Цици Дангарембга
Безутешная плоть

Tsitsi Dangarembga

THIS MOURNABLE BODY

Copyright © 2018 by Tsitsi Dangarembga

First published in the United States by Graywolf Press

Cover design © KIMBERLY GLYDER DESIGN

Перевод с английскогоЕкатерины Шукшиной

© Шукшина Е., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть 1
Отлив

Глава 1

В зеркале рыба. Зеркало висит над раковиной в углу твоей комнаты в хостеле. Из крана капает вода, в комнатах она только холодная. Ты еще в постели, переворачиваешься на спину, смотришь в потолок. До тебя доходит, что ты отлежала руку, и другой ты отводишь ее назад. Наконец канонадой булавок и иголок пробивается боль. Сегодня собеседование. Тебе надо быть в форме. Ты приподнимаешь голову, опять опускаешь ее на подушку. Наконец стоишь у раковины.

Там на тебя, разинув рот, глазами в иссиня-красных глазницах смотрит рыба с обвислыми, будто под весом чудовищной чешуи, щеками. Ты не можешь на себя смотреть. Тебя раздражает капающий кран, и ты заворачиваешь его, прежде чем отвернуть опять. Извращение. Кишки вспучиваются от тупого удовлетворения.

– Привет-привет!

В дверь стучит женщина.

– Тамбудзай, ты идешь?

Это одна из тех, что живут с тобой в хостеле, Гертруда.

– Тамбудзай! – зовет она. – Завтрак?

Шаги удаляются. Ты представляешь, как она вздыхает, может, хоть чуть-чуть расстроившись, что ты не ответила.

– Изабел! – опять кричит она, переключившись на другую постоялицу.

– Да, Гертруда, – отвечает Изабел.

Грохот дает тебе понять, что, когда чистила зубы, ты не уследила и задела локтем зеркало. Или это оно тебя задело? До конца непонятно. Ты ничего не почувствовала. Точнее, ты не можешь прийти к определенному выводу, поскольку реальность тебя изобличает. Ты пытаешься соблюдать правила хостела, но они просто смеются над тобой. Миссис Мей, сестра-хозяйка, не раз напоминала тебе, что по возрасту ты уже не проходишь. И вот теперь зеркало опять, соскочив с погнутого гвоздя, упало в раковину, в результате чего появилась новая трещина. Если оно упадет еще раз, из рамы повылетают все кусочки. Ты осторожно поднимаешь зеркало, чтобы отколотые части остались на месте, обдумывая, как будешь объясняться с сестрой-хозяйкой.

– Так как же вы умудрились? – спросит миссис Мей. – Понимаете, обстановку портить нельзя.

Сестра-хозяйка думает о тебе, так она уверяет. И часто говорит о недовольстве совета попечителей. Не тобой собственно, а твоим возрастом, так она говорит. Городской совет отзовет у хостела лицензию, если обнаружится, что в нем проживают женщины такого возраста, те, кто уже давно перешагнул рубеж, предусмотренный уставом хостела «Твисс».

Ты ненавидишь этот сучий совет.

Из зеркала выпадает треугольничек, сначала тебе на ногу, потом, оставляя темно-красное пятно, сползает на пол. Бетонный пол серо-зеленый, как грязное озеро. Ты боишься, что сейчас попадают остальные части зеркала, но они удерживаются.

За дверью, в коридоре, Гертруда и Изабел уверяют друг друга, что долго и крепко спали. К ним присоединяются другие постоялицы, и начинается нескончаемая болтовня.

Пол в коридоре блестит, хоть он не из коровьего навоза, а цементный. В рекламном агентстве, откуда ты громко ушла много месяцев назад, тебе приходилось писать туристические проспекты. В этих творениях утверждалось, что в деревнях твоей страны женщины натирают пол из коровьих лепешек до тех пор, пока он не начинает блестеть, как цементный. Врали проспекты. Никакого блеска в памяти у тебя не сохранилось. У твоей матери полы вообще не блестели. Ничегошеньки не сверкало и не искрилось.

Ты осторожно отходишь от раковины, чтобы открыть дверцу шкафа. В маслянисто-белой краске, которой замазана деревянная панель, рыба раздувается до размеров гиппопотама. Ты отворачиваешься, не желая видеть нескладную тень – свое отражение.

Из глубины шкафа ты достаешь юбку, заготовленную для собеседования, купленную, когда у тебя были деньги на приобретение примерно тех моделей с модных журнальных разворотов, на какие ты засматривалась. Тебе понравилась юбка-дудочка с парным топом. Втиснуться теперь в нее – нешуточное испытание для толстокожего животного. Молния подлыми зубчиками кусает кожу. Собеседование, куда ты наряжаешься, организовала сестра-хозяйка. С белой женщиной, которая живет в Борроудейле. Ты боишься, что на юбке останется кровь. Но она быстро сворачивается, как и вокруг красной черты на верхней стороне стопы.

Гертруда и остальные девушки шумно идут по коридору на завтрак. Прежде чем выйти, ты ждешь, пока смолкнет их болтовня.

– Ну народ! Да, вы, – бормочет уборщица, однако достаточно громко, чтобы ты услышала. – Ходят тут, развозят грязь, пол еще не высох.

Она пропускает тебя, ведро бьется о стенку.

– Что плохого сделало тебе мое ведро? – еле слышно шипит она тебе в спину.

– Доброе утро, миссис Мей, – здороваешься ты.

Сестра-хозяйка сидит за стойкой в фойе, розовая, напудренная, похожая на пушистый кокон.

– Доброе утро, Тахмбудзахи, – отвечает она, отрываясь от кроссворда в «Зимбабве Клэрион», лежащем перед ней на столе.

Она улыбается, когда ты спрашиваешь:

– Как начинается утро, мадам? Надеюсь, вы хорошо спали. И спасибо вам за все.

– Ведь это сегодня? – интересуется она, и при мысли о жизни, в которой не придется сражаться из-за тебя с советом попечителей, настроение у нее улучшается. – Ну что ж, удачи! Не забудьте напомнить обо мне Мейбл Райли. Я не видела ее ровно с тех пор, как она бросила школу, потом мы разошлись, выскочили замуж и погрузились в семейные заботы. Скажите, что я передаю ей привет. Я разговаривала с ее дочерью, она абсолютно уверена, что у вас все получится с жильем.

Тебе противно воодушевление сестры-хозяйки. Она наклоняется к тебе, ошибочно приняв блеск в твоих глазах за благодарность. Ты это чувствуешь и все-таки точно не знаешь, о чем говорит блеск, приличен ли он или ты вышла за рамки.

– Я уверена, все пройдет очень хорошо, – шепчет сестра-хозяйка Мей. – Мэбс Райли была отличной старостой. Я помладше, но она была просто чудесная.

Хлопья пудры отслаиваются от ее трясущихся щек.

– Благодарю вас, миссис Мей, – бормочешь ты.

* * *

Брунфельсия в саду хостела колышется сиреневым, белым, лиловым. Пчелы продираются сквозь воздух, вонзая хоботки в эти легкие, легчайшие брызги света.

Ты останавливаешься у куста на полдороге, чтобы не раздавить смелого счастливого жучка. За ним буйствует живая изгородь из китайской розы. Много лет назад – ты не хочешь вспоминать, сколько именно, – ты со смехом, не задумываясь, выдувала толстозадых жучков из песчаных ямок. Когда жук отлетал, ты опускала в ямку муравьев и смотрела, как миниатюрные гладиаторы сражаются и гибнут в челюстях своих мучителей.

Ты сворачиваешь на Герберт-Читепо-авеню. Мальчишки ошибочно принимают тебя за мадам и с хныканьем выпрашивают подаяние.

– Тамбу! Тамбу! – раздается голос.

Он тебе знаком. Ты жалеешь, что не раздавила жука.

Гертруда ковыляет на шпильках, за ней тащится Изабел.

– Нам по пути, – заявляет Гертруда, хотя сама себя она называет Герти. – Наконец-то нам выдался шанс пожелать тебе доброго утра и выяснить, как ты спала. Мы с Изабел идем в «Сэм Леви».

– Доброе утро, – бормочешь ты, держа дистанцию.

Они обступают тебя с обеих сторон, как полицейские. Их прыгающая походка раздражает.

– О, а я и не знала, – Изабел захлебывается в потоке слов, как будто в ее случае мысль не обязана предшествовать речи.

Это тебя немного забавляет, ты улыбаешься. Девушка приободряется.

– Ты тоже идешь в «Сэм Леви». Ты ведь так же любишь распродажи, как и мы. Я не знала, что старые любят моду.

Когда девушки распрямляют плечи, чтобы подчеркнуть грудь, сиськи у них выпячиваются.

– Я не в «Сэм Леви», – говоришь ты.

Их взгляды направлены не на тебя, девушки рассматривают машины на дороге и среднего возраста мужчин за рулем.

– Я в Борроудейл, – уточняешь ты. – Там живет моя тетя.

Девушки снова переключают на тебя внимание.

– Борроудейл, – повторяет Гертруда.

Ты точно не понимаешь, относится ее удивление к тому, что у тебя есть тетя или что твои родственники могут жить в Борроудейле. Несмотря на это, ты в первый раз за утро испытываешь удовлетворение и позволяешь улыбке подняться до самых глаз.

– А что тут такого удивительного? – пожимает плечами Изабел, поправляя соскользнувшую на плечо бретельку лифчика. – У моего бабамунини, брата отца, был там дом. Но он его потерял, потому что не мог платить. Кажется, какие-то взносы или в этом роде. И он перебрался в Мозамбик, что-то с бриллиантами, по-моему. – Она вертит носом. – Сейчас сидит там в тюрьме. Только такие и селятся в Борроудейле. Пожилые!

– А кто твоя родственница, Тамбудзай? – спрашивает Гертруда.

– Я не имею в виду таких, как ты, Сиси[1] Тамбу, – перебивает ее Изабел. – Я имею в виду по-настоящему старых.

* * *

У обочины на углу Борроудейл-роуд и Седьмой улицы толпа.

– Вабереки, вабереки![2] – благим матом орет молодой человек, сидящий за помятой дверью микроавтобуса.

Автобус резко выворачивает на обочину. Все съеживаются, втягивают руки, ноги, головы. Ты подаешь назад вместе с толпой. Секунду спустя тебя выносит вперед вместе с каким-то человеком, который локтями энергично отпихивает назад всех, кого удается. Но тревога ложная.

– Родители, вас мы не берем! – кричит, ухмыляясь, молодой кондуктор. – У нас все места заняты. Вам понятно? Заняты.

Водитель тоже усмехается. С пламенеющих деревьев на дорогу зигзагами слетают вороны и с надрывным карканьем отскакивают от облака сажи, изрыгаемого брюхом автобуса.

Скоро все опять подаются вперед. Когда водитель другого микроавтобуса жмет на тормоза, слышится скрип металла и резины. Колеса бьются о бордюр тротуара. Молодые люди локтями прокладывают себе путь и запрыгивают в салон. Ты ныряешь под чьи-то руки, между телами.

– Родители, садитесь. Садитесь, садитесь, родители! – кричит второй кондуктор.

Он телом загораживает полдесятка школьников, сгрудившихся на моторе. Ты пробираешься мимо, бедрами проехавшись по его чреслам, и от этого прикосновения тебе становится стыдно. Кондуктор ухмыляется.

– Ой, Май! Мама! – визжит девочка.

Ты наступила ей на ногу двухцветной туфлей в стиле леди Дианы из настоящей европейской кожи, эту пару тебе несколько лет назад подарила кузина, учившаяся за границей.

Из глаз девочки капают слезы. Она наклоняется потереть ногу, и ее голова ударяется о зад кондуктора.

– Ну, народ, вана хвинди, – тягуче ворчит соседка Гертруда. Одна ее нога на ступеньке автобуса. Голос сочный, уверенный. – Они ведь совсем маленькие дети. Вы когда-нибудь сами были ребенком, кондуктор? Мы называем их детьми, хотя наши дети совсем другое, чем эти козлята, – так же медленно продолжает она.

– Если вы пришли присмотреть за детьми, все в порядке, только не здесь. Хотите, чтобы мы опоздали? – кричит мужчина из задней части автобуса.

– Эй, разве она кому-то что-то сказала? – взбрыкивает Изабел, залезая следом за тобой.

Обиженные пассажиры недовольно ворчат на твоих спутниц.

– Тоже мне, девицы, сами не знают, что несут.

– Молодняк, ни в чем не разбирается. Понятия не имеют, что Бог дал им разум, чтобы думать и держать рот на замке.

Радуясь, что втиснулась на место, ты сначала молчишь.

– Может быть, наши юные дамы о чем-то попросят, – опять подает голос мужчина сзади. – Например, чтобы их чему-нибудь научили. Если им все равно, кое-кто их научит и заставит запомнить.

– Хорошо бы дети втянули ноги, – говоришь ты несколько секунд спустя.

Потому что ты часть автобусной жизни.

Изабел молча находит место. Гертруда тоже перестает сражаться за детей и поднимается в салон. Заняв последнее место напротив кондуктора, она треплет по голове маленькую девочку.

– Она лучшая, – объясняет Гертруде мальчик, сидящий рядом с девочкой. – Она побежит на школьных соревнованиях. Когда она в норме, мы всегда выигрываем.

И он грустно опускает глаза.

Все неудобно. В автобусе слишком много народу, он набит битком. Мотор под детскими попами кипит. Салон заполняет запах горячего масла. У тебя из подмышек течет пот.

Скоро кондуктор уже собирает деньги и выкрикивает остановки:

– Тонгогара-авеню. Воздушные силы. Роботы.

– Сдачи, – требует женщина на Черчилль-авеню. – Я дала вам доллар.

Грудь у нее как матрас, к таким боятся подступиться даже мужчины.

– Пятьдесят центов, – упорствует пассажирка, глядя вниз на молодого кондуктора.

Она одна из тех, кто смеялся шуточкам молодежи.

Кондуктор хмурится.

– Где я возьму вам сдачу, мамаша?

– Что, ни у кого в автобусе нет пятидесяти центов? – не унимается женщина, вылезая из автобуса. – Я не могу оставить здесь мои пятьдесят центов.

Но кондуктор стучит в крышу, и автобус отъезжает. Женщина исчезает в выбросах черного газа.

– Ай-яй-яй! Она разве не слышала, что сдачи нет? – говорит мужчина сзади. От удовольствия рот у него становится похож на месяц.

* * *

Твои соседки по хостелу вылезают у магазинов Борроудейла.

Ты доезжаешь до полицейского участка Борроудейла и идешь между заправками «Бритиш петролеум» и «Тотал сервис». На обочине снимаешь туфли леди Дианы и, вытащив из сумки черные тапочки на резиновой подошве фирмы «Бата», запихиваешь туда лодочки.

Ты боишься, что обитатели фешенебельного предместья увидят тебя в парусиновых туфлях, особенно поскольку хорошую обувь ты спрятала. Поэтому, добравшись до дома номер девять по Уолш-роуд, где живет вдова Райли, и не столкнувшись ни с кем из знакомых, ты испытываешь облегчение. Ты садишься на сточную трубу у забора, чтобы засунуть ноги обратно в лодочки. Сначала видишь губы и приходишь в ужас. Когда отекшие ноги втискиваются в туфли леди Дианы, ты вскакиваешь. Губы округляются в ухмылку вокруг желтых зубов. Они принадлежат мелкому лохматому терьеру.

– Тяв! Тяв! – визжит пес, в бешенстве от твоего присутствия.

– Ты кто? – звенит в утреннем воздухе высокий голос. – Ндиве ани? – повторяет женщина. Обращаясь к тебе, она использует единственное число, фамильярное обращение.

Так как хоть сколько-нибудь стоящий человек – число множественное, в вопросе о твоем достоинстве женщина единодушна с собакой.

– Даже не думай шевелиться или подойти ближе, – предупреждает она. – Если он до тебя дотянется, то съест. Стой там!

На ее слова собачий хвост взмывает в воздух и молотит вверх-вниз у самого забора. Морда у терьера в пене, язык высунут. Время от времени он отбегает и скачет вокруг идущей от дома женщины. Полная яйцеобразная фигура выныривает из-за колючих кустов дакриодеса и ковыляет по кирпичной дорожке.

– Стой, где сказала, – говорит она.

Приближаясь к тебе, женщина развязывает тесемки хлопчатобумажного фартука и тут же завязывает их потуже. Терьер косится одним глазом на нее, другим на тебя и утихомиривается, теперь издавая лишь горловой рык.

– Что надо? – спрашивает женщина, глядя на тебя через забор. – Спроси у местных садовников, – продолжает она, не дав тебе ответить. – А как спросишь, так узнаешь, что я с тобой еще довольно ласкова. Предупреждаю тебя для твоего же блага. Вот порасспросишь садовников, узнаешь, скольких из них потрепало – и все это мелкое животное.

Она продолжает изучать тебя. Ты на нее не смотришь. У женщины такой внушительный вид, что ты опять превращаешься в деревенскую девочку перед мамбо[3] или старейшиной в деревне.

Твое молчание умягчает служанку.

– Даже меня и то цапала, нга[4], как будто сожрать хотела. – Она становится любезнее. – Так чего тебе? Мадам Мбуйя[5] Райли сказала, что кто-то пришел. Тебя прислала дочь бабушки Райли?

Ты киваешь, настроение у тебя поднимается.

– Вдова не очень-то со своей дочерью, – говорит служанка. – Мадам дочь Эди все время врет. У нас все хорошо, у мадам Мбуйи Райли и у меня. Я здесь работаю, и нам никого больше не надо.

Ты достаешь из сумочки маленькую рекламу, которую дала тебе миссис Мей.

– Я пришла на собеседование, – объясняешь ты. – У меня есть рекомендации.

– Это тут не работает. – В глазах у служанки вспыхивает искра подозрительности. – И собеседований тут никаких нет. Попробуй дальше по улице. Там нужны работники в огороде. Картошка, может, батат. А на той стороне разводят цыплят.

Теперь твоя очередь прийти в бешенство.

– Я здесь не для того, чтобы искать подобную работу. У меня назначена встреча, – медленно выговариваешь ты.

– А зачем нужно собеседование? – ухмыляется женщина. – Ведь для работы, правда? Ты со своим враньем сюда не пройдешь.

Пес рычит.

– Только попробуй войти, – продолжает служанка. – Потому что этот пес полоумный. Все собаки мадам Мбуйи были такие, с самой войны. А сама Мбуйя Райли такая же, как собака, если не еще хуже. Так что иди-ка себе!

Змеи, те самые, о которых тебе часто рассказывала бабушка, когда ты была маленькая и спрашивала ее о том, о чем не могла спросить мать, змеи, которые обвивают матку внутри, при упоминании о войне распяливают челюсти. Содержимое брюха сползает вниз, как будто змеи, открыв рты, его отпустили. Матка превращается в жижу. Ты стоишь, совсем обессилев.

В сетке плюща, который душит здание в конце дорожки, разверзается дыра. Разговаривающая с тобой женщина делает шаг вперед и крепко хватается за штакетины забора. От нее исходит тревога, сильная, как дух предков.

Приближается вдова Райли, женщина, с которой ты пришла встретиться. На спине у нее горб. Кости и кожа хрупкие, ломкие, прозрачные, как раковины. Нетвердой походкой она идет по кирпичам дорожки. Собака взвизгивает и вприпрыжку бежит навстречу хозяйке.

– Что я теперь скажу мадам? – вдруг доверительно, будто подруге, шепчет стоящая перед тобой женщина. – Смотри! Она уже решила, что ты родственница. Моя. Нам не разрешается, категорически, даже когда мы уходим. А сейчас хуже всего, потому что до выходных мне не уйти.

– Собеседование. На проживание, – шепчешь ты в ответ. – Где-нибудь жить.

Ты в таком отчаянии, что голос забивается высоко в гортань.

– Она будет кричать, – шипит служанка Мбуйи Райли. – Она будет твердить, что я привожу сюда свою родню, чтобы ее убить. Когда приходит ее дочь, они так и говорят. С самой войны. Только в этом они и единодушны.

– Тут есть коттедж. Сестра-хозяйка сказала, что она договорилась. Не дорого.

– Ты слышишь, что я говорю? Совершенно невозможно, когда она кричит. Мне приходится ее кормить, иначе она закроет рот и не возьмет еды. Прямо как ребенок! Уходи.

В конце дорожки тявкает собака. Хрупкая белая женщина оседает на землю. Ее голова в нимбе мягких белых волос лежит на кирпичах огромным одуванчиком. Она протягивает руку к тебе и к женщине в форме.

– Ну вот! – хнычет служанка. – Теперь мне придется наклоняться и нести ее, а у меня спина разламывается.

Она спешит по дорожке, бросая тебе через плечо обидные слова.

– Уходи отсюда, от девятого дома. Потому что не уйдешь – я открою ворота, и даже если тебе удастся справиться с этой, не поможет – я отвяжу большую.

Женщина наклоняется к своей хозяйке. Мелкий терьер скулит и лижет вдовью руку.

Глава 2

Мужчина отворачивается от окна, чтобы заговорить с тобой.

– Ой, отец, я не хотела вам мешать.

Все расстояние от вдовы Райли ты прошагала в туфлях леди Дианы. Ты шла быстро, не очень понимая, почему так важна скорость. Асфальт был горячий. Ноги твои опухли и покрылись волдырями. В автобусе, который везет тебя обратно к хостелу, ты стаскиваешь туфли леди Дианы и ищешь тапочки, несколько раз задев соседа, один раз оскорбительно близко к паху.

– Вы бы подождали, – советует он. – Лучше просто посидеть, что бы там ни было. Как все остальные.

– Туфли, – уклончиво говоришь ты. – Из Европы. Не те, что здесь. Они не так быстро разнашиваются. Перед выходом из дома мне нужно было надеть что-нибудь местное.

Это тот ответ, которого он заслуживает. Пассажир уныло привалился головой и плечами к окну. Это не мужчина, думаешь ты, с ним покончено.

– Так, значит, откуда вы едете, ваш дом? – спрашивает он. Его голос дрожит от пробудившегося интереса, который он пытается скрыть.

– Да, – врешь ты.

– Участки там!.. – вздыхает он. – Стоишь на одном конце и не видишь границ другого. Абы кому такое не достанется.

Ты улыбаешься в знак согласия.

– Вы что-то выращиваете на продажу?

– Да, – отвечаешь ты, уверенно кивнув.

– Здорово, – опять вздыхает мужчина. – Значит, правительство начало выделять людям земли, которые, мы думали, только для европейцев.

– Это участок моей тетки. Ей выделил работодатель. Сам он уехал в Австралию.

Мужчина кладет руки на колени и смотрит на них.

– И что же вы выращиваете?

– Я по георгинам, – с гордостью заявляешь ты. – Только я и умею. Она так не могла, моя тетка. Тут нужны мозги и умение говорить людям, что нужно делать. Так что мои сказали: Тамбудзай, ты училась, возьми участок, пока с ней не случился удар или еще что, пока она не ушла туда, куда другим путь заказан.

– Ах, садоводство! – Голос мужчины дрожит от восторга, который он теперь не скрывает. – Когда-нибудь я тоже этим займусь, – обещает он, приободряясь. – Только у меня будут фрукты. Людям всегда нужно наполнять желудок, а наполняя свой желудок, они будут наполнять твой.

– Желтые. И розы. Они называются чайные розы.

– Ага! – кивает он. – Я когда-то работал в оранжерее. Там были чайные розы. Я их опрыскивал.

– Голубые. Мои розы голубые.

– Голубые, – повторяет мужчина. Энергия опять будто вытекла из него, и он снова привалился к окну. – Надо же! Я таких никогда не видел.

– Швеция, – уточняешь ты, испытывая облегчение от того, что вставила конкретную деталь в весь тот вздор, который городишь. Ты словила момент славы в рекламном агентстве, где разрабатывала рекламную кампанию для шведской фирмы, выпускающей сельскохозяйственное оборудование. – У меня в Швеции куча клиентов. Они покупают желтые и голубые. Цвета той страны. Я посылаю их по воздуху, – закругляешься ты, воображая, что в один прекрасный день это станет правдой.

– Я мог бы быть садовником. У вас еще есть вакансии?

– А, я вас запомню. Сейчас их правда очень много.

– Если бы не Эль-Ниньо, – вздыхает мужчина. – Вода и ветер ничего не оставили на жизнь, большинству из нас.

Твой спутник просит ручку и царапает номер телефона своего соседа в углу старого рецепта, который вытащил из кармана. Ты берешь клочок бумаги.

– Пано! Армадейл! – кричит он.

– Здесь! Армадейл! – передает кондуктор водителю.

Сойдя, человек опускает плечи и неторопливо уходит. Ты бросаешь записку под сиденье. Залезают люди. Ты переползаешь на место кандидата в садовники и прислоняешься к окну. Автобус останавливается на углу хостела. Ты позволяешь ему везти тебя дальше.

* * *

Рыночная площадь – конечная остановка автобуса. Между лотками валяется банановая кожура, сальные упаковки из-под картошки. Полиэтиленовые пакеты надуваются, как брюхо у пьяницы. На разбитой мостовой спиралью завивается апельсиновая кожура. Какой-то мальчишка сосет пакетик, будто это материнская грудь. Второй выхватывает пакетик. Первый падает и остается сидеть на крошащемся тротуаре. Рукав его куртки – рваная махристая ветошь. Он трепыхается в желобе. Под тканью маленькие дамбы из использованных презервативов и сигаретных окурков собирают густые лужи угольно-черной воды.

Вереница автобусов. Твой наконец-то сворачивает на остановку. Из окон летит бататовая кожура и конфетные фантики. Мужчины и женщины сердито бурчат и разбегаются. Пассажиры ползут к выходу, и одна женщина замечает:

– Они разве не видят, что идет наш автобус? Чего тут стали? Почему не убрались с дороги?

Те, кто ждет очереди сойти, пригибаются. Люди в очереди на вход начинают ругаться.

Кондуктор спрашивает, куда тебе ехать. Ты вздрагиваешь, и он напоминает:

– Хеленсвиль.

Ты тихонько хихикаешь. С твоим образованием ты знаешь, что предместье называется Хеленсвейл. Долина Елены.

– Хеленсвиль, – повторяет кондуктор, не выказывая нетерпения, которое должен испытывать. – Автобус возвращается туда.

Он выпрыгивает и начинает орать на пассажиров:

– Родители! Кто хочет ехать, просто садитесь. Едет только тот, кто едет.

Ты проскальзываешь к открытой двери автобуса. Потом, передумав, ползешь обратно к окну. Потом опять передумываешь и застреваешь посередине сиденья; ни там ни сям, в месте, где нет необходимости ни решать, ни действовать.

Залезают несколько пассажиров.

– Мы едем к магазинам и полицейскому участку! – кричит кондуктор.

Одна женщина оборачивается и шипит на мужчину, чтобы он перестал к ней прижиматься. Мужчина хохочет.

Выплевывая газ, подходит другой автобус. Все откашливаются и, когда воздух опять становится чистым, таращатся на молодую женщину, которая прокладывает себе путь к автобусу мимо лотков с фруктами и овощами.

Девушка разряжена, на высоченных каблуках, несмотря на булыжники и трещины мостовой. Она выпячивает каждый кусочек своего тела, который может выставить на всеобщее обозрение: губы, бедра, груди, ягодицы; очень эффектно. Ее пальцы заканчиваются заостренными черно-золотыми ногтями. В руках у нее несколько пакетов с кричащими названиями – «НЕОН» и других бутиков, выведенными огромными зазубренными буквами. Она неторопливо покачивает пакетами, как и телом.

Ты смотришь на нее, как и все остальные, смутно узнавая. Молодая женщина направляется к автобусу. Она идет фаша-фаша[6], все части ее тела двигаются с уверенностью женщины, которая знает, что она красива. Толпа сдвигается и перестраивается. Мужчины в автобусе и на улице резко выдыхают. Женщины тускнеют. Ты тоже мнешься. Когда ты наконец узнаешь подошедшую девушку, дыхание останавливается у тебя в горле. Это твоя соседка по хостелу, Гертруда.

Она хватается за железный каркас автобусного сиденья, чтобы протолкнуться в салон. Имея за плечами немалый опыт, она во избежание нежелательных взглядов заводит пакеты за спину. У нее соскальзывает рука, и она хватается за дешевый материал, обтягивающий сиденье автобуса. Обивка лопается, выплюнув фонтан губчатой резины. Гертруду отбрасывает назад.

– Колени! – ревет ей хриплый голос. – Сведи колени!

Толпа взрывается хохотом.

– Вот ведь рыбка. Показывает свой ротик, будто вынырнула из воды! – кричит мужчина.

Гертруда пытается незаметно одернуть платье и вдруг оказывается на земле. Из-за пакетов она шлепается со всей силы. В другой ее руке, словно петля поручня, зажат клочок набивки сиденья.

Толпа зыбится, колышется, гудит, жужжит от удовольствия. Веселье клубится энергией. Оно сметает тебя с сиденья на землю, в самую давку. Толпа гогочет. Ты тоже. Гогоча, ты становишься все больше, больше и думаешь, что ты уже больше себя самой и это здорово.

Какая-то женщина потирает руки и для удобства переносит вес с одной ноги на другую.

– Эй, водитель! – кричит один мужчина. – Разуй глаза, посмотри, что она делает с твоим автобусом.

Он стучит по стеклу водительской кабины и в преувеличенном негодовании хватается руками за голову. Ты вместе со всеми смеешься, наблюдая этот спектакль.

– Просто езжай, мхани[7], езжай. С такими вечно проблемы! – визжит молодая женщина, замотанная в красно-зеленое одеяние Апостольской пасхальной секты. – Вечно проблемы, – повторяет она, проталкиваясь мимо всех к автобусу.

– Проблемы! Проблемы!

Толпа подхватывает мысль и изблевывает ее из своей утробы. Как облегчение от рвоты, когда наружу извергается то, что было заперто. Обретя нежданную свободу, толпа напирает вперед.

– Кто-нибудь, раздвиньте ей ноги, – говорит другой мужчина. – Сделайте это за нее, раз уж она сама не хочет.

Толпа подхватывает новую придумку. Ты швыряешь слова Гертруде и по всему рынку:

– Раздвиньте! Раздвиньте!

Из мусора в желобе мальчишка выхватывает початок кукурузы. Он летит по воздуху серпом и, когда чуть не попадает в голову Гертруды, прихватив несколько прядей ее стопроцентно бразильских кудряшек, у всех в животе распускается удовольствие.

Гертруда подается вперед и, опираясь ногами на ступеньки автобуса, не думая о длине юбки, карабкается вверх.

Все смеются, водитель автобуса усмехается.

– Что с тобой такое? С каких пор голым разрешается ездить в автобусе?

Рабочие неподалеку прохлаждаются у строительных лесов и, прилаживая на голове защитные каски, наблюдают. Их смех не несет ни угрозы, ни радости, ни ненависти, ни желания. Они фыркают так, что нутро их может выдать что угодно.

Одна глотка, состоящая из множества, издает вой предвкушения.

Гул разжигает желание водителя увидеть еще что-нибудь.

– Давай, давай! Моя машина хочет ехать! – кричит он Гертруде. – С приличными пассажирами! А как это возможно, если она набита голыми женщинами?

В тебе и в толпе клокочет напряжение. Над тобой висит твой смех. Наверху, там, где уже ничей, он трещит и сверкает зигзагами молний.

– Вот ведь! – не унимается водитель, рассматривая Гертруду. – Кто тебе сказал, что мой автобус спальня?

Теперь все громко обсуждают отверстия в женском теле твоей соседки. Перечисляют предметы, которые в них уже вставляли или следовало бы вставить, а также размеры аналогичных полостей, принадлежащих родственницам заложницы. Кто-то заявляет резким голосом, что она только переводит кровь, позоря борьбу за освобождение, которую ведут и в ходе которой погибают сыны человеческие.

Мальчишка опять наклоняется к желобу. В бутылке, которую он швыряет, отражается солнце.

– Да кто она такая? Пусть получает! – вопит недокормленный ребенок.

Дуга, по которой летит бутылка, оказывает магнетическое воздействие. Ее энергия дает тебе силы. Ты на пике торжества. Ты добираешься до верхней точки траектории бутылки, как будто поднимаешься на горную вершину. Толпа на Рыночной площади со стоном поднимается в выси вместе с тобой. Чудо, которое соединило всех.

Соседка мотает головой из стороны в сторону. Ей отчаянно хочется убежать.

Рабочие медленно идут к Гертруде, и, когда проходят мимо толпы, кое-кто за спинами женщин суеверно потирает себе ширинку. По верху плывет, стелется туманом томное желание. Ты вцепляешься в сумку, желая убедиться, что туфли леди Дианы на месте.

Тебя вместе с толпой несет к соседке. Она сучит красивыми ногами и изо всех сил пытается сесть в автобус. Кондуктор, не пуская ее, расставляет руки и ноги по четырем углам дверного проема. Водитель нервно водит челюстями. Он не хочет, чтобы все это безобразие творилось у него в автобусе.

– Помогите! – вопит Гертруда. – Пожалуйста, кто-нибудь, помогите, пожалуйста!

– А мы и помогаем, уж поверь, – язвит в ответ женщина.

Строитель подходит к Гертруде и, протянув руку, срывает юбку с бедер. Девушка в отчаянии извивается и на нескончаемое мгновение зависает в зеве автобуса. Когда она обвивает руками кондуктора, все шумно и раздраженно дышат.

При прикосновении молодой человек корчится. Он хочет сбросить ее, но боится оставить двери, вдруг попрет толпа.

Чьи-то руки снимают Гертруду с подножки автобуса и бросают на землю, она, потрясенная, падает мешком. Толпа делает подготовительный вдох. Вид красивой соседки наполняет тебя пустотой, от которой становится больно. Ты не подаешь назад, как хочет одна часть рассудка, а, подчиняясь остальным, проталкиваешься вперед. Ты хочешь увидеть рисунок боли, проследить ее артерии и вены, отодрать сеть ее капилляров от тела. Людская масса напирает вперед. Ты тянешься к камню. Он в твоей руке. Рука медленно поднимается.

Толпа опять рычит. Теперь от разочарования. Возле Гертруды стоит мужчина и набрасывает ей на ягодицы потрепанную брезентовую куртку. Это водитель другого автобуса. Солнце отражается от его зубов и темных очков. Он оборачивается к толпе с видом сочувствия. Гертруда изумленно поднимает на него вытаращенные, ужасно белые глаза и, словно осознав это, отворачивается.

– Тамбу, – шепчет она, найдя тебя глазами.

Ее рот сплошная яма. Она затягивает тебя туда. Ты не хочешь, чтобы она тебя там похоронила. Ты опускаешь взгляд, но не двигаешься, потому что, с одной стороны, ты зажата толпой. С другой, если ты вернешься в одиночество, то упадешь внутрь себя, туда, где нет места, чтобы спрятаться.

– Помоги мне, – просит Гертруда.

Продолжая мягко улыбаться, молодой водитель что-то шепчет Гертруде и снимает футболку, чтобы та сыграла роль ширмы. Гертруда поднимает клочки своей юбки из грязи и обвязывает вокруг бедер. Надевает и застегивает куртку, прикрыв грудь.

Толпа опять приходит в бешенство, на сей раз при виде благородства. Мальчишка швыряет банку из-под колы. Она попадает в зад молодому человеку и откатывается, но тот делает вид, что не замечает, и протягивает Гертруде руку.

– Молодой человек, вы не могли найти поприличнее? Судя по вашему виду, вам это вполне по силам! – будто злобный дух, кричит какая-то женщина.

– Или держи своих шлюх дома, – говорит один из строителей.

– И позаботьтесь, чтобы она не задерживала людей, которые не хотят ничего видеть, которые просто хотят ехать туда, куда едут, – ворчит какой-то мужчина.

– Хорошо, я ей скажу. Я позабочусь о том, чтобы она все услышала. – Молодой человек улыбается, держа руку твоей соседки в своей. – Сиси, ты ведь их слышала? – спрашивает он у нее.

Гертруда встает. Голова ее опущена, она дрожит и не отвечает. Строитель громко кричит голосом, в котором слышится отвращение:

– Теперь, когда ты в приличном виде, почему не садишься в автобус?

Горе затопляет лицо Гертруды. Другой мальчишка, когда она забирается в автобус, равнодушно швыряет в него пластиковую бутылку.

– Эй, иве, ты что, не знаешь, чей это автобус? Ты знаешь, что я с тобой сделаю, если поймаю? – рычит водитель на парнишку.

Тот улепетывает, сверкая зубами и поддерживая трепыхающиеся на коленках драные шорты. Камень скатывается у тебя с руки.

Глава 3

Вечером хостел как будто еще плотнее скрестил руки, отгораживаясь от тебя. Ты чувствуешь это, когда заходишь в столовую и видишь Гертруду. Она сидит за столом со своей компанией, члены которой обсуждают последнюю помаду и соревнуются, кого из них больше любят или над кем меньше издеваются их парни. Ты никогда не садишься с ними за стол.

Лицо Гертруды похоже на рельефные карты, над которыми ты корпела в школе на уроках географии. Горы и русла рек наляпаны или вычерпнуты порезами и синяками, следами ног – босых, в сапогах, с железными набойками. Вечерний свет бросает тени на кожу, утолщая вздутия отеков, углубляя раны.

Изабел проводит тыльной стороной пальца по ее щеке, нежно, с такой бережностью, что наверняка коснулась лишь волосков на лице. Гертруда скулит и хватает Изабел за запястье; даже ласковое касание для нее это слишком. Какое-то время они сидят, взявшись за руки. Все пять забывают о желтой подливе, стекающей с сытного коричневого пудинга в тарелках, что перед ними.

У тебя дома говорят: никто не теряет аппетит из-за чужих проблем. И тебе не терпится приняться за еду. Ты пробираешься к белым девушкам, которые сидят чуть подальше, ближе к буфетам. За болтовней они поливают соусом из бульонных кубиков кусочки ростбифа в горшке и вареную картошку. Ты проходишь мимо, и Гертруда с соседками по столу вздергивают на тебя подбородки и наклоняют головы набок, как если бы это была одна женщина.

Когда ты отходишь на несколько шагов, они снова поворачиваются друг к другу, с резким шипением втягивая воздух сквозь зубы.

Пять.

Это твоя мысль.

Против рынка. Пять. Против города, народа. Планеты. Женщины. Пять. Чего, по их мнению, они могут добиться? Они могут шипеть, сколько душе угодно.

Когда ты идешь обратно, неся поднос с наставленной на него едой, на тебя пялятся десять глаз. Ты сидишь одна, подставив им профиль, демонстрируя, что их глазам до тебя не дотянуться. Потом они уходят, и ты возвращаешься к буфету, следя за тем, чтобы идти медленно. Накладываешь на тарелку еще мяса и картошки и еще одну двойную порцию пудинга. Проходишь мимо пустого стола, за которым сидели соседки. На том месте, где лежала рука Гертруды, смазанная кровь. Жевать и глотать; жевать и глотать. И ты жуешь и глотаешь, пока не звонит колокольчик, означающий, что обед окончен. Официанты в комбинезонах цвета хаки собирают поцарапанные тарелки, ставят их на тележки и отвозят. Молодой человек стоит на страже у входной двери, выпуская последних обедающих и не впуская опоздавших. Ты коротко ему улыбаешься и начинаешь гонять языком застрявший в зубах кусочек хряща.

– Манеру! Добрый вечер, добрый вечер, тетушка! – уважительно кивает он, распахивая тебе дверь.

– И привет вашей семье. Всем у вас дома, – говоришь ты, пожелав ему хорошего вечера.

Юноша широко улыбается, обещая передать привет.

Ты осторожно пересекаешь фойе, чтобы не спугнуть миссис Мей, и с облегчением вздыхаешь, когда ее склоненная голова не поднимается от кроссворда.

– Что ты тут стоишь, – произносишь ты, остановившись у дверей в свою комнату.

Ты не потрудилась интонировать фразу как вопрос. Почему везде надо ставить вопросительные знаки? Сегодня столько всего произошло, а тебя никто ни о чем не спросил. Кроме того, ты точно знаешь: ты не хотела делать того, что делала на рынке. Не хотела, чтобы так случилось; никто не хотел. Ни один человек. Просто так вышло, миг безумия.

– Так ты тут устроила на меня засаду, – говоришь ты Изабел.

Она ждет тебя в тени колонны. Твои губы раздвигаются в подобии улыбки. Тебе нравится, что девушка чего-то от тебя хочет. Это наделяет тебя двумя родами власти. Первый происходит от ее желания. Смешна женщина, которая чего-то хочет и бегает туда-сюда, чтобы раздобыть необходимое. Второй род власти, проистекающий из первого, твое право ей отказать.

– Мы должны тебе сообщить, – начинает Изабел тихим, дрожащим голосом. – Ей очень больно. Она стонет! Это не ерунда. Ты должна оплатить такси. Мы отвезем ее в больницу.

В глубине коридора Гертруда открывает дверь и просит Изабел перестать.

– Если что-нибудь случится, если появятся с расспросами ее родственники, тебе придется заплатить намного больше. Возместить ущерб, – угрожает Изабел.

– Все в порядке. Оставь ее, Белла, – говорит Гертруда. – Рейчел дала мне панадол.

– Хм-м, – сопишь ты, доставая из кармана ключ от комнаты. – Да что с тобой? Убирайся! Чего ты здесь торчишь, как будто у нас есть темы для разговоров? Кто тебе сказал, что виновата я?

* * *

На следующий день ты извиняешься перед миссис Мей за то, что запорола собеседование у вдовы Райли. Ты просишь хозяйку откладывать для тебя ежедневный «Клэрион», чтобы просматривать объявления о сдаче комнат в аренду.

Хозяйка не против. Она каждый вечер запихивает макулатуру в угол стойки. Ты убеждаешься, что быстро найдешь газету, опередив других жильцов.

«Большая комната. Хозяйка – богобоязненная вдова».

Объявление бросается тебе в глаза через несколько дней.

«В большом, симпатичном, ухоженном доме. Для непьющего, холостого, богобоязненного молодого джентльмена».

Ты предлагаешь Богу сделку в вопросе о твоем поле и, молясь, звонишь из телефонной будки.

Набрав указанный номер, во время разговора ты умалчиваешь о том, что у тебя нет работы и ты уже не первый месяц только и делаешь, что молишься.

– У меня есть родственники, которые говорят, как вы, – решает вдова после нескольких минут разговора и спрашивает, откуда ты родом.

– С гор, – отвечаешь ты. – Маникаленд. Мутаре.

Это правда, и вдруг кажется, что сказать правду было правильно.

В день встречи ты находишь дом и с грохотом стучишь в ворота. Вдова выходит не сразу. Но даже тогда первым делом ты обращаешь внимание на ее голос.

– Мваканака! Мваканака Мамбо Джизу. Ты благ, благ, Царь Иисус! – рычит устрашающий альт.

Солнце отсвечивает от миллионов зубов, так тебе кажется. Они очень широкие и очень острые. Ты улыбаешься, подавляя инстинктивное желание уйти. Вдова распахивает ворота и жестом предлагает тебе войти.

– Добрый вечер! Я так рада, так рада, так рада, что вам нравится мой дом, – заявляет потенциальная хозяйка.

После рукопожатия взгляд ее скользит по твоим пальцам без украшений. Ты сплетаешь их за спиной, жалея, что не подумала купить на рынке якобы обручальное кольцо.

Вдова наклоняется вогнать болт высоких железных ворот обратно в землю. За несколько минут она во второй раз прилагает физическое усилие, и, когда выпрямляется, на носу у нее выступает пот, пот стекает из-под красно-зеленого нигерийского платья. Она обмахивается. На толстой золотой тесемке вокруг указательного пальца неуклюже вертится стадо гиппопотамов. На среднем пальце поблескивает громоздкий изумруд. На безымянном пальце другой руки раздулась пара широких, но тусклых обручальных колец. В углубления украшений въелась грязь. Все их нужно чистить.

– Да, чудесно, что вы позвонили и пришли, – продолжает вдова, устремляясь обратно по дорожке. – По телефону нужно быть осторожной, я должна знать, откуда человек. Сегодня нельзя верить всему, что говорят.

Она идет медленно, в разношенных сандалиях с заостренными носками – мода, диктуемая Нолливудом[8]. Ты понимаешь, что над тобой нависла опасность: не дай бог ты ее обгонишь. Ты прилаживаешься, чтобы быть в полушаге позади.

– Вы, конечно, слышали, что наступают последние дни, – не унимается потенциальная хозяйка. – Так говорят все великие пророки. Да, время наступило, потому что сейчас, в наши ужасные дни, получаешь ли ты что-либо взамен, когда даешь? Никогда. Только теряешь. Отдав все, остаешься ни с чем.

Ты открываешь рот и опять его закрываешь, с облегчением догадавшись, что твой ответ не имеет никакого значения.

– А мне, хоть я и вдова моего мужа, – вещает хозяйка, – вы даже не представляете, что мне говорят те, кто сюда приходит. Что они хотят работать или иметь какое-нибудь жилье. Только на самом деле все пытаются выяснить, что у меня есть, и думают, как это украсть. Используют разум, данный им Богом, чтобы не приумножить, а преуменьшить те крохи, которые оставил мне ВаМаньянга[9]. Я стараюсь приумножать, сделать больше, ведь Библия утверждает, что именно так нужно поступать, когда отошел хозяин. Но эти только хотят, чтобы то, что я имею, стало меньше.

Теперь ты часто дышишь и глотаешь слюну, которая вдруг стала горькой. Ты понимаешь, что боишься ее и не знаешь почему. Смеешься над собой, что оказалась такой робкой.

– Но вы ведь сказали, что какое-то время жили в Хараре. – Вдова идет дальше. – Мисс Сигауке, я не хотела расспрашивать вас по телефону. Неважно, сколько всего принесли белые люди, кое-что и вслух-то нельзя произнести. Но вот вы здесь, и это чудесно. Скажите мне, вы работаете?

Что-то тебя выдало, никаких сомнений, даже несмотря на туфли леди Дианы, присланные тебе кузиной, и опять вкупе с юбкой и подходящим топом из прошлого, которые ты надела на встречу.

– Работаю? Конечно. Я не из тех, кто сидит сложа руки. Я труженица, настоящая, – отвечаешь ты, отогнав мимолетное сомнение. – Труд знаком мне с самого детства.

– Чудесно.

– После работы на поле в детстве я преподавала – временно. А теперь работаю в рекламном агентстве «Стирс, д’Арси и Макпидиес». Вы его знаете. «В долине Меда, где растут самые лучшие свежие плоды». Один из моих слоганов. Вся Зимбабве знает.

Ты напеваешь старые стишки, думая о том, кто же теперь пишет им тексты.

– О, вы там работаете? – восклицает потенциальная хозяйка, на секунду задумавшись и узнав мелодию.

– Я между преподаванием и кое-чем получше, – уверяешь ты ее, когда становится ясно, что именно это она хочет слышать.

– Большая компания! Что вы там будете делать? – выпытывает вдова. – Вы будете сочинять песни?

Сгладив резкость в голосе, ты объясняешь:

– Слова.

– О, вы поете слова! Как я. В церкви я одна из лучших запевал в музыкальной группе поклонения.

По мере приближения к дому вдова интересуется твоим моральным обликом. Ты замужем? В гражданском браке? Как-нибудь еще? Или собираешься замуж? Есть ли у тебя друзья мужского пола? Возможно, кто-то захочет тебя навестить? Это не разрешается. Поскольку, вопреки тому, что ты услышишь от соседей, здесь не бордель.

Ты бормочешь какую-то чушь, что не очень часто ходишь в церковь, предпочитая уединенную молитву.

Вдова Маньянга отвечает, что в делах молитвы она настоящий боец, и перечисляет людей, которых исцелила, и чудеса, которые сотворила. Ты поднимаешься по щербатым каменным ступеням и, пройдя в ржавеющую железную дверь, оказываешься на темной веранде.

– Заходите, мисс Сигауке. – Вдова открывает вторую дверь. – Вы попали в дом, где живут богобоязненные люди. Видите, вот? – Она склоняет голову.

У ближайшей стены, покрытой запузырившейся краской, несколько столиков. На каждом телефон.

– Вот. – Вдова останавливается и, опираясь на один из столов, поднимает с пола моток кабелей. – Плоды откровения.

Пыль забивается тебе в ноздри. Ты чихаешь, извинившись за аллергию.

– Откровение было не мне, – продолжает вдова. – ВаМаньянге. Моему мужу. Покойному. Но оно пришло, когда мы молились вместе. Поэтому откровение ему было благодаря мне.

Рассматривая дом, ты киваешь, и тебе удается своим видом выразить одобрение, поскольку обстановка у вдовы, хоть и сомнительная, куда предпочтительнее твоей.

– Телефоны, – с удовольствием объясняет миссис Маньянга, – одно из множества дел, над которыми трудился мой муж, когда меня оставил. ВаМаньянга был не как другие мужчины, что вы! Он помогал студентам университета, ведь после того как ему было откровение, что он призван кому-то помочь, он не знал кому. И поэтому я решила ему помочь. Я сказала, ВаМаньянга, студентов становится все больше, потому что правительство обучает молодых людей. Так разве не тут ты можешь помочь? Разве не тут мы можем помочь? Да, это была я. Я это сказала!

Ты стоишь в темном, заставленном помещении, а хозяйка ищет нужный ключ на железном кольце размером с небольшой бубен, которое вынимает из складок платья бубу.

Первый ключ заедает.

– Не волнуйтесь, – успокаивает она. – Ни о чем не волнуйтесь. Все двери в прекрасном состоянии. ВаМаньянга хотел, чтобы все было так. Чтобы все было в прекрасном состоянии. Так он хотел.

После коротких поисков она вставляет другой ключ. Замок щелкает. Тяжелая тиковая дверь открывается.

– Благодарю тебя, Бог, – провозглашает, проходя вперед, твоя потенциальная хозяйка.

За дверью она останавливается, чтобы сориентироваться. Гостиная долго стояла запертой. Пахнет плесенью.

– Да, благодарю, благодарю тебя, Бог, – декламирует она, – за тот дар, что я имела, за прекрасного мужа.

Комната забита всякой всячиной, как в комиссионном магазине: разномастные столы, кофейные столики из Тонги, в пионер-стиле, капско-голландском, из старых колониальных шпал, а также парочка таких, что можно приобрести на обочине у торговцев и лозоплетельщиков, на них разного рода статуэтки. Тяжелые кресла, диваны, обтянутые кожей антилоп куду пуфы занимают оставшееся пространство. Проходя вперед, хозяйка опирается рукой на спинку стула и подводит тебя к креслу, которое при касании извергает облако пыли.

– Да, каждому, у кого есть соответствующий дух, было ясно, что необходимо повиноваться божественным указаниям, мисс Сигауке, что наши молодые люди, обучающиеся в университете, нуждаются. У скольких из них есть машины? У большинства нет. Так неужели же большинство не страдает? Разве я не права?

Вдова опускается на диван. Ты наклоняешься к ней, теперь она тебе интересна. Страдают! Уже не дети, но еще не старые: вдова дала определение твоей проблеме. Это утешает и вместе с тем тревожит: неизвестный тебе человек видит твою ситуацию насквозь, вертит ее и так и эдак, препарирует.

– Да, мисс Сигауке, вы понимаете. – Интерес к ее словам воодушевляет вдову. – Посмотрите на себя. У вас есть диплом. – И она опять переключается на студентов, призывая тебя посмотреть на них в свете христианства. – Подумайте о несчастных молодых людях. Мы собираемся на наши женские встречи, и, когда слышим, как в наши дни многие девушки из университета проявляют слабость, у нас разрывается сердце. Я уверена, в ваше время так не было.

Ты киваешь, еще считая себя девственницей, хотя была пара случаев, вселяющих сомнения: если ты в силу обстоятельств вставляла тампон, чтобы не забеременеть, это считается?

– Но сейчас, – продолжает вдова, – молодые в ваших колледжах ложатся со всеми подряд. И поскольку университет там же, где эти девушки, я буду матерью несчастным студентам. Да, сказала я, я буду за ними ухаживать.

По ходу беседы ты узнаешь, что ВаМаньянга, который имел тогда много других деловых интересов, не торопился приступить к действиям по результатам откровения. Май Маньянга же, которая за несколько месяцев до того получила повышение из секретарш в супруги, не хотела упускать момент. Преисполненная энтузиазма, в задней части участка на два гектара она немедленно положила бетонную плиту. Там все еще стоит кусок гофрированного железа, прибитый гвоздями к низенькому столбику и извещающий, что плита должна была стать «Студенческим поселением СаМаньянги». Примерно тогда же, когда фундамент зданий был залит ядом от термитов, чтобы будущие арендаторы могли свободно общаться, Май Маньянга основала таксофонное общество, оборудование которого теперь в беспорядке валяется на веранде.

– Ах, бедные студентки. – Потенциальная хозяйка качает головой и погружается в воспоминания. – Какой тяжелый для них удар! Разве могли они себе представить, что моего мужа вот так у них отнимут? Когда не было никаких проблем. Никаких. Ни в чем. Мы как раз собирались взять студенток. Таким женщинам, как вы, мисс Сигауке, это пошло бы только на пользу. И они были бы в безопасности. ВаМаньянга никогда не бегал к таким, которые чуть что ложатся. Нет, такого ВаМаньянга никогда не делал, не то что другие мужчины, так что можно было спокойно взять студенток.

Ладони у тебя становятся липкими. С тревожным чувством ты пытаешься понять, начинается ли разговор или уже закончился. Под тесной одеждой у тебя капает из подмышек, и в то же время хочется, чтобы вдова говорила дальше, отодвигая момент принятия решения: годишься ты или нет.

– Ах, да, вы узнали, – каркает она.

Ты увиливаешь от прямого отрицательного ответа:

– Красивая фотография.

Снимок, на который упал твой взгляд, стоит в самом центре вдовьего застекленного шкафа. Его окружают полушария, заполненные водой с крошечными хлопьями и макетами башен разных европейских городов.

– Вы видите? Сходство? Конечно, видите. – От жары вдова обмахивается рукой в кольцах. – Вы понимаете, кто это, я уверена.

Пока ты молчишь и выдавливаешь вежливую улыбку, чтобы не вляпаться с неподходящим ответом, вдова поднимается с дивана и идет мимо бронзовых, латунных, медных статуэток, наставленных на маленьких столиках.

Стеклянные дверцы шкафа упираются и дрожат, но, немного потрясшись, покоряются ей. Вдова убирает две толстые китайские чашки с блюдцами и часть сервиза, занимающего верхнюю полку вместе с серебряным чайным сервизом, от налета превратившимся в медный. Под кургузым чайником, в покрывшейся зелеными пятнами металлической рамке из олова с шахты Камативи, стоит фотография, которую вдова велит тебе узнать.

Он гладко выбрит, со светлой кожей, среднего роста, в безупречном костюме с петлицей и носовым платочком в нагрудном кармане. Портфель держит выше, чем обычно держат, когда стоят. Он схватился за него обеими руками, как будто сначала сидел, затем его попросили встать, но портфель он решил оставить на той же высоте. Он вцепился в него так крепко, что на тыльной стороне ладоней выступили жилы.

Она же кокетливо улыбается в объектив. Пухлые пальцы лежат на руке, которая держит портфель. Другой рукой она легко опирается на спинку деревянного стула, где отблескивает новенькая сумочка из искусственной кожи под питона. На ней туфли на платформе и платье-балахон, цвет которого на черно-белом снимке не определить. По обе стороны и на полках внизу фотографию окружают разнообразные безделушки: кошечка из розового кварца без одного уха, одинокая толстая кружка из местечка под названием Кингс-Армс, медные таблички с изображением протей, антилоп, глориоз – цветов Родезии, а также таблички, извещающие о годе, месте проведения и тематике множества конференций, в которых участвовал мистер Маньянга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сестра.

Вернуться

2

Родители.

Вернуться

3

Жрица культа вуду.

Вернуться

4

Прилипчивая дрянь.

Вернуться

5

Бабушка.

Вернуться

6

Покачиваясь.

Вернуться

7

Парень.

Вернуться

8

Нигерийская киноиндустрия.

Вернуться

9

ВаМаньянга, БаМаньянга, СаМаньянга – господин Маньянга. Май Маньянга, МаМаньянга – госпожа Маньянга (или, в зависимости от контекста, мамаша, тетушка Маньянга).

Вернуться