Татьяна Герингас
Свет в окне

© Т. Герингас, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

В поисках счастья

Последние слёзы
О горе былом
И первые грёзы
О счастье ином.

Аполлон Майков

…В комнате, подёрнутой послеполуденным тусклым светом всё остановилось: время, воздух, пыль на луче солнца, который едва проглядывал из-за гардины, и так и остался лежать на начатом бутерброде. Взгляд её, устремлённый в никуда, тоже остановился. Вот уже полдня минуло с тех пор, как она сама, без посторонней помощи встала с постели, подошла к креслу, медленно повернулась и села в него. И всё это проделала, как будто во сне, бессознательно, интуитивно, предчувствуя, или уже зная, что это конец. Зловещая тишина и оцепенение предвещали разрешение загадки. Сейчас только она, она одна прикоснётся к тайне завершения жизненного круга. Маша с няней стоят напротив, затаив дыхание, едва различая её облик. Что будет? Она тоже не дышит; но нет – дышит, только безмолвно, наверное, ловя и отсчитывая последние дыхания. Лежать? Болеть? Нет, нет. Это не для неё. Она любила жизнь, любила жить, действовать, двигаться. И сейчас, в свой последний час, она подсознательно остаётся в «живой позе». Две женщины наблюдают, застыв в мёртвом, гнетущем ожидании: изменится ли что-нибудь? Проходит часа два и в комнате становится совсем темно. Но они всё видят, всё чувствуют. Маша вдруг подходит к ней и гладит её по волосам. Спрашивает: «Мам! Ты как?». Никакой реакции. Как немой ответ: «Сколько времени мы ещё пробудем в этом оцепенении?»…

…В больнице Маша приотворила дверь и на цыпочках вошла в тихую палату, в которой лежала ещё одна пациентка, старенькая и худенькая. Она уставилась на вошедших злющими глазами, как бы спрашивая: «Ну, чего пришли? Что вам здесь надо? Смотреть на нас, умирающих? Ничего-то вы не знаете и не понимаете! Воображаете, небось, что это только с другими случается, а с вами этого никогда не произойдёт? Ничего, ничего, голубчики! И с вами это случится! И, может быть, скорее, чем вы думаете! И нечего проявлять к нам жалость, твари вы лицемерные!»

Маша задумалась: а ведь и действительно, всё может произойти в любую минуту, но ей и в голову не приходило умирать!? Именно сейчас, в этот страшный час в душе её поднималась волна надежды от ближайшей развязки и освобождения. Маша спрашивала себя: что это? Эгоизм? Жестокость? Безразличие? Она не находила ответа, но и угрызения совести не испытывала. Маша подошла к изголовью и наклонилась; но мать свою дочь не узнала, и в этом не было для Маши ничего удивительного и неожиданного: Маша попыталась заговорить с ней; в ответ мама залопотала что-то невнятное. Маша положила ей руку на лоб…

…Маша вернулась в пустой дом. Не спалось. Часов в пять, уткнувшись в подушку, <провалилась>, наконец, в тяжёлом сне.

…В шесть утра зазвонил телефон: «…Не страдала, а, как будто, перешла из одного состояния в другое. Не мучилась» Маша машинально водит карандашом по столу, она давно приготовилась к этому, и ловит себя на том, что в ней нет тяжести горя, а что-то вроде апатии и безразличия.

…Опять звонит врач, спрашивает, не хочет ли Маша проститься с мамой; морг открыт с 8-ми и до 12-ти. Нет, она не хочет видеть обезжизненное тело в белой рубашке и белых носках. Она всегда боялась мертвецов: все кошмары детства крутились вокруг них: то соседская девочка умерла, то племянник попал под машину…

…Маше казалось, что этот бесконечно длинный день не кончится никогда. Но, вдруг она собралась с духом, оглянула себя в зеркале, поправила волосы, потом подошла к двери маминой квартиры (мама жила в одном доме вместе с ней) и приоткрыла её. Маша остановилась, прислушиваясь к тишине, не похожей на ту, которая сопровождает живых людей, во время сна или чтения. Нет, это была другая тишина, мёртвая и бездушная, пугающая и отвергающая. Маша постояла, прислушиваясь к ней, и осторожно вошла в комнату. Остановилась посредине, повела взглядом вокруг себя, посмотрела на потолок. Тяжесть в голове сменилась болью; ничего не приходило на ум. Маша побродила по квартире, прикасаясь к вещам, лежащим на поверхности, книгам, фотографиям. Потом легла на диван, на мамин диван, обняла подушку, ощущая запах её, ещё живой, и так лежала она, в оцепенении остановившегося времени…

…Маша не знала, как долго она пробыла в этом состоянии. Где-то будильник тупо и размеренно отсчитывал такт за тактом уходящие секунды. Маша взглянула на дверь, представила маму, которая вот-вот войдёт, медленно подойдёт к своему любимому креслу и «плюхнется» в него со вздохом: «Ох, и тяжёлая же я стала!».

…Маша подошла к комоду, на котором стояли фотографии в старых, потёртых рамках. Взгляд её остановился на одной из них. На фотографии – две женщины: одна – молодая, красивая, лет тридцати, бабушка Маши, а рядом, стоящая на стуле, шестилетняя девочка в клетчатом платьице – Нина – мама Маши. У неё прекрасное волевое лицо и белый бант в русых волосах. Уже видно, что её ничто не сломит: ни голод, ни холод, ни житейские невзгоды. «Но что я знаю о ней? Об её детстве? О чувствах и восторгах, радостях и разочарованиях?» Маша вглядывалась в серьёзное лицо девочки и ей хотелось проникнуть в глубину её сознания, её души. По отрывочным воспоминаниям и рассказам родни (от бабушки с мамой ничего нельзя было добиться; казалось, что им ни о чём не хотелось вспоминать), Маше хотелось воссоздать в своём воображении приблизительную картину маминого детства; и она начала «сочинять»…

Будучи незаурядно красивой девочкой, она родилась, чтобы стать принцессой. Принцессой? Рождённой в бедности, голоде и несправедливости? И нет никого, кто протянет тебе руку и уведёт за собой в сказку. Нет никого, кто пожалеет тебя и утешит в твоём детском горе. Есть мама. Только она одна с её беззаветной любовью. Это всё, что у неё есть; и это не мало! Мама работает в каком-то учреждении, не покладая рук: её, грамотную и образованную, хоть и ценят, но надбавки к зарплате не дают. Итак, она крутится из последних сил, чтобы заработать на жизнь, для своей «самой любимой и единственной», а ночью, утомлённая за день, ложится голодной в холодную постель.

Отца нет. Был, да спился; умер, растянувшись на льду в прямом шпагате…

…Шесть Нининых тёток живут обособленно, устроенно, сытно. Девочка часто играет со своими двоюродными сёстрами и братьями; иногда приходит к ним во время обеда. Но никто не пригласит её к столу и не угостит редким лакомством.

Нина растёт, учится в школе, дружит с подружками, пока ей не исполняется 14 лет. Тут объявляется ещё одна тётушка, которая замужем за тенором Мариинского театра спокойно жила в Петербурге, вдруг ей захотелось навестить свою родню в провинции. Две девочки – Машина мама и её двоюродная сестра, особенно приглянулись ей. Не рассуждая долго, она забирает их с собой в столицу, на каникулы. Для девочек появление тётушки было схожим с появлением доброй волшебницы, а поездка в Питер могла сравниться только с путешествием Алисы в страну Чудес.

И вот девочки попали в сказку! Тётушка жила в огромной квартире на берегу Невы. Обставленная старинной мебелью, витринами, заполненными тончайшим китайским фарфором, люстры и паркетные полы – произвели на девочек впечатление замка, в котором им ничего не оставалось, как почувствовать себя принцессами. Тётушка сразу принялась приобщать своих племянниц к красоте, музыке, культуре; они посетили оперу, балет, Русский музей, и, если время позволяло, повторяли свои «походы» снова и снова. Нина (Машина мама) была заворожена. Машу всегда поражала мамина любовь к опере на протяжении всей её жизни: с самого раннего детства Маша помнит мамино «мурлыканье» на кухне или, сидя в кресле, во время шитья.

И, даже в последние минуты жизни она не вспоминает ни о ком и ни о чём другом, как о концертах и театрах, в которых она, как-будто бы, только-что побывала!

Маша вглядывалась в лица близких, давно ушедших из жизни людей, и в голове возникал вопрос: «Для чего рождается человек? Наверное, для того, чтобы быть счастливым. А, может быть, для горя и страдания? Так или иначе, рождается для того, чтобы жить».

Была ли мама счастлива? Маша никогда не задавала себе этот вопрос, но, почему-то именно сейчас ей впервые захотелось узнать об этом. А раньше? Разве когда-нибудь интересовали её мамины состояния, настроения? Её внутренняя жизнь? Проблемы? Чувства? Обиды? Нет! Никогда не интересовали.

Все люди на земле эгоистичны, и особенно, дети: они заняты только собой: им бы вот-вот справиться со своими насущными проблемами, которых не исчерпать. А родители – это родители. У них проблем нет, во всяком случае, тех, которые могли бы заинтересовать или взволновать детей. Да родители никогда и ничем с детьми и не делились, ничего не рассказывали ни о себе, ни о других; от детей же они ожидали подробного отчёта во всём, особенно в том, чем дети занимаются в их отсутствии: об их подружках, разговорах, встречах с мальчиками. «Мальчики? А это ещё что такое? Никаких мальчиков! Если подойдёт, прикоснётся, да ещё и поцелует – сразу пощёчину!»

Маша погрузилась в воспоминания: они не были ей приятны. Маша ненавидела школу, но надо было ходить туда и она ходила. Там всё было не по ней: и учителя, и соученики; и те, и другие ненавидели классическую музыку, что уже с раннего детства стало Машиной профессией. «Подумайте, неженка, музыкантша! Она, видите ли, не задирает ноги на спорте! И не подтягивается на кольцах – ей надо поберечь её музыкальные ручки! А если кто-нибудь будет приставать к ней или толкнёт в спину, то она не может дать сдачи, а только спрячется в угол и будет трястись от страха? Тьфу, противно!»

Итак, в школе царил хоррор. А дома? И дома он продолжался – правда, в другой форме. Каждый раз к нему надо было подстраиваться и перестраиваться. Дома всё было подчинено маминым переменчивым настроениям. Начиналось с вопросов об истёкшем дне в повышенных тонах. Маша не хотела отвечать, боясь разозлить маму. Но чем? Маше казалось, что к ней придираются, находя несуществующие причины. Мама часто была в плохом настроении. Почему? Маша задавала себе вопрос: такая красивая, весёлая (на людях), она нравилась всем без исключения; но почему она срывалась на нас? Любой ответ подвергался критике и издёвкам; неужели ей было приятно смотреть на искажённые несправедливостью лица своих дочерей? (у Маши была сестра на 2 года младше неё). Маша качала головой, не находя ответа.

В те далёкие времена многое, очень многое не соответствовало сегодняшним представлениям о жизни в семье, о воспитании, об отношениях родителей с детьми и наоборот. Во многих семьях царила атмосфера подчинения детей родителям; непослушания и возражения не допускались, вплоть до жёсткого наказания. Во многих семьях детей били. В Машином случае, девочек лишали обещанного: нет, не лакомства, а похода в кино или прогулки с подружками, или обещанного платья, которое не будет сшито или куплено и т. д.

…За несколько лет до начала войны Машина бабушка (мамина мама) неожиданно получает хорошую должность в известном музыкальном Архиве, который находится тут же, в этом маленьком провинциальном городке. Она часто приводит туда свою дочку. Каждую свободную минуту молоденькая девушка проводит там: с любопытством смотрит на приходящих и заезжающих гостей: в основном это известные и менее известные композиторы и музыканты. Они часами беседуют с работниками Архива, долго пьют чай, потом подходят к роялю, играют, поют; дом наполняется непрекращающейся музыкой.

Однажды из столицы приезжает довольно симпатичный пианист, аспирант консерватории. Его, после окончания учёбы, направили на практику, покопаться в архиве. Он тоже часто садится за инструмент и играет. Много играет. Прекрасно играет. А молоденькая девушка, спрятавшись за занавеской, завороженная, затаив дыхание, слушает, смотрит, наблюдает, влюбляется. Пианист замечает её и просит подойти поближе; он поражён её красотой; спрашивает, любит ли она музыку. Да! Да! Очень, и ей бы так хотелось немножко поучиться!

Пианист предлагает позаниматься с ней в свободное время. И вот они вместе сидят у рояля: он играет, она слушает. Они разговаривают, прикасаясь друг к другу. Он гораздо старше её, но что ей до этого? Он – её герой, её кумир, творящий волшебство. Они встречаются только в архиве; он играет, а она восхищается им. И вот бы всю жизнь так!..

…Скандирующий голос Левитана разверз вселенную: «Сегодня, 22-го июня, 1941 года, фашистские войска…»

Война!

Народ на улицах стоит в оцепенении, устремив взоры на рупоры, развешанные на столбах. Работники Архива – в панике: что делать? Закрывать Архив? А что же с нами?

Девушка и пианист, как всегда у инструмента. Но и до них доносится известие, оповещающее о беде, обрушившейся на Мир на долгие годы. Вдруг, пианист поворачивается к девушке, берёт её руку и шепчет поспешно: «Побежали в ЗАГС? А? Жениться! Хочешь быть моей женой?» И они бегут оформлять своё счастье в этот трагический день всего человечества… Но что Маша знает об этом? Да ничего. Просто фантазирует. По рассказам родни узнаёт, что в тот же день папа уходит на фронт радистом-добровольцем, а мама, вместе с другими девушками, поступает на минный завод. По отрывочным маминым рассказам, Маша знает, что мама с подружками занимались непосильной, мужской работой: они действительно поднимали мины, подносили и загружали их в транспорт. Но работа её там продолжалась недолго; спустя некоторое время маму с бабушкой эвакуируют в Татарию, где они переживают тяжёлое время: голод, холод, болезни. Жизнь в эвакуации становится невыносимой: денег нет, есть нечего, и молодая девушка принимает решение работать в санитарном поезде.

Мама часто рассказывала об ужасах, с которыми ей пришлось столкнуться: она повидала не мало крови и смертей…

По истечение двух лет папа получает ранение ноги, и его, раненного, привозят домой. К этому моменту его молодая жена и тёща возвращаются из эвакуации, и они начинают жить в маленькой комнатушке в доме одной из бабушкиных сестёр. А через некоторое время на свет появляется Маша…

…Она остановила взгляд на фотографии, которую знает с детства, потому, что на ней тоже изображена мама с дочкой, но теперь это сама Маша, на руках у своей мамы. На старом, серо-жёлтом потёртом фото – измождённая молодая женщина с новорожденным ребёнком на коленях. В глазах женщины невыразимый страх и скорбь. Руки, повисшие вдоль истощённого тела, встретились на платьице здоровенькой, с удивлённо открытыми глазками-пуговками и пухлыми щёчками, девочки. Всё выражает полное несоответствие с привычно – банальным представлением лучезарно – безоблачного материнского, да и любого другого человеческого счастья.

Маша поймала себя на мысли: «Появлении ребёнка на свет – счастье ли это? Осуществление ли мечты? Кульминация высшего человеческого назначения? Венец любви?» Маша вглядывалась во впалые глаза болезненно-худого маминого лица и не прекращала спрашивать себя, её: «Счастье ли это? А что, если – нет?»

Молодая девушка, только что пришедшая с фронта, не успев отдышаться и осмотреться – война ещё не окончена, и она, по собственной воле или нет, ждёт ребёнка. «Война украла у меня молодость», сетовала она на протяжении всей своей жизни. Эта ужасающая правда искалечила жизнь не одному поколению. Так почему же сразу рожать, в неизвестность и нищету? Ей только 22 года, в ней всё: молодость, красота! А главное: так хочется начать жить, дышать, стряхнуть с себя тяготы страшной войны, участвовать в возрождении новой жизни, восполнить то, что потеряно… И, как бы ей хотелось танцевать и очаровывать! Но нет: она ждёт ребёнка…

Маша пыталась провести нить от не осуществлённых маминых желаний и надежд до состояния внутреннего конфликта, руководившего в последствии всеми узловыми жизненными ситуациями, который и вызвал у неё протест, как форму поведения и реакции на окружающую действительность.

Так или иначе, сама жизнь подсказывала и показывала пути выхода из гнетущей темноты войны и после неё: выжить, во что бы то не стало – выжить!

…Папа вскоре получил хорошую работу пианиста в достойном учреждении, в столице; он вынужден был уезжать туда каждое утро и к вечеру возвращаться в тот городок, в ту «лачугу», где началась их до- и послевоенная жизнь. Мама занималась новорожденной, бабушка помогала, чем могла: в доме не было воды, и несколько раз в день нужно было с вёдрами ходить к колодцу, находящемуся в конце улицы. Двум женщинам приходилось очень тяжело, тем более, что и в стране, и в каждом доме, практически, ничего не было налажено. Но, вдруг, через год и восемь месяцев у Маши рождается сестра!

Тяготы послевоенной жизни, появление на свет двух детей полностью выкинули предвоенную романтику из жизни молодожёнов. Началась настоящая борьба за существование, которая продлилась довольно долго…

…Маша задумалась: что помнит она из той далёкой жизни? Помнит, что семья переехала в столицу и поселилась у другой маминой тётки, великодушно предоставившей всей честной компании своё жильё. Маша помнит тесноту (девочки спали за ширмой на раскладушках), постоянный беспорядок, суматоху при готовки обеда – накормить семью из 5-ти человек, было не просто. Бабушка занималась хозяйством и при этом работала в каком-то научном учреждении, в которое её взяли после войны, как ценного работника; и расположено оно было, к счастью, на той же улице. А мама? Да, она тоже была здесь, но её как-будто, и не было: маме не хотелось быть привязанной к дому, к семье; она хваталась за любую возможность «упорхнуть», исчезнуть, уйти с подружками в театр или в кино. У неё не было любовников, но ей, любым способом хотелось наверстать время, потерянное и упущенное во время войны…

…Маша помнит хорошо, что она целиком была сфокусирована на маме, именно потому, что она была неуловима.

Папа, оказавшись в окружении четырёх дам, чувствовал себя побеждённым и не сопротивлялся; казалось, он не замечал маминого отсутствия и был рад остаться одним наедине с собой. Детей и бабушки он как будто не замечал. О девочках своих он отзывался довольно пренебрежительно: «Дети – не мой жанр».

Теперь он уходил на работу к десяти утра, в три часа возвращался, почти всегда с маленькими свёрточками и пакетиками, в которых были завёрнуты вкусные вкусности, купленные им в ресторане по пути с работы. Придя домой он, ни с кем не разговаривая, тщательно помыв руки с мылом, приступал к священному ритуалу разворачивания свёртков и кулёчков. Маша наблюдала эту, изо дня на день, повторяющуюся процедуру, и, как всегда, подходила ближе к столу, в надежде получить кусочек какого-нибудь лакомства. Но папа одёргивал её: «Отойди немедленно от стола!» Он часто сетовал: «Ну, что из вас получится? Да ничего! Девчонки… Вот, если бы был мальчик!»

Маша, как побитая собака, отходила от стола и ждала котлеты с пережаренной картошкой, которую бабушка поставит через полчаса на стол.

Но папа не всегда был суров: когда его посещало вдохновение, он подходил к инструменту, играл Шопена, Скрябина, Рахманинова, не замечая никого вокруг. Маша стояла поодаль, забыв об обидах и о вкусном паштете из ресторана.

Мама, хоть и способный и музыкальный человек, не была профессионалом, и папино общение с ней повисало на уровне знакомых, тысячу раз перепетых мелодий. Маму это задевало – она знала, что никогда не будет принятой папой всерьёз.

Благодаря тётушке, будучи молоденькой девушкой, Нина проводила много времени в театре – на спектаклях и в администрации за тётушкиным столом. Когда Маше исполнилось 10 лет, мама, по рекомендации тётушки, проработавшей там много лет, поступила на работу в администрацию оперного театра. Казалось, она обрела, наконец, счастье и заветная мечта её сбылась.

Со временем она получила повышение, став главным администратором театральных касс: она наслаждалась своей властью, особенно тогда, когда большие знаменитости приходили к ней с просьбами получить билеты на свои собственные спектакли или на спектакли заезжих артистов. Её красота и шарм располагали к ней людей; на работе её любили и уважали; многие называли её Ниночкой, некоторые – Нинулей (хотя, больше всего ей нравилось имя Нинон, которым её прозвал один бас из театрального хора).

Итак, мама была счастлива, распространяя вокруг себя гармонию и хорошее, ровное настроение. Её обожали, и она наслаждалась этим. Работа стала её убежищем от той действительности, которую не принимало всё её существо; придя домой, она спускалась с небес на землю; всё было не по ней, всё её раздражало. Её не узнавали дома; она становилась похожей на строгого начальника и командира, а все домочадцы превращались в подчинённых. Наверное, ей казалось, что она является администратором всего мира. Маша тоже не могла узнать её. И если кто в семье и осмеливался «пикнуть», мама обрывала его на полуслове, не допуская возражений. Началась эра испытания характеров, терпения, послушания, непослушания, споров, ссор и редких примирений. Болезненная и нервозная обстановка в доме накалялась с каждым днём, выражаясь в постоянных поучениях, подозрениях, недоверии, с последующей за этим руганью.

Маша не была дипломатична, почти всегда чувствовала себя спровоцированной на грубость, встревала в споры, борясь за справедливость. А потом плакала, чувствуя себя обиженной. Какая причина служила постоянным взрывам и спорам? Маша вспоминает, что причин было несметное количество: недоверию и критике подвергалось всё: дочки ведут себя неправильно, мало занимаются, и поэтому им не разрешено делать то-то и то-то. «Но, ты же обещала?!», – ныла Маша, плача. – Почему нельзя? Почему?». «Потому, – был ответ. – Нет и всё!». «Но, почему? Почему? Ведь ты же обещала!» – повторяла Маша снова и снова. «Мало ли, что? Обещала, да расхотела! Не хочу, и всё! И, вообще: что хочу, то и ворочу!», – ответ, который Маша слышала на протяжении всей жизни…

…Только позже, спустя много лет, в эмиграции, когда родители поселились в Машином доме, ситуация изменилась. Ей припомнилось, как, не прошло и двух дней, как мама решила напомнить Маше, уже тоже не молодой женщине, в каком-то контексте, что она, как и раньше, остаётся в семье генералом и дирижёром. Маша удивилась:

«Как интересно: мы прожили много лет вдали друг от друга, а для мамы, как будто ничего не изменилось – она по прежнему чувствует себя мамой маленьких девочек!?»

Вдруг Маша поворачивается к маме и говорит: «Генералом? А тебя в нашей армии никто генералом не назначал! Дирижёром? Нет, наш оркестр тебя тоже не выбирал!».

Мама, оправившись от шока (ох, она была не из слабых!), вдруг произнесла:

«Но я – твоя мать, и так будет всегда!»

«Нет, – произносит Маша. – Я теперь твоя мать! Ты нуждаешься в моей помощи и поддержке; и по закону природы – сильнейший помогает слабому».

Маша знала, что подобный разговор тогда, в детстве и юности кончился бы полным крахом и с последующими наказаниями. Но, мама, раскрасневшись, и не находя слов в ответ на дерзость Маши, схватилась за сердце, и быстрым шагом удалилась в свою половину. Вечером зазвонил телефон – на проводе папа. «Ты, что себе позволяешь? Как ты смела так разговаривать с мамой? Она в истерике! Я не знаю, как её успокоить!»

«Ничего», – отвечает Маша, – не волнуйся, это долго не продлится». Маша почему-то, была уверена в том, что мама быстро оправится. И, действительно, на следующее утро позвонила сама мама, и спросила ангельским голосом, который Маша помнила с раннего детства, когда мама обращалась к посторонним людям: «Машенька, дорогая(!?), у нас дома нет хлеба. Может, мы можем вместе съездить в магазин?» С этого момента отношения между мамой и Машей кардинально изменились. Маша торжествовала: она больше не подходила к телефону с дрожащими руками, и между двумя женщинами установились – хотя бы внешне – спокойные, уравновешенные отношения. Но не надолго: уже скоро родители внутренне оттолкнули Машу от себя, не «простив» ей ни её жизненного устройства, ни профессионального успеха…

…Маша опять окунулась в далёкое прошлое, в период, маминой работы. Маша не узнавала её. А, может быть, она вдруг начала взрослеть и увидела и услышала то, чего не замечала раньше? Она почувствовала, что мама видит и оценивает своё окружение, и, особенно, своих дочерей, как возможную мишень для своих придирок, для утверждения себя в своей правоте, не оставляя никакого шанса приблизиться к себе. Часто, почти каждый день, схватки доходили до драматических размеров; эмоции накоплялись, словесные потоки выхлёстывались друг на друга, не заботясь о логике высказываний и о достоинстве каждой из сторон.

Сегодня Маша вспоминает о том, как она была абсолютно уверена, что сей «Horror» происходил в каждой семье на всей земле. «Моё слово – закон! Слышите? Я – мать!»

Но нет! Всё не так просто. Нина не была однозначной персоной: ей ничего не стоило в один миг преобразиться в гостеприимную хозяйку, любящую жену и примерную мать, подкупить всё окружение своим обаянием и красотой. О, да, она была красива и очаровательна, она знала, что никто и никогда не будет допущен за кулисы этого неправдоподобно безобразного семейного спектакля.

Лицемерие, ложь и перекручивание действительности стали характерными особенностями и двигателями всей последующей семейной жизни, практически, до самого конца, маминого конца. Маша, с ужасом и отвращением припомнила сценку за столом, произошедшую вот-вот только недавно, два года до её смерти. Маша пригласила её на чай – она делала это довольно часто. Вдруг без всякого повода разразилась беседа ни о чём, с поддёвками и колкостями, провокациями и обидами. Маша отдавала себе отчёт в том, что сама она была крайне неприятна, колка и несправедлива: одна провокация тянула за собой другую. Ситуация накалялась, но тона никто не повышал. Вдруг мама повернулась к Маше и со светлым спокойствием произнесла:

«Как я жалею, что не сделала с тобой аборта!»

Вот это да! Ну и заявка! Муж Маши, сидевший за столом, схватился за сердце; щёки его пылали. А мама, как ни в чём не бывало, поворачивается к нему и сетует, мягко и заботливо: «Что-то щёчки твои так раскраснелись?»…

…Срыв, а одновременно и разгадка маминых настроений, произошли в то время, когда папа, в очередной раз вернулся из длительных гастролей по Волге, в качестве аккомпаниатора певцам и певицам. Как и всегда, мама готовилась к папиному приезду: они вместе с бабушкой творили на кухне что-то вкусное, в комнате накрывался стол, и, голодные девочки, придя из школы, не могли дождаться, когда мама с папой приедут с вокзала и все начнут трапезу, переходящую в папины рассказы о поездке. Рассказывать он умел, мама с восхищением ловила каждое его слово, девочки, хоть и слушали, но, ещё с большим удовольствием, уплетали за обе щеки кушанья, которые бабушка приносила с кухни, не успевая присесть ни на минуту.

А мама командовала: «Мама, а ну-ка, принеси это! Унеси то!»

Прошло месяца два, и, казалось, ничто не нарушало нормального течения жизни, как вдруг, словно гром и молния разразились над мирной станицей. Мама стала бегать из одного угла в другой, размахивать руками, плакать. Папа же следовал за ней, повторяя:

«Нинушка, не плачь! Я прошу тебя!» – он не выносил женских слёз. Мама кричала, повторяя какие-то непонятные слова и выражения, и, видно было, что не хотела прощать папе. Девочки, с расширенными глазами и открытыми ртами, переводили взгляд с одного на другого, и Маша отмечала про себя: ну вот теперь и папе досталось…

Позже, когда родители эмигрировали, и когда папы уже не стало, мама вдруг поведала Маше ту самую тайну, которую носила в себе всю жизнь. Причиной её тогдашнего взрыва было письмо, обнаруженное ею в почтовом ящике, адресованное папе. Мама, не долго думая, открыла его и прочитала. В довольно пошлом письме стояло ординарное объяснение папе в любви, а так же воспоминания об их совместных гастролях (она была певицей) на корабле. Всё это дела давно минувших дней, но у мамы слёзы в глазах и дрожь в руках, она оскорблена по сей день! Время её не излечило. Рассказывая об этом, она впилась в руку Маши, и не выпускала её, одновременно опираясь о неё. Она страдала. Маша думала: «Неужели эта давнишняя, и для многих в наше время, наивная история, смогла погубить её жизнь? Сломать её доверие к папе? И при этом, она перед всеми – перед родственниками, коллегами, детьми, играла роль любящей жены: улыбалась, кокетничала, и… страдала! Возможно, что это происшествие ударило рикошетом по всем её чувствам: и, прежде всего, по психике: этим объяснялись её частые смены настроений, доходящие до бесконтрольного повышения тона, до издёвок и насмешек по отношению ко всем домочадцам – к своей маме, к детям». Маша была слишком маленькая, или недостаточно взрослая, чтобы уметь взвесить, кто прав и кто виноват… а, может, никто не виноват и никто не прав?.

…Маша перевела взгляд на телефон – сестре-то она забыла сообщить…

…Как бы то ни было, с самого раннего детства, Маша была одержима мамой, которая составляла для неё весь мир. Когда мама была в хорошем настроении, ей не было равных ни в чём: она рассказывала смешные истории, пела, смеялась и вызывала восхищение у всех, кому посчастливилось быть при этом. Мама дарила чувство, что эта сказка будет длиться вечно. Но нет: настроения менялись очень быстро; Маша попадалась на удочку и быстро забывала об обидах и несправедливостях, произошедших вчера, и непременно последующих завтра. Ей так бы хотелось понравиться маме и приблизиться к ней, поделиться своими тайнами и отчаяниями, но, странно, она почти всегда была высмеяна. Маша не понимала и задавала себе один и тот же вопрос: «Почему? Что я сделала дурного или преступного? Нагрубила! Но ведь, она довела меня!» А, может быть, маме нравилось обиженно-искажённое лицо своей дочери? Какая в этом радость? Может быть – месть? Но за что?

Маша взрослела, и в ней постепенно поднималась волна протеста и отчуждения; она становилась колкой и неприятной. Она замыкалась и отчуждалась: самый любимый человек – мама – отверг её. А, может быть и нет? Может быть, это ощущение только её одной? Может быть, мама и не поняла бы претензий, предъявляемых ей дочерью? Ведь она – Мать, мама, и притом, замечательная мама! Всё делает правильно: образовывает, кормит, одевает. А они – дети – неблагодарные свиньи. Маша вспоминала, как папа, в момент очередного скандала, неоднократно повторял: «Вы должны быть благодарны за жизнь, которую мы вам подарили». Да, конечно. Это так. И при этом ещё вечное: «Должны, обязаны, виноваты».

Причин для придирок находилось неисчислимое количество: критике и насмешке подверглось всё, что детям было отрадно и приятно. Маша вспомнила, как однажды молодой человек проводил её домой и на прощание поцеловал в щёку. Придя домой, она тут же рассказала об этом маме; но услышала в ответ: «Как ты могла это позволить? И кому? Неизвестно, кому!». «Известно! Это Миша! Он такой симпатичный! Он мне нравится! И я ему тоже!». «Что-о-о-о? Какой ещё Миша? Симпатичный? Все они «симпатичные»! А ты ведёшь себя, как шлюха! Конечно, он больше не будет уважать тебя, и ты не смей подходить к нему! Слышишь, что я тебе сказала? Не смей!». Маше показалось, что она получила оплеуху, и, сгорбившись, повернулась и медленно пошла на кухню думать о том, что же произойдёт между ней и Мишей, завтра, и как могла она так обесчестить себя в его глазах.

В моменты подобных вспышек, сестра, сидя в кресле с книжкой в руках, читала или делала вид, что читает, а сама, наверное, наматывала себе на ус: училась, никогда не попадать в подобные ситуации, и никогда ни с кем и ничем не делиться – эту свою философию и норму поведения ей удалось провести на протяжении всей своей жизни… С этого момента Маша обдумала тактику, близкую к сестриной: она затаилась, перестала откровенничать, и, казалось, в домашнем космосе стало поспокойнее.

При всех противоречиях и нервозности, маме удалось, как любят говорить в народе, «поставить детей на ноги». Мама, да и папа тоже, гордились ими в глубине души.

Маша, окрылённая своими успехами, представила, что момент настал: она повзрослела и никто и ничто не может уязвить её. Но нет: мама, её самое любимое на свете существо, как-будто только искала момента и ситуации, чтобы придраться, задеть, поиздеваться, как-будто наслаждаясь реакцией Маши, уже скрученной в нервной дрожи, с воспалённо-лиловыми щеками…

…Маша вспоминала и думала: «Я ведь не хочу сводить счёты или обвинять! Мне всю жизнь хотелось подойти к ней, притронуться, поговорить!» Но нет, никто и никогдане выслушал её, не подарил ей ни слова, ни ласки, ни любви. Ей припомнилось, что, как-то, возвратившись с курорта, мама клюнула её в щёку сухим поцелуем при встрече, и Маше показалось, что мама устыдилась проявленных ею эмоций на вокзале. Маше хотелось близости, привязанности, доверия и доверчивости! А что хотелось маме? Об этом Маша не имела никакого понятия. Ведь её – Машу – интересовали только её, Машины, проблемы и ущемлённость. А что же было с мамой? Была ли она счастлива? И, может быть, её настрой был направлен не против детей и всего окружения, а являлся реакцией (и уже привычной) на неудовлетворённость собственной жизнью? Утверждать, что мама не любила своих детей – невозможно и несправедливо. Конечно, она любила своих дочерей, любила своей любовью, которая не была понята или была не так понята.

Маша любила маму, как ей казалось, беззаветно и глубоко, но безответно. Чего же она ожидала? Всего того набора, с высочайшим мастерством выходящего из под пера великих мастеров – сочинителей, коих Маша читала и перечитывала с самого детства, была заворожена лживым миром чувств, красоты и поклонения. Она поняла, что не хочет быть в плену чужих эмоций, чужого опыта и отказалась от, типичного для всего её окружения, увлечения любой литературой. Её тянуло углубиться и разобраться в собственном нутре: проникнуть в свой мир чувств, выявить своё отношение к жизни, к людям – задача нелёгкая… Но, в последствии, как ей казалось, ей это удалось…

Как бы то ни было, бесконечные брожения дум и рассуждений не приводят ни к чему. Загадка остаётся загадкой, а разгадки нет. А жизнь? Суета, да и только. И, если бы человеку суждено было бы знать это ещё до своего появления на свет, он бы отмежевался от всего, что ему предстояло пережить и перестрадать, и он взял бы с собой лишь то, что не разверзало и не ранило душу его, а наполняло бы жизнь его нескончаемой радостью и восторгом; и хоровод ангелов кружился бы над ним, зазывая его своим опьяняющим пением в, неизведанную, утопическую обитель…

Но, куда это я? Неужели – в рай? А где он? За чертой жизни? Да это же сама смерть! Мы – в тисках! Наша партия проиграна; свою чашу скорби мы выпьем до дна.

…А перед глазами возникает вечно повторяющаяся сцена: Маша заплакала – горько, громко; её обидели. А, может быть, не хотели обидеть? Или, наоборот – хотели?

Но никто не бросился ей на помощь. Она спряталась в своём углу, утирая слёзы и сопли, надеясь, что кто-нибудь поднимется со своего места, подойдёт и утешит её. Но нет!

Нет никого! Тебя оттолкнули, приговорили к одиночеству. Плач! Проси о помощи! Рыдай, чтобы обратить на себя внимание! Чьё внимание? Кому ты нужна? Ведь ты – мишень! Вещь! Игрушка, вызывающая желание поиграться или поиздеваться! Вдруг догадка стрелой пронизала всё её сознание: «Ведь мама счастлива! Да, да! Я только что увидела радость в её глазах и всё поняла! Она систематически и расчётливо создавала весь сценарий от начала до конца, ничего не опустив! Как рафинировано! Какой талант и интуиция! Страшно! Ничего не понимаю: ведь ты – единственная моя любовь! Я загипнотизирована тобой! С самого раннего детства ты – моё всё!»

…Маша не помнит, как долго она пребывала в истерике, за которой последовали апатия и отчуждение: отчуждение от всех, от всего и от самоё себя. Маша стояла посреди комнаты, шмыгая носом, глядя в никуда, как, вдруг тёплая, любимая рука, коснулась её руки и потянула к двери: «Пойдём, – индифферентно произнёс любимый голос. – Пойдём в психушку»…

…Маша прислушалась к тишине: отчётливый звук часовой стрелки отбивает секунды. Она машинально пытается подставить подходящую мелодию под стрелочный ритм. Вспоминает, что люди иногда оказываются в курьёзных ситуациях, связанных, например, с похоронами.

Как-то один приятель рассказал ей, что во время похорон его отца, он – сын, и трое его друзей – несли гроб. Вдруг кто-то зашептал в ритме вальса: «раз, два, три; раз, два, три». Все они тихо прыснули от смеха, и гроб чуть не выпал у них из рук.

…Нет, Маше не до смеха. Маша стоит, погружённая в раздумья; вопросы, вопросы, а ответов нет… Обиды, несправедливости, чувство мести, неудовлетворённость – где всё это? Нет ничего; одна жизнь окончилась, другая, хоть и продолжается, идёт своим путём в том же направлении. И не состоялся разговор, и больше нет никаких вопросов и никаких ответов.

А нужны ли они – вопросы? Ответы? А что если нет? А что же тогда осталось?

Любовь? Да, одна любовь! И смерть. Смерть примиряет, шепчет: «Всё хорошо, всё спокойно. Всё пройдёт и никогда не вернётся. Это закон бытия и не надо нарушать его… Тишина… Отдайтесь этой тишине…»

…Маша взглянула на дерево перед окном – оно старое и мудрое. «Сколько ему лет? 100? 200? 300? Было ли оно счастливо когда-нибудь? Счастливо ли сейчас? Пойду спрошу. Ответа нет. Ну и не надо! Меня это уж и не очень-то интересует».

…А где оно, счастье? Ждёт нас за углом? Бежит нам навстречу? Можно ли его увидеть или потрогать руками? Ощутить на цвет и запах?

Маша задумалась; «Не знаю, как вы, мои дорогие, а я – счастлива! Счастлива каждому приходящему дню. Счастлива встречам и столкновениям, разочарованиям и восторгам, падениям и исцелениям. А это и есть – жизнь. А жизнь – это и есть счастье».

Берлин, 2016

Майя

Доктору Новикову Юрию посвящается

Ионас сидел на высокой кровати, свесив ноги, едва достающие до пола; руки его лежали на коленках, он поднимал их поочерёдно к голове, чтобы подправить, падающие на нос, жидкие волосы. На нём была надета простая ситцевая рубаха; она напоминала одежду сумасшедшего дома. «Но нет, не может быть! Не сошёл же я с ума! У меня что-то с памятью, а так я ведь в порядке». Он поднял глаза наверх и тяжёлым взглядом оглядел потолок, по которому двигались тени, проезжающих по улице, машин. «Где я? Что я здесь делаю? И как давно я здесь?» Он медленно повернул голову назад и увидел ещё одну кровать в этой маленькой душной комнате, на которой лежал мужчина, приблизительно того же возраста, что и Ионас; он лежал на спине и неспокойно и прерывисто дышал. «Кто это? Почему он тоже здесь?»

В комнату почти беззвучно вошла медсестра, поправила одеяло на кровати соседа, и подошла к Ионасу: «Ну как? Всё хорошо? Скоро принесут обед. Пора будить его», – произнесла она, показывая на соседа, который лежал с остановившимся на потолке взглядом.

Медсестра произнесла: «Он спит с открытыми глазами».

Ионасу стало не по себе. «Где я? Что я здесь делаю?», – снова и снова мелькало у него в голове.

Дверь отворилась, и вошла ещё одна медсестра с подносом в руках, поставила его на ночной столик, тихонько пожелала приятного аппетита и бесшумно удалилась. Ионас посидел минуту в оцепенении и поморщившись взглянул на содержимое в миске и на тарелке. Голод? Аппетит? Нет, эти чувства не посещали его уже давно. Но он знал, что есть надо – это единственное, что может поддержать его уходящие силы.

Ионас поковырял ложкой нечто жёлтое, лежащее на тарелке, попробовал, поморщился и с трудом стал запихивать в себя содержимое, запивая жидким супом.

Ионас посидел ещё недолго, лёг на подушку, закинув руки за голову. Как и вчера и позавчера он пытался вызвать воспоминания, хотя бы о том, что произошло в последнее время. Что заставило его очутиться «здесь»? И что это, и где это – «здесь»? Он закрыл глаза в уверенности, что приходящий сон опять отведёт его от безответных вопросов. Но, вдруг Ионас открыл глаза: он увидел белую стену, на которой не было ни одной картинки или фотографии. И ему показалось, что стена является огромным экраном (Ионас по профессии режиссёр), и сейчас появятся персонажи и события, которые, наконец, заставят его вспомнить обо всём.

Он прищурился, наклонил голову, пристально вглядываясь в белую пустоту; в пустоту ли? Произнёс, «Ну, что ж? Начнём пожалуй…»

Что же привело его сюда, в больницу, куда, по всей вероятности, не попадают без причины? Ионас пошарил под подушкой, ища носовой платок; он взял его в руку и смял в комочек. Что-то заставило его призадуматься и слегка заволноваться; платок! Ионас провёл платком по лицу и по лбу; он повторил эти движения несколько раз и увидел, да да увидел, склонившуюся над ним, дочь, его любимую Тамару, вытирающую холодный пот с его лба! Он вспомнил, что дочь уже давно не живёт с ними. Она переехала в другую страну, но почему же она оказалась рядом с ним? Значит, произошло нечто, что заставило её оказаться здесь, чтобы помочь и спасти его. От чего? Ионас, то закрывал, то открывал глаза, мучительно перебирая отрывки и обрезки мелькающих снов. «А где Майя? Она всегда была со мной, особенно тогда, когда мне было плохо». Да нет, не в болезнях дело; а гораздо хуже: в моменты его неуспеха, а подчас и полного фиаско его сценических работ. Но сейчас она нужна ему здесь! Где она? И где Тамара? Вдруг, щемящая боль пронизала всё его существо: нет, этого не может быть! Это наваждение, страшный сон!

Ионас схватился за голову, соскочил с кровати, подбежал к окну, размахивая руками, потом к двери, бормоча вслух: «Где она? Где Майя? Я потерял её! Где? Где я её оставил? Бедная девочка! Где ты? Ведь ты всегда была со мной! Почему я здесь? Что я делаю в этой каморке? И без тебя?» Ионас долго не мог угомониться, пока, в изнеможении не повалился на кровать, спрятав голову под подушкой. Неизвестно, сколько времени прошло, как, вдруг страшная реальность резанула его: он вспомнил! Он вспомнил всё! Абсолютно всё – до мельчайших подробностей! Он хочет кричать, бежать, скрыться, исчезнуть, раствориться, только подальше от кошмара, ставшего такой явной действительностью. Майя умерла! Её больше нет на свете! Её больше нет! Дочь приезжала из-за границы, поэтому он, Ионас, лежит «здесь», не зная толком, «где». Майя! Что произошло? Почему её не стало?

…Дверь отворилась, и вошёл доктор (судя по всему); на нём не было белого халата (психологический манёвр – пронеслось у Ионаса в голове). Он подошёл к кровати и с дружелюбной улыбкой протянул Ионасу руку. «Что он хочет от меня? Ответов на вопросы? На интересующие ЕГО вопросы? Да мне совсем не до этого и не до него. Не готов я…» Доктор, как бы не замечая, или не желая замечать раздражительного смятения пациента, медленно, размеренным тоном (интонация остаётся на одной ноте), начинает: «Ммм… добрый день, рано или поздно нам придётся поговорить (вам, а не нам – мелькает в голове у Ионаса). Прошу прощения, что нарушаю Ваш план, прерываю ход Ваших мыслей, короче, мешаю. Я пользуюсь случаем Вашего «пробуждения» и буду рад поставить Вас в известность о последующих действиях, которые будем мы – Вы и я – совместно предпринимать. Вы, наверное, догадались, где Вы? Ровно три недели назад Вас привезли сюда с обширным инфарктом, в беспамятном состоянии. Вы не приходили в себя, находясь в реабилитации. Мы наблюдали за Вами и выжидали момента начать с Вами разговор. Этот момент настал, и вот мы с Вами говорим (пока что говоришь только ты!) Мы назначили Вам программу физической, а так же психической стабилизации; к Вам будет приходить психиатр и помогать Вам распутывать ситуации прошедших дней, целенаправленно устанавливая прежнюю психологическую устойчивость».

Ионас поморщился (Как бы ему не запутаться в своих измышлениях – ведь я-то точно не смогу ему помочь). Из разговоров доктора, Ионас понял, что сразу после похорон Майи он свалился в глубоком обмороке и уже ничего не помнил – ни как его отвезли в больницу, ни как Тамара, просидев неделю у его постели, вскоре вынуждена была покинуть его, улетев обратно в Новую Зеландию. Он уже не слышал и не слушал доктора, продолжающего бубнить себе под нос. Ионас закрыл глаза, и не дожидаясь, пока доктор закончит свой монолог, и, наконец, ретируется, попытался погрузиться в далёкое прошлое их с Майей жизни.

Сколько лет прожили они вместе? Двадцать? Тридцать? Он не мог сосчитать; голова не работала. Он взглянул на стену-экран и увидел Майю; она стояла, с поднятой к голове ладонью, защищаясь от солнечного света; на ней было лёгкое, развевающееся шёлковое платье в мелкий цветочек, и она улыбалась, улыбалась ему. Это было так явно, что Ионас встал с кровати и почти подбежал к ней, протянув руки; но очутился в объятиях доктора, который поспешил спасти его, чтобы тот не ударился о холодную стену.

Доктор подвёл Ионаса к кровати, на которую он упал без сил. «Что же это? Что со мной? А что случилось с Майей? И это что же? Конец? Конец всему? Наш общий конец? Но ведь он не был запланирован? На это я не рассчитывал! Почему жизнь такая злодейка? Сначала выстраивает иллюзию вечности и бесконечности, а потом внезапно обрушивается вихрем, уничтожающим всё на своём пути?!»

Ионас вспомнил историю их с Майей женитьбы. Прошло два года после их поступления на театральный, как однажды Майя затащила его домой, представила маме и папе, после чего папа не устоял и тут же изложил всю свою жизненную философию: «Как странно, мне всегда казалось, что утончённые, изысканные искусства – не для настоящих мужчин; вот для девушек – это в самый раз». Ионас подумал, что его сразу же хотят оскорбить и принизить; виду он не подал, но расстроился.

Майе это тоже не понравилось, и, после того, как Ионас ушёл, Майя припустилась на отца в повышенных тонах, заявив, что папино поведение выявило его ревность к дочери и это, к сожалению, выглядело довольно примитивно; так что ему придётся извиниться перед Ионасом, как только он появится у них дома в следующий раз. А он появится, так как они собираются пожениться в ближайшем будущем! Вот! У Майи вырвалось это так непосредственно и убеждённо, что и мама, и папа сразу кинулись обнимать и поздравлять её.

Майе надо было срочно придумать, что сказать Ионасу. Бедная, она не спала всю ночь, и решилась на отчаянный шаг: «А что, если я и впрямь спрошу его, не пожениться ли нам?» На следующий день они встретились, и, только было Майя хотела торжественно произнести своё «предложение», как Ионас схватил её за обе руки, попросил её не произносить ни слова, и, волнуясь и заикаясь, пригласил её во Дворец Бракосочетания, где он уже забронировал время. Майя подумала: «Как замечательно, когда есть в жизни такие совпадения! Это же судьба!»

Вскоре состоялась их свадьба в маленькой родительской комнате коммунальной квартиры, куда набилось довольно много народу, так что некоторым гостям пришлось простоять весь вечер с бокалами в руках. Соседка подарила Майе свадебное платье, сшитое из дешёвого белого материала, которое почернело к концу свадебной вечеринки.

Вскоре они сняли комнатку неподалёку от театральной студии, в которой Ионас и Майя начали интенсивную творческую работу; впоследствии Ионасу удалось превратить эту студию в настоящий театр. Ставили спектакли, скетчи, трагедии, комедии; экспериментировали, разочаровывались, бросали и начинали всё заново. Майю восхищали замыслы Ионаса и их воплощения. Она была почти всегда согласна и солидарна с ним; она доверяла его таланту, не застопорившимуся на потерю времени и энергии в пустых спорах ради споров. Ионаса же восхищала её сильная, цельная натура: она обладала необыкновенной дисциплиной и профессионализмом, была очень самокритична к себе. Каждый раз после спектакля, она закрывалась в своей артистической, чтобы не слышать пустых комплиментов коллег и завсегдатаев…

«Ну, что ж?» – Доктор взял Ионаса за руку: «Мы почти всё обсудили; завтра придёт врач из другого отделения и мы будем думать, что делать с Вами дальше».

«Как? Что дальше?», – промелькнуло у Ионаса в голове. – «Чёрт возьми! Я ничего не слышал! Что они хотят со мной делать?» Он, было, разнервничался, но взял себя в руки, попрощался с доктором и закрыл глаза…

Он не помнил, сколько он пролежал в забытьи. Его разбудила тихая суетня медсестёр, приносивших и уносивших обед. После чая, Ионас приподнялся на подушке, взглянул на соседа, не понимая спит он или нет, и принялся вытягивать из своей души, дальнейшие воспоминания, на сей раз, связанные с Тамарой. Он вспомнил о рождении желанного ребёнка, принесшего в дом счастье; вспомнил трогательную историю, связанную со спорами о том, кто родится: мальчик или девочка. Ионасу и Майе было всё равно, но врач настаивал на мальчике. Мая поверила ему чистосердечно и принялась шить и готовиться к рождению Томика – так должен был называться новорожденный сыночек. Она накупила множество одёжек и ботиночек, и всё в голубом цвете. Приобрели две коляски, тоже в голубом. Настало время идти в больницу. Все друзья звонят, напутствуя, поздравляют с ещё не родившимся сыном. Спустя часа четыре, Ионас получает телефонный звонок из больницы: «Поздравляем Вас с девочкой! Какая красавица! Глазки тёмные и такая чудесная причёска!» Ионас тут же побежал в больницу, где ему издали, в конце коридора, медсестра показала завёрнутый, в голубые пелёнки, клубочек, его девочку, его доченьку, которую они сразу назвали Тамарой – в память Майиной бабушки.

Родители не чаяли в Тамаре души и ребёнок жил в окружении любви и гармонии. Тамара же быстро развивалась, начала рано читать, конечно, особенно любила сказки и, поскольку она была ещё слишком маленькой, чтобы выводить её в театр, родители подарили ей на день рождения (ей исполнилось 3 года) настоящий кукольный театр. Ионас и Майя, будучи прекрасными актёрами, совершенствовались в своём мастерстве, как актёры кукольного театра; эта новая сфера творчества так захватывала их, что порой они забывали, кому этот театр принадлежит.

Тамара не обижалась и смеялась от души от дурачеств мамы и папы. Позже она рассказывала, что все картины и эмоции этого неповторимого времени, явились непрекращающейся инспирацией всей её последующей жизни. Лет с пяти, Тамара уже начала посещать репетиции настоящего родительского театра. Часто, придя домой после очередного представления, ей хотелось изображать и копировать героев пьесы: она придумывала смешные интонации, танцевала странные танцы и кривлялась перед зеркалом, изображая главных героев в виде различных зверей. Майя, Ионас, да и всё их окружение, потешались её фантастическим выдумкам. Было ясно – у девочки талант, а главное, отсутствие какой бы то ни было скованности. Окончив школу, где она сыграла во многих школьных спектаклях, ей без труда удалось поступить на «Кинематографию».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.