериной Михайловной.

Для нас всех, а в особенности для меня, она была по-настоящему воплощением героической женщины. Потерять в этой трагедии так много, и при этом не опустить руки. Мы несколько раз с ней разговаривали, и она всегда находила слова поддержки, хотя я боялся представить, что творится у нее на душе.

На эти встречи я ходил несколько раз с отцом и тетей Линой. Яна мы благоразумно на них не брали. Потом стали ходить только я и тетя Лина, отец погрузился в работу. В конце концов, остался только я. Тете Лине сняли гипс, и теперь она могла посвятить себя второму сыну, как она мне рассказывала, оставшемуся живым лишь чудом. В тот ужасный день они гуляли по торговому центру и уже собирались уходить, но тут Ян сказал, что хочет есть. Все остальные его поддержали. Тетя Лина и Марк отправились в Бургер-Кинг, они хотели взять с собой и Яна, чтобы тот выбрал себе еду, но отец уговорил его пойти с ним на автостоянку вместе забрать машину. Возможно, это желание моего отца провести время с Яном, спасло самому младшему жизнь.

Но не только время и эти психологические встречи спасали меня от ужасных мыслей. В моей жизни появилась девушка.

Среди пропущенных звонков второго января был еще один. Тогда я не придал ему особого значения, да мне было и не до этого. Я предположил, что это очередной банк собирался в связи с праздниками предложить мне «супервыгодный кредит», поэтому перезванивать не стал. Но она перезвонила сама где-то через пару недель.

– Да? – сказал я.

– Алло, Эрлик, привет. Это Кристина.

– Кристина? – я не сразу понял кто это.

– Ты мне проиграл экскурсию по моргу. Удивлен?

– Ээээ, да.

– Не хочешь погулять?

– Что?

– Погулять? Это когда люди ходят ногами по улице.

– Я знаю, что это такое.

– Так ты пойдешь?

– Эм.

– Ты странный.

– Ты тоже.

Повисла пауза, но не неловкая. Казалось, что мы по обоюдному согласию взяли тактический перерыв и поэтому не испытывали от этой паузы никакого дискомфорта.

– Я не могла до тебя дозвониться, – прервала паузу Кристина.

– Извини, я был занят. Откуда у тебя вообще мой телефон?

– Лео дал.

– Ясно.

– Так ты пойдешь гулять?

– Зачем?

Она рассмеялась.

– Ты очень странный, Эрлик.

– Ты тоже.

– Ты не путай. Я – долбанутая. Это разные вещи.

– Хорошо.

– Так что, идем? Сегодня хорошая погода.

– Да?

– А ты выгляни в окно.

– Зачем я тебе?

Снова наступила пауза, но в этот раз она точно была неловкой.

– Пока, Эрлик.

– Пока, Кристина.

Я положил телефон на стол и сделал глоток кофе. Долбанутая. Да, так и есть. Она все правильно сказала.

Сев за компьютер, я стал искать новости о трагедии в торговом центре. В последнее время я только их и просматривал. Прошло уже почти две недели, поэтому информации было с избытком. Начались экспертизы и появились первые предположения о причинах случившегося. Как и полагали изначально, причиной был сильный снег. Из-за него крыша «Олимпа» не выдержала, накрыв собой ничего не подозревающих веселых людей, встречавших первый день нового года. Президент уже заявил, что взял расследование этого инцидента под свой личный контроль. Кто бы сомневался. Обрушься эта крыша ночью, когда никого нет и погибни один несчастный сторож, все бы забыли про это дело через полдня.

Мои мысли снова вернулись к Кристине. Я странный? Будешь тут странным, когда заглядываешь людям в головы. Но это я знал о себе. А почему она считала странным меня? Я взял телефон и набрал ее номер.

– Да?

– Ты предлагала погулять.

– Да.

– Пойдем.

– Ты странный.

– Я – необычный. Так что, идем?

– Да, идем. Станция метро «Невский Проспект» через час.

– Хорошо.

Девушка в черном. Такой я ее запомнил в морге две недели назад и такой ждал у станции метро. Но она пришла не в черном. Нет, за эти две недели она не перекрасила волосы и не стерла черный лак с ногтей. Но в остальном эта была совершенно другая девушка.

На ней были синие джинсы. Тяжелые черные ботинки заменили ярко-желтые кроссовки. Черную куртку она тоже сменила на длинный синий пуховик. От старого образа осталась только шапка, очень похожая на колпак гномов.

– Ты изменилась, – сказал я.

Мы стояли в метре друг от друга.

– Так новый год же.

Снова воцарилась пауза, но я чувствовал, что так и надо.

– Пойдем? – спросил я.

– Пойдем.

Некоторое время мы шли молча. Иногда я пинал особенно крупную сосульку, она отлетала к ней под ноги. Кристина пасовала мне ее обратно. Так мы и шли, не произнося ни слова.

– Ты сказала, что я странный, – прервал я молчание, когда мы подошли к Исаакиевскому Собору.

– Да.

– Тогда почему ты позвонила и предложила погулять?

– Не знаю. Просто захотелось.

– Ты…

– Долбанутая. Знаю, я ведь сама тебе сказала.

Я покачал головой.

– Нет. Просто у тебя странные поступки.

– Гулять с парнем, с которым познакомилась в морге? Ты это имеешь в виду?

– И это тоже.

– Не вижу в этом ничего странного.

– Ты сама предложила погулять.

– Потому что от тебя этого точно не дождешься. Я это еще в морге поняла.

– Как?

– На твоем месте любой парень попытался бы со мной познакомиться. Ты же завалился спать. Другой парень попытался бы взять у меня телефон, ты – нет. Другой парень сделал бы все, чтобы понравиться девушке, ты же… ты же…

– Делал свою работу?

– Да.

– Тебя это задело?

– Да. Я думала, да что же это за парень, который даже не хочет со мной познакомиться?

– А почему я должен был сразу с тобой знакомиться?

– Тебе же восемнадцать. В твоем возрасте все парни думают яйцами.

– Правда?

– А как, по-твоему, они ведут себя с красивыми девушками?

– Не знаю.

Она смущала меня своими вопросами.

– Их приглашают на свидания, дарят цветы, покупают мороженое. Делают все, чтобы понравиться. Разве ты не знал?

– Я знаю, но мы же с тобой только познакомились.

– И какое это имеет значение?

Мы подошли к Петропавловской крепости.

– Для мороженого сейчас холодно и цветы быстро замерзнут, – сказал я.

Мы встретились взглядом и несколько секунд смотрели друг на друга. Кристина рассмеялась. У нее был потрясающий смех. Я смотрел, как она смеется и чувствовал, что не зря согласился на эту прогулку. Воспоминания о первом января отходили на второй план.

– Ты красивая, – сказал я неожиданно даже для самого себя.

Она перестала смеяться. Казалось, я ее смутил.

– Спасибо.

Мы пошли дальше снова в полной тишине и снова я чувствовал себя комфортно. Зачем вообще разговаривать, если можно молчать?

Кристина села на скамейку, присыпанную снегом.

– Вот видишь, – сказала она, – на лавке много снега. На ней сидеть нельзя, а я сижу.

– Не понял.

– Ты сказал, что мороженое есть нельзя, потому что холодно.

– Нельзя.

– Ну и сидеть на лавочке нельзя, а я сижу, – она многозначительно смотрела на меня.

Наконец, я догадался.

– Подожди минутку, я скоро приду, – сказал я.

К счастью, ближайший цветочный магазин оказался совсем рядом. Я не знал, какие она любит цветы, поэтому купил темно-красные розы. Когда я появился перед ней с цветами, она рассмеялась. Я искренне не понимал, почему она смеется, но не испытывал при этом никакого дискомфорта. Ее смех был действительно потрясающим.

На весь оставшийся день мы забыли о значении слова тишина. Мы разговаривали и гуляли. Уже позже, через пару месяцев, когда я спросил ее, почему она в тот день так смеялась, она сказал, что своим поведением намекала мне на мороженое, а я принес ей цветы.

– Но цветы же лучше, чем мороженое? – сказал я.

– В тот день – да. Но если летом мы будем изнывать от жары, и ты снова принесешь мне цветы, я тебя убью.

– Мы же в Питере, здесь не бывает жары.

Через три месяца она переехала ко мне. Для студентки второго курса факультета дизайна, она не слишком интересовалась учебой. Ее больше интересовали комиксы. Им она посвящала все свободное время. Во время ее переезда, я перетащил несколько тяжелых картонных коробок и лишь через пару недель, когда наткнулся на них в шкафу, спросил о их содержимом.

– Мои работы, – ответила Кристина.

– Можно я посмотрю?

Она кивнула. Я открыл коробку и начал просматривать рисунки.

– Это очень круто, – сказал я, посмотрев пять или шесть работ.

– Издатели так не думают.

– Они в этом ничего не понимают.

Она рассмеялась.

– Нет, это правда очень круто, – добавил я.

Это было действительно очень интересно. Помимо отличных рисунков, ее комиксы содержали интересные истории. В основном, это было темное фэнтези и постапокалиптика. Кроме того, я нашел несколько тех самых набросков из морга, но уже в цвете. Их я узнал сразу.

– А этот комикс про что? – спросил я.

– Еще не знаю.

– Но у тебя есть идея?

– Восстание мертвецов. Для этого собственно и попросила Лео сделать мне экскурсию по моргу, чтобы увидеть все вживую.

– Таких историй много, – сказал я. – Даже целые сериалы снимают.

– Я знаю, поэтому понятия не имею, что делать с этими рисунками.

Я положил листки обратно в коробку.

– Думаю, рано или поздно ты придумаешь интересную историю.

Она улыбнулась, а я понял, что когда-нибудь расскажу ей неплохой сюжет для ее комикса, основанный на моей жизни.

Это «когда-нибудь» наступило летом. В это прекрасное время многие студенты уезжают либо на практику, либо домой к родителям. Я же остался летом работать в морге. Кристина часто спрашивала меня, почему я, студент факультета клинической психотерапии, работаю там. До июня месяца я еще мог придумать оправдания вроде: «Это отличная работа для студента с превосходным графиком». Но когда она летом в очередной раз предложила подыскать мне практику получше, где-нибудь в психиатрической клинике, и я наотрез отказался, тогда понял, что жить моей тайне осталось недолго.

Случай подвернулся сам собой. Как-то вечером мы лежали и смотрели телевизор. В эпоху интернета это звучит странно, но в тот день мы много гуляли и пришли домой только к вечеру. Обычно, мы очень долго спорим, прежде чем что-то посмотреть, вкусы на кинематограф у нас очень отличаются. Кристина любит фантастику и боевики. Я же предпочитаю остросюжетные триллеры. Но в тот вечер сил у нас спорить не было. Мы оба упали на диван.

– Может, просто включим телевизор и посмотрим, что там идет? – предложил я.

Она кивнула. Я начал переключать каналы и очень скоро наткнулся на «Итоги недели» по Первому каналу.

– Может, посмотрим? – спросил я.

Она снова кивнула.

Мы оба залипли в телевизор. Итоги недели были довольно посредственными. Опять президент летал куда-то со своим визитом, опять что-то взорвалось, опять Америке грозил экономический крах.

– Они обещают, что Америка вот-вот обанкротится уже двадцать лет, но при этом один доллар стоит все больше и больше наших рублей, – сказал я, кивнув на экран.

Кристина кивнула, соглашаясь, хотя, скорее всего, сил со мной спорить у нее просто не было.

Ведущий новостей объявил новый сюжет. Речь шла о скандале в городской администрации Санкт-Петербурга. Как только лицо главной героини сюжета появилось на экране, я ее сразу узнал. Голову заполнили воспоминания Александра Ремизова.

Я уже почти забыл про трагедию в «Олимпе». Отношения с Кристиной и новый семестр в университете постепенно выдавили смерть Марка из моей головы. Я не был на собраниях «Олимпа-2018» уже больше трех месяцев и даже не представлял, что там происходит. К тому же, после Александра Ремизова я не прикоснулся ни к одному умершему, предварительно не надев резиновых перчаток. Я больше не хотел умирать и дал себе слово, что не прикоснусь к ним, пока не буду готов.

Но сейчас лицо Екатерины, светящиеся от счастья, когда она сообщала мужу, что у них будет третий ребенок, было жестким и беспощадным. Оно вернуло меня туда, куда я возвращаться был пока не готов.

Я взял пульт и сделал громче.

– Что ты делаешь? – спросила Кристина.

Я не ответил. Мое внимание приковал к себе телевизор. Екатерина Михайловна пыталась протолкнуть идею о мемориале в память о жертвах трагедии 1 января 2018 года. Городские власти даже дали разрешение, но хотели вынести памятник за пределы города. «Олимп-2018» в лице Екатерины и ее адвокатов настаивал на установке памятника на месте снесенного торгового центра «Олимп».

– Памятник должен стоять там, где все это произошло, как напоминание о совершенных ошибках, – говорила она, стоя у здания городской администрации под вспышками фотокамер. – Парк развлечений или новый торговый центр, продвигаемые властями – это кощунство над памятью о сорока восьми погибших и их родственниках. Городские власти и в частности мэр хотят, чтобы этого памятника, как напоминания их ошибок, здесь не было и в помине. В то же время мы, я и все члены общества «Олимп-2018» подписали петицию. В ней мы требуем, чтобы нам выделили участок земли там, где погибли наши родные для установки памятника.

– А чем городские власти мотивируют свой отказ? – спросил один из журналистов.

– Очень смешная формулировка. Памятник, якобы, портит эстетический вид города и будет отпугивать посетителей нового торгового центра.

– Эрлик, с тобой все в порядке? – спросила Кристина.

Я оторвался от телевизора.

– Неудивительно, что они не хотят давать добро на установку этого памятника, – сказал я.

– Ты о чем вообще?

– Как о чем? Об этих козлах, не разрешающих установить памятник.

Кристина знала о моем младшем брате, погибшем первого января, но мы старались об этом не разговаривать.

– Она, – я ткнул в экран, – очень хорошая женщина и помогла многим. Они должны разрешить ей построить мемориал.

Я смотрел на Кристину. В ее взгляде не было никакой злости или раздражения, только подлинное чистое сочувствие.

– Эри, все будет хорошо. Они ей разрешат.

Я кивнул и взял телефон.

– Кому ты хочешь звонить?

Я ткнул в телевизор.

– Ей.

Екатерина взяла трубку через несколько секунд.

– Здравствуй, Эрлик.

– Доброй ночи, Екатерина Михайловна. Простите, что беспокою так поздно.

– Да ничего страшного. Что-то случилось? – ее голос был уставшим.

– Я хотел спросить об… об этом разбирательстве с городской администрацией.

– А, ты увидел выпуск новостей.

– Ну да.

– Да все на самом деле хорошо.

– Хорошо? Правда?

– Да, эти уроды дали добро на установку памятника, в выпуск новостей это просто не попало. Ты же знаешь этих журналистов. Правда есть одна проблема.

– Какая?

– Они сказали, что для установки памятника мы должны купить эту землю. Город просто так отдать ее не может, иначе потеряет очень много денег.

– Купить? Это же памятник.

– Ну, ты же знаешь наших чиновников. Добро они вроде бы дали, только теперь вставляют палки в колеса, чтобы собственное решение не выполнять. Если мы не сможем его выкупить, то его отдадут новому торговому центру.

– Значит, все упирается в деньги?

– Да.

– И сколько они хотят?

– За участок под памятник около тридцати миллионов рублей.

– Сколько?

– Тридцать миллионов за землю, плюс еще возведение и облагораживание территории вокруг. Администрация требует, чтобы вокруг был сквер. Цена небольшая, все-таки совесть у этих несчастных есть, мы ведь собираемся там памятник возводить, а не аттракцион.

– Это же сколько всего денег нужно?

– Огромная сумма, Эрлик.

– Вы уже начали сбор средств?

– Да, но боюсь, что нужной суммы мы не наберем. Я уже думала, не продать ли мне мою долю в фирме мужа, чтобы получить необходимую сумму, но не думаю, что Саше этот ход понравился бы.

– Понимаю. А куда отправить деньги?

– Заходишь на наш сайт, там есть ссылка на сбор средств. Кстати, ты давно не был на собраниях.

Я немного замялся, но все же решился сказать правду.

– Мне кажется, что мне это больше не нужно.

Я думал, что она расстроится или разозлится, но ошибся.

– Значит, наши встречи тебе помогли. Это замечательно. Ради этого мы и работали все это время.

– Я обязательно скину деньги, сколько смогу.

– Я знаю, Эрлик. Спасибо тебе.

– Спасибо вам, что всем этим занимаетесь. До свиданья.

Я положил трубку и еще некоторое время смотрел на экран. Из размышлений меня вырвал голос Кристины.

– Эри, с тобой все в порядке?

– Да. Только мне нужно кое-что сделать.

Я взял ноутбук.

– Зачем он тебе?

Я не ответил. Мои пальцы били по клавишам. Кристина молча наблюдала за моими действиями.

– У тебя есть Биткоин-кошелек? – спросила она, взглянув на экран.

– Это не мой.

– А чей? Ого, у тебя около сотни биткоинов?

– Я же сказал, это не мои.

– А чьи?

– Александра Ремизова.

– Кто это?

– Муж Екатерины, я только что с ней разговаривал. Мы ее видели по телевизору.

– Откуда ты знаешь номер и пароль от его кошелька?

Я не ответил. Зайдя на сайт «Олимпа-2018», я нашел ссылку на сбор средств для памятника, но пожертвования принимались только в рублях.

– Черт.

– Да что ты делаешь?

– Потом объясню.

Я направился к двери.

– Ты куда? – спросила Кристя.

Я не ответил. Она снова задала этот вопрос в коридоре, когда я обувался.

– Мне нужно съездить к Екатерине Михайловне, – ответил я.

– Куда?

Я перестал завязывать шнурки и посмотрел на нее.

– Если хочешь узнать, поехали со мной.

Она несколько секунд смотрела на меня, но потом начала обувать кеды.

– Но учти, если все это какой-то розыгрыш, я тебя убью. Ты понял?

– Я не буду сопротивляться, – отшутился я, но мне было не до шуток, и она это поняла по моему тону.

Мы вызвали такси. Когда я назвал точный адрес, куда ехать, то заметил в глазах Кристины немой вопрос.

– Ты был у нее дома?

– Никогда.

– Тогда откуда знаешь адрес?

– Объясню позже.

Видимо это «позже» и заставляло ее терпеливо ждать. В такси мы не произнесли ни слова. Когда машина остановилась, и мы вышли, я взял Кристину за плечи и взглянул прямо в глаза.

– Чтобы не произошло, обещай мне, что не будешь ничего предпринимать, пока меня не выслушаешь. Обещаешь?

– Обещаю, – сказал она, вот так просто, без всяких «но» и «послушай».

Я понял, что люблю ее. Это я уже понял давно, но сейчас дополнительно в этом убедился, как опытный спринтер понимает, подбегая к финишу, что уже победил, но все равно оборачивается, чтобы проверить, нет ли поблизости оппонентов.

Семья Ремизовых жила в доме сталинской застройки, недалеко от Московского проспекта. Эта квартира досталась им от родителей Кати. Сами родители переехали в Германию. В ней было четыре комнаты: зал, спальня и две детские, для Алины и Николая. Все это я знал из воспоминаний Александра.

Когда мы подошли к домофону, Кристина посмотрела на меня.

– И что нам теперь делать? Мы же не знаем номер квартиры.

Я ничего не ответил. Пальцы сами набрали номер «18». Звонок шел долго. Я уже подумал, что дома никого нет, но Екатерина, наконец, ответила.

– Кто там?

– Екатерина, доброй ночи. Это я, Эрлик. Нам нужно поговорить.

– Эрлик? В такой час?

– Разговор серьезный.

– Открываю.

Домофон пиликнул.

– Четвертый этаж, – сказала Екатерина.

– Я знаю, – ответил я и снова почувствовал на затылке взгляд Кристины.

Когда мы поднялись, дверь в восемнадцатую квартиру была приоткрыта. Мы вошли. Екатерина Михайловна ждала нас в тамбуре.

– Моя дочь спит, поэтому говорите тихо. Что такого ты хочешь мне сообщить, чего нельзя сказать по телефону?

– У вас есть листок и ручка?

– Листок и ручка? Зачем тебе?

– Надо.

Она смотрела на нас несколько долгих секунд.

– Сейчас принесу.

Она вернулась через минуту.

– Держи.

Я положил лист на стену и начал писать.

Девушки смотрели молча.

– Вот, – сказал я, закончив, и протянул бумагу Ремизовой.

– Что это? – спросила она, прочитав написанное.

– Биткоин-кошелек и пароль от него. Он принадлежал вашему мужу. Там достаточно денег на памятник.

– Что? Но…

– Уже поздно, Екатерина Михайловна. Мы пойдем, – сказал я и направился к лифту, Кристина неуверенной походкой пошла за мной, с любопытством поглядывая на лист бумаги.

– Но откуда…? – начала спрашивать Ремизова.

– Это не важно, – перебил я. – Возьмите эти деньги, они ваши, и постройте памятник.

Двери лифта открылись и прежде чем Ремизова успела что-то сказать, мы поехали вниз.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Кристина, когда мы вышли на улицу.

– Давай вызовем такси, дома я тебе все расскажу.

Пока мы ехали домой, Ремизова звонила мне три раза, но я сбрасывал. Домой мы зашли, когда часы показывали час ночи.

– Заварю чай, – сказала Кристина и отправилась на кухню.

Я пошел в ванную. Лицо горело. Несколько горстей холодной воды помогли мне прийти в себя. Я все еще плескал себе водой в лицо, когда Кристина открыла дверь.

– Чай готов.

Я оперся на раковину и выдохнул. Кристина стояла у двери.

– Эрлик?

Так Кристина меня называла только когда предстоял серьезный разговор. Обычно она говорила «Эри».

– Сейчас, – еще одна горсть воды не сделала меня готовым, к такому вообще нельзя было подготовиться, но стало легче.

У Кристи были любимые чайные чашки, синие с цветочным узором. Их было четыре штуки и доставала она их только в самые важные моменты. Первый раз, когда я их увидел, было знакомство с ее родителями. Тогда я так переволновался, что не сделал из своей чашки ни глотка. Второй раз она достала их на мое девятнадцатилетние. Третий случился после окончания сессии. Сейчас я видел их на этом столе в четвертый раз в жизни.

– Тебе нужен сахар? – спросила она, поставив сахарницу на стол.

По ее голосу нельзя было сказать, что она думает или чувствует. Тон звучал серьезно и даже как-то официально. Эта манера в ней меня всегда пугала.

– Я буду без сахара.

Она молча бросила себе в чашку две ложки и начала размешивать.

– Что это было, Эрлик? – спросила она. – Откуда ты все это знаешь?

Я сделал глоток. Чай был крепкий, как она любит.

– Я не знаю, как это объяснить, но попробую.

– Попробуй.

И я начал рассказывать. С самого начала. С первых воспоминаний, с развода родителей, жизни в Челябинске и смерти бабушки. Кристина не перебивала меня. Она периодически делала глоток чая, но абсолютно беззвучно. Я понятия не имел, как она отреагирует на мой рассказ. Если бы в какой-то момент она встала со стула, открыла входную дверь и сказала, чтобы я убирался прочь, я бы сделал это, не сказав ни слова, даже несмотря на то, что по документам я был арендатором этой квартиры.

Но Кристина молчала. В какой-то момент это даже стало меня пугать, но я продолжал, пока не дошел до истории о моей работе в морге, а затем воспоминаниях Александра Ремизова.

– Он открыл кошелек и приобрел сотню биткоинов в 2010 году. Затем про них забыл. Когда курс биткоина взлетел, он попытался вспомнить пароль от кошелька, но не смог. А я узнал его пароль, когда прикоснулся к нему. Так же как я узнал адрес, номер квартиры и другие вещи, – я опрокинул чашку в рот, но там оказалось пусто.

Кристина молчала.

– Ну, что скажешь?

Она взяла чашки и поставила их в раковину. Плохой это был или хороший знак, я не знал.

– Почему ты сам не перевел эти биткоины в рубли и не перевел ей. Тогда не нужно было бы ехать.

Мне было сложно это объяснить, но я попытался.

– Я хотел, чтобы она знала, что это его деньги.

Кристина кивнула, давая понять, что понимает.

– Сегодня ты помог не только ей, но и всем родственникам погибших, – сказала она. – Это было правильно.

– Я знаю.

Она включила воду и помыла чашки.

– Ты никогда не задумывался, откуда у тебя эта способность?

Я пожал плечами.

– У меня есть одно предположение, но только и всего.

– Расскажи.

– Ты же знаешь, что я по национальности алтаец.

Она кивнула.

– Шаманизм одна из неотъемлемых частей нашей культуры. Ты знаешь, что это такое?

– Это когда обкуриваются травами и разговаривают с духами?

– Не совсем, но примерно. Так вот, отец рассказывал, что до того, как до Алтая дотянулась советская власть, многие поколения наших предков были шаманами. При советах это все запретили, поэтому мой отец даже не представляет, чем они занимались.

– То есть, ты унаследовал эту способность от своих предков?

– Может быть. Но я думаю, что причина не только в этом.

– А в чем?

– Меня зовут Эрлик.

– Знаю, я же с тобой встречаюсь.

– В алтайской мифологии так звали бога мира мертвых.

На лице Кристины появилось недоверчивое выражение.

– Я так и знал, что мне не стоило тебе ничего рассказывать.

– Не пойми меня неправильно, Эри, но все это выглядит как сильно притянутое за уши.

– А я и не утверждаю, что прав. Это всего лишь мои предположения. Правды я все равно никогда не узнаю, а так у меня хотя бы есть какое-то объяснение.

– А может быть ты не один такой и ответы есть у других?

Я пожал плечами.

– Сомневаюсь, что еще кто-то есть.

– Ну а все-таки, разве тебе не интересно?

– Не особо.

– Фу, какой ты скучный.

– Ну извините, какой родился.

Она поставила помытые чашки на полку.

– Уже три часа ночи. Я хочу спать. Ты идешь?

Я с удивлением посмотрел на нее.

– И все? Ты больше ничего не скажешь?

– А что тут говорить? Ты не знаешь откуда у тебя эти способности, а с этой женщиной ты поступил абсолютно правильно. Другой на твоем месте присвоил бы эти деньги себе, а ты их честно отдал. О чем тут еще разговаривать?

Сказать, что я был удивлен – проще было промолчать, эффект был бы таким же.

– Только в душ схожу, – сказал я медленно, еще до конца не веря в такую реакцию своей девушки.

– Хорошо.

Когда я вышел из душа, Кристя уже лежала в кровати. Она всегда спала без одеяла, укрываясь только простыней.

Я лег. Кровать предательски заскрипела.

– Ты как слонопотам, – сказала она, не поворачиваясь.

– Прости.

Я обнял ее.

– Прежде чем мы уснем, ответь мне на вопрос.

– Какой хочешь, – ответил я.

– Когда ты… заглядываешь… ну туда.

– В их воспоминания?

– Да.

– Я это называю по-другому.

– Как?

– Я умираю.

Она повернулась ко мне.

– Не смей так говорить.

Я опешил.

– Не говорить что?

– Что умираешь. Ты не умираешь. Они умирают, а ты… ты… ты всего лишь заглядываешь за занавес.

– Занавес?

– Ты живой, а они нет. Значит, ты не умираешь. Тебе ясно? – от возбуждения она подскочила на кровати и теперь стояла надо мной, как мать, недовольная тем, что ее ребенок снова нашкодил.

– Да. Да, я все понял.

Она легла. Я положил руку ей на плечо. Так мы пролежали минут пять. Я уже начал засыпать, когда Кристина снова подала голос.

– Ты правда видишь все?

– Все? В каком смысле все?

– Ну все, что эти люди видели при жизни?

– Нет, не все. Только важные моменты. Счастливые, грустные. Все сколько-нибудь важные.

Кристя села на кровати.

– Значит, ты видел ее голой?

– Кого?

– Ту женщину.

– Ремизову?

– Да. Ты видел ее голой?

– Я рассказал тебе такое, за что меня можно было бы спрятать в психушку, а тебя интересует, видел ли я эту женщину обнаженной?

– Если ее видел он, ее муж, значит, ты ее тоже видел.

Я понятия не имел, как на это реагировать. Казалось, что я уснул и вижу сон.

– Да, видел.

– Как они трахались?

– Ты думаешь, мне это приятно?

– Так видел или нет?

– Ну видел. И что теперь?

– Круто.

– Эээ… что?

– Она очень сексуальная.

– Да как такие мысли вообще лезут в твою голову? – даже в темноте я видел, как она улыбалась.

Ее рука легла на мой живот и поползла вниз.

– Что ты делаешь?

Кристина не ответила, а я больше не спрашивал. Все-таки, Лео был прав. Я очень плохо знаю девушек.

Глава 7

У нас все было хорошо. Через день я почти забыл о семействе Ремизовых. Через неделю уже не вспоминал. Рассказав все Кристине, я как будто сбросил с себя камень. Мы стали еще ближе. Не могу сказать, что наши отношения после этого как-то поменялись. Нет. Она не стала смотреть на меня по-другому, но периодически в ее речах проскальзывали намеки, а иногда и целые шутки о том, что я не такой как все. Ее любимая была про Джека Николсона. Вспоминая ту знаменитую сцену с дверью из фильма Стенли Кубрика «Сияние», Кристина говорила, что я бы сыграл эту роль намного лучше.

– Почему? – спросил я, когда она так пошутила первый раз.

– Потому что ты настоящий псих, Эри, а он его только играл.

А еще она любила шутить про меня как про детектива.

– Если бы я была писателем детективов и писала про сыщика, то ты бы никогда не стал героем моих романов.

– И что же я делаю не так?

– Книги толщиной в одну страницу очень плохо продаются, Эри.

Я не обижался на нее. Мне эти шутки даже нравились. К тому же она смеялась, когда шутила, а мне нравится ее смех.

Наша жизнь шла по обычному сценарию. Так жили и живут многие люди. Я учился, работал в морге сутки через трое, но это нисколько не мешало моему образованию. Кристина училась и в свободное от пар время рисовала комиксы. Ей даже удалось продать парочку, как раз про того самого работника морга, списанного с меня. Как только она их продала, работать над новыми, она стала еще усерднее. Иногда я заходил на кухню в два часа ночи, чтобы попить воды, а она сидела за столом и делала очередной набросок. Я ей никогда не мешал. У меня было на это две причины. Во-первых, карандаш в ягодицу – это очень больно. Во-вторых, у Кристины всегда был запасной карандаш, а ягодиц у всех людей ровно две. Это все шутки, конечно. На самом деле, она просила меня не мешать. Если Кристина хотела поработать ночью, значит так надо. Я это принял, как и она когда-то приняла мою особенность.

Семья моего отца сначала отнеслась к Кристине настороженно. Девушки в странной черной одежде обычным людям кажутся приверженцами какой-то субкультуры: начиная от готов и заканчивая сатанистами. Кристина не принадлежала ни к тем, ни к другим, ни к какому-то промежуточному варианту. Она любила черную одежду и мнение остальных ее не интересовало. Но как это объяснить моим родственникам, я даже не представлял.

Как выяснилось позже, переживал я зря. Когда мой отец понял, что Кристина не собирается снимать фильмы ужасов и приносить в жертву куриц, его настороженность пропала. Возможно, на него оказала влияние тетя Лина, я точно не знаю, а возможно, в пользу Кристины сказала ее осведомленность в древнегреческой мифологии. Когда речь за ужином пошла об олимпийских богах, никто не мог вставить ни слова в течение часа, пока эти двое не наговорились. Когда мы уходили, отец на прощание поднял большой палец вверх. Я расценил это как знак полного одобрения моего выбора.

Но больше отца Кристина приглянулась тете Лине. После смерти Марка она искала отдушину. Я мог с ней разговаривать, она мне отвечала, но меня не покидало ощущение, что мыслями она где-то в другом месте. С появлением Кристины все сильно изменилось. Тетя Лина стала намного отзывчивей, она даже учила Кристину готовить некоторые блюда. Они по несколько часов проводили на кухне вдвоем за готовкой и разговорами, а тот, кто пытался им помешать, мог схлопотать лопаткой по голове.

Мой отец был очень рад за меня.

– Надеюсь, ты не рассматриваешь ее, как временный вариант? – спросил он за одним из семейных ужинов, когда Кристина, тетя Лина и Ян понесли грязные тарелки на кухню.

Я с удивлением посмотрел на него.

– Временный?

– Кристина очень хорошая девушка и мне кажется, у вас все получится.

– Я тоже на это надеюсь, – кивнул я, потупившись в тарелку.

– Был у меня один друг, – сказал отец. – Он переехал в Москву, у него появилась девушка, но он всегда мне говорил, что она – временный вариант. Так сказать, ради секса.

В этот момент, я хотел зарыться в остатки торта в моей тарелке.

– В итоге, знаешь что? – продолжал отец. – Он женился на ней, и они до сих пор живут вместе.

– Это только подтверждает поговорку о том, что нет ничего более постоянного, чем временное, – сказал я, пытаясь увести тему разговора в другое русло.

– Нет, сынок, это подтверждает тот факт, что, если люди друг другу подходят, это сразу видно. Им суждено быть вместе.

– То есть, ты понял, что твой друг неправ сразу?

– А ты видел его? Он размером с приличный многоэтажный дом с таким пузом, что оно входит в дверной проем на два часа раньше него. А его жена ему под стать. Когда она меня обнимает, мне кажется, что у меня трещат все кости.

– Ты думаешь, что мы с Кристиной подходим друг другу? – спросил я.

В этот момент вернулись тетя Лина и Ян за новой порцией грязной посуды. Вместо ответа отец поднял большой палец. Я все понял.

– О чем разговариваете? – спросила тетя Лина.

– О русских поговорках, – ответил отец.

– Ты когда-нибудь можешь говорить не о работе?

– Могу, и сегодня именно такой день.

Сказав это, он мне подмигнул. Тетя Лина этого не заметила.

С моей матерью все было намного сложней. Она приезжала в октябре, когда учебный семестр был в самом разгаре. Про то, чтобы остановиться у отца, не было даже и речи. Гостиницу она тоже отмела сразу.

– Я собираюсь приехать проведать сына, а не отельные мини-бары, – ответила мама на мое предложение.

Я спорить не стал. Кристина отреагировала на ультиматум моей мамы спокойно.

– И что, ты даже не будешь убираться перед ее приездом? – спросил я.

– Зачем?

– Ну, так принято.

– У нас разве грязно?

– Нет, но…

– Значит, уборка не нужна.

Она действительно была не нужна. У нас дома всегда было чисто. Но я по какой-то неведомой для меня причине все равно переживал. Кристина же оставалась хладнокровной и независимой от чужого мнения. Как я и опасался, это моей маме и не понравилось.

– У этого салата очень странный вкус, – сказала моя мама за ужином.

– Странный? – переспросил я.

– Да. Он какой-то кислый. Не пропал случайно?

– Нет, мам, что ты. Мы его приготовили сегодня утром к твоему приезду.

– Это яблоки, – сказала Кристина. – Они дают такой вкус.

– Яблоки? В оливье?

– Да. Обычный оливье мне давно надоел, а яблоки придают ему необычной вкус.

– Понятно.

Это «понятно» от моей мамы звучало как «расстрелять» от Сталина. Вердикт вынесли, и изменить его было уже нельзя.

– Она же абсолютно не прислушивается к чужому мнению, – сказала мне мама, когда мы вышли погулять на улицу без Кристины, она осталась убирать и мыть посуду.

«Подышать свежим воздухом перед сном. Врачи советуют» – так моя мама мотивировала эту прогулку. На мой вопрос, с каких это пор она гуляет перед сном, она ответила, что с тех самых пор, как я уехал. Хотя я догадывался, что все это она выдумала ради разговора со мной наедине.

– Мам, ты ее еще не знаешь, – защищал я Кристину.

– Боже мой, оливье с яблоками. Это же ужасно.

– Мне нравится.

– Я никогда не делала ничего подобного. Есть классический рецепт оливье. В нем все идеально. Зачем что-то менять, если это идеально?

Я хотел ей сказать, что классический рецепт оливье вообще не похож на то, что мы едим сейчас, но решил не усугублять ситуацию. Я только пожал плечами.

– Ты собираешься всю жизнь есть кислое оливье?

– Я его вообще не очень люблю.

Скорее всего, мама истолковала мои слова так, словно я на ее стороне. Я это понял по ее взгляду и опровергать не стал.

Те три дня, что она провела у нас, мне показались худшими в моей жизни. Каждой клеткой своего тела, я ощущал напряжение, висевшее в квартире. Кристине же было плевать. Она делала то, что делала обычно. На второй день мама застала ее за работой ночью на кухне, а потом весь следующий день, я слушал, как это плохо не спать по ночам.

По моим ощущениям я был Фелиппом Пети, а моя мама и Кристина – полицейскими на двух башнях торгового центра. Куда бы я ни пошел, в любом случае меня ждали наручники и речь о моих правах. Поэтому я продолжал балансировать на тросе где-то посередине, рискуя сорваться с огромной высоты.

К счастью все это продолжалось недолго. На третий день моя мама сделала жалкую попытку повлиять на Кристинин борщ. Она всего лишь предложила добавить в него немного уксуса. Кристина всегда использовала лимон. Его-то она демонстративно туда и выдавила. По взгляду мамы я понял, что на ее глазах только что в жертву принесли маленького козленка. Она развернулась и ушла, а за ужином не сказала ни слова.

– Эта женщина тебе не подходит. Она вульгарная, дерзкая, и не уважает старших, – сказала она мне, когда мы сели в такси.

– Мам, тебе показалось.

Я тут же об этом пожалел. Добавив дров в огонь, я всю дорогу слушал, какой я плохой сын, а раз я плохой сын, то не мог найти нормальную девушку. Это продолжалось ровно до того момента, пока мама не отдала свой посадочный талон девушке на стойке перед зоной ожидания.

– Добрый день, – сказала работница аэропорта.

– Вот видишь, эта девушка намного лучше твоей Кристины. Она хотя бы со мной здоровается. К тому же еще и красивая, – шептала она мне, пока проверяли ее посадочный.

Девушка протянула ей паспорт и билет с печатью.

– Приятного полета.

– Спасибо.

Мама меня поцеловала и многозначительно кивнула в сторону девушки.

– Я люблю тебя, мам, – сказал я.

Мы обнялись. На обратном пути я позвонил отцу и рассказал о трехдневном пребывании мамы.

– Я даже удивлен, что она не закатила скандал, – сказал отец, выслушав. – Видимо, в твоей Кристине есть что-то такое, чего она испугалась. Поэтому, сынок, даже не думай прислушиваться к матери.

– Я и не собираюсь, пап.

– Вот и молодец. Она у тебя хорошая. И сильная, если смогла противостоять Маше. Любому мужчине нужна сильная женщина. Это я тебе говорю, как женатый человек. Никому не хочется иметь жену, которая только и делает, что ноет и не может самостоятельно решить ни одной своей проблемы. Так что Кристину не обижай.

– Если я это сделаю, то она меня выкинет в окно, а у нас квартира на пятом этаже.

– Будет больно, – подытожил отец.

– Не то слово.

Когда я вернулся домой, о моей матери мы даже не вспомнили. Кристина не интересовалась, что о ней подумали, я же не хотел эту тему затрагивать вообще. Меня все в ней устраивало, а мнение моей мамы – это ее личная проблема.

После того случая с Александром Ремизовым, я очень долго не прикасался к покойникам. Визит матери напомнил мне о людях с психическими расстройствами, и если я хочу им помочь, то должен заглядывать им в головы. Тем более, что на втором курсе у нас как раз начались лекции на тему психических заболеваний и их лечения. К нам в морг иногда привозили мертвецов из сумасшедших домов, но я всегда боялся заглядывать к ним в головы. Люди с травмированной психикой видят все не так, как обычные люди. Поэтому я понятия не имел к чему мне готовиться. Возможно я увидел бы монстров, несуществующих людей, вторжения инопланетян, а возможно их обычную жизнь без искажений. Я рассказал о своих мыслях Кристине.

– Если ты действительно хочешь помогать людям, то должен это сделать, как бы тебе не было страшно, – сказала она, выслушав.

– Ты так думаешь?

Кристина кивнула.

– Эри, у тебя уникальный дар и с его помощью ты сможешь помогать людям в самых запущенных случаях. Кстати, не все психически больные люди нищие, – она подмигнула.

– То есть я буду заниматься этим ради своего Говарда Хьюза?

– Не исключено, – она улыбнулась и легкой походкой отправилась на кухню рисовать.

– То есть, ты меня поддерживаешь?

– Конечно, глупенький, – крикнула Кристина с кухни. – Было бы глупо всю жизнь проработать в морге с такими талантами.

С этого самого разговора я стал ждать. Случай подвернулся довольно скоро. 28 ноября 2018 года в мое дежурство, к нам привезли шестидесяти пятилетнего мужчину, лечившегося в психиатрической больнице последние тридцать лет. Судя по записям в карточке, он страдал острой формой шизофрении. По поводу сути болезни в ней не было ничего, поэтому чего ждать от погружения я не представлял.

– Валентин Геннадьевич Марков, – прочитал я его имя.

Голые стены морга, выложенные плиткой, отразили звук моего голоса. Родился в Алма-Ате в 1954 году. Не женат, детей нет. Эта была вся информация из его посмертной карточки. Я сделал глубокий вдох и положил руку на его плечо. В тот же момент я стал им.

Глава 8

Когда я вернулся, впечатление было такое, словно прожил целую жизнь. Раньше было не так. Воспоминания людей с нормальной психикой я видел четко, запоминая мельчайшие детали. Здесь же все выглядело абсолютно по-другому. Жизнь Валентина Геннадьевича предстала в виде пестрого одеяла, сшитого из разных кусков ткани. И лишь некоторые части этого одеяла выглядели как цельная картинка. Если раньше я видел все значимые жизненные события, не важно, хотел помнить о них человек или нет, то теперь я видел только воспоминания, оставленные Марковым. С таким я раньше никогда не сталкивался. Успев побывать в нескольких сотнях жизней, я никогда не видел, чтобы человек мог управлять своими посмертными воспоминаниями. Печальные, радостные, ужасные – я видел все. Здесь же все было иначе. Марков помнил только то, что хотел. Все остальное он отбрасывал. А помнил он то, что его больной мозг считал правдой.

Поначалу все было нормально. Пленка памяти состояла из цельных картин его детства, отделенных друг от друга четкой границей. Но начиная примерно с тридцати пяти лет четкие картинки стали чередоваться с пестрыми коврами. Я предположил, что этими коврами были правдивые воспоминания. От них мозг Маркова пытался избавиться, превращая их в «памятный» винегрет.

Жизнь Маркова была довольно безоблачна и перспективна. Он родился в обеспеченной семье одного из деятелей компартии в Казахстане. Уже с малых лет показывал неординарные способности к математике и физике. В четырнадцать его освободили от занятий в школе по этим предметам, поскольку он вступил в дискуссию с учителем математики по поводу решения одного из примеров, в результате чего привел доказательство своей правоты, занявшее всю школьную доску.

В возрасте семнадцати лет поступил в МГУ на физмат. Экзамены для него были полной формальностью, необходимые лишь для бумажной отчетности. На третьем курсе произошел смешной случай. Рассорившись с преподавателем, читавшим курс по истории коммунистической партии, Марков не посещал его лекции и пары до конца семестра. В результате он оказался в числе студентов, не допущенных к экзаменам. Для него было сделано исключение лично ректором МГУ Хохловым Ремом Викторовичем. Ректор сам являлся блестящим физиком, поэтому всячески Маркова поддерживал. Все что от него требовалось, это прийти на экзамен по истории партии и протянуть зачетку.

Марков сдал все экзамены с отличием, но на экзамен по истории партии не пришел. Он отправился на пляж, где ректор его и нашел. На вопрос, почему он не хочет появиться на экзамене, Марков заявил, что он физик, а не коммунист, поэтому изучать лженауку не собирается. После долгих уговоров, Валентин Геннадьевич все же согласился, но по личному приказу ректора от посещения всех остальных занятий по предметам, не имеющим отношения к выбранной специальности, его освободили.

После окончания университета ему позволили выбрать место работы. Желание заниматься разработкой реактивных истребителей сделало этот выбор простым. Он стал старшим научным сотрудником опытного конструкторского бюро имени А.И. Микояна. Женился в тридцать лет, и именно этот брак привел его к такому плачевному состоянию в конце жизни. Жена ушла от него к какому-то преподавателю. О причинах я узнать так и не смог: здесь впервые появилось пестрое одеяло. Мозг старательно избавился от этих воспоминаний, превратив их в череду несвязных рваных картинок.

Погружаясь в его память все глубже, я начинал понимать, почему Маркова поместили в психиатрическую клинику. Уход жены сильно ударил по нему. Ему мерещились какие-то невероятные вещи. При этом мозг не имел ни малейшего понятия, что это все ложь. Марков воспринимал все как реальность. Я бы тоже воспринимал все как реальность, если бы не знал, что он шизофреник.

В 85-м с ним встретились агенты ЦРУ и потребовали передать им разработки последнего реактивного истребителя. Марков отправился к главному конструктору и все ему рассказал. Затем к нему в квартиру заявились агенты КГБ. Я так и не мог понять, что в этом правда, а что нет, пока ЦРУ не заявилось к нему прямо в рабочий кабинет, откуда он с криком выбежал.

Чем дальше я погружался в глубины его больного воображения, тем больше понимал, что люди с такой болезнью понятия не имеют, что больны. Конечно, это было известно и до этого. Об этом писали в книгах, журналах, защищали на эту тему диссертации. Но сейчас я мог видеть это лично. Река памяти старательно зачищалась больным мозгом, уничтожавшим все, что могло бы поставить под сомнение новое видение.

В 1987 году Маркова поместили в психиатрическую клинику. Его начальству и КГБ, вначале проверявших информацию о контакте Маркова с ЦРУ, стало понятно, что он страдает психическим расстройством. Для самого же Валентина Геннадьевича это выглядело как спецзадание. КГБ спрятало его, признав психом, а на самом деле дало ему поручение продолжать работы над новым истребителем.

Частично это помогло. Агентов ЦРУ Марков больше не видел. Дали эффект прописанные таблетки. Но агенты КГБ появлялись в его жизни еще несколько раз. На протяжении тех тридцати лет, что Марков провел в клинике, он продолжал работать, как ему казалось, по заданию КГБ. В его памяти, даже были сцены, где он передавал свои тетради с расчетами для истребителя сотрудникам этого государственного органа. Все это, конечно, было полная чушь. Никаких агентов не было. Тетради он действительно исписывал, но я полагал, что это были ничего не значащие цифры. Единственным человеком, не бросившим его в этот трудный период, была старшая сестра. Она приходила к нему каждую неделю на протяжении всех тридцати лет, приносила его любимый кефир и булочки.

Когда я вынырнул из его воспоминаний, ощущения были такие, словно по мне проехались паровым катком. Ноги держали плохо, голова пульсировала и казалось вот-вот взорвется. Я сел на стул. Пока воспоминания были еще свежи, я взял тетрадь и начал записывать. Через пару часов часть этих воспоминаний сотрется из моей памяти, как стираются сны, становясь лишь нечеткой картинкой из образов и общей сути. Поэтому я торопился.

Большего всего я старался сосредоточиться на чувствах. Их записывал особенно старательно. На протяжении всей жизни Марков испытывал самую разную гамму ощущений: от ужаса до неконтролируемой радости. Особенно страшно мне было записывать его ощущения, когда я понимал их ложность. Вызывавшие их события придумывал сам мозг, соответственно мозг пугался сам себя. Такой вот каламбур. Но несмотря на все свою бурную жизнь, самый большой ужас Марков испытывал перед смертью. В нем постоянно присутствовал страх. Он писал в своей маленькой тетради с каждым днем все больше, посвящая расчетам все свободное время, не занятое едой, приемом лекарств и походами в туалет.

В последнюю неделю своей жизни, он утратил способность писать. Поразивший его инсульт оставил правую руку недееспособной. Левая слушалась плохо. Когда приходила сестра, он просил ее записывать, но она отказывалась. Марков испытывал страх, но не перед смертью, а перед тем, что не успеет закончить начатую работу. Он боялся, я тоже.

Когда я закончил писать, моя футболка и больничный халат на спине были мокрыми, словно меня поливали из шланга. Это было невероятно тяжело. Его жизнь, смерть, ощущения – я все это пропустил через себя, а потом записал на бумагу. В тот день после дежурства я пришел домой и рухнул на кровать. Кристина разбудила меня только на следующий день.

На несколько месяцев вся моя жизнь превратилась в нескончаемый кинофильм. Между учебой и дежурствами я старался систематизировать полученную информацию, выискивая закономерности у разных типов больных. Как по какой-то волшебной команде к нам стали привозить пациентов психиатрических клиник, хотя раньше их почти не было. Теперь же они прибывали почти в каждое мое дежурство. Видимо, я правильно пытался использовать свой дар.

Про трагедию в «Олимпе» не вспоминал. Марк в моей жизни превратился в далекий призрак прошлого. Все-таки правильно говорят, время лечит. Забыл я и тот ужас из воспоминаний Александра Ремизова. На встречи «Олимпа» я не ходил, семья моего отца тоже. Я даже пропустил открытие памятника, хотя Екатерина Михайловна несколько раз мне звонила и лично приглашала. Я мотивировал это тем, что 31 декабря улетаю в Турцию. Мы действительно туда улетели с Кристиной, но только 4 января. Просто я не хотел возвращаться к прошлому, а памятник обязательно меня к нему бы вернул.

Работа захватила все мои мысли и чувства. Теперь я относился к моим ощущениям и смертям как к чему-то обыденному. Я по-прежнему каждый раз умирал. Это по-прежнему было каждый раз неприятно, но я пропускал это через себя, как факир, смирившийся с тем, что, работая с огнем, в любом случае, ты иногда будешь получать ожоги. Это нужно было ради результата, и я это делал.

Так продолжалось до летней сессии. Ее я сдал без особых трудов. Когда тебе нравится то, чем ты занимаешься, знания даются легко. Последний экзамен пришелся на начало июня. Сдав его, я почувствовал облегчение. Теперь не нужно было ходить на пары после дежурства, а можно было просто идти домой спать.

8 июня моя смена закончилась как обычно в девять утра. Пять минут пешком до станции метро, двадцать минут в самом метро, еще десять минут пешком, и я был бы дома. Кристина сегодня встречалась с издателем по поводу ее нового комикса, поэтому моим планам лечь спать никто помешать не мог.

Я подошел к пропускному пункту, охранник меня выпустил, но не успел я подойти к двери на улицу, как меня кто-то окликнул.

– Эрлик, постой.

Я обернулся. Екатерина Ремизова стояла в двух метрах от меня.

– Нам нужно поговорить, – сказала она.

Каким-то шестым чувством я понял, что за разговор мне предстоит. Поэтому, не ответив, открыл дверь и вышел на улицу. Она последовала за мной. Я ускорил шаг. Екатерина не отставала.

– Нам нужно поговорить, – повторила она.

– Нам не о чем разговаривать, – я не сбавлял шаг.

– Нет есть.

– Не о чем.

Час пик еще не спал, поэтому я попытался затеряться в потоке людей, но она не отставала.

– Откуда ты знал о моем муже такие подробности?

Я молча продолжал идти к станции метро.

– Я на машине, могу подкинуть тебя до дома.

– Нет, спасибо, – ответил я, не обернувшись.

– Я поговорила с родителями Саши, с его друзьями. Никто понятия не имел, что у него были биткоины. Он даже мне ничего не говорил.

Я не ответил. Мы уже почти дошли до станции метро, и я надеялся хотя бы там затеряться в толпе людей.

– Эрлик, я тебе обязана по гроб жизни. Благодаря тебе мы смогли выкупить землю и поставить памятник. Тебе благодарны все.

– Я помог, чем мог, а теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое.

– Не могу.

Я остановился, и Катя чуть не влетела в меня.

– Почему?

Она смотрела мне прямо в глаза.

– Я осталась без мужа и детей, – на ее глазах появились слезы. – Я их любила, а они покинули меня.

Люди вокруг нас продолжали идти, а мы стояли. Два неподвижных камня посреди бурлящего потока воды.

– Если бы не ты, ничего бы не получилось. Мы бы не собрали нужную сумму. Пришлось бы продать долю в компании. Все, что создал Саша… все, над чем он трудился, мы бы с Сашенькой потеряли.

– Сашенькой?

– Это моя дочь. Я была беременна, когда упала крыша. Врачам удалось спасти ее и меня. Это единственный лучик света в моей жизни. Все, что осталось у меня от…, – она запнулась. – Прошлого.

Жизнь Александра я помнил очень хорошо. Третьего ребенка они хотели назвать Евгенией, но, видимо, после смерти мужа, Катя решила назвать дочку в его честь.

– Тогда заботьтесь о дочери, а про меня забудьте. Я не могу вам больше ничем помочь.

– Но как ты это сделал? Ты экстрасенс?

– Прощайте. Берегите дочь.

Я нырнул в поток людей, унесший меня в метро. Катя осталась стоять на месте. Перед тем как окончательно нырнуть вниз, я обернулся и посмотрел на нее. Она стояла на том же месте. Ее глаза блестели от слез.

Глава 9

Всю следующую неделю я пытался забыть о встрече с Ремизовой. Вернувшись в тот день домой, я рассказал о ней Кристине, но та лишь пожала плечами. Помочь она ничем не могла. Какого же было мое удивление, когда, вернувшись через несколько дней с очередного дежурства, она встретила меня фразой:

– Твоя Ремизова приходила.

В этот момент я снимал обувь и застыл с неснятым ботинком.

– В каком смысле приходила?

– А в каком смысле она могла прийти? Позвонила в дверь, я открыла.

– Что она сказала?

– Просила поговорить с тобой.

– По какому поводу?

– А как ты думаешь? Она хочет знать, откуда тебе известны такие подробности из жизни ее мужа.

Я сел на пол.

– Ну и что мне теперь делать?

Она села рядом.

– А что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы она оставила меня в покое.

– Ну раз хочешь, значит так и скажи ей.

– Я уже сказал.

– Видимо она не понимает.

– Видимо, – я закрыл лицо руками и помассировал сонные глаза. – Как ты считаешь, я правильно поступил?

– Понятия не имею, – ответила Кристина.

– Если бы я не сказал ей про биткоины, ей пришлось бы продать фирму.

– Значит, ты поступил правильно, – Кристина села рядом со мной. – А если ты все сделал правильно, то должен быть спокоен.

– Но она не хочет оставить меня в покое.

– Это неудивительно.

– Ты бы не оставила?

Кристина фыркнула.

– Смеешься? На ее месте я бы из тебя всю душу вытрясла.

– Умеешь ты подбодрить.

– Прости, – она потрепала меня по волосам и положила голову на плечо.

– А что ты ей сказала, когда она попросила поговорить со мной?

– Попросила оставить тебя в покое.

– А она?

– Предложила деньги.

– Деньги? И ты взяла?

– Эрлик, ты видишь на мне новые шмотки от Луи Витон?

– Ты не носишь Луи Витон и вообще ни один дорогой бренд.

– Потому что не понимаю, как можно платить за майку полторы тысячи евро, когда ее себестоимость полтора.

Мы немного помолчали.

– Так ты не взяла деньги? – спросил я.

– Я тебе сейчас врежу, – она ткнула меня в бок.

Я улыбнулся.

– А ты действительно хочешь быть врачом? – спросила Кристина после паузы.

– Да, конечно. К чему ты это?

– К тому, что из тебя бы вышел первоклассный детектив.

Я рассмеялся.

– Детективы – это там, в США. У нас они называются по-другому.

– Какая разница. Суть-то одна, – она посмотрела мне в глаза. – Представляешь, ты бы мог найти убийцу, лишь прикоснувшись к его жертве.

Я покачал головой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.