# Девочка без имени

Александр Эдуардович Гуйтер

Он нашёл её на свалке. Маленькую девочку, которая не знала своего имени, не знала, кто она и которая умела разговаривать с собаками. Тану привёл её домой, не зная, что теперь его жизнь изменится навсегда.

С самого утра шёл противный мелкий дождик. Тану сидел в небольшом кафе, пил остывший кофе с корицей и смотрел в окно. Обычно он выпивал чашку за пару минут, чтобы кофе не успел остыть, но сегодня ему не хотелось выходить наружу, и он сидел уже целых полчаса, ожидая, что дождь закончится.

– Ты что, ждёшь, когда кончится дождь? – спросила Айко, хозяйка и официантка одновременно.

– Угу, – буркнул Тану и отхлебнул из чашки.

– На небо посмотри, – усмехнулась Айко, – он точно всю ночь идти будет, а, может, и весь завтрашний день.

Это Тану и без неё знал: достаточно было посмотреть на бесконечно-серое небо, чтобы понять, что дождь и не думает заканчиваться. В такие дни Тану казалось, что это навсегда, что этот дождь, раз начавшись, уже никогда не прекратится, что небо навсегда останется серым и безжизненным, а всё живое утонет в тумане.

– Тоска, – сказал Тану.

– И не говори, – поддержала Айко. – Мне в такие дни хочется сидеть на диване перед телевизором, укутавшись в плед и пить горячий шоколад или что покрепче. И ещё чтобы шторы были закрыты, чтобы не видеть того, что снаружи.

– Раньше считали, что дождь это романтично.

– Кто считал-то? – усмехнулась Айко. – Всякие поэты да писатели! Вот взять бы этого романтика, отправить на улицу под дождь дня на три!

– Думаешь, ему разонравится? – улыбнулся Тану.

– Уверена. Когда от холода и сырости зуб на зуб не попадает, тебе точно не до всякой романтики!

Тану вспомнил, как когда-то, ещё в школе, читал стихи поэта, воспевавшего дождь. Стихи он не помнил, имя поэта забыл, но смысл прочитанного в памяти сохранился.

– Помню, как читал, что кто-то называл дождь слезами неба. Знаешь, там так хорошо написано было! Мол, мы все плачем по кому-то или из-за кого-то, а небо плачет по всем нам.

Айко фыркнула и рассмеялась.

– Глупости это всё! Дождь он и есть дождь! Вода и только! Хотя, знаешь, – она облокотилась на стойку и подпёрла подбородок кулаком, – в этом что-то есть. Вот, чёрт!

– Что?

– Да что-то мне тоскливо стало. Может, выпьем по стопочке?

Тану редко выпивал: под действием алкоголя тоска, испытываемая им чуть ли не постоянно, становилась просто невыносимой. В голову лезли тяжёлые мысли о смысле жизни, собственной никчёмности, тоскливые воспоминания о чём-то упущенном и потерянном и отчаяние от того, что в будущем ничего не изменится. Он не знал, что именно хочет изменить и от этого становилось лишь тяжелее.

Но сейчас он хотел согреться.

– Давай, – кивнул Тану. – Слушай, а налей мне ещё кофе и влей в него стопку.

Айко посмотрела на кофеварку.

– Тут как раз на одну чашку осталось, – сказала она. – Сейчас разогрею.

Она нажала кнопку и достала из-под стойки початую бутылку коньяка.

– О, закипает. Ну, давай чашку!

Тану допил остатки и протянул чашку Айко. Та налила кофе и разбавила его коньяком.

– Как крепко! – сказал Тану, отпив из чашки.

– Пятьдесят на пятьдесят! – усмехнулась Айко. – Самая лучшая пропорция!

Она отхлебнула из бокала, поморщилась и шмыгнула носом.

– Всё-таки я простыла.

– Промокла с утра?

– Да, – кивнула Айко. – С утра встала, в окно смотрю – туч вроде нет. Ну, я зонтик и не взяла, а только от дома отошла, он и начался. Я уж домой не пошла, а то бы к открытию не успела, да и переодеться тут есть, во что, – она снова отхлебнула. – Но промокла, как собака. Пришла, в зеркало посмотрела, а у меня даже губы посинели!

– Коньячком согрелась? – улыбнулся Тану, почувствовав, как по телу разливается приятное тепло.

– Ага, сейчас! – фыркнула Айко. – В начале рабочего дня! Нет, исключительно кофейком.

Тану хлебнул и посмотрел в окно.

– Нет, это никогда не закончится, – сказал он, – хоть всю ночь просиди.

Он посмотрел на часы и присвистнул:

– О, так уже почти девять! Надо домой идти.

– А мне надо закрываться.

– Так рано ещё вроде.

– Ты думаешь, кто-нибудь придёт? – ухмыльнулась Айко. – За последние полтора часа только ты один и зашёл.

В этот момент колокольчик двери звякнул и в кафе вошёл пожилой мужчина в чёрной одежде проповедника Нового Рассвета. Он вытер мокрое лицо, фыркнул и принюхался.

– Ну и погодку послали нам небеса! – с улыбкой сказал он, подойдя к стойке.

– Не то слово, – ответила Айко, пряча бокал.

Её движение не осталось незамеченным.

– Не волнуйтесь вы так, – лукаво прищурился проповедник, – я всё понимаю. Мне в такую погоду тоже порой хочется согреться чем-нибудь крепким. Но, увы, – тут он развёл руками и с улыбкой посмотрел на Тану, – приходиться довольствоваться исключительно кофейком. Иногда даже синтетическим!

Тану понимающе кивнул:

– Да, синтетика это гадость.

– И не говорите! – воскликнул проповедник, присаживаясь за столик. – Мне кофе с одной ложкой сахара!

Айко вздохнула и засыпала в аппарат порцию кофе.

– Вот скажите, – обратился проповедник к Тану, – какие мысли возникают у вас при виде дождя?

– А какое это имеет значение?

– Мне просто интересно, – ответил проповедник. – Знаете, разные люди порой испытывают абсолютно разные эмоции при виде одного и того же события.

– Не думаю, что дождь способен вызывать что-то, кроме грусти, – сказал Тану. – Тем более такой дождь.

– Да, вы правы, – согласился проповедник, посмотрев в окно, – такой дождь вызывает лишь тоску. Не то, что гроза. Вот где восторг, восхищение, какая-то детская радость! Небо словно взрывается над вами, обрушивая вниз обжигающие струи! Ты подставляешь под них счастливое лицо и весело смеёшься, чувствуя себя сопричастным этому торжественному и грозному явлению!

С сияющими глазами он повернулся к Айко.

– Вы могли бы стать поэтом или писателем, – сказала она, доставая чашку.

– Мне иногда кажется, что наша Церковь поступила неправильно, когда запретила людям творить, – грустно ответил проповедник.

– И это говорите вы, служитель Нового Рассвета? – удивился Тану.

Проповедник горько улыбнулся:

– Странная ирония, правда? Но я действительно так считаю.

– Почему? – спросила Айко, протягивая дымящуюся чашку.

– Спасибо, – поблагодарил проповедник. – Ух, какой горячий! Замечательно согревает! Понимаете, стремление творить заложено в нас изначально. Мы не можем не творить, не можем жить только наукой, не можем без того, чтобы не создавать что-то, чем будут восхищаться потомки, что-то, не имеющее практической цели, что-то, что способно заставлять наше сердце биться сильнее или сжиматься от ужаса.

– То, что способно вызывать эмоции, – добавил Тану и допил кофе.

– Да, – кивнул проповедник, – именно так. И этого нас лишили.

Айко недоверчиво посмотрела на него и сказала:

– Странно, что об этом говорите именно вы и ещё более странно то, что вы говорите это нам.

– Кому это – вам? – спросил проповедник.

– Совершенно незнакомым людям.

Проповедник вздохнул, хлебнул кофе и медленно произнёс:

– Я сегодня почувствовал, что больше не могу так.

– Ой, – замахала руками Айко, – только прошу, не надо перед нами исповедоваться.

– Да, лучше не надо, – добавил Тану.

Проповедник грустно посмотрел на него и хриплым голосом сказал:

– А кому ещё я могу высказаться, если не тем, кто меня совершенно не знает? Тем более, что вы помните, что такое живопись, скульптура, поэзия. Вы ведь наверняка тоже тоскуете по всему этому, как и я.

– Нет, – быстро ответила Айко.

– Вы врёте, – улыбнулся проповедник.

Айко покраснела и опустила глаза, а проповедник, допив кофе, встал и направился к выходу. Открыв дверь, он обернулся и подмигнул.

– Прощайте!

– До свидания, – сказал Тану.

Когда дверь закрылась, Айко достала из-под стойки бокал, допила и налила ещё.

– Странный он какой-то.

– Мне кажется, что его что-то мучает, – сказал Тану, смотря сквозь стекло, как проповедник медленно побрёл по улице.

– Всех что-то мучает, – хмуро сказала Айко, – а этим церковникам я вообще не доверяю.

– Как ты думаешь, куда он пошёл, – словно не услышав её, спросил Тану.

Айко глотнула коньяка и фыркнула:

– А тебе не всё равно? Мне вот лично абсолютно неинтересно, куда он мог пойти.

Тану вздохнул. Он вдруг почувствовал странное, необъяснимое родство с проповедником. Тот тоже испытывал тоску, хоть и немного другого толка: он тосковал по прежним временам, а Тану тосковал просто так, но именно чувство беспредельной тоски роднило их друг с другом. Тану захотелось вскочить, побежать следом, спросить, кто он такой и чего хочет, но вместо этого он отвернулся от окна и допил кофе.

– Ещё хочешь? – спросила Айко.

– Нет. Мне, наверное, уже пора.

– Пока.

– Пока.

Тану застегнул куртку, накинул на голову капюшон и вышел на улицу.


Наклонив голову, Тану медленно брёл вдоль мусорной свалки, освещённой жёлтыми фонарями. До дома оставалось совсем немного, как вдруг его привлёк странный звук, доносившийся из-за кучи мусора. Тану остановился и прислушался. Звук был похож то ли на плач, то ли на скулёж.

«Может, щенок? – подумал Тану. – Бедный! Ему, должно быть, очень холодно и одиноко».

Тану осторожно заглянул за мусорную кучу и увидел большую картонную коробку, раскисшую от сырости. Плач доносился из неё. Тану присел на корточки, заглянул внутрь и вздрогнул.

«Ребёнок?»

– Что ты здесь делаешь?

Огромные глаза взглянули из полумрака.

– Я не знаю, – ответил ребёнок.

– А как тебя зовут?

– Я не знаю.

– Тебе холодно?

– Очень.

– Что же мне с тобой делать?

– Не бросайте меня здесь, – всхлипнул ребёнок.

– Не брошу.

– Обещаете?

– Обещаю.

Ребёнок медленно вылез из коробки и Тану увидел, что это девочка. Чумазая, со спутанными грязными волосами, одетая в тонкий серый балахон, прилипающий к телу, она стояла перед ним и улыбалась.

– Вы – первый, кто захотел мне помочь, – сказала она.

– А были другие?

– Да, – кивнула девочка, – пробегали собаки, но они даже не стали со мной разговаривать и убежали.

– А разве собаки умеют разговаривать?

– Конечно, – уверенно ответила девочка. – Все умеют разговаривать, но не все умеют слушать.

Она улыбалась, хоть и дрожала от холода. Тану понял свою оплошность, быстро снял куртку и накинул её девочке на плечи.

– Так тебе будет теплее.

– А как же вы? – спросила девочка, кутаясь в куртку.

– Ничего, – улыбнулся Тану, – до дома недалеко.

– А где вы живёте?

– Вон там, – Тану указал на дорогу.

– На дороге?

– Нет, – ответил Тану, чувствуя, как рубашка напитывается влагой, – просто отсюда не видно. Если идти по дороге, то скоро придёшь к моему дому.

– А вы один живёте?

– Да.

– Наверное, это очень грустно.

– Что?

– Жить одному.

Тану задумался, а девочка уверенно прощебетала:

– Но теперь вы не один. У вас есть я.

– Но…

– Вы обещали не бросать меня.

– Я…

– Вы обещали.

– Хорошо.

Тану подхватил девочку на руки, прижал к себе и пошёл домой.

«Что я делаю? Это же чистое безумие! Надо будет сообщить в полицию. Да, когда приду домой, обязательно сообщу. Может, она чья-то дочь и родители её ищут».

– Пожалуйста, не отдавай меня им, – словно прочитав его мысли, прошептала девочка.

– Кому это – «им»?

– Им, – ответила девочка и заснула.


В коридор выглянула соседка. Это была пожилая женщина в толстых очках и с отвратительным характером. Когда-то она работала учительницей и к детям относилась с плохо скрываемой неприязнью.

Придирчиво посмотрев на Тану, который задумчиво стоял перед своей дверью, размышляя, как ему достать из куртки ключ и не разбудить девочку, соседка спросила:

– Кого это ты принёс? Собаку со свалки?

– Тихо! – шикнул Тану. – Это девочка. Она спит.

– Уж лучше бы собаку. Где ты её подобрал?

– Неважно.

– Ты уже сообщил в полицию?

– Пока нет.

Старуха подошла к нему, посмотрела на девочку и скривила губы:

– Обязательно сообщи.

– Хорошо.

– Я прослежу, – сказала старуха, посмотрев Тану в глаза.

– А почему для вас это так важно?

– А вдруг она беглая преступница?

– Она ребёнок!

Соседка махнула рукой:

– Знаем мы этих детей! Слышал, что позавчера на улице Хризантем случилось?

– Нет.

– Вот! Там вот такие вот, как ты их называешь, дети, убили мужчину.

– Как?

– Камнями забили. По новостям сказали, что на нём живого места не было. Вместо лица – кровавое месиво, все кости переломаны, вокруг всё в крови…

– Подождите, а с чего вы взяли, что это дети? – негодуя, спросил Тану.

– А кто ж ещё? Видел, сколько там их бегает, беспризорников этих?

– А полиция что говорит?

– Что личность преступника не установлена. А чего там устанавливать? Это же ясно, как ясный день! Будь я на месте начальника полиции, я бы уже давно приказала всех этих малолетних убийц переловить и отправить в трудовой лагерь!

Девочка вздохнула.