# Воспоминания Пьера Изместиефф, потомка русского княжеского рода Долгоруких и французского рода Блукет, талантливого шпиона, успешного бизнесмена, любителя и ценителя красивых женщин

Пьер Изместиефф

Воспоминания Пьера Изместиефф. Книга описывает жизнь, различные приключения и ситуации как самого автора, так и членов его семьи, друзей. Автор прожил четверть века без гражданства, блестяще окончил два высших учебных заведения, добился замечательных успехов в бизнесе. Книга начинается с событий после революции 1917 года, а заканчивается 2021 годом. Несмотря на то, что все описанные события являются достоверными, книга написана в жанре приключенческого романа и отличается от традиционных мемуаров. Некоторых из людей, описанных в книге, с которыми встречался автор, знают люди во всем мире. Автор выучил русский язык третьим после немецкого и французского, но книга читается очень легко и с интересом. Она охватывает несколько поколений семьи: бабушку и дедушку автора, которые были в первой волне эмиграции в начале прошлого века, его родителей, сестер и следующих поколений, а события, описанные в книге, происходят практически на всех континентах.

Воспоминания Пьера Изместиефф, потомка русского княжеского рода Долгоруких и французского рода Блукет, талантливого шпиона, успешного бизнесмена, любителя и ценителя красивых женщин


## Предисловие

Не помню точно, когда мне пришла мысль написать свои воспоминания. Я обдумывал это некоторое время, и в 2011 году наконец-то решился начать писать свои воспоминания. Скажу вам честно, дорогой читатель, я совершенно не представлял себе, какая это трудная задача. Я никогда не вел никаких дневников и всё описываю по памяти, которую постоянно напрягаю, вспоминая те или иные события и факты. Это было похоже на клубок с нитью, которую я распутываю, постепенно двигаясь к цели – написать книгу моих мемуаров.

Иногда бывало так, что я начинал описывать события, происходившие со мной в давние времена, и вдруг в памяти всплывал какой-то давно забытый факт, какие-то подробности, которые были зарыты в глубине моего сознания.

За 2011 год я смог написать 15 глав. На это у меня ушло целых два месяца кропотливого труда. Пишу «кропотливого труда», потому что это действительно очень непросто, особенно для меня, непрофессионального писателя. Но в то же время это занятие принесло мне и удовольствие, так как, копаясь в глубинах своей памяти, вспоминая события тридцати, сорока, и даже пятидесятилетней давности всплывали какие-то забытые интересные моменты моей жизни. И я как будто снова их переживал…

Из-за обострения моей болезни, иногда из-за недостаточной твердости, силы воли что ли, а когда-то из-за неблагоприятных обстоятельств, получилось так, что я остановился на написанных 15 главах.

В 2020 году случилась эпидемия коронавируса и мы все оказались на карантине. У меня появилось много свободного времени. В общем, мои воспоминания спас коронавирус! Он подтолкнул меня к работе над дальнейшими главами моих воспоминаний. Я начал работать. Процесс пошел довольно быстро и за двадцать дней я написал следующие семнадцать глав моей книги.

Но это было еще не все! Теперь мне нужно было буквально добывать необходимые фотографии, которые помогут создать наиболее яркую картину моего рассказа и сделают книгу более увлекательной. Когда я пишу эти строчки, я практически закончил все главы, но еще не договорился с издательством, а там много работы: корректура, верстка и масса других сопутствующих дел, в том числе маркетинговый план, и прочее. Но это уже дело техники, а не творчества.

Все персонажи в моей книге реальные, с настоящими именами. Исключением стали только мафиозный авторитет и глава «Гвардии Сивил», их имена я изменил по понятным причинам. Все описанные истории моих мемуаров абсолютно достоверны и не выдуманы – все было именно так.

Предлагаю на ваш суд, дорогой читатель, мои воспоминания. Хочется надеяться, что они будут вам интересны, а может быть, помогут вам в сложных жизненных ситуациях принять правильное решение.

Хотелось бы, дорогой читатель, чтобы знакомство с моей книгой было для вас и приятным, и познавательным.

> Ваш Пьер Изместиефф

> Май 2020 год

## Глава 1

Я родился 15 января 1944 года в Лейпциге. В этот месяц город интенсивно бомбили. День моего рождения не стал исключением, поэтому все прятались в бомбоубежище, где мама меня и родила. До 18 лет я знал, кто был мой отец, но увы… это оказалось совсем не так.

Непростая история меня и моей семьи потребуют у читателя некоторого терпения, но вы будете вознаграждены интересными рассказами. Но, давайте все по порядку.

Мою маму зовут Наталья, она была очень красивой женщиной. В девичестве она носила фамилию Блукет. Один из пращуров семьи Блукет, мой прадедушка, был французским офицером, который уехал во время турецкой войны в Россию. Там он женился на княжне Долгорукой.

Мой дедушка Владимир Блукет и бабушка Елена Моисеенко-Великая уехали из России в конце 21-го года в Турцию. Бабушка уже была беременна мамой, которая и родилась в 22-м году в Константинополе. Уехали они потому, что в России уже произошла революция. Мои бабушка и дедушка были дворяне из Курска, и если бы они не уехали из страны, их бы, скорее всего, расстреляли. И дедушка, и бабушка были очень красивые. Дед был двухметровый красавец, истинный джентльмен, вылитый Гэри Купер.

Их последний месяц в России прошел не без приключений. В 19-м году они находились на Кавказе. Деда арестовали красноармейцы и собирались расстрелять. Бабушка была в ужасе: «Что делать?»

Бабушка вспомнила, что ее родная тетя, Александра Коллонтай, в то время была министром у большевиков, а также близкой соратницей Ленина. А следовательно, решила бабушка, что Коллонтай сможет помочь. Она обратилась в НКВД с просьбой послать телеграмму товарищу Коллонтай. Чекисты были не дураки. Телеграмму отправить разрешили, и деда не только не расстреляли, а назначили его военным следователем Кавказского фронта (у деда было хорошее образование – он был выпускником юридического факультета учебного заведения, которое после революции стало МГИМО). Это было только на руку моим бабушке и дедушке, чтобы осуществить план побега – сесть на последний пароход, уходящий из Одессы в Константинополь. И их план благополучно осуществился.

Уже через несколько месяцев они переехали из Турции в Сербию, где бабушка стала работать медсестрой. Через год жизни в Сербии у них родился мальчик – мой дядя Виктор Блукет. У бабушки было хорошее медицинское образование, полученное в России, французский язык она учила в Сорбонне, в Париже. Бабушка знала несколько языков, в том числе немецкий. Ее папа, мой прадед Борис Моисеенко-Великий имел чин генерала и служил в Генштабе при Николае II.

Дедушке жизнь в Сербии в 20-х годах не очень нравилась, и он решил уехать во Францию. Он предложил бабушке уехать с ним, но одним, без детей. Бабушка отказалась, и дед уехал один в свободный Париж, где стал работать таксистом. Через два года жизни в Париже он познакомился с очень богатой и интересной женщиной – Павлиной Гильван, которая влюбилась в деда. Дед добился развода от бабушки, женился на Павлине. Позже он решил эмигрировать в Марокко, куда и приплыл в 28-м году. Сразу устроился в американскую компанию Mobil Oil, где и проработал всю свою оставшуюся жизнь.

Бабушка с моей мамой и дядей Витей осталась в Сербии и прожила там 21 год. Дети ходили в русскую школу и гимназию. В 1943-м они переехали в Германию, в Лейпциг.

Через несколько месяцев после моего рождения бабушка, мама, дядя Витя и маленький я переехали из Лейпцига в лагерь Фишбек для «перемещенных лиц» под Гамбургом. Там мы жили до конца 1949 года. Есть было нечего, но несмотря на голодные годы, у меня о том времени остались прекрасные воспоминания. Раз в неделю в одной палатке лагеря показывали кино для взрослых, и я обязательно пролезал в щель под брезентом и наслаждался зрелищем. Меня неоднократно выгоняли, но я почти всегда умудрялся залезать в палатку с другой стороны, особенно когда показывали интересный фильм.

Я любил пошалить и попроказничать. Однажды, в один прекрасный день я решил прогуляться вне лагеря, за забором. Залез на высокую ограду и спрыгнул на то, что казалось горкой песка, но оказалось горячей золой. Я обжегся, но был на свободе, и решил продолжить мое путешествие. Добрался я до большого поля, где росла уже спелая кукуруза, нарвал штук десять початков и вернулся в лагерь со своей добычей. Мой отец, Изместьев Юрий, был так рад моему трофею, что в этот день он даже пропустил стандартное наказание: пороть меня ремнем. Правда, он это делал, не снимая с меня штанов, не очень сильно и без злости. Мне доставалось таким образом довольно часто, но не каждый день, были «выходные». Профилактическое наказание иногда отменялось, но никогда не зависело от моего конкретного поведения.

Помню, папа, который был «солидаристом», печатал в своей типографии антикоммунистическую пропаганду и надеялся скоро вернуться в свободную от коммунизма Россию.

С мамой они жили дружно, любили друг друга и, несмотря на тяжелые материальные условия, рожали детей. После меня на свет появились Катя, Алена и к концу жизни в лагере – Таня. Четверо детей за шесть лет.

После окончания войны восточная Германия оказалась под протекторатом Советского Союза. Мы были в западной части, но родители, да и многие русские боялись, что Союз может захватить и свободную часть. Было принято решение эмигрировать. Куда? Одна страна – Марокко, французская колония – принимала беженцев. А у нас там уже находился дедушка, и мы рассчитывали на его помощь.

В конце 49-го мы прилетели всей семьей в Касабланку с «нансовыми» паспортами, где было написано, что мы русские беженцы. Жили мы первое время в Бурназеле, где было много русских. Говорят, что русские способны к языкам, мое впечатление иное. Через три недели берберы, которые продавали нам все, что было нужно, спокойно понимали русский язык.

Юра Изместьев с несколькими коллегами то ли создал, то ли устроился (не помню точно) на новую геодезическую фирму La SOMEP, которой поручили составить подробную карту Марокко. Отец почти все время отсутствовал. Работа заставляла его подолгу, неделями находиться в отдаленных частях страны, где он жил в палатках. А когда возвращался, то часто привозил с собой змей, огромных ящериц, коробки скорпионов. Все это уже, конечно, было в сушеном виде. Алене и мне эти трофеи нравились, а Катя и Таня побаивались.

Для того чтобы нашей маме было легче растить четверых детей, папа вызвал из Югославии свою мать – бабушку Катю и его сестру – кстати, тоже Катю. Бабушка Елена работала медсестрой в больнице в Касабланке и жила отдельно от нас.

После нескольких месяцев в Бурназеле вместе с десятком русских семей, у которых кто-то из членов семьи работал в SOMEP, мы переехали в Айн Себаа, недалеко от Касабланки. Нас поселили вместе, все дома были одинаковые, новые, бетонные, с закругленной крышей и двумя садами – перед домом и позади. В нашем жилище была скромная кухня, где все промывали марганцовкой, душевая, три маленьких спальни и зал. Не было ни отопления, ни горячей воды. Тетка Катя сразу возненавидела нашу маму и нас тоже. Почему? Трудно сказать. Может быть, потому что сама не могла иметь детей. Во всяком случае, она нас постоянно оскорбляла. Маме было очень тяжело терпеть это самой, но больше всего она переживала за нас.

В Айн Себаа меня сразу устроили во французскую школу (orphelinat d’Ain Sebbaa), где учились все отбросы этого города. Нередко во время уроков у некоторых учеников случались приступы эпилепсии. На нас, здоровых и нормальных детей, это всегда производило сильное и угнетающее впечатление. Я не знал ни слова по-французски, но эта проблема решилась очень быстро. Наша учительница, наверное, полюбила меня и во время перемен возилась со мной. Она показывала мне картинки, заставляла повторять: chaise, maison, papillon и т.д. Через три месяца я уже говорил по-французски без акцента.

Примерно в тот же период состоялась первая поездка в Рабат к дедушке. Мы поехали не в полном составе: только папа, мама, моя сестра Катя и я. Алену и Таню не взяли. Таню – потому что слишком маленькая, а Алену – потому что побоялись, что ляпнет что-нибудь неприятное Павлине – жене деда. Дедушка мне безумно понравился. Он мне одолжил пневматическое ружье с дробью, и я бегал по саду и впервые стрелял по птицам, почти как в книжке «Записки охотника». Хорошие впечатления от поездки были только у меня. Дедушка и папа поругались из-за разногласий по каким-то политическим вопросам и больше никогда в жизни не общались. Мама расстроилась, что ее приняли, как просто знакомую. Контакт с дедом, едва начавшись, тут же разорвался. Только помню, что два или три раза на Рождество мы находили у порога корзинки с шоколадом, фруктами и орехами. Не было ни поздравления, ни крохотной записочки.

С сестрами Катей и Аленой, которые были еще маленькими для школы, возилась бабушка Катя и давала им уроки русского языка. Меня тоже не забывала и заставляла после школы переписывать целые главы из «Записок охотника». До сих пор ей благодарен. Я ходил в школу один, через поля, развлекаясь как мог по дороге. Я переворачивал камни и находил скорпионов и змей.

И вот в один из дней, а именно 6 октября 1950 года, я возвратился из школы, и меня встретила бабушка Елена в слезах. Она обнимала меня и своим ласковым и нежным голосом объяснила мне, что мама умерла, и теперь будет жить с Боженькой в раю, а ее тело скоро будет похоронено на кладбище. Я запасся бумагой и карандашами и стал рисовать картинки, чтобы положить маме в гроб. Похороны состоялись на кладбище Бен М’Сик. Дед не присутствовал на похоронах, но оплатил все расходы.

После смерти мамы наша жизнь с теткой Катей стала настоящей каторгой. Она смогла передать нам с полным размахом всю свою ненависть и злобу, а особенно в мой адрес. Когда я уходил в школу, она меня сопровождала до порога дома самыми мерзкими словами: «Что б тебя раздавил грузовик, и кишки твои размазались по мостовой». Это только один, но хороший и точный пример ее «ласковых» слов для меня. В адрес Алены произносились тоже подобные «любезности». Насчет Кати не помню, но помню, что вдруг маленькая Таня стала любимицей. Мы ей не завидовали, воспринимали все это как реальность.

Иногда меня наказывали, причем почти всегда без малейшего повода (учился я очень хорошо). Тетка выгоняла меня спать в сад, в собачью будку. Иной раз мне не позволялось есть с сестрами за столом, и я ел свой суп, сидя на полу. Мне поручались все грязные работы – чистить туалет, собирать навоз на мостовой для удобрения сада. Помню, что я особенно из-за этого не переживал, радовался чему мог и как мог. Я читал русские книжки, играл с мальчишками, ходил в церковь, записался в школу пения при церкви, куда моих приятелей заставляли ходить, а меня, из-за отсутствия слуха, вежливо попросили не приходить больше!

Пару раз тетка все-таки меня достала, да так, что я решил сбежать из дома. Первый раз я сбежал и поселился на арабском кладбище, недалеко от дома. Расположился спать так: головой на одной могиле, а ногами на другой, и так две или три ночи. Мои приятели, мальчишки, приносили мне кто печенье, кто сахар. Для меня это было интересным приключением. Во второй раз решил убежать к Стогофф. Они жили в Маариф, километров двадцать пять от нас. Дороги я не знал, даже названия улицы не помнил, но как-то после целого дня брожения по Касабланке, добрался до Миши Стогофф и его жены Эме. Меня напоили чаем с печениями, посадили в машину и отвезли обратно к тете Кате, и приключение закончилось. Мне было тогда лет восемь.

По дороге в школу я частенько проходил мимо большого склада, который всегда был закрыт. Как-то раз я набрался храбрости и разбил окно. Будучи очень худым, я смог пролезть внутрь. Какой сюрприз ждал меня там! Я попал прямо в «детскую сокровищницу Али Бабы». В помещении были сотни коробок с игрушками! Я набил карманы металлическими машинками, но когда я вернулся домой, тетка обнаружила мои богатства и все отобрала. Но я не расстроился. Я забирался в склад чуть ли не каждый день, а в школе раздавал игрушки моим приятелям. Домой «трофеи» больше не приносил.

После смерти мамы моя бабушка Елена переехала с сыном Виктором в Марракеш и работала медсестрой в местной больнице. Дядя Витя работал геодезистом, также как и мой папа в SOMEP. Бабушка и дядя Витя часто посылали мне посылки с вещами, но тетка обязательно все отбирала и отправляла кому-то из своих родственников в Югославию. Иной раз доходило до того, что я отправлялся в школу босиком. А однажды тетка отправила меня в школу с наполовину обритой головой.

На каникулы я часто ездил к бабушке и Виктору в Марракеш на автобусе. Я попадал в рай на земле! Бабушка и дядя меня баловали, я объедался бананами, а еще там у меня был велосипед. Я мечтал жить с ними всегда, но папе это не нравилось. Он не разрешил мне переехать в Марракеш насовсем. В Марракеше тоже были русские дети, и я очень дружил с Мишей Миркович и Майкой Безак. Их родители относились ко мне очень хорошо, особенно Федор Петрович Миркович, его жена и бабушка Миши со стороны отца.

Когда мне было уже девять с половиной лет, в Касабланке я прошел через кухню и заметил, что тетка Катя держит в руке иголки и готовит мясные котлеты к приезду отца. Когда мы все сели за стол, тетка начала кричать, что у нее в котлете две иголки. Она пожаловалась отцу на меня: «Вот что творит твой сын! Он хочет меня отправить на тот свет!» Я, конечно же, протестовал, но все было бесполезно, отец безоговорочно верил своей сестре. Он предупредил меня перед всеми, что если я буду продолжать себя так вести, то он будет вынужден отправить меня жить к бабушке в Марракеш. Вот правильно говорят: нет худа без добра – это было мечтой всей моей короткой, но насыщенной жизни! В ту же ночь я встал, пробрался с ножницами к шкафу тетки и разрезал весь ее гардероб. На следующий день отец купил мне апельсин и билет на автобус… Я навсегда уехал к бабушке Елене и дяде Вите в Марракеш.

## Глава 2

Отец отправил меня жить к бабушке Елене и дяде Вите в августе. Помню, потому что стояла дикая изнуряющая жара, температура поднялась выше 40 градусов. Ночью приходилось вставать с постели и залезать под холодный душ, мочить белье… Час спустя кровать снова была абсолютно сухой.

Я приехал к бабушке не с пустыми руками: у меня уже был мой первый «диплом» – поступление в лицей. В то время нельзя было просто перейти из школы в гимназию, нужно было сдать экзамен. Учитывая уровень школы, в которой я учился, мое поступление в лицей было очень хорошим результатом.

Приняли меня в Марракеше во французский лицей Mangin. Лицей располагался в красивом здании темно-красного цвета. Но главное в лицее было другое – высокий профессиональный уровень преподавателей и… очень много красивых девушек разных национальностей. Конечно, большинство было француженок, но немало и арабок, берберок, евреек и даже несколько русских. Подчеркиваю присутствие женского пола, потому что оно существенно влияло на мое поведение.

С начального класса, шестого по французской системе, я не только увлекался подружками, но вел себя вызывающе по отношению к некоторым преподавателям, чтобы привлечь внимание к себе и вызвать интерес девочек. Учителя терпели меня лишь потому, что учился я очень хорошо, но на «Доске почета» не был отмечен по причине моего скверного поведения. Я учился в одном классе с Мишей Миркович и Майкой Безак, с Даниелем Израелем, Даниелем Мюллер, Патриком де ла Фонтен, дружба с которыми продолжается и по сегодняшний день! Из подружек помню прекрасно стройную красавицу Анну-Марию Картье, мое первое и взаимное увлечение. Времени, чтобы научиться целоваться по-настоящему нам потребовалось чуть более получаса.

Жили мы в Медине, в арабском квартале. Бабушка уезжала на работу в больницу на автобусе (в основном она работала по ночам), а я в лицей на велосипеде. Вскоре у меня появилась дрессированная овчарка, подарок французского полицейского, который возвращался во Францию и не мог взять пса с собой. Овчарку звали Дик, она сопровождала меня в лицей и сидела смирно у моего велосипеда, пока я учился и проказничал.

На каникулы я очень часто уезжал к дедушке в Рабат. Он присылал деньги на билет на поезд, но я почти всегда путешествовал «на пальце» – так дед называл автостоп, а деньги оставлял себе, как карманные. Обратно было сложнее. Дед довозил меня до вокзала, покупал мне билет, но, к счастью, не ждал отправления поезда. Я сдавал билет в кассу и снова отправлялся автостопом.

У дедушки было хорошо. Телевизора в то время не было. Мне позволялось читать книги для взрослых, слушать радио и решать «крестословицы» (так дедушка называл кроссворды). Жена деда – бабушка Павлина – относилась ко мне просто замечательно, любила меня как собственного внука.

Жили они на 3 rue de Taza, около башни Хасана. У них не было своих детей, но зато было много друзей, и они вели активную светскую жизнь. Дед в то время занимал пост представителя Mobil Oil в Марокко. Его постоянно приглашали, и он часто бывал на приемах всех посольств, и даже у короля Марокко Мухаммеда V, пока французы не убрали короля и не выслали его на Мадагаскар. Дедушка прилично говорил по-французски, но с сильным русским акцентом, и кроме французского не знал другого иностранного языка. Павлина отлично владела немецким, английским, французским и русским, на которых говорила без акцента.

Так как готовил повар, а убиралась прислуга, у Павлины было много свободного времени, которое она посвящала чтению книг на всех четырех языках. До обеда она соблюдала неизменный ритуал – разговаривала по телефону с женами послов, на приеме у которых они побывали накануне.

Дед и Павлина спали в разных комнатах, а я располагался в комнате деда на раскладушке. У деда был прекрасный сад, который цвел круглый год, благодаря рабатскому климату и трудам садовника. Я продолжал охотиться на воробьев из дедушкиной винтовки, часто ходил один или ездил с дедом в яхт-клуб, где купался в бассейне, плавал, нырял с трамплина, два раза заработал отит (пришлось прокалывать ухо – очень неприятные ощущения) и неплохо играл в пинг-понг.

Вечером у меня был свой ритуал – поливание сада из «кишки», которое занимало больше часа. Ужинали и обедали всегда вместе. Подавал блюда повар. В доме соблюдался строгий этикет: сначала подавались блюда бабушке, потом дедушке и последнему мне. Даже гранат, который рос в саду, мне надо было аккуратно разрезать и есть десертной вилкой, помогая десертным ножом. За столом дед обожал рассказывать про свою бабушку – княжну Долгорукую, о том, как однажды он сыграл в бильярд с Лениным в Москве, про охоту на кабанов и куропаток в Марокко, про время, когда работал в Париже таксистом. Про деньги разговоров не было, но все-таки один раз мне рассказали, что все состояние Павлины, которое хранилось в марках в Германии, пропало во время немецкой инфляции. К концу месяца дедушка садился за печатную машинку и писал доклад о ситуации в Марокко на французском языке с помощью словаря.

Своего родного сына – моего дядю Витю дед принимал очень редко. Он стеснялся, что Витя плохо слышал и должен был пользоваться слуховым аппаратом. Моя бабушка Елена, его первая жена, так его любила до конца своей жизни, что прощала ему даже это.

Пожалуй, уважаемые читатели, пора временно расстаться с дедом и Рабатом и вернуться в Марракеш.

Бабушка моя позволяла мне все и несмотря на то, что мы жили очень скромно, умудрялась с дядей Витей баловать меня «по полной программе». Я любил ходить в кино, особенно в жаркие дни, в кинотеатр под открытым небом, посещать кафешки, где стояли Flipper (американские автоматы, где нужно было гонять металлический шарик, и при успешной игре получить дополнительные бесплатные игры), рыбачить в Oued Tensifte, местной речке, в десяти километрах от Марракеша. Я ездил на речку на велосипеде, иногда даже ночью в одиночку, чтобы наловить угрей, которых бабушка потом жарила. В выходные мы часто ездили на рыбалку с ребятами. В основном попадались «усачи» – совершенно несъедобная рыба. Еще мы любили с мальчишками ездить играть в городской бассейн, где мы покупали себе бутылки Judor, напитка из апельсинов, который нужно было встряхивать перед тем, как пить.

В то время Марракеш был очень красивым и спокойным городом средней величины, с малоразвитым, но элитным туризмом, центром которого являлась шикарная гостиница под названием La Mamounia. Улицы в центре города были засажены апельсиновыми деревьями, благодаря этому во время цветения воздух наполнялся изысканным ароматом. На двух главных улицах росли жакаранды – высокие деревья, цветущие синими кистями. Чтобы избежать ослепления от ярких лучей солнца, красить здания в белый цвет было запрещено, поэтому все дома красили в темно-красный. На южном горизонте возвеличивался хребет Атлас, который находится в восьмидесяти километрах от Марракеша, а зимой он покрывался снегом. Город был спокойным, но не для меня. В свои десять лет я был красивым мальчиком с белокурыми волосами и голубыми глазами, и мне постоянно приходилось отбиваться от некоторых приставучих марокканцев.

По субботам и воскресеньям с бабушкой и дядей Витей мы ходили в православную церковь, которая была устроена в гараже дома Мирковичей. Миша Миркович и я прислуживали. Исповедовались и причащались каждое воскресенье. В отличие от касабланкского священника отца Митрофана, марракешский батюшка не передавал содержание исповедей детей родителям. Больше всего нам нравилось готовить кадило и незаметно отпивать глоток вина для причастия. Я стал прислуживать потому, что батюшка, несмотря на то что очень любил меня и был полуглухим, быстро определил, что мое любимое занятие – петь на клиросе… но это было невыполнимо. По четвергам мы, русские ребятишки, ходили в русскую школу, тоже у Мирковичей, где родители преподавали нам русский язык, историю, географию и литературу Родины.

Первый год лицея закончился благополучно для всех нас. Мы были переведены в пятый класс, никто не остался на второй год. Летом, в августе, с бабушкой и дядей Витей я поехал на две недели жить в палатке в селе Oualidia, на берегу океана. Там я плавал в заливе, рыбачил с лодки одного милого старика-марокканца (помню, что к леске привязывали три крючка и нередко попадались три рыбки одновременно), ночью я опускал в залив на веревке пустые консервные банки, в каждой из которых утром находил осьминога. Одного осьминога оставлял нам, бил его об скалу, чтобы размягчить, и бабушка готовила прямо из сырого салат, а других раздавал соседям.

Один раз поехали рыбачить на другое место, чуть дальше летнего дворца короля. Я увидел на дне много ракушек и собрал штук сто. А когда мы вернулись в наш палаточный городок, одна интеллигентная русская дама сказала нам, что это устрицы, и что их едят сырыми с лимоном. Устроили бесплатный пир. Всем очень понравилось. Кто-то вспомнил, что у Пушкина они «пищат», но оказалось только не марокканские.

В пятом классе особых изменений в нашей компании не произошло, наша группа осталась прежней. Перевели в следующий класс даже моего друга Даниеля Израеля и меня. Учились мы хорошо, но поведение у обоих было с замечаниями.

В 1955 году в Марокко еще шла борьба за независимость от Франции. Происходили теракты. В Марракеше редко, но все-таки иногда были слышны взрывы бомб.

Ближе к концу года в нашем лицее проходил экзамен для школьников, поступающих в лицей. Мы с Даниелем решили отличиться. Купили петарды, и в день экзамена подожгли и бросили их под окна зала, где сидели школьники под наблюдением ответственного преподавателя. Петарды бабахнули, открылись окна, и первым выскочил наблюдатель. Детишки разбежались, и экзамен пришлось проводить в другой день. Нас никто не поймал, и все сошло с рук. Об этом была статья в газете, и мы даже гордились этим.

С бабушкой, дядей Витей и овчаркой нам удалось переехать в Palmeraie (пальмовую рощу) напротив садов Majorell, где мы поселились в маленьком домике при большой вилле одного француза, которую мы «охраняли», когда он уезжал на родину. Бабушка убиралась на вилле, за что она получала жалование, плюс наше проживание.

Около нашего дома в Palmeraie начиналась сеть «ретара». Это мелкие речки, которые находились довольно глубоко под землей (метра три-четыре), по которым можно было обойти весь город. Летом там было довольно прохладно, и мы любили влезать в «ретару» через отверстие рядом с нашим домом, а выбраться в нескольких километрах оттуда, представляя, что мы террористы или сбежавшие из соседней тюрьмы заключенные. Иногда в действительности происходили побеги из тюрьмы по этим речкам.

На день рождения я получил в подарок от бабушки и дяди Вити девятимиллиметровую винтовку, с которой я стал забираться в сады Majorell и стрелял в самых разнообразных красивых птиц пестрых расцветок. Это было строго запрещено, но я знал почти всех охранников, и мне все позволялось.

В один прекрасный день мы с ребятами решили построить довольно большой плот из бамбука, чтобы плавать на плотине, которая находилась в километрах пятидесяти от Марракеша. Мы нарубили в Majorell целую кучу красивых, крупных и редких бамбуков. Трудились несколько дней. Плот получился, но нам так и не удалось донести его до плотины. В конце концов мы стали вынимать толстые бамбуковые палки и резать из них стаканы, кружки и пепельницы.

В это время у дяди Вити появился мопед NSU (49 кубиков), которым можно было управлять без прав. Дядя Витя иногда мне его давал, и я гонял на нем с бешеной скоростью по округе. Соседской девочке, лет шестнадцати, с очень хорошенькой фигуркой, очень хотелось прокатиться на мопеде, и она попросила меня об этом. Я согласился при условии, что буду сидеть сзади и держать ее за талию.

В том году произошло тяжелое событие, а для меня это было вообще настоящее горе – отравили Дика. Он жутко мучился, но спасти его не удалось. Мне тяжело было это пережить, я плакал и горевал. После этого я часто по ночам залезал на крышу нашего домика с моей девятимиллиметровой винтовкой и часами караулил вора, который, по моим соображениям, отравил мою собаку, чтобы нас обокрасть, и обязательно должен был появиться. Пока караулил, решал куда стрелять – в голову или ноги? До сих пор не знаю, хватило бы у меня смелости выстрелить?

В пятом классе, продолжая оказывать внимание Анне-Марии, я приударил и за Бриджит Вакмют, дочерью преподавательницы по математике. Увлечение это было по-детски невинным. Мы обменивались письмами и записками, иногда я ездил к ней на ферму, где ее отец – консул Швейцарии – выращивал розы. Он угощал меня чаем.

К концу года мы переехали на rue Marie Lay, рядом с больницей, где работала бабушка, в маленький домишко: две комнаты, кухня и внутренний садик. Дядя Витя часто и надолго уезжал в командировки, бабушка продолжала работать по ночам, так что я был полновластным хозяином дома, особенно по ночам.

Я превратил свою комнату в ночной клуб, расписав стены. С Даниелем Мюллер и Даниелем Израелем мы пригласили танцевать девочек. Но ни о чем серьезном не могло быть и речи, нравы в те времена были строгие.

Этим летом я решил поехать на пару недель в Мазаган, на берег океана. Уговорил бабушку купить мне маленькую палатку с приклеенным дном. Добрался до Мазаган «на пальце», поставил палатку на окраине этого маленького городка, разобрал рюкзак, закрыл палатку на замок и отправился в центр Мазаган искать моих знакомых по Марракешу. Я их нашел, и мы хорошо проводили время. Там я познакомился с Жаком Пижолем, который учился в Касабланке и тоже приехал отдыхать в Мазаган. В один день поздно вечером я направился к себе в палатку спать. Поздно, темно, ничего не видно, фонарика нет. Шел осторожно, чтобы не запутаться в веревках, привязанных к столбикам и натягивающих дно палатки. И так целый час. Меня услышали соседи, приехавшие на караване – машине с прицепленным домиком на колесах – это была семья Кайер, дантиста из Марракеша с сыном Филиппом, которого я уже знал. Они взяли с собой фонарик, и мы пошли искать палатку вместе. Палатки не было. Ее просто вырвали из земли со всем моим багажом и унесли. Кайер очень мило предложил мне переночевать в их караване. После этого случая мы стали очень близкими приятелями.

Я провел еще несколько дней в Мазагане. Ночевал то у одних, то у других. Мне одалживали чистые майки. Но вскоре все-таки пришлось вернуться – конечно же, снова «на пальце». Возвратившись, я поделился произошедшей бедой с бабушкой. Остальные недели моих летних каникул я провел один, читая книги о Фантомасе, взятые в больничной библиотеке. Я так увлекся, что отрывался только чтобы приготовить яичницу с помидорами (румянил помидоры с двух сторон и добавлял яйца, минимум шесть штук) или чтобы снова наполнить графин мятным сиропом, разбавленным холодной водой.

Несмотря на мои увлечения, я все равно с нетерпением ожидал начала занятий, чтобы встретиться с моими друзьями и вернуться в лицей, только теперь уже в четвертый класс. В то время не было телефонов, ни стационарных, ни, конечно же, мобильных. Мы встречались либо по договоренности, либо случайно в наших обычных местах, или еще проще – шли или ехали на велосипеде друг к другу без предупреждения. Рады были все, друзья и их родители, если они были дома. А нередко меня оставляли на обед или ужин.

В четвертом классе стали ездить зимой, а она в Марракеше весьма мягкая, на лыжный курорт Укаймеден. В субботу в первой половине дня мы собирались у лицея, и оттуда на грузовике за 2–4 часа добирались до лыжной станции. Место было отличное: три подъемника, дачи с отдельными спальнями для мальчиков и девочек и салоном, где мы встречались, а также одна хорошая дискотека для взрослых, но туда пускали наших старших, Жерара Мюллер, старшего брат Даниеля, который был там популярен. Брали с собой карты для игры в покер и даже бутылку дешевого игристого итальянского вина. Конечно же, мы научились кататься на лыжах. Даниель Мюллер был самым лучшим, у него уже был золотой Сhamois.

Катание заканчивалось рано, часа в четыре, и начинались развлечения: кто играл в карты, кто пил вино, кто ухаживал…

Завершив лыжный сезон, начали ездить на плотину. Кто с родителями, кто на скутерах («Rumi» был самым популярным из-за звука, который издавал), кто на мопеде. Меня несколько раз приглашали родители Мюллер. У них была лодка, и я научился кататься на водных лыжах.

Про лицей я не забыл, дорогой читатель. Учились мы по-разному, кто лучше, кто хуже, но, в основном, хорошо. Были среди нас очень способные – Миша Миркович и Николь Бенсимон (с которой у меня несколько лет спустя был серьезный роман). Преподаватели тоже считали меня очень способным, и я часто бывал первым по предметам, учителя которых мне нравились. Но я мог показывать средние и даже слабые результаты, если не ладил с учителем.

Уроки арабского языка (диалекта) и музыки были поводом устраивать настоящий балаган. Над учителем арабского мы издевались, потому что он был «голубой». Были очень жестокими, стреляли ему в спину из пластмассовой трубки иголками с перышком из шерсти. Бедный мужик!

Учительнице по музыке тоже доставалось: когда она садилась за рояль, некоторые начинали танцевать с девушками. Дошло до того, что однажды один из нас, не буду его называть, достал настоящий револьвер из портфеля и приказал поднять руки вверх, что она и сделала. Потом опомнившись, она послала своего любимчика за директором (proviseur по-французски).

Револьвер незаметно передали ее любимчику и сказали спрятать его на улице под кустами. Между собой сговорились утверждать, что у учительницы галлюцинации. Это и стали говорить директору, когда он пришел. Он нам не поверил, вызвал инструкторов по физкультуре и устроил обыск. Но они ничего не нашли.

Эта бедная учительница несколько лет спустя попала в больницу к бабушке. Она стала рассказывать бабушке, как ее мучил один ученик. Бабушка, конечно же, поняла, что это был я. Сейчас мне очень стыдно за себя тогдашнего. Как говорят французы – c’est un peu tard или mais il vaut mieux tard que jamais, что в переводе на русский: «лучше поздно, чем никогда».

После занятий в лицее я часто ехал не домой, а с Мишей Миркович к его папе – Федору Петровичу. Он, несмотря на занятость по работе (у него было свое проектное бюро по строительству), проверял наши домашние задания. Если он видел, что мы что-то не поняли, то давал нам дополнительные упражнения, задачи, особенно по математике, а также объяснял нам правила, теоремы и законы.

Больше всего внимания мне уделяла бабушка. Она была святым человеком. Жила только ради других, сделала всем много доброго, и за это все ее очень любили. Она много рассказывала мне о своих родителях, о моей маме, о дедушке Блукет, ее бывшем муже. Когда я возвращался из Рабата, она заставляла меня писать деду письма на русском языке с благодарностью, а также о моей жизни в Марракеше. Между ними была договоренность, что я пишу эти письма самостоятельно. Дедушка возвращал мне письма, где подчеркивал ошибки, и я должен был переписывать их с исправлениями. Толк от этих исправлений, безусловно, был: сегодня я пишу мои мемуары на русском языке. Правда, шлифовкой занимается моя дорогая русская приятельница Валентина, о которой позже будет отдельная глава.

Летом этого года произошло большое событие. Благодаря денежной помощи деда, меня впервые отправили за границу, во Францию, в русский лагерь в Laffrey, под Vizille, недалеко от Гренобля. Со мной ехали несколько русских ребят и девочек. Плыли на корабле из Касабланки до Марселя. Места были в трюме, где сильно качало, особенно в Golf du Lion (залив Льва).

В этот лагерь приезжала русская молодежь, в основном из Франции. Жили в палатках. Каждое утро собирались сначала в церкви с батюшкой из Парижа, потом на площадке поднимали старый русский флаг и исполняли гимн «Мы витязи славной России…» Днем занимались спортом, плавали в ледяном озере, устраивали различные соревнования. Все говорили на русском языке, на котором мы – «марокканцы» – говорили намного лучше, чем «французы». По вечерам мы пели у костра под гитару русские романсы. Часто мы ходили в походы по горам, и помню, что как-то раз я нашел эдельвейс. Ездили иногда на экскурсии, в том числе в Chartreuse, где монахи Chartreux давали нам пробовать свой знаменитый крепкий ликер. Было очень здорово, и я с удовольствием снова побывал в лагере «Витязи» в следующем году.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается, и в конце августа нас всех «марокканцев» отправили обратно в Марокко тем же путем. Надо было продолжать учиться теперь уже в третьем классе.

Третий класс мне показался гораздо сложнее, и зубрить пришлось побольше. Свободного времени все равно хватало, а иногда я притворялся больным. Мне удавалось убедить бабушку, что у меня температура. Я стучал ногтем по градуснику, чтобы поднялся уровень ртути. Один раз так постарался, что градусник показал 42°. Чтобы сбить «температуру», начал стряхивать, ударил об колено, кончик градусника отломился, и открытый градусник отломанным концом я всадил себе в коленку. Бабушка так разволновалась, что заставила меня пойти в свою больницу. Эксперименты с градусником после этого я прекратил.

В этом году я придумал себе новое, очень опасное развлечение. Ночью я отправлялся по городу в поиске незакрытого на ключ автомобиля Peugeot 203. Я садился за руль, заводил двигатель (на этой модели не нужен был ключ зажигания), далее – руки на «баранку» и вперед! Первую машину вернул с кривым правым колесом: на большой скорости не вписался в поворот и сильно ударился о бордюрный камень. Две других бросил в полной сохранности с закончившимся бензином. Каждый раз, на следующий день, в местной газете Le Petit Marocain («Маленький марокканец») появлялась заметка о том, что был угнан и найден автомобиль Peugeot 203. Теперь понимаю, как чудовищно и ужасно я поступал, но в том возрасте (мне было четырнадцать-пятнадцать лет) было невероятное желание научиться водить машину. Огромное удовольствие от вождения автомобиля я испытываю и до сих пор. И в жизни моей не раз приходилось преодолевать немалые расстояния на машине. Хотя о тех поступках вспоминаю с чувством вины и приношу мои запоздалые извинения владельцам.

Год в лицее пролетел быстро и удачно. Я успешно сдал экзамен В.Е.Р.С., после которого появилась возможность закончить учебу и идти работать, или продолжить обучение в последних трех классах. Мы по-прежнему шалили и подтрунивали над некоторыми преподавателями, стали часто играть в покер, не на деньги, но «как будто». Именинники, а часто и просто так, начали устраивать «surprise party» – вечеринки, где танцевали с девушками. Танцевали медленные танцы и рок-н-ролл. И героем праздника был тот, кому удавалось поцеловаться с девушкой. Все это не помешало перейти во второй класс.

Бабушка заставляла меня регулярно писать письма моей крестной матери в Лейпциг, конечно же, на немецком языке (я изучал его в лицее с шестого класса). Я не особо сопротивлялся, потому что любил крестную и любил получать от нее на каждое Рождество Христово посылки с немецкими сладостями.

Летом дедушка снова помог мне отправиться в лагерь Laffrey, но с одним условием. После месяца в лагере, на поезде (билет был куплен заранее) я должен был ехать на три недели в другой лагерь – немецкий, в Нюрнберг. Там тоже было замечательно. Много красивых немецких девушек. Мне очень понравилась одна из них. Впоследствии мы несколько лет с ней переписывались. Экскурсии по музеям. Колоссальное впечатление произвел на меня музей Альбрехта Дюрера. Чудные прогулки по лесам, где я пристрастился собирать грибы. Помню, как я аккуратно сорвал очень красивый мухомор, и, вернувшись в лагерь, положил его в коробку со мхом. Каково было мое удивление, когда обнаружил, что он продолжал расти!

Но самое удивительное было не это. Неожиданно меня приехали навестить моя крестная со своим сыном Хорстом. Видел я их первый и последний раз в моей жизни. Они мне очень понравились. На протяжении двух дней они таскали меня по ярмаркам, кормили пирожными и мороженым, но почему-то часто плакали. Объяснение этого странного поведения я получил от бабушки, когда мне исполнилось восемнадцать лет.

## Глава 3

Мое посещение второго класса лицея, дорогой читатель, заслуживает отдельной главы, и скоро вы поймете, почему. Шел 1959 год, мне было уже пятнадцать лет. На следующий год уже шестнадцать, а это уже не шутки – взрослый человек, хотя выглядел я намного моложе и своих лет, и своих сверстников. Лишь в год семнадцатилетия я вытянулся за год на целых 12 см, и мой рост стал один метр и восемьдесят сантиметров. Но хотя на тот момент я и выглядел где-то на тринадцать, это не мешало мне чувствовать себя настоящим мужчиной. В то время я был очень увлечен охотой, покером, флиртовал с девочками, и стал часто пропускать уроки. А когда появлялся в лицее, то вел себя отвратительно. Мой друг Даниель Израель в этом не отставал от меня. Мы были неразлучной парочкой друзей, и почти все время хулиганили вместе. Чтобы оправдать мое отсутствие на учебе, я подделывал бабушкин почерк и писал разнообразные извинительные записки. Вскоре наступил конец первого триместра. Нам выдали наши тетрадки с оценками и отзывами учителей. Отметки были ужасными, да и отзывы были ничем не лучше. Директор поставил нам обоим официальное «предупреждение». Я, конечно, подписал тетрадку с оценками за бабушку, а Даниель не смог этого сделать за своего строгого отца, который с нетерпением и беспокойством ожидал оценок сына. Вот тут-то я решил помочь моему другу. Ночью я залез в секретариат лицея, взял чистую тетрадь для оценок, поставил на нее полагающийся штамп, разными ручками и почерками написал положительные отзывы. Мало того, я поставил Даниелю не только приличные отметки, но даже наградил его местом на «почетной доске» (tableau d’honneur по-французски). Отец Даниеля был так доволен, что через несколько дней у Даниеля появился мопед!

В выходные мы собирались с девочками в моей комнате-клубе. Стены комнаты, как вы помните, были расписаны. Мы называли это помещение клубом «непонятых». В этом «клубе непонятых» мы танцевали, флиртовали, пили водку, которую я готовил сам, по собственному рецепту. Я разбавлял спирт, который приносила бабушка из больницы, водой и настаивал затем то на лимоне, то на апельсине, то на перце. Однажды бабушка зашла случайно и увидела двух полураздетых девочек. Она покраснела, но ничего не сказала. Вечером бабушка пожаловалась дяде Вите, и тогда я получил уже неофициальное, но домашнее предупреждение.

Закончился второй триместр. Я получил выговор (blâme) от директора. У Даниеля отметки были средние, и он обошелся без отрицательного отзыва директора. Но Даниелю все равно понадобилась моя помощь, чтобы переписать отметки в поддельной тетрадке. Снова мне пришлось ночью забраться в секретариат.

Вскоре прозвенел последний звонок учебного года. Вся моя семья: моя любимая бабушка, мой дядя Витя и я испытали настоящий шок, когда в моем дневнике появилась запись: «Ученик не способен дальше учиться и должен переходить к самостоятельной трудовой жизни». Я был изгнан не только из лицея, а и из образовательной системы, и должен был идти работать, не получив даже среднего образования. Что делать? Как быть?

Бабушка отправила телеграмму дедушке в Рабат. Он ответил, что приедет, и через несколько дней он прибыл в Марракеш.

Дедушку я очень уважал и даже побаивался. Он был единственным авторитетом для хулигана, то есть для меня.

Первое, что он сделал – отправил меня к парикмахеру, и мои длинные волосы до плеч превратились в короткую стрижку. Но этот результат его не удовлетворил, на его взгляд, волосы были еще слишком длинные. Он обругал парикмахера и отправил меня к другому, от которого я вышел уже почти обритым.

Следующий шаг был посвящен моей комнате-клубу «непонятых». Дед купил металлические щетки и заставил меня стереть все надписи. Моя комната наконец-то приобрела приличный вид. Дед забрал мою позорную тетрадь, назвав ее «волчьим билетом», погрузил меня в свою машину с маленьким чемоданчиком, и мы уехали к нему в Рабат.

Я просидел у него в подвале все летние каникулы. Пыхтел над учебниками физики и математики, а выходил в город только на частные уроки по этим двум предметам. Пока я зубрил, дедушка хлопотал о моем возвращении в лоно образования. Он обратился к представителю Франции (в отличие от меня он был уже французом, тогда как я путешествовал в качестве русского беженца с проездным документом от ONU), к директору французской миссии по образованию и культуре, и добился удивительного результата – меня приняли в лучший лицей Lyautey в Марокко, в Касабланке. Я должен был повторно отучиться во втором классе. Дедушка настоял, чтобы я жил в интернате при лицее, а строгость правил в лицее была известна всем.

В первый месяц я сильно переживал по этому поводу, даже думал сбежать, но постепенно привык к жесткому режиму, моему новому положению «заключенного». Появились новые приятели – Биттон, братья Жусто из города Кристиан Картье из Марракеша, брат моей первой влюбленности Анны-Мари, Уильям Криефф, Бернард Поль и многие другие.

Свободного времени было очень мало, поэтому этим просто наслаждались. В обеденный перерыв мы играли в Belotte bridge (игра в карты), в Baby foot (настольный футбол). Остальное, свободное от уроков время, мы тихо сидели под наблюдением репетитора-наблюдателя в зале для самостоятельной подготовки. Эти жесткие условия способствовали тому, что я стал БЛЕСТЯЩЕ учиться, закончил первый триместр и попал на «Доску почета». Эта награда была написана в той же тетрадке, с которой я был выгнан из лицея в Марракеше. Когда я вернулся с рождественских каникул, почти все преподаватели отметили хорошие перемены в моем поведении и учебе.

В лицее Lyautey, в отличие от марракешского лицея, учились в основном только мальчики. Девочки посещали только класс аттестата зрелости по математике, а также подготовительные классы бакалавриата. Мы ими любовались, но смотрели на них, как на запретный плод, потому что они были старше нас.

Но Бернару Полю и мне повезло. В высоком доме рядом с лицеем жили две сестры нашего возраста. Чтобы быстрее добираться до автобусной остановки, они не обходили лицей, а проходили через него. Мы смогли с ними познакомиться, и девушки стали приглашать нас к себе домой, в то время, когда дома не было родителей. Так мы встречались на протяжении нескольких месяцев, пока в один прекрасный день неожиданно не появились родители. Мы с Бернаром от испуга спрятались под кровать. Просидев там примерно час, чтобы не опоздать на занятия, мы вылезли, нагло прошли через зал перед изумленными родителями. Никто из них не произнес ни слова, но больше нас в гости девушки не приглашали.

Учебный год закончился так же благополучно, как и начался. Меня повторно повесили на почетную доску. Я был первым по некоторым предметам, в том числе по рисованию. Дедушка, очень довольный, выдал мне деньги на летние каникулы, и я решил съездить в Англию. С моими документами мне нужны были визы для посещения всех стран, то есть испанская, французская и английская визы. Но сначала я должен был получить разрешение на возвращение в Марокко. Я сам прошел все формальности получения всех виз и разрешений за три дня в Рабате без помощи деда и затем отправился в путь, конечно же, «на пальце» – то есть автостопом.

Путешествовал я с маленьким чемоданчиком. Одет был очень аккуратно и чисто, в синий блейзер и серые брюки. Долго я на дороге не стоял и не голосовал. Водители машин в те времена останавливались легко. На ночь я часто снимал номер в Auberge de Jeunesse, в скромной и дешевой гостинице для молодежи. Иногда удавалось остановить грузовик и проехать за ночь более пятисот километров.

Помню, когда я плыл на пароме из французского Кале в английский Дувр, была ужасная буря. Высота волн достигала верхней палубы и почти всех пассажиров укачало. А я чувствовал себя прекрасно и восхищался увлекательным зрелищем разбушевавшегося моря. За четыре дня я добрался до Лондона, а уже оттуда отправился в Bradwell-on-Sea, в английский лагерь на берегу Северного моря. Однажды мне крупно повезло! Чтобы меня подвезти, остановился шикарный купе Jaguar. Это был сам лорд-мэр Лондона!

В конце недели я пару раз съездил в Лондон. Посмотрел на Букингемский дворец, побывал в музее восковых фигур мадам Тюссо. Удивительно было смотреть, как ораторы, стоящие на ящиках в Hyde Park Corner, произносили пламенные речи, перекрикивая друг друга. Ночь, пока не закрылись дискотеки, я провел в Сохо, а ближе к утру отправился в Covent Garden. В те времена это был рынок, где можно было за несколько шиллингов приобрести у грузчиков вкусную клубнику. До рассвета я просидел в кафе, общаясь на приличном английском с посетителями. В общем, я прекрасно провел время.

Возвращался я с фотоаппаратом для дяди Вити. Довольно быстро я научился делать неплохие фотографии, которые по возвращении в Марокко показывал и комментировал бабушке, дедушке, дяде Вите и моим друзьям.

На обратном пути я остановился в Париже, чтобы навестить священника из русского лагеря в Laffrey. Я поднялся пешком с Вадимом, с которым я тоже был знаком по Laffrey, на Эйфелеву башню. Потом я съездил в Фонтенбло, чтобы повидаться с моими друзьями по Марракешу Николь и Жаком Бенсимон, которые покинули Марокко и переехали во Францию. Я очень полюбил Николь, и она меня. К большому сожалению, история этой семьи – настоящая трагедия. Мама Бенсимон вскоре умерла от тяжелой болезни, потом скончался ее младший брат, а сама Николь, к тому времени уже блестяще учившаяся в университете, решила покинуть нас навсегда…

Вернулся я в Марокко тоже автостопом. Дед был очень удивлен, когда я вернул ему чуть ли не половину денег, которые он подарил мне на поездку.

Пора было думать о поступлении в первый класс очень серьезно, так как это была подготовка к бакалавриату. Бабушка и дедушка договорились между собой, что я покину интернат. Бабушка поговорила с ее дальним родственником – Мишей Стогофф и его женой Эме. Они согласились принять меня к себе в их шикарный дом, недалеко от женского лицея, а я согласился позаниматься математикой с их сыном Аленом и помогать Эме в ее магазине книг и канцтоваров.

Вот так, дорогой читатель, завершился второй класс лицея – длился он целых два года, до июня 1961 года. Прежде чем закончить эту главу, хотел бы внести одно уточнение: моего друга Даниеля не выгнали из лицея, просто заставили повторно проучиться во втором классе. За подделку тетради отец его строго наказал, но меня он не выдал.

## Глава 4

После поступления в лицей, уже в первом классе, я быстро освоился, и у меня появилось немало новых знакомых. Я расширил круг моих приятелей, и иногда меня приглашали на сюрприз-пати, ритуалы которых не отличались от марракешских. Там тоже проигрывались пластинки «45 оборотов»: медленных танцев и рок-н-ролла, и не только новинки, но и классика, как Плэттерс, Поль Анка и Элвис Пресли.

Учился я не блестяще, но хорошо – просто не сильно напрягаясь. Жизнь в семье Стогофф была радостной, ко мне относились прекрасно, я с удовольствием помогал в магазине Эме, где мне больше всего нравилось уговаривать посетителей, пришедших за канцтоварами, купить еще пластинки Эдит Пиаф, Джорджа Брассенс, Рей Чарльза и Шарля Азнавура. Иногда я ездил в Марракеш навестить бабушку, дядю Витю и друзей, и к дедушке в Рабат.

Наступил конец года, это время держать первый экзамен (по-французски – бакалавриат). Мы готовились очень серьезно, ходили на дополнительные занятия к репетиторам по математике и физике. Я очень переживал, волновался, и в ночь перед первым экзаменом не смог заснуть.

Экзамены длились несколько дней и по всем предметам. Через несколько дней после окончания экзаменов всю ночь перед оглашением результатов мы ожидали перед издательством местной газеты, которая их публиковала в утреннем выпуске. Чтобы занять себя чем-то – мы хулиганили: бросали на прохожих петарды, пили виски и пели грубые песни. Все это проходило под строгим наблюдением полиции. Самых шумных сажали в фургон (закрытый грузовичок), чтобы они успокоились. Я решил рискнуть, добрался до фургона, отворил дверь и освободил «арестантов», которые сразу разбежались. Но меня поймали, посадили на освободившееся место и еще присоединили несколько вновь пойманных громких балагуров. Всех отвезли в Центральный комиссариат полиции, где нас заперли под замок.

К утру пришел комиссар с газетой. Я был единственный среди сидевших, кто выдержал первый экзамен. Меня сразу поздравили и освободили. Я позвонил Мишелю Стогофф, чтобы он приехал за мной, и мы потом уехали.

15 января этого года мне исполнилось 18 лет. Моя бабушка Елена попросила меня приехать к ней. Она хотела поговорить со мной на серьезную тему. Когда я приехал, бабушка рассказала мне новость, которая меня ошеломила: мой отец не Юра Изместиефф, а Хорст Пульман, сын моей крестной матери, которая навещала меня в Нюрнберге.

Должен честно признаться, что я этому даже обрадовался. В моей голове все встало на свои места и появилась ясность. Теперь я понял, почему тетка Катя относилась ко мне хуже, чем к сестрам: не зря я жил отдельно от семьи Изместиефф, с которой я общался очень редко. Бабушка подсказала мне: «Напиши письмо своему «новому отцу» в Лейпциг», – что я немедленно и сделал. Через пару недель я получил ответ – длинное и напечатанное на машинке письмо. Хорст Пульман рассказал, как ему было плохо, когда вернулся с Русского фронта, где он служил военным врачом. Он узнал, что его любимая женщина замужем, и что она была навсегда потеряна, а его сын – стал сыном чужого человека.

Это случилось потому, что он, будучи офицером Вермахта, не получил разрешения жениться на иностранке. После моего рождения его отправили на Русский фронт, где он пропал без вести. Никаких новостей о нем не было, и все подумали, что он погиб. Моя бабушка Елена, дядя Витя и мама покинули Лейпциг и попали в лагерь Фишбек, где и познакомились с Юрой Изместиефф. Мой «новый отец» написал, что он женат и имеет двух дочек – моих сестер, которых я никогда не видел. Он написал, что сильно болеет и не знает, сможет ли меня снова увидеть. Через несколько дней пришло новое письмо из Германии от моей бывшей «крестной», а теперь новой бабушки. Хорст Пульман скончался. Я видел моего отца всего один раз в жизни, не зная, что он мой отец.

Во время этой поездки в Марракеш родился план: поехать летом втроем – Филипп Кайер, Андре Пабст и я – на машине Филиппа во Францию через Испанию. Филипп был на год или два старше нас, уже помогал родителям, которые были дантистами. Мы определили бюджет поездки, каждый внес одну треть (мне помог внести мою долю дед), и по окончании занятий мы отправились в путь. Сначала мы доехали до Танжера, потом сели на паром и добрались до Гибралтара. Побывали на скале, увидели обезьян. Чтобы выглядеть элегантно во Франции, мы купили себе кое-какие вещи в этом английском городе, в котором была беспошлинная торговля. Там же мы запаслись дешевым бензином, переехали границу и очутились в Испании. В то время испанские дороги были в плохом состоянии. Управлять машиной приходилось очень внимательно, чтобы не проколоть шину в очередной яме. Питались мы испанскими закусками, спали на пляже в Tорремолинос. Так мы доехали до Гранады, посетили Алямбра – шедевр арабской архитектуры, и доехали до Мадрида. В это время стояла невыносимая жара, даже для нас, привыкших к горячему марракешскому лету. Мы переночевали в Casa de huespedes (комната для гостей у местных жителей), сходили в музей Prado. Все было очень недорого, даже для нашего скромного бюджета. После Мадрида остановились в дешевой гостинице в San Sebastien, и на следующий день мы оказались уже во Франции у французских басков, в курортном городке Оссегор – цели нашей поездки. Там мы здорово провели время.

Днем мы купались и валялись на пляже, а вечером мы отправлялись на дискотеку знакомиться и флиртовать с девушками, но не больше – несмотря на то, что у меня впервые появилась возможность не только пофлиртовать с немецкими красавицами. Но ничего большего не было, я еще не был готов.

Ночевали мы в спальных мешках в сосновом бору среди высоких папоротников. Редко ходили в рестораны, добывали консервы, ели фрукты и готовили себе бутерброды. Пишу «добывали», чтобы признаться, что чаще всего мы их воровали у несчастных коммерсантов. Главным добытчиком был я. Дошло до того, что мне составили список, который я умудрился «получить», ничего не истратив.

Произошел такой случай. «Заказали» у меня три пары кроссовок, и я их «добыл». В этот день, ночью на дискотеке, мы встретили грустную девушку и спросили причину ее плохого настроения. Она поведала нам свою историю. В магазине, где она работает, украли три пары кроссовок и ей придется расплатиться за них из своего скромного жалованья. В результате мы, пристыженные, незаметно возвратили кроссовки в магазин. Через две недели тем же маршрутом поехали назад. На Гибралтаре я купил деду в подарок три белых рубашки. Но они ему, к сожалению, не понравились, и носить их пришлось мне, несмотря на то что размеры у нас разные.

Начался последний год учебы в лицее. У меня был уклон по математике и физике, поэтому меня записали в класс «Matelem 1», кстати, единственный в котором учились девушки. Одна из них была писаной красавицей, звали ее Mари-Терез-Зубилага. Скоро мы с ней начали дружить, я стал ухаживать за ней, но серьезный роман начался только в следующем году. У ее папы было три сестры, а у мамы три брата. Все поженились между собой, семья была настоящим племенем. Дети были все красивыми и похожими друг на друга. С Mари-Терез мы иногда ездили вместе на сюрприз-пати (ее родители имели автомобиль Renault Dauphine, а у меня машины не было).

До окончания первого триместра после совсем незначительного конфликта с главной преподавательницей – я сдал с опозданием домашнюю работу по математике – я внезапно решил покинуть класс математики и перейти в класс философии этого же лицея. Я сходил в администрацию и, к моему удивлению, моя просьба была удовлетворена. В тот же день я попал в класс преподавателя Николаса, прямо на контрольную по философии. Пришлось без подготовки писать на протяжении 2 часов контрольную работу. Когда через несколько дней Николас вернул нам наши работы с его оценками, все были удивлены и я в том числе. Я получил 10 из 20 баллов – это вторая из лучших оценок в классе.

Со своими театральными манерами Николас пользовался среди нас огромным авторитетом. Перед ним тряслись и больше всего побаивались быть вызванным к доске, где приходилось перед всем классом отвечать на его сложные вопросы.

Все мы помним его прическу: один-единственный пучок длинных волос, которым он обматывал голову. Преподавал он бесподобно. Слушали мы его с открытыми ртами, тщательно записывая его лекции. В классе были прекрасные ребята, которые сразу приняли меня как своего. Я очень близко сошелся с Марселем Гиро, Пьером Мотте, Аланом Полиззи, Ивом Жерменом. Они меня в свою очередь познакомили с Эриком Дальстеном, Жераром Блюшем, Mишелем Савин, Чарли Малка, Раулем Гарсия. С Жаком Пуйолем я уже был знаком по городу Мазаган.

С одними мы ездили на пляж, с другими бывали на касабланкских дискотеках в Анфе, с третьими обсуждали и перестраивали мир на террасе кафешки на площади Мер-Султан или в кафе-мороженое Оливери.

С Марселем, высоким, красивым и харизматичным мужчиной (он выглядел старше своего возраста), можно было разговаривать на любую тему, при условии, что обязательно рассматривался вопрос о самых классных автомобилях.

Пьер Мотте – сын очень милого банкира – вел, наверное, самый шикарный образ жизни. Его привозил в лицей шофер на черно-белом автомобиле банка. Скоро он стал заезжать и за мной, что было очень любезно с его стороны, так как дом Мишеля Стогофф, где я тогда жил, был совершенно ему не по пути. Когда мы шли на дискотеку Calypso, папа вручал ему достаточно денег, чтобы он мог пригласить меня и Поля Мондель, его близкого приятеля.

Мишель Фабр и Ив Жермен всегда носились вместе и были неразлучными друзьями. Жили они неплохо, оба имели автомобили и могли себе позволить по субботам ужинать на дискотеке L’Abreuvoir.

Эрик имел шведские корни, и был самым начитанным. Он мог рассказывать о любом романе. Он тесно общался с Mишелем Савин и его семьей. Жерар Блюш был самым успешным ухажером – все девушки были его. Он был не только настоящим плейбоем, но и отличным фотографом. Рауль Гарсия – очень умный и самый веселый, он уже ухаживал за Патрисией Сампере, на которой он женился чуть позже.

Жак Пуйоль обожал дискутировать, делал это с большим талантом даже по-арабски. Его папа работал там же, где дедушка, в Mobil Oil. Он начинал ухаживать за Мадлен Пелло, двоюродной сестрой Mари-Терез-Зубилага.

Если у вас хватит терпения, дорогой читатель, вы увидите, что почти со всеми приятелями тех времен у меня продолжались разные приключения и события. На тот момент я был самым бедным среди моих приятелей. Но все меняется в жизни, и я расскажу вам об этом в дальнейшем. А тогда у меня не было родителей, хорошей одежды, машины, французского паспорта…

Но это меня абсолютно не задевало, а ребята относились ко мне нормально. Многие знали, что я одевался на толкучке Derriere les Planches – за доками по-русски. Там продавалась дешевая одежда, а иногда уже ношеная. Нужно было торговаться, и я научился это делать лучше всех. Вещи примерял прямо на улице. Примеряя раз уже ношеные брюки, через несколько дней я начал чесаться в самом неприличном месте. Недолго думая, я понял, что получил вшей. Избавился от них, когда жил у деда, при помощи порошка от вшей из ветеринарной клиники для собаки деда.

С двумя коллегами – Кердуди и Салама – ближе к концу лицея решили организовать выпускной бал. Не помню, как возникла эта мысль, прецедента не было. Очень серьезно взялись за дело, которое требовало многих хлопот: получить у администрации города дешевый доступ к праздничному залу (мне удалось получить это бесплатно), договориться с двумя оркестрами, чтобы обеспечить живую музыку, подписать выгодные договора с Coca Cola и прочими лимонадными производителями, закупить вино и фрукты, чтобы в двух огромных бочках приготовить «сангрию». Обо всем этом мы договорились и получили все в кредит, не забывая самое главное – дать рекламу, повесить во всех молодежных местах наши рекламные плакаты.

К нам пришла вся студенческая молодежь города. Плата за вход была 1500 франков за все, кроме водки и виски, за которые нужно было платить отдельно. Выручка составила больше миллиона франков, а прибыль была примерно 900 000 франков. Это по 300 000 франков на каждого из нас. Мы сразу приобрели подержанные автомобили. Я купил красивый купе «Плимут» синего цвета с белой крышей.

К сожалению, наша беспредельная радость быстро закончилась жуткой новостью – Кердуди разбился насмерть на рабатской дороге.

Я стал жить шикарно. Заказал себе классные пиджаки черного и белого цветов из матрасной ткани у портного, серые брюки, белый костюм, о котором я мечтал всю жизнь, а еще я купил себе дорогую замшевую куртку. На трех разных дискотеках – Calipso, Abreuvoir, Zoom – у меня были свои бутылки виски. Приглашал на дискотеки девушек и даже иногда заказывал сигары.

Я отправился в Марракеш показать бабушке мое приобретение и похвастаться перед местными друзьями. По дороге было пару случаев, где из-за «лысых» шин улетел с дороги и проехал между деревьями – родился в рубашке!

В Марракеш приехал только на три дня, но прекрасно погулял. Пригласил пообедать моих друзей Мишу Миркович, Майку Безак (к моему большому сожалению, встретиться с Даниелем Израелем и Даниелем Мюллер не удалось, их в городе не было).

После обеда мы расположились в кафе Les Negocians. Мимо нас прошли три красивые девушки примерно лет двадцати пяти. Напоминаю читателям, что мне в январе этого года исполнилось 19 лет. Мы встали и пошли вслед за ними, догнали и познакомились, заведя милую беседу. Оказалось, что они приехали танцевать в казино. Мы тут же договорились встретиться с ними после их выступления в казино примерно в 12 ночи. Местом встречи выбрали то же кафе, в котором мы сидели, когда увидели девушек. Они пришли вовремя, и мы спустились на дискотеку, недалеко от кафе. Там я пригласил танцевать самую красивую из девушек – у нее было платье с большим декольте.

Мы танцевали медленный танец, я уже начал с ней флиртовать. Оглядевшись, я увидел, что все смотрели на нас и, думаю, сильно завидовали, тем более, на дискотеке было много моих знакомых. Мы танцевали, сильно прижавшись друг к другу, и целовались. И тут я почувствовал что-то неладное. Оказалось, что это мужчина – травести, который приехал делать карьеру. Мне стало так плохо, что я выбежал в туалет и там меня вырвало. Это был мой первый и последний гомосексуальный опыт, которого мне хватило на всю жизнь.

Когда я вернулся за стол, Бамби (так ее или его звали) извинилась, достала из сумочки свою фотографию и написала пару милых слов.

Позже я выехал обратно в Касабланку и управлял автомобилем теперь очень осторожно. Добрался без происшествий. Но скоро в моем авто начались первые поломки. Вдруг пропали первая и задняя скорости, двери перестали закрываться на ключ. Но мне нужно было навестить деда. Я отправился на машине в Рабат. Подъезжая к дому деда, у меня отказали тормоза. Дед посмотрел на мою машину и, недолго думая, позвонил какому-то знакомому дилеру, который торговал подержанными машинами.

Поехали к дилеру конвоем: дед впереди, гудя клаксоном на перекрестках, чтобы нас пропускали. Доехали до дилера, он осмотрел машину, открыл даже багажник, из которого выскочила крыса. Машина обошлась мне 80 000. Он нам дал за нее 40 000, из которых, как признался позже дед, 20 000 были его. Он просто хотел, чтобы я меньше расстроился.

Деду я показал фото Бамби. Ему эта история очень понравилась, он забрал фото, и я скоро узнал, что он показал это фото своим друзьям и рассказал о моем приключении. По возвращении в Касабланку, я купил себе черный Velosolex.

Что касается учебы, то год для меня завершился благополучно. Я получил аттестат зрелости по философии. Правда, я ожидал оценку «хорошо», но, к сожалению, не получил даже «довольно хорошо». Помню, что моему приятелю Пьеру Мотте пришлось сдавать дополнительный устный экзамен, который проходил в Рабате. Пьер и его отец попросили меня поехать с ними, чтобы по возможности помочь, и у меня получилось. Я зашел в зал вместе с Пьером, ему выдали листок с вопросами, над ответами он мог подумать некоторое время. Он сел за свою парту, я за ним и шепотом рассказал ему материал. Пьер сдал экзамен успешно, что особенно обрадовало его папу.

Летом я решил прокатиться автостопом по Европе. Деньги были. Поставил себе испанскую и французскую визы и отправился в дорогу. В Танжере купил билет на паром в Гибралтар. Зашел на паром и вдруг приятный сюрприз: встретил моих добрых приятелей, братьев Джусто. Они тоже ехали в Европу, но на своей машине Simca. Они сразу предложили мне присоединиться к ним, и я, конечно же, согласился.

Мы довольно быстро проехали Испанию и отправились на Лазурный берег Франции. Спали иногда на диких пляжах в палатке, но чаще всего палатку устанавливали в кемпинге. Ходили на дискотеки в Ницце, Каннах, ездили в Монако, катались на картах. Как-то раз удалось познакомиться с очень красивой англичанкой, которая путешествовала одна автостопом. Она была похожа на Софи Лорен, и с удовольствием присоединилась к нам. Каждый из нас мечтал пофлиртовать с ней, но мы договорились между собой, что будет открытая игра – кому улыбнется фортуна, остальные не в обиде. Выиграл это соревнование ваш покорный слуга, я думаю потому, что я говорил прилично по-английски. Братья позволяли нам проводить время в палатке одним, хотя все ограничилось только флиртом. Роман с «Софи Лорен» длился три дня. Ей нужно было возвращаться в Англию, но она оставила мне свой адрес, и мы еще долго переписывались.

Братья Джусто решили поехать в Швейцарию. У меня не было визы, но мы решили рискнуть. В Базеле пограничники меня, естественно, не пустили, но братья поехали по маленьким дорогам, на которых не было пограничников, и нам удалось въехать в страну.

Добрались мы до курорта Гштад. Однажды мы поехали в кондитерскую за пирожками. Не успели войти в магазин, как дверь открылась и вошла элегантная и красивая женщина лет тридцати. Она меня буквально загипнотизировала. Когда она вышла из кондитерской, я сразу последовал за ней и поравнявшись, заговорил по-немецки – могу ли я поехать с ней. Она согласилась. Я быстро отлучился к братьям, объяснил ситуацию и договорился, что встретимся в кемпинге, где мы остановились. Я поехал с неизвестной женщиной в неизвестном направлении.

Мы ехали в машине, разговаривали, и вдруг она меня спросила: боюсь ли я собак. Я ей рассказал про свою овчарку. Мы доехали до большого шале, где нас встретил ее безобидный пес. Зашли в зал, выпили по рюмочке и начали танцевать под красивую музыку. Не прошло и пяти минут, как она меня повела за руку к себе в спальню и там произошло то, что я давно ожидал. Я расстался со своей невинностью и стал мужчиной.

Оказалось, что она была манекенщицей, дружила с Марлен Дитрих, любила ночную жизнь, рестораны. Она была очень добрым и замечательным человеком. В ее шале были свободные комнаты, и в тот день братья Джусто тоже поселились у нее в доме. Но Грета (так звали замечательную красавицу) и я жили отдельно от братьев. Вечером я садился за руль ее машины и отвозил в рестораны, по ее желанию. Пока я сидел за рулем, она нежно гладила меня. Когда мы входили в рестораны – на нас все оборачивались и смотрели, тем более что многие ее знали. В общем, мы с ней пользовались вниманием, хотя я был в то время очень застенчивым и сильно краснел, но пытался держать планку. Платила за все Грета, не позволяла мне тратить деньги, понимая мое финансовое положение.

Братьям Джусто скоро стало скучно, и мы решили покинуть Гштад. Грета умоляла нас остаться, говорила мне, что хочет ребенка, что для этого нужно провести вместе несколько ночей и дней. Но нам нужно было ехать, мы оставили свои адреса и уехали.

Потом Грета мне много писала, приглашала к себе, предлагала купить билет в Швейцарию, чтобы я приехал. Она мне очень понравилась, но ее желание родить ребенка меня очень сильно напугало. К сожалению, больше мы с ней не виделись, но я запомнил ее на всю жизнь, и до сих пор жалею, что не удалось познакомиться с Марлен Дитрих.

С братьями Джусто я потерял связь, когда они уехали из Марокко. С удовольствием бы встретился с ними, хотя, может, встреча еще впереди…

## Глава 5

По возвращении в Марокко мне нужно было принять важное решение о выборе жизненного пути. Идти работать или продолжать учиться? Если поступить на второй бакалавриат, который, к слову сказать, был очень сложным, а успешно проходили только примерно 20% поступающих, можно было по окончании очень прилично устроиться работать. Причем место можно было найти не только в Марокко, которое на тот момент уже добилось независимости, но и во Франции. Дальнейшая учеба давала возможность «выбиться в люди». И я выбрал свой путь – буду «выбиваться в люди».

Мне нужно было определиться – куда идти учиться, в какое образовательное учреждение, и это был непростой вопрос. Во-первых, мне это должно было нравиться, а во-вторых, по окончании учебы и получении профессии, позволяло бы зарабатывать на жизнь. Жить у Миши Стогофф я больше не мог. У них поселилась сестра Эме – Жоржетт.

Идти на подготовительное отделение в «НЕС», это Высшая французская коммерческая школа – было самым привлекательным вариантом. Я принял решение записаться на факультет права и экономики в Касабланке, на кафедру экономики. Туда записались не более двадцати студентов. Кроме учебы я устроился на работу репетитором-надзирателем в Технический лицей за приличную зарплату.

Некоторые предметы на факультете для обеих кафедр (и юридической, и экономической) были общими. На кафедру права пошли мои приятели Марсель Гиро и Ив Жермен.

Жил я в интернате лицея Lyautey, где организовал себе уютный уголок около лестницы, на последнем этаже. Там жили студенты подготовительных классов для высших инженерных школ Франции – Ecole Polytechnique, Ecole Centrale, Arts et Metiers и прочих. Мне приходилось жить очень скромно, так как дед мне больше не помогал. На тот момент мы были в ссоре. Мне помогали как могли бабушка и дядя Витя. А свою зарплату я еще не получал из-за французских бюрократических препон.

Я успевал работать и учиться, даже подрабатывал в качестве сомелье на дискотеке Zoom. Примерно через три-четыре месяца мне наконец-то выплатили зарплату за весь период, и я смог снять трехкомнатную квартиру. В ней я с пяти до семи давал частные уроки для школьников. Доход от этого «бизнеса» был невелик, так как конкуренция была высока, и найти учеников было непростым делом.

В свободное время я продолжал ухаживать за Мари-Терез, бывал вхож в ее семью, где часто виделся с Жаком Пижолем, который навещал Мадлен. Мари-Терез, не сдав бакалавр по математике, перевелась на другую кафедру по экспериментальным наукам, «Sciences-ex» на нашем жаргоне.

На пасхальные каникулы 64-го года Пижоль и я получили разрешение от родителей Мадлен и Мари-Терез поехать с девушками в Мдик в Марокко на Средиземное море, под наблюдением двоюродного брата Фанфана Марти. С нами поехал еще Ролан Марлик. Мы жили в палатках, рыбачили, готовили рыбу на мангале. Пойманную рыбу нужно было быстро готовить, иначе ее съедали до костей голодные осы. Иногда для разнообразия мы открывали консервы, привезенные с собой. Помню, как мы смеялись, когда обнаружили, что определить, какие консервы мы открываем, стало невозможно, так как Ролан и Фанфан, ради шутки, сорвали все этикетки с банок. Меню с этого момента мы определяли «вслепую».

У родителей Мари-Терез и Мадлен было две дачи на море около Федалы, километрах в тридцати на север от Касабланки. Мы часто туда ездили на выходные. Загорали на палящем солнце, купались, ныряли под мощные, высокие волны Атлантического океана.

Получение независимости Марокко все больше отражалось на судьбах французов, проживающих в Марокко. Отцы Даниеля Зубилага и Нене Пелло жили в трехстах километрах от Касабланки. Там они выращивали пшеницу на огромной ферме. Эти земли они получили лет двадцать назад от французских властей. Все фермеры опасались, что независимое Марокко отберет у них земли и передаст марокканцам. И их опасения были не напрасны, так и произошло. Всему «племени» Зубилага пришлось покинуть Марокко и начать новую жизнь на юге Франции. А я был вынужден расстаться с моей любимой девушкой. Но мы писали друг другу письма каждый день.

Я продолжал учиться и работать. Сдать экзамен по экономике по окончании первого курса мне не удалось. Но у меня была еще возможность – я был допущен к пересдаче в сентябре. Я думал о Мари-Терез и посылал ей письма. Изучал политэкономию – самый важный предмет, который я провалил. Прошло лето, в сентябре я пересдал предмет и был переведен на второй курс.

В июне 64-го марокканцы приняли закон о «марокканизации» высшего образования. Начиная с 65-го года марокканский диплом терял эквивалент с французским.

В 1964–65 годах из Марокко во Францию хлынула целая волна эмигрантов. Это были репатрианты, хотя коренных французов среди них почти не было. Я присоединился к этой волне, получил французскую туристическую визу на месяц, попрощался с бабушкой, дядей Витей и дедушкой, собрал все свое «богатство», которое поместилось в двух чемоданах, и отправился в октябре 64-го года во Францию. Куда я поехал? Конечно же, в Chateauneuf-les-Martigues, где обосновались семьи Зубилага и Пелло.

Я снял комнату на втором этаже старого дома. Туалет был на улице, в саду. Все было очень скромно и недорого. Питался я в основном у Зубилага, где меня принимали как члена семьи. Мари-Терез каждый день ездила в Марсель на автобусе, где она училась на секретаршу. Я стал срочно искать работу, несмотря на то что моя туристическая виза этого не позволяла. Я быстро устроился агентом по страхованию в компанию «Мир жизни». Зарплаты не было, платили только комиссионные от сделок. Моя работа должна была заключаться в том, чтобы обходить много квартир, стучаться в каждую дверь. Когда мне открывали, я убеждал хозяек и их мужей, что их жизнь нужно обязательно застраховать. Когда я мог уговорить, подписывал контракт и получал первый взнос.

После недели обучения я пошел работать самостоятельно. Никогда не забуду, как колотилось мое сердце, когда я постучал в первую дверь. Моя эмоциональность помогала мне уговаривать людей и даже доводить людей до слез, когда я рассказывал им об ужасных последствиях для детей в случае смерти главы дома или в случае гибели обоих родителей. Результат налицо: в первый день работы я заключил пять контрактов!

На следующий день в наш городок приехал мой начальник с целой командой менеджеров. Он решил, что Chateauneuf-les-Martigues – это «золотая жила» с большой перспективой работы и большим количеством еще незастрахованных жителей. Но он ошибся, за целый день никто из менеджеров не смог никого застраховать. Просто я в первый день использовал все свои личные контакты.

Вскоре с помощью моих знакомых я поступил на дополнительную работу – продавать мебель, постельное белье, утюги и прочие хозяйственные товары, и все в рассрочку. Договоренности по зарплате те же – одни комиссионные. Но теперь, когда дверь открывалась, шансов у меня заключить сделку было гораздо больше. Вторым моим работодателем был Le Geant du Meuble – в переводе «Великан мебели».

С Мари-Терез мы мечтали пожениться. Теперь мои доходы это позволяли, и мы расписались. Родители закатили нам шикарную свадьбу, по полной программе: мэрия, католическая церковь, несмотря на то что я православный, и прием, на который пригласили всех знакомых. Я написал об этом деду и бабушке. Бабушка очень обрадовалась, а дед рассердился, и снова разорвал со мной отношения. Он мечтал об аристократическом союзе для меня и хотел, чтобы я продолжил учебу. Продолжить учебу хотел и я, но пока у меня это не получалось.

Я купил у Пижоля его старенький Citroen в две лошадиные силы, на котором мы поехали в свадебное путешествие на побережье реки Var, около городка Saint Raphael.

Мы сняли неплохую квартирку в Chateauneuf-les-Martigues напротив церкви и стали жить вместе. Жизнь с Мари-Терез оказалась достаточно трудной из-за ее патологической и ничем необоснованной ревности. В общем, каторга. Она ревновала всегда и ко всем. Скандалила со мной даже тогда, когда я без нее навещал ее собственную маму! Мари-Терез, бесподобная и чудесная брюнетка с золотыми глазами, почему-то особенно ревновала к блондинкам. Даже к тем, которых мы видели по телевизору! Дошло до того, что однажды она бросила утюг в Жаклин Уэт, красавицу, ведущую на ТВ-канале, конечно, блондинку и… разбила телевизор! Рождение нашей дочери в ноябре 1966 года, которую мы назвали Натальей в честь моей покойной мамы, ничего не изменило. Ее ревность погубила нашу семейную жизнь.

Наташа еще в роддоме сильно заболела. Врачи не могли понять, что с ней происходит, чуть ли не каждый день менялся диагноз. Нашего ребенка перевозили из одной больницы в другую и через шесть месяцев невероятных мук нам отдали Наташу, сказав, что сделать ничего больше не могут. Заявили, что она на всю жизнь останется инвалидом и будет сильно отставать в развитии!

Прошло еще шесть месяцев и, слава Богу, наш семейный врач, к которому мы возили Наташу каждый месяц, высказал, что у него есть подозрение о причине плохого самочувствия – щитовидная железа. Он устроил нашу дочь на обследование в больницу La Timone в Марселе. Его предположение подтвердилось. Через несколько дней мы получили анализ обследования методом радиоактивного йода. Щитовидная железа ребенка не вырабатывала необходимого для ее развития гормона. Она стала принимать необходимые препараты, и несмотря на потерянный целый год, совершенно нормально пошла в школу, потом получила аттестат зрелости и поступила в университет на факультет английского языка. А не закончила она его и не получила высшего образования только потому, что ленилась.

В моей работе произошли изменения. Я перешел в SOPROC к господину Терзаяну (армянину по происхождению), в качестве коммерческого представителя. Разъезжал на своей машине по шести департаментам, больницам, школам, тюрьмам и прочим заведениям и продавал все необходимое для чистки, мойки и уборки. Получал стабильное жалование, комиссионные и компенсацию за «накрученные» километры. Часто ночевал не дома. Жена сходила с ума, но я любил ее, ее семью и, конечно же, нашу дочь. Я понимал, что ее ревность – это неизлечимая болезнь, и поэтому терпел все ее сцены аж целых 12 лет!

В сентябре 1966 года, после двух лет такой насыщенной рабочей жизни, мне удалось снова поступить в университет в Aix-en-Provence на второй курс экономического факультета. Мне было 22 года, и я вначале комплексовал, что учусь со студентами, которые были на 2–3 года моложе меня. Но Жак Пижоль успокоил меня, очень точно подметив, что через 10 лет никому в голову не придет спрашивать, когда я закончил университет.

Чтобы вернуться к учебе, мне нужно было сначала обеспечить финансовое благополучие семьи. Мари-Терез мне помогала, начала работать и получала приличную зарплату. Я добился двух стипендий и стал работать несколько часов в неделю оператором на компьютере IBM 360/44 в Luminy в Марселе. Устроил меня туда мой хороший приятель Алан Госсе, муж Катрин, женщины редких способностей, сестры Жака Пижоля.

Но основной мой доход был благодаря моему касабланскому опыту. Я создал в Chateauneuf-les-Martigues частную школу, куда ученики приходили после своих занятий. Я их подтягивал по разным предметам, повторял с ними уроки математики и физики, помогал делать домашние задания. Чтобы набрать учеников в свою школу, я напечатал рекламные листки, которые разбросал вместе с братьями Мари-Терез – Дени и Жан-Луи – в почтовые ящики. Результат превзошел мои самые лучшие ожидания. Откликнулись около сорока семейств, и в моей школе появились шестьдесят учеников. Мэрия пожертвовала школе восемь парт, а также была сделана и покрашена черная классная доска. Мы с Мари-Терез переехали на красивую виллу с большим гаражом, который и стал моей частной школой. Ученики были разделены на четыре группы по 15 человек. В день приходили две группы. Занятия у каждой группы проходили полтора часа. Платил каждый из них, при пересчете на сегодняшний день, 10 долларов в месяц.

В университет я ездил на своем старом Citroen. Я не пропускал ни одной лекции, причем даже в мае 68-го года, потому что наш факультет был единственным во всей Франции, который не бастовал весной этого года. Я делал конспекты всех лекций, которые читали нам профессора. У меня отличная зрительная память, и конспекты были необходимы, чтобы хорошо подготовиться к выпускным экзаменам.

Несмотря на двухлетний перерыв, учиться мне было легко. Может быть потому, что с момента прибытия во Францию я ежедневно и с удовольствием читал очень серьезную французскую газету Le Monde. Без проблем перешел на третий курс, успешно сдав экзамены по всем предметам.

Мои сокурсники рассказывали мне про свою интересную студенческую жизнь в Aix-en-Provence. Как они сидели часами в кафешках на Cours Mirabeau – главной улице города. Они устраивали праздники, ходили в театр, и меня всегда приглашали. Но я только изредка мог выбрать время, так как был очень занят. Не было времени даже поухаживать за одной очень интересной однокурсницей.

На третьем курсе наш брак с Мари-Терез испытал серьезный кризис. Однажды, возвратившись домой, застал ее на кухне, пишущую кому-то письмо. Но, увидев меня, она мгновенно остановилась и испуганно спрятала письмо в ящик. Я заметил, как дрожали ее руки, и понял, что она скрывает от меня что-то серьезное. Несмотря на ее отчаянное сопротивление, мне удалось достать письмо, и я начал читать. Мари-Терез с криком куда-то убежала. В письме она признавалась кому-то в любви и сообщала, что беременна от этого неизвестного мне любовника. Почва ушла у меня из-под ног. Через несколько минут влетает ко мне Нене Пелло, ее дядя, брат ее матери Жульет. Мари-Терез убежала к родителям, рассказала им о происшедшем. Они испугались и подумали, что я могу покончить с собой. Признаюсь вам, дорогой читатель, что мысль такая пронеслась, сверкнула в моей голове.

Вскоре пришел Норбер Ляроза, мой приятель, который жил в семье Зубилага. Я немного успокоился. А родители отправили Мари-Терез к тете Франсин в Гренобль. Через неделю я получил от нее первое письмо, где она просила у меня прощения, объясняла, что завела роман с кем-то только потому, что ей нужно было справиться с ее ревностью и хоть как-то уменьшить страдания, которые она испытывала из-за этого. Я простил. Больше ради дочери и ее семьи, чем ради нее самой. Но с этого момента мое отношение к ней становилось все более прохладным.

## Глава 6

Еще до окончания экономического факультета я уже думал о следующем этапе в моем образовании. Я мечтал после французского университета закончить еще американский МВА (Master in Business Administration).

Мои сестры и Юрий Изместьев, мой отчим, в феврале 65-го года получили визы в Соединенные Штаты и покинули Марокко.

В 68-м и 69-м годах я учился на третьем курсе. Год заканчивался благополучно. По окончании учебного года я обратился в Американское консульство в Марселе и получил на моем «titre de voyage» (документ для путешествия, выданный французскими властями, где фигурировало, что я русский беженец) американскую туристическую визу.

Я был в восторге. Обожаю Америку. Много знаю про нее. Очень радовался, что скоро увижу моих сестер, с которыми мне даже не удалось попрощаться, когда я покидал Марокко.

Летом 69-го года я прилетел в Нью-Йорк. Там в городе Наяке жила моя сестра Катя. Катя была матушка. Так зовут жену священника. Ее муж – отец Георгий (Ларин). Он стал священником после того, как акула убила его невесту. В православии перед принятием сана священника нужно избрать свой жизненный путь, либо монашеский, либо жениться, либо стать холостяком. Отца Георгия я очень полюбил, он мне сразу понравился. Он работал на Манхеттене в компании, занимающейся перевозками контейнеров, подрабатывал, копая могилы, и еще служил священником!

У Кати меня также встретил Юрий Изместьев, приехавший сразу из Сиракуз, где он жил с моей младшей сестрой Таней. После двух дней у Кати и отца Георгия, Юрий Изместьев повез меня на своей машине в Сиракузы к моей любимой сестре Алене и ее мужу – очаровательному, интеллигентному и очень доброму барону Серафиму Гану. Мы полюбили друг друга сразу, как родные братья.

Помню, как по вечерам Серафим одалживал мне свой синий Ford Mustang, на котором я отправлялся на дискотеку, а днем я работал, несмотря на то что туристическая виза это строго запрещала. Однажды меня нашел русский предприниматель Кравченко, вручил мне кисточки, краски и лестницу, и я перекрасил его большой дом снаружи и внутри. Получал пять долларов в час. После первого мне поручили перекрасить второй дом только снаружи.

Во время работы случались интересные и смешные случаи. Когда я пыхтел на лестнице около окна, мной увлеклась девушка, которая жила в этом доме, и стояла именно у этого окна. Мне пришлось зайти к ней «в гости» прямо через окно…

Моя сестра Таня решила, что я смогу зарабатывать гораздо больше, если устроюсь «white collar» – «белым воротничком» в какой-нибудь офис, но для этого нужна была «social security card». Я обратился в бюро social security в Сиракузах и сказал, что я американец, который всю жизнь прожил за границей, только что вернулся на родину своего отца, что фамилия моя Мести, но забыл свой американский паспорт дома. Мне поверили и выдали необходимую карточку! Но на «чистую работу» устроиться не удалось.

Серафим помог мне заполнить анкету для поступления на МВА в сиракузском университете, где он преподавал русский язык. Благодаря Серафиму и Юрию Изместьеву, который тоже преподавал в этом университете и де-юре оставался моим отцом, удалось договориться, что я смогу учиться бесплатно, помогая русскоговорящим студентам или тем, которые изучают русский язык. Договоренность была предварительная, поскольку для этого нужно было окончить университет во Франции, получить степень магистра по экономике и сдать на английском языке ATGSB (Admission Test for Graduate Studies in Business).

Я прожил у Серафима и Алены больше месяца и заработал за это время 1500$. После Сиракуз знакомая Тани и отчима Юрия – доктор Эмри пригласила меня покрасить ее дом на Long Island в Sea-Cliffe. В свободное время она давала мне уроки английского, возила по острову и угощала в ресторанах. У этой милой женщины я заработал еще 1000$.

Жене, оставшейся во Франции, я иногда писал. От нее получал чуть ли не каждый день любовные письма, где она умоляла меня забыть произошедшее. Я отвечал ей, что я ее простил, но забыть произошедшее не могу.

Время летит быстро. Настала пора уезжать, и я хочу, дорогой читатель, поделиться с вами моими впечатлениями и наблюдениями о Соединенных Штатах.

Мое восторженное впечатление об Америке некоторым образом претерпело изменение.

Кроме моей большой семьи, я, конечно же, встречал других и разных людей. Эти встречи убедили меня в том, что существует разница между европейцами и американцами, с которыми я познакомился во время моей первой поездки.

Как правило, коренной гражданин США очень открытый и приветливый. Он легко идет на контакт, чуть ли не сразу рассказывает о себе, чем занимается и сколько зарабатывает. И, конечно же, он ждет такой же открытости от своего собеседника! Это поведение меня сильно удивило и, можно сказать, поставило в тупик, а мои попытки поменять тему разговора редко оказывались успешными. Или, например, нелегко было встретить человека в Америке, с которым можно было поговорить о литературе, мировой политике или экономике и даже просто о путешествиях по Европе, не говоря уже о поездках по миру.

После моего хотя и ограниченного опыта общения с американцами у меня сложилось впечатление, что интерес к культуре, экономике, политике и вообще ко всему, не относящемуся к Америке, у них отсутствует. Конечно же, это относится не ко всем людям, бывали и исключения.

Не подумайте, что в США нет искусства и культуры. Существует прекрасная литература, написано много замечательных романов, идут театральные постановки, снято много отличных фильмов. Мне кажется, что в Европе это все более востребовано чем в США, где культура доступна определенной элите.

Но у любой медали две стороны: я заметил, что США, безусловно, опережали Европу в электронике, в развитии математики и других точных наук… Я уже молчу об ассортименте в магазинах, например, джинсы, спортивная одежда, обувь и прочий ширпотреб…

Поделившись с вами, дорогой читатель, моими размышлениями того времени, я улетел с легкой душой, даже не сомневаясь, что через год я вернусь в Америку на целых два года в Сиракуз для учебы в MBA. Но получилось все совсем по-другому. Об этом, дорогой мой читатель, вы сможете прочесть в следующей главе.