Манон Фаржеттон
Десять дней до конца света

© Gallimard Jeunesse, 2018

© Перевод на русский язык, издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2021

* * *

Самое важное – воспринять то немногое, что оно успеет вобрать в себя от мира, прежде чем настанет тьма, выверить его впечатления и елико возможно исправить его ошибки. В каком-то смысле глаз уравновешивал бездну.

Маргерит Юрсенар. Философский камень[1]

Нет в жизни ни будущего, ни прошлого.

Есть лишь настоящее, вечно истекающее кровью настоящее.

Кристиан Бобен. Цветок воздуха (из «Недостающей части»)

Другая, не ты, никогда на заре не приветствует море,

Когда я, скитаться устав, выйду из темных лесов,

Из зарослей жгучей крапивы к пене морской.

Робер Деснос. Другая, не ты, никогда (из сборника «Тело и добро»)

Об авторе

 Манон Фаржеттон (родилась в 1987 году) переизобретает антиутопию с учётом того пути, который этот жанр преодолел в XXI веке: её текст очень кинематографичен, и сцены, изображающие саму катастрофу, опустевшие города и перемещения героев живо рисуются в воображении читателя. Ключевую роль в происходящем (и в многочисленных попытках предотвратить трагедию) играют технологии – но не только они. Когда на достижения техники положиться нельзя, остаётся надеяться на силу человеческих характеров – и у персонажей Манон Фаржеттон с этим всё в полном порядке.

На русский язык книгу перевела Нина Хотинская, которую российские читатели знают по многочисленным книгам Анны Гавальда, Амели Нотомб, Патрика Модиано и других французских авторов. В издательстве «КомпасГид» в её переводе выходили «Узник Двенадцати провинций» Франсуа Пласа и «Мечтатели Бродвея» Малики Ферджух.

Немного о книге

Коллекция антиутопий издательства «КомпасГид» пополняется. На этот раз о том, как может погибнуть мир и что мы в состоянии сделать, чтобы это предотвратить, размышляет в своей книге «Десять дней до конца света» французская писательница Манон Фаржеттон.

Как и во всякой хорошей антиутопии, действие в этом романе развивается молниеносно: из первых же абзацев мы узнаём о грандиозной катастрофе где-то в районе Тихого океана. И наблюдаем, как на эти страшные новости реагируют герои, с которыми нам предстоит провести более 200 страниц. Землю, судя по всему, буквально разрывает на части: серия взрывов от северного полюса до южного сначала «разрезала» планету в районе 180-го меридиана, а затем эти неведомые взрывы стали расходиться на запад и восток со скоростью 25 км/ч (на экваторе). Таким образом, каждый час исчезают в небытие очередные 25 километров человеческой цивилизации: не вполне даже ясно, что остаётся на месте, пройденном взрывной волной.

Герои книги живут во Франции, и каждый из них принимает собственное решение, как быть дальше. Правительства и журналисты быстро подсчитали: до Парижа смертоносная канонада доберётся примерно через 10 суток. Что делать, если известен финальный час как твоей собственной жизни, так и жизни всего человечества? Ответов может быть много, и неизвестно, какой из них – верный.

Писатель Гвенаэль, долгое время переживавший творческий кризис, фанатично стремится завершить начатую книгу. Его жена Сара цепляется за последнюю соломинку – талантливейших подчинённых, готовых бросить все силы и разработать какое-то средство, способное остановить трагедию. Майор полиции Беатрис Бланш понимает, что на ней в экстремальных условиях – особая миссия защищать людей друг от друга. Лили-Анн думает не о себе, а о родителях, застрявших в Японии, и поражается тому, как резко изменился привычный мир. А вот Валентин, напротив, изо всех сил делает вид, будто всё осталось по-прежнему, – ради тяжело больной матери.

Судьбы героев, поначалу совершенно не похожие, по закону жанра пересекутся – и тот же жанр диктует какое-то спасение. Но каким оно будет и будет ли? Читателя на пути к финалу этой книги ждёт немало сюрпризов.

Часть первая

1

Ч – 239

Никто не мог предвидеть этого.

Предвидеть могли торнадо, цунами, извержения вулканов, метеоритные дожди, ядерные катастрофы, наводнения, планету, задохнувшуюся от загрязнения окружающей среды, перенаселение, эпидемии, генетические манипуляции, которые всегда кончаются плохо. Могли предвидеть, что земля взбунтуется против глупости людей. Могли предвидеть самоуничтожение человечества. Но это – нет, это было нам невдомек. Да и как мы, в самом деле, могли? Даже сегодня, когда апокалипсис уже навис над нами, никто не имеет ни малейшего понятия, что же всё-таки происходит.

Пальцы Гвенаэля замирают на клавиатуре.

Морщинка залегает между бровей, когда он перечитывает только что написанное. Никто не мог предвидеть этого. Да, и он тоже не мог. Никогда еще текст не давался ему так трудно. А ведь это далеко не первый его роман. Но персонажи как будто бы норовят, воспользовавшись малейшей его рассеянностью, проделать брешь в пикселях между строк и разрушить весь его замысел. Они будто тащат Гвенаэля к книге, которую он писать не хочет. Персонажи – как чертов вирус, троянский конь в его мозгу. И коль скоро он не в состоянии от него избавиться, можно хотя бы минимизировать потери.

Недолго думая, Гвенаэль удаляет абзац.

Он с такой силой бьет по клавише, что Сара на другом конце гостиной отрывается от компьютера. Она приподнимает бровь.

– Всё хорошо? – выговаривают ее губы.

Он снимает наушник.

– Да. Поначалу текст сопротивляется. Ничего критичного.

Она кивает. Сколько лет уже они не говорят всерьез о его романах. В начале их отношений Гвенаэль хотел, чтобы Сара была его первой читательницей, но быстро ощутил ее неохоту. Она всегда находила предлог, чтобы уклониться от чтения, а когда всё же наконец читала, было слишком поздно: Гвенаэль к тому времени успевал несколько раз выправить текст, и Сарино возвращение к первому варианту теряло смысл и больше раздражало его, чем помогало. После нескольких семейных сцен он перестал настаивать. А она перестала читать. Что ж, он любил ее и за независимость тоже и мало-помалу простился с придуманным им образом семьи, в которой двое едины и в большом и в малом, вплоть до самого интимного, самого сокровенного: писательства.

– Пойду сварю кофе, – говорит она. – Ты будешь?

– У меня еще есть. Спасибо.

– Перерыв тебе не поможет?

Нет. Перерыв не поможет. И этот разговор, отвлекающий от работы, тем более.

– А то могли бы сделать ребенка.

Он смотрит на нее и улыбается. Дипломатической улыбкой. Он хотел бы сейчас быть в комнате один. Не гнать от себя призрак последних пятнадцати месяцев, не чувствовать своей вины за то, что мало трахался, что не ведет безупречный образ жизни, что в доме три роутера и волны вайфая бомбят их организмы, что ему не под силу обуздать свой трудоголизм. Не чувствовать своей вины попросту за то, что не получается ребенок, в то время как столько друзей без труда обзаводятся восхитительно белокурым потомством – иной раз даже сами того не желая, паршивцы.

Но Гвенаэль не один, Сара здесь, рядом и смотрит на него, чуть ли не облизываясь. И он не может ей ответить, что ему хочется просто писать, не прерываясь, весь остаток дня, что его ум сейчас занят, что лучше отложить всё до вечера. Это, не дай бог, вызовет домашнюю атомную войну.

Пятнадцать месяцев – не так много. Врачи уверяют, что нет причин для беспокойства, пока не пройдет два года. Но когда семейный проект принят, а воплотиться не может, когда Сара убеждает себя, что неспособна дать жизнь, когда ожидание подпитывает тревогу и Гвенаэль слышит рыдания каждый месяц по графику, пятнадцать месяцев – вечность. На это врачам, разумеется, плевать. Они придерживаются своей статистики и своих улыбок, которые никого не успокаивают.

– Знаете, чем сильнее вы напряжены, тем меньше шансов на благополучный исход, так что расслабьтесь-ка, ну, не знаю, поезжайте в отпуск, забудьте на несколько дней о работе, вы молоды, здоровы, всё непременно будет в порядке!

Ан нет, всё не в порядке.

И потом, забыть о работе ни он, ни Сара не способны. У нее в разгаре запуск проекта, половину недели она в Париже со своей командой, половину здесь, в сонной глуши близ Рамбуйе, вкалывает как проклятая. А он бьется с началом романа, вымотавшим все нервы.

– А что, хорошая идея, – через силу отвечает он. – Как я сам не подумал?

Она морщится, подходит к нему, на ходу стягивая футболку, разворачивает его в кресле лицом к себе и садится к нему на колени. Ее грудь у самого его рта. Гвенаэль ловит сосок и чувствует, как он твердеет под его губами. Улыбка просится сама собой.

В конечном счете, перерыв – и впрямь не такая уж плохая идея.

Когда вдруг звонит телефон, он отключает его и забывается под ласками Сары.

2

Ч – 239

Это один из первых весенних дней, когда солнышко пригревает бледную кожу. Лили-Анн выходит из метро. Ноутбук в сумке через плечо бьется о бедро при каждом шаге, словно напоминая, что ее магистерская работа не движется с места. Она копирует страницы и страницы документов, но не написала еще ни строчки. А между тем после трех с половиной семестров пора бы уже и начать. Лили-Анн вздыхает. Ей бы хотелось в кои-то веки не работать впопыхах, взвешивать каждое слово. Но она от природы спринтер, а не марафонец: на будущий год, в последний момент, ей предстоят несколько бессонных ночей за клавиатурой, чтобы сдать работу вовремя.

В кармане вибрирует телефон. Она не достает его. Ей отвратительна мысль, что она доступна двадцать четыре часа в сутки.

Направляясь к своему дому, Лили-Анн поднимает голову. Мир вокруг кажется ей четче в этом прозрачном воздухе. И проще, чем вчера.

Незнакомец с взъерошенной шевелюрой, облокотившись на подоконник в окне третьего этажа, курит электронную сигарету и смотрит, как снуют внизу прохожие. Он встречает ее взгляд. Ловит его. Солнечный луч отражается в стекле прямо за ним, окружая незнакомца диковинным сиянием. Лили-Анн расчехляет фотоаппарат. Следует обмен взглядами, она молча спрашивает разрешения его снять. Он так же молча разрешает взмахом руки, надменно выдохнув облачко пара. Кадр красивый и забавный одновременно, напоминает закулисные снимки рок-групп восьмидесятых годов в вольной современной интерпретации. Лили-Анн наводит резкость, кадрирует, запечатлевает незнакомца на века.

Она уже готова продолжить путь, только вот он жестом просит ее подождать и скрывается внутри. Ей становится страшно, вдруг спустится – никакого желания завязывать разговор, в ходе которого придется измышлять призрак несуществующего мужчины, чтобы он оставил ее в покое, – но он вскоре возвращается к окну и, убедившись, что она на месте, что-то быстро пишет на листке. Бумажный самолетик летит в теплом предвечернем свете. Лили-Анн следит, улыбаясь, за его беспорядочной траекторией над бульваром. Когда он врезается в фасад дома напротив и заканчивает свой полет в руках обрадованного мальчугана, она переходит улицу.

– Кажется, это мне…

Мальчишка внимательно смотрит на нее. Ему лет шесть, не больше. Как моей племяннице, думает Лили-Анн.

– Тебе кажется или ты уверена? – выпаливает он.

– Адриен! – одергивает его отец.

Мальчик по имени Адриен нехотя отдает самолетик. Под одним крылом незнакомец написал: «Я дал бы тебе свой телефон, но ты не позвонишь». А под другим: «Ладно, чем черт не шутит…» – и десять цифр. Лили-Анн смеется, машет мужчине в окне. Он поднимает брови, как бы призывая ее позвонить.

– Эй, Адриен!

Мальчик и его отец, в нескольких метрах от нее, оборачиваются. Лили-Анн подходит к ним.

– Хочешь? – спрашивает она, протягивая малышу самолетик.

Детское личико сияет. Мальчик идет за отцом к метро, рассматривая подарок со всех сторон.

– Ты крута! – сетует незнакомец в окне, перекрикивая рев машин.

Голос у него ниже, чем ей казалось. Лили-Анн пожимает плечами и, повернувшись, бежит домой с болтающимся на шее фотоаппаратом.

Крута? Да. Тяжелые камни, оттягивающие нутро, носить порой круто. И, чтобы обрести былую легкость, она бросается в непредвиденное, в счастливый случай… Выстраивает события из предзнаменований. Если она вновь встретит незнакомца, это будет знак, и тогда придется прислушаться. Но звонить ему – нет, это было бы слишком банально.

Лили-Анн добирается до своего дома, входит с черного хода, поднимается на шесть этажей, сворачивает в коридор. Дверь заперта.

Раф, ее сосед, еще не вернулся. Наверно, развозит на велосипеде посылки по всей столице в своей смешной светящейся униформе.

Запыхавшаяся Лили-Анн кладет ноутбук на письменный стол, хватает на ходу кусок сладкой булки и устало опускается на диван, не сняв с шеи фотоаппарат. Смотрит на снимок незнакомца в окне. Ее губы расползаются в улыбке при воспоминании о бумажном самолетике, парящем над машинами.

Она протягивает руку к стоящей на этажерке банке, постукивает ногтем по стеклу.

– Привет, Лоум. Как день прошел?

Золотая рыбка приближается к пальцу, следует за его движениями, потом всплывает на поверхность и разевает рот. Лили-Анн сыплет в воду разноцветные блестки, и Лоум с жадностью их глотает.

Щелкает замок. Лили-Анн оборачивается, готовая встретить Рафа одной из тухлых шуточек, лишь им двоим понятных. При виде его она осекается. Белое как мел лицо соседа являет разительный контраст с его кричащей униформой.

– Ты в курсе?! – выпаливает он.

Вопрос настолько абстрактный, что речь может идти только о серьезном событии. Новый теракт – первое, что приходит в голову Лили-Анн.

– В курсе чего? – напрягшись, спрашивает она.

3

Ч – 239

Валентин закрывает окно и бросает электронную сигарету на диван. Что увидела в нем эта девушка, чтобы его сфотографировать? Ему часто хочется увидеть себя глазами других людей. Подталкиваемый этим любопытством, этой потребностью знать, что о нем думают, он научился расшифровывать поведение окружающих и угадывать их ожидания. Встраиваясь в исходящие от них образы и желания, он успокаивается. И успокаивает их. Всем спокойно. Так зачем же себе в этом отказывать?

За окном завывает сирена. Валентин ее знает. Она звучит в полдень каждую первую среду месяца. Вот только сегодня не среда, понимает он с некоторым опозданием. И сейчас не полдень.

Заинтригованный, он вновь открывает окно, высовывается на улицу. Большинство прохожих на бульваре остановились и прислушиваются с тревожным видом. Сами собой образуются группки, люди переговариваются. Валентин достает смартфон из заднего кармана джинсов, одним касанием открывает поисковик, ищет «сирена париж». Гугл предлагает ему ряд газетных статей онлайн и экстренное сообщение агентства «Франс Пресс», заголовок которого сразу бросается в глаза. «Стихийные взрывы в Новой Зеландии и на востоке России». При чём тут Париж? Новая Зеландия далеко. Пока смартфон загружает сообщение полностью, Валентин включает телевизор. Текст экстренного сообщения ползет внизу экрана, а над ним крупным планом говорит президент республики:

– … решение включить для оповещения населения во всех городах Франции сирены, обычно используемые в случае непосредственной угрозы, так как нам неизвестна природа этого феномена. В данный момент он проявился на другом конце земного шара. Но этому не предшествовали никакие признаки, и он распространяется. Он может проявиться у нас так же неожиданно или продолжать наступление в течение нескольких дней и достичь нашей страны. Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы предотвратить катастрофу. Мобилизованы вооруженные силы, а также…

– Что за феномен, черт побери? – злится Валентин.

Он опускает глаза, смотрит на экран смартфона. В сообщении агентства «Франс Пресс» говорится о бомбардировках, о взрывах, но всё очень расплывчато. Война? Какая-то страна напала на Новую Зеландию, и все боятся третьей мировой войны? Какая страна? По какой причине она атакует? И Новую Зеландию, серьезно? А почему президент называет эту войну «феноменом»?

Валентин чувствует, как ускоряется его пульс, а мыслям становится тесно в голове.

– Пока наши эксперты готовят подробный анализ ситуации, – продолжает президент, – мы просим население не покидать своих домов. Мы будем держать вас в курсе развития событий.

– Никто ничего не знает, – переводит Валентин, – но, главное, сидите дома, так будет проще. Тупицы безмозглые!

– Что происходит, милый?

Валентин оборачивается. Мать – потертый халат, глубокие круги под глазами, спутанные волосы – стоит, покачиваясь, в дверях гостиной, словно не решается войти. Гнев Валентина как рукой сняло. В присутствии матери ему ничего не остается, как засунуть подальше свои тревоги и тысячи вопросов, терзающих мозг. Он выключает телевизор.

– Ничего, мама. Всё хорошо. Тебе что-нибудь нужно?

Она хмурит брови. Ничего не отвечает.

– Идем, я отведу тебя в твою комнату.

Он берет ее за руку и бережно ведет по темному коридору.

Сколько уже он не был у себя? Дней десять, не меньше. А ведь он любит свою квартирку-студию, которую снял, как только удалось найти организацию, выступившую поручителем. Вот только мать одна не может. В таком состоянии – никак.

Когда он укрывает одеялом исхудавшее тело, в памяти вдруг встает образ девушки с фотоаппаратом. Последнее воспоминание перед тем, как рухнул мир?

Надо было спуститься и поговорить с ней, жалеет он.

4

Ч – 238

Побледнев, Лили-Анн всматривается в проплывающие на экране ноутбука кадры, временами косясь на монитор Рафа, который зашел на другой сайт. Подключиться к интернету – это был ее первый порыв, когда сосед сообщил ей новость. Потом она кинулась к телефону, хотела дозвониться родителям и увидела пропущенный звонок от мамы. Они уехали в отпуск в Японию. Их телефон не отвечает.

Лили-Анн лихорадочно включает голосовую почту.

– Дорогая, это мама. Я точно не знаю почему, но… С нами связались из посольства, чтобы срочно отправить нас во Францию. По идее, мы прилетим в Париж через сорок восемь часов. Я люблю тебя, папа тебя целует, позвони, пожалуйста, сестре. Хотела бы я знать, что происходит… Увидимся через два дня. Если всё будет в порядке.

Если всё будет в порядке. От этих слов Лили-Анн не может сдержать слез. Она тоже хочет понять, что происходит. Но этого не знает никто. Журналисты и специальные корреспонденты, сменяя друг друга на экране, повторяют всё те же крохи информации, подкрепленные наспех смонтированными 3D-изображениями: взрывы – все употребляют именно это слово, уточняя, что причины феномена неизвестны, – начались в 16:42 одновременно на условной линии, протянувшейся от Северного полюса до Южного, в четырехстах километрах западнее 180-го меридиана. Условная линия проходит через Антарктику, Новую Зеландию и восточную оконечность России.

Говорят, что эта линия взрывов вскоре разделилась надвое, и обе теперь самостоятельно мигрируют, одна к востоку, другая к западу, с постоянной скоростью, составляющей около двадцати пяти километров в час на уровне экватора и снижающейся по мере приближения к полюсам.

Таким образом, через два часа взрывы докатились до суши и затронули по обе стороны экватора область протяженностью в сотню километров. С живущими там людьми потеряна всякая связь.

То немногое, что осталось от Новой Зеландии, охвачено паникой. На видео из Окленда, выложенных в интернет до того, как связь прервалась, видно, как дрожит земля, разламываются дороги и трескаются фасады домов. На одном из роликов, снятых со смартфона, можно разглядеть линию взрывов. Жуткую стену пыли высотой в несколько десятков метров в бледном свете зари.

Что остается после нее?

Продолжаются ли взрывы или они ограничиваются этими двумя симметричными линиями, поглощающими Землю метр за метром?

Есть ли выжившие в разрушенной зоне?

Выяснить это невозможно. Ни с одного спутника не удается ее заснять, а посланные туда самолеты, как беспилотные, так и управляемые, взрываются.

Лили-Анн терзает телефон, в который раз пытаясь дозвониться сестре – тщетно, сеть перегружена. Она просматривает статусы на фейсбуке. Ей кажется, что она существует отдельно от себя, от своих эмоций. Она в шоке.

– Если феномен будет продолжать распространяться с той же скоростью, – сообщает очередной журналист, – взрывы достигнут восточного побережья Австралии через тридцать восемь часов, западного побережья Аляски через сорок пять часов, Японии через шестьдесят часов…

Япония. Шестьдесят часов. В животе Лили-Анн набухает ком. Успеют ли вовремя эвакуировать ее родителей? Аэропорты, наверно, уже берут приступом.

– …востока Франции через девять с половиной дней, а через десять дней две линии фронта встретятся в сорока пяти километрах западнее нулевого меридиана в Гринвиче.

Линии фронта. Журналисты уже перешли от медицинского лексикона к военному. Есть ли у них новая информация, которую они не имеют права разглашать? – ломает голову Лили-Анн. Или это просто болезненная потребность найти козла отпущения?

Место, где встретятся через десять дней две линии фронта, появляется на обоих мониторах с интервалом в секунду. Длинный шрам пересекает Англию, отрезает Бретань от Франции, тянется через Испанию, отделяет западный выступ Африки и, теряясь в океане, возникает вновь в Антарктике. В ту же минуту Лили-Анн понимает. Все понимают.

– Это будет граница последних выживших, – шепчет Раф.

Лили-Анн кивает. Вот-вот начнется исход. Все устремятся туда. Не все доберутся.

А она? Она не знает. Она словно в столбняке и неспособна думать.

Вдруг телефон вибрирует в ее руке.

Сообщение от старшей сестры.

Если это не прекратится, мы будем у родителей через три дня. Приезжай.

У родителей… Ловко. Они живут на атлантическом побережье, совсем рядом с границей выживших. Как это похоже на Лору, всего две фразы. Лаконичные, емкие, разумные, без пафоса. Полная противоположность младшей сестренке. Та, потрясенная, еще переваривает новость, а Лора уже действует. По щекам Лили-Анн текут слезы. Она поспешно набирает: Приеду. Люблю тебя. Получила сообщение от родителей, посольство пытается вернуть их во Францию, – и посылает эсэмэску, молясь, чтобы она дошла до адресата, несмотря на слабый сигнал и перегруженную сеть.

Раф нырнул в твиттер. В волне полных ужаса комментариев некоторые задаются вопросом о причине взрывов. На сей раз никто не позволяет себе шутить. От иных твитов тошнит. Принять всех мы не сможем, и не мечтайте… Чужакам должно хватить достоинства умереть дома, понимает Лили-Анн. Уже просыпается и Америка: It’s judgment day! I pray for us all![2]

И еще комментарий, трезвый и жуткий: Если ничто не выживает не выживает после этих взрывов, нам остается десять дней до конца света.

Лили-Анн закрывает глаза. Открывает вновь.

Ей хочется заткнуть экстренный выпуск, яростно стукнув по экрану компьютера, как будто, заглушив голоса журналистов, можно смягчить ужас действительности. Но, загипнотизированная танцем пикселей на мониторе, она ничего не может сделать и, подобно миллиардам других людей во всём мире, не сводит глаз со стены взрывов, в сотый раз сметающей Окленд с лица земли под чудовищный грохот.

А где-то в мире люди спят, с завистью думает она.

Эти люди еще не знают.

5

Ч – 237

Мобильный телефон Беатрис вибрирует на ночном столике. Она вытягивает руку, ощупью отвечает. Голос начальника окончательно вырывает ее из дремоты:

– Бебе́! Сколько можно ждать? Где тебя носит?

– Сиеста… – бурчит она. – Я на отдыхе, Жэ Бэ, ты же сам настоял, чтобы…

– Включи телевизор и шевели булками! Нам нужны все!

Тон комиссара Лезажа такой тревожный, что Беатрис глотает просящийся на язык резкий ответ. Она косится на будильник. Девятнадцать часов. Ну она и придавила.

– Что случилось, босс?

– Давай живо.

– Уже еду.

– Ты бы лучше…

Связь прерывается. Беатрис пытается перезвонить, но соединения нет; ее телефон пищит и отключается сам собой.

Она откладывает аппарат на вторую подушку, делает глубокий вдох и встает. Направляясь в кухню, совмещенную с гостиной, берет на ходу джинсы, рубашку и лифчик, брошенные в кресло, и, нажав кнопку кофеварки, торопливо одевается. В стеклянной дверце духовки она видит отражение своих голых ног. Морщится. Беатрис никогда не любила свое тело. Подростком она внимательно его рассматривала и делала тысячу упражнений в надежде, что оно улучшится. После тридцати решила, что будет только хуже, и махнула рукой. Как бы то ни было, она никогда не позволяла мужчине задержаться у нее достаточно долго, чтобы он мог обратить внимание на объем ее бедер или дурацкие складки, образующиеся у паха, когда она садится. Беатрис замужем за своей работой и прекрасно себя чувствует.

Взяв дымящийся эспрессо, она идет в гостиную. С минуту, чертыхаясь, роется между диванными подушками и наконец находит пульт на круглом столике, служащем ей письменным столом. Включает телевизор. При виде появившихся на экране картин она едва не роняет чашку.

– Твою мать… – вырывается у нее.

Не медля больше, она надевает пальто, скручивает свою рыжую гриву в узел на затылке, хватает шлем, ключи и выбегает из дома. Мотоцикл мчит ее сквозь сумерки в сторону комиссариата.

– Майор, – приветствует ее Карен за стойкой ресепшена.

Беатрис нравится эта девчонка. Она напоминает ей ее самое двадцать лет назад, когда она, свежеиспеченная выпускница школы полиции, считала, что ей нипочем грязь и жестокость, с которыми приходится сталкиваться ежедневно. Вот только сегодня действительность далеко превзошла себя. Лицо Карен бледно, губы дрожат. Беатрис кладет руку ей на плечо.

– Где Лезаж?

– Наверху, в комнате для совещаний.

– Спасибо.

Беатрис поднимается, прыгая через две ступеньки, и входит в комнату для совещаний, не дав себе труда постучать. Она застает там десяток коллег, все стоят с опрокинутыми лицами. Некоторые плакали. Почему же она не плачет? Как давно она вообще плакала?

– Ты не торопишься, – ворчит комиссар Жан-Батист Лезаж.

– Отгулы мне никогда не удаются.

Ее попытка разрядить атмосферу повисает, никем не поддержанная.

– Садись, Бебе.

Как и все, она остается стоять.

В начале своей карьеры она ненавидела это детское прозвище, которым наградил ее Жан-Батист. Бебе – не младенец, а просто инициалы Беатрис Бланш. Теперь она привыкла, и в ее сорок с хвостиком кличка вызывает у нее лишь улыбку.

– Итак, – продолжает Жан-Батист Лезаж менее уверенным, чем обычно, голосом, – телевизоры всего мира показывают одну и ту же карту с последней границей жизни на Земле, которая проходит аккурат у нас. Те, кто хочет прожить несколько лишних дней, уже в пути. Местный аэродром переполнен боингами. На данный момент движение на главных дорожных артериях еще не затруднено, но чудовищные пробки образуются повсюду в Европе, и эти машины направляются к нам.

– Не только к нам, – уточняет Беатрис. – Эта граница пересекает Бретань сверху донизу. И еще край Испании, Великобритании, западный выступ Африки…

– Конечно. Но люди, что устремились сюда, почему-то предпочитают берег моря чистому полю. Поди знай, почему.

– У тебя есть информация о взрывах? – спрашивает Манюэль.

Манюэль пришел в комиссариат всего через год после Беатрис, и они вместе поднимались по ступеням служебной лестницы. После ЖБ они самые старые в группе. ЖБ качает головой, проводит ладонью по своему угловатому лицу.

– Я звонил разным людям, и никто не знает ни причины, ни происхождения этих взрывов – или, по крайней мере, никто не готов мне сказать. Невозможно предвидеть, как будут развиваться события в ближайшие дни. Надо готовиться ко всему, потому что наверняка придется иметь дело с худшим, чем мы можем себе представить. Наша работа – обуздывать панику, поддерживать подобие общественного порядка… Просто быть рядом. Успокаивать. Показывать наши рожи, наши формы, наши бейджи. А вот наше оружие – как можно меньше. Каждый волен остаться или уйти. Я буду на посту до конца.

Разумеется, будет. ЖБ, как капитан, не покинет тонущий корабль. Беатрис и ее коллеги переглядываются. Серьезно, растерянно, испуганно.

– Не можем же мы вот так смыться, – тихо говорит одна из лейтенантов.

– Это было бы всё равно что дезертировать, – соглашается другой.

ЖБ весь подбирается, гневно сверкнув глазами.

– Это не дезертирство. Здесь вам не диспут о морали, кончайте вашу хрень.

– Зря ты так, – возражает Манюэль. – Все мы выбрали эту работу не случайно. Pro patria vigilant. «Они неусыпно охраняют родину». Мы приносили присягу, расписывались.

– Если бы речь шла о сверхурочных часах при разруливании кризисной ситуации, я бы согласился с тобой, Маню. В этом вы и расписывались. Но это не кризисная ситуация. А чертов конец света. Никто вас не осудит, никто не будет в обиде, никто не упрекнет зато, что вы предпочтете провести оставшееся время с вашими близкими. Вы не станете фиговыми полицейскими или плохими людьми, если выйдете сейчас в эту дверь. И не заморачивайтесь всякой хренью типа угрызений совести! Ясно?

Ответить никто не решается, наверняка потому, что именно это большинство из них хотели услышать, чтобы легче было уйти. Пять лейтенантов и два капитана, обнявшись со всеми, покидают комнату.

– Держитесь, – говорит один, уходя.

Темно-синие глаза комиссара внимательно изучают тех, кто не двинулся с места. Два майора – Манюэль и Беатрис, один капитан, один лейтенант.

– А Карен? – спрашивает Беатрис.

– Я только что говорил с ней, – отвечает Жан-Батист. – Она хочет остаться.

Значит, два лейтенанта. Могло быть хуже.

– Стефан, Орельен, – продолжает комиссар, – возьмите машину и поезжайте по городу. Я хочу знать, как реагируют люди. Отчитывайтесь мне по рации каждый час. – Капитан и лейтенант тотчас выходят. – Беатрис, ты будешь патрулировать ночью большой пляж. Я хочу быть в курсе малейших инцидентов.

– Думаешь, будет горячо уже сегодня ночью?

– Надеюсь, что нет. Возьми с собой Карен. А ты, Манюэль, кончай страдать хренью и марш к детишкам.

– Комиссар, я…

– Это приказ. Вон отсюда, и чтобы я тебя больше не видел.

Челюсти Манюэля ходят сжимаются, пока он выдерживает взгляд начальника. Через несколько секунд он сдается. Молча кладет на стол полицейское удостоверение, служебное оружие оставляет при себе, с отчаянной силой обнимает Беатрис и выходит за дверь.

Она уже готова выйти следом, как вдруг комиссар Лезаж окликает ее:

– Как ты, дочка?

У него встревоженный вид. Он всегда вел себя с ней покровительственно. И вдруг, когда пронзительные глаза начальника всматриваются в ее лицо, Беатрис чувствует, что слабеет. Она не успела привести в порядок свои мысли и переварить шок от новости о взрывах. Кинулась сюда, чтобы ни о чём не думать. Облачилась в наряд суперполицейского, засунув подальше свои личные переживания. А ведь в глубине души она в ужасе.

– Я справлюсь, – отвечает она каким-то тонким голосом.

– Родителей навестишь?

Она пожимает плечами.

– Они не знают, кто я. К чему это?

– Тебе видней.

– Да, мне видней.

– Так я могу на тебя рассчитывать?

– Как всегда, босс.

Беатрис вымучивает улыбку и, отвернувшись, уходит.

6

Ч – 232

Полночь.

Сара в сотый раз за вечер вешает трубку стационарного телефона, косится на Гвенаэля, который яростно, как заведенный, барабанит по клавиатуре, и вновь садится перед двумя экранами, разделенными на десяток прямоугольников. На них – знакомые лица членов ее команды. Она надевает наушники, чтобы продолжить прерванный разговор.

– Ну КОНЕЧНО, это пришельцы, кто же еще! – убеждает на повышенных тонах Бартелеми, ее программист.

– Я проанализировала только что вышедшие видео, – вступает Ориана. – Никакого монтажа. Они выглядят реальными, эти люди. И чертова стена обломков вполне реальна.

– Она высотой метров двадцать пять, не меньше…

– Вдвое больше. Посмотри на высоту небоскребов.

– Значит, мощность взрывов сумасшедшая, – замечает Лила, инженер по сопротивлению материалов.

Сара некоторое время молча слушает их технические гипотезы. Ее рука снова и снова ныряет в пакет с чипсами. Их хруст на зубах помогает ей думать.

– Ребята, – перебивает она их.

Все тотчас умолкают. Она инициатор их проекта спасательных дронов-беспилотников и руководит группой, они привыкли ее слушаться.

– Анализ – это хорошо, – продолжает она, – и я знаю, что для всех нас это как рефлекс. Но у нас нет ни данных, ни времени, которые так нужны. Значит… что мы делаем?

– Взломаем базы нужных данных.

– Сорганизуемся, чтобы выиграть время.

У Сары вырывается короткий смешок. Эти ботаны – ее братья и сестры, которых у нее никогда не было; оттого, что они так верны себе сейчас, когда рушится мир, у нее теплеет на сердце.

– О каких данных вы думаете?

– Ученые наверняка сейчас вкалывают вовсю вместе с разными правительствами. Достаточно найти с какими и взломать их железо.

– Ок. Хакерство – скорее ваша область, чем моя. А вот что касается организации… Бартелеми, Мариам, Альдо, даю вам время до завтрашнего полудня, чтобы раздобыть для нас достоверную информацию. После этого вы забираете наших деток, грузите их в багажник машины и рвете на побережье. Вы видели, где проходит граница выживших. Времени у нас больше всего будет там.

Детки – это дроны, которых они разрабатывают уже три года. Их цель – помочь спасателям разыскивать выживших в труднодоступных зонах, например после природных катастроф. И каждый из членов команды захочет взять их с собой.

За ее словами следует короткая пауза. Она знает, что ехать ее друзьям не к кому, родных у них нет, это и сблизило их в докторантуре помимо страсти к высоким технологиям.

– Но, Сара, – шепчет Лила, – если это… если это вправду конец света, то какой смысл?

– Если это то, о чём говорят СМИ, – высказывается Бартелеми, – остается только уйти красиво. Я беру на себя раздобыть ром.

– Праздник?

– Не просто праздник, дорогуша… Праздник из праздников.

Мозаика лиц расцветает робкими улыбками. На экранах вдруг открывается карта со стрелкой и спутниковыми координатами.

– На случай, если потеряем связь, – поясняет Бартелеми. – Встречаемся там, ждем опоздавших каждый день в полдень, пока не будем в полном составе.

Раздается пронзительный звонок стационарного телефона. Сара, извинившись, встает. Это Магали, подруга детства, интересуется, как она и что думает делать. Телефон сегодня вечером звонит не умолкая. Сара только сейчас оценила, сколько у нее друзей, за которых она беспокоится и которые беспокоятся за нее в такой момент. Она всегда была общительной. В детстве, даже еще до того, как она потеряла родителей, центром ее мироздания были друзья. В дальнейшем их только прибывало. Она создала вокруг себя частую и крепкую сеть, чтобы держаться в этом мире. Чувствовать, как ее петли стягиваются в этот вечер, – несказанное облегчение.

Вот Гвенаэль – он не такой. У него три спутника жизни. Его книги, одиночество и Сара. Первые два дополняют и подпитывают друг друга в замкнутой цепи. Сара же всегда чувствовала себя источником помех. Она другая, она извне. Но такова плата за любовь к Гвенаэлю.

Она целует в трубку Магали, которая на том конце провода вот-вот расплачется, идет к Гвену, проводит рукой по его щеке. Он на миг прижимается лицом к ладони, поднимает на нее глаза. На языке у Сары вертится тысяча вопросов. Почему ты продолжаешь писать этот чертов роман? Зачем? Кто его прочтет, твою мать? Тебе не кажется, что лучше в последние дни побыть вдвоем? Но она молчит. Боится, что ответов ей не вынести.

Вместо этого она спрашивает:

– Ты слышал, о чём мы говорили?

– Нет, – признается Гвен, нахмурив брови.

– Завтра утром мы отправляемся на встречу со всей компанией на побережье.

– Зачем?

– Чтобы пожить подольше. Поискать выход. Просто прожить по полной время, которое нам осталось, если выхода нет. Ты ведь можешь писать где угодно…

– Нет, если не буду заряжать комп.

– Бумага. Карандаш.

– Это ты хочешь увезти меня от высоких технологий? – усмехается он. – Ты здорова?

Сара улыбается. Она видит его колебание за попыткой иронизировать, как видит и всё, что рушат в нем эти взрывы.

– Поедем, пожалуйста, – настаивает она.

7

Ч – 232

Гвенаэль сдерживает вздох.

Книги всегда были его коконом. Вот уже десять лет, как они стали и его ремеслом. Он выдумывает монстров, диковинные миры, космические корабли, устрашающих инопланетян и возвышенных эфирных созданий, выстраивает будущее, утопическое или кошмарное, и мало того, что ему за это платят, – раскошеливаются и читатели, чтобы посетить мир его грез.

Много людей только об этом и мечтают.

А он просто не умеет делать ничего другого. И каждый день благодарит всех богов, придуманных людьми, – впрочем, как знать? – за то, что дали ему возможность жить своим пером, пусть и трудно.

Вот только в последние семь часов всё встало с ног на голову. Реальность стучится в двери его воображения, вторгается в него, проникает ядом в его кокон. Взрывы и тянущийся за ними шлейф ужаса повсюду, стоит ему прекратить писать. Но и когда он приникает к клавиатуре, они не оставляют его в покое. Они хотят, чтобы он рассказал о них. И история, которую он замыслил, отступает под их натиском. Ее персонажи деформируются. Трансформируются. Гвенаэль не может вновь вдохнуть в них жизнь.

Быть может, смена обстановки и вправду пойдет ему на пользу? Он возьмет с собой распечатанный черновик текста, чистую бумагу и полный пенал. Вернется к сути, к руке, записывающей мысли. И потом, на побережье он выиграет несколько лишних часов, чтобы закончить историю; это не роскошь, а необходимость.

Потому что эту историю он твердо решил дописать, даже если никто ее не прочтет, даже если это будет последнее, что он сделает перед смертью, всё равно он пойдет до конца. Он должен пойти до конца. Он не может оставить своих персонажей, бросить их на произвол судьбы, предоставить самим себе, не зная, что с ними станется.

Начать книгу – значит взять на себя ответственность ее закончить.

Так он всегда видел свое ремесло. Его единственное требование. Рассказать лучшую историю, на какую только он способен, и завершить ее во что бы то ни стало, какие бы трудности ни пришлось для этого преодолеть. Это неписаное правило он никогда не нарушал. И перспектива собственной смерти тоже не заставит его это сделать. За минувшие годы он не раз убивал персонажей, и в каждом из них была частица его «я». Он освоился с мыслью о смерти. Она его не пугает – или совсем чуть-чуть. Его страшит другое: что он не узнает, чем кончится его роман, какая тайна кроется в конце пути – тайна, которую он уже знает, но должен сам открыть заново. Это куда более невыносимо, чем лишиться жизни.

– Конечно, я поеду, – тихо говорит он. – Я поеду с тобой.

При этих словах плечи Сары неуловимым движением расслабляются.

– Хорошо, – только и говорит она.

8

Ч – 229

Три часа утра.

Стоя в дверях погруженной в темноту спальни, Валентин смотрит на лицо спящей матери. Такое спокойное. Такое исхудавшее. Он не понимает причин ее медленного умирания. Она всегда была хрупкой. Депрессия, говорили врачи и прописывали ей кучу лекарств, от которых она только тупела и мало-помалу переставала быть собой. Но вот уже год, как она их больше не принимает.

Она часто говорила ему, что он – ее сокровище и единственная связь с жизнью, что только ради него ей хочется держаться. Ребенком он гордился, что имеет для нее такое значение. Потом постепенно начал чувствовать, как груз этой ответственности давит на плечи. Без него она умрет, понял он. И остался с ней. Роль любящего и внимательного сына далась ему легко. Роль его жизни. Даже в первые годы учебы, когда череда друзей и подруг призывала его к независимости, он устоял.

Мать между тем уговаривала его отделиться: «Сколько можно держаться за свою старуху мать, ступай, живи своей жизнью, дай мне вздохнуть спокойно! Ты до седых волос намерен оставаться со мной? В мое время мужчины покидали семью в восемнадцать лет. Максимум. Тебе уже за двадцать, Валентин!»

Он нашел компромисс. Снял квартирку на другой стороне бульвара, на паях с двумя сокурсниками. Но жить с чужими ему было тягостно. И подвернулся случай: один друг как раз освобождал просторную светлую студию, в которую Валентин просто влюбился, с большой мансардой и стеклянным потолком, наклонным, как крыша теплицы. Он нашел компанию, готовую выступать поручителем для таких, как он, не имевших родственников со стабильным финансовым положением. Собственника его досье устроило. И он с тяжелым сердцем переехал на другой конец Парижа.

Мать была счастлива и стала позволять себе новые удовольствия. Даже записалась в хор, о чём давно мечтала. Она чувствовала себя хорошо. Или притворялась, играла роль. Валентину хотелось ей верить, он принял ее игру и уверял, что счастлив, как будто это было первым шагом к тому, чтобы стать счастливым на самом деле. Крепко в это поверив, он убедил себя, что черные годы остались позади.

Звонок из больницы Сент-Антуан будто душем смыл его иллюзии. Три леденящие фразы: «Месье Валентин Анисе? Ваша мать в больнице, она вне опасности. Вы можете приехать?»

Он приехал.

Мать пыталась покончить с собой. Сосед нашел ее без сознания, когда принес ей покупки.

Два дня Валентин был при ней в больнице, потом привез ее домой. Они не разговаривали. Он не знал, что сказать. Судя по всему, Валентин больше не был ее связующим звеном с жизнью. Его было уже недостаточно. Сам не зная как, он предал мать, не смог соответствовать, и она сделала выбор – решила покинуть его.

– Ты не собиралась оставить мне письмо? – спросил он в лоб несколько недель спустя.

Она ничего не ответила, только посмотрела на него с невыносимо грустной улыбкой. Разумеется нет, она не написала никакой записки. Она ничего ему не оставила, кроме молчания в форме знака вопроса и леденящей пустоты, которую, хоть и еще живая, не могла заполнить. Потому что на вопросы Валентина не было ответа. Была только хроническая неспособность жить, несовместимость с окружающим миром, нутряная, глубинная невозможность столкновения с повседневностью своих мыслей.

Прислонившись к дверному косяку, Валентин потирает нос кончиком пальца. В десятитысячный, наверно, раз ему хочется проникнуть под мамину черепную коробку, чтобы понять, о чём она молчит. У Валентина-то нет депрессии. Он любит жизнь. Отчаянно. Хоть и чувствует в глубине души, что никогда не жил на всю катушку. А теперь, когда к ним катятся взрывы, ему уже не успеть, потому что он останется здесь, с ней, до самого конца. Не сможет иначе. Это закономерный конец их истории – ее, решившейся дать жизнь ничьему ребенку, и его, никогда не имевшего никого, кроме нее, на всём белом свете. Он не скажет ей о взрывах. Защитит ее самого до конца от этой слишком жестокой действительности, которую она больше не хочет знать. И они покинут ее вместе, в едином последнем вдохе. Такую перспективу он себе рисует.

Валентин встряхнулся. Он идет в гостиную и опускается на диван. Он вымотан. Ему не уснуть. Мигалка скорой помощи ненадолго освещает царящий в комнате хаос и удаляется. Валентин собирался вчера вечером навести порядок. Сил не хватило. Да и зачем?

Он просматривает новостные сайты на экране смартфона. Новая Зеландия целиком в серой зоне, как называют журналисты часть мира, уже разрушенную взрывами. Под каждой статьей сотни комментариев. А спутники? – спрашивают пользователи. Почему нельзя получить спутниковые снимки затронутой зоны? Связь потеряна, отвечают журналисты, завуалированно давая понять, что взрывы затрагивают не только поверхность земли, что они происходят и много выше. Откуда они взялись? Любимая гипотеза в сетях – вторжение инопланетян. Впрочем, что еще это может быть? У взрывов нет никакого видимого источника, что предполагает неизвестную науке технологию, и они поражают упорядоченно, методично, не оставляя места случайности.

Тысячи людей пытаются укрыться в противоатомных бомбоубежищах. Во Франции их немного – под Елисейским дворцом, под Домом Радио… – но гораздо больше в Швейцарии, и эту маленькую страну уже берут штурмом толпы беженцев. Надо сказать, что свидетельства тех, кто приближается к стене взрывов – волею обстоятельств они не могут бежать или поддаются самоубийственным порывам, – ошеломляют.

Валентин запускает видео в прямом эфире. Со вчерашнего дня миллионы людей выкладывают их в сеть, чтобы поделиться своими страхами, молитвами, техникой выживания – или смертью. Эти последние видео и ищет Валентин. Они завораживают его. Вибрации пола, передающиеся руке, отчего дрожит изображение, облако пыли, предшествующее оглушительной волне, крики – и резкий, мгновенный обрыв передачи, чернота, ничего, никого.

Как раз начинается видео такого плана.

На вершине холма стоят двое, парень и девушка. Им не больше двадцати пяти лет, оба в слезах. Внизу виднеется море – наверняка это какой-то остров недалеко от Новой Зеландии, если скорость продвижения двух стен взрывов постоянна. Девушка держит телефон, направляет объектив к горизонту, где вода как будто превращается в радужный пар, поднимающийся клубами в ярких лучах солнца. Видны предвестники взрывов – гигантские волны. Двое вновь появляются в кадре. Они целуются. Говорят по-английски, хотя большая часть слов неразличима в вое ветра. Надо читать по губам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Ю. Яхниной. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Это судный день! Я молюсь за всех нас! (англ.)

Вернуться