Андрей Черетаев
Сибирский Робинзон

Глава первая. Человек дождя

…И мы тонем, хотя знаем, где брод…

В.Цой

В этом году мне ужасно не везло. Неприятности следовали за неприятностями, словно напустил порчу злобный колдун. Хотя сейчас, анализируя прошлое, могу с большой долей уверенности сказать, что эти неприятности я создавал себе сам. Теперь я прекрасно вижу и понимаю глупость, а подчас пагубность многих своих странных и, как оказалось, очень опасных затей. Утешает одно: я не один такой! Наверное, это особенность русского характера – сначала создавать себе трудности, а затем их преодолевать…

Как известно, азартные игры чреваты пагубными последствиями, тем более, если вы слабоваты умом и ваши нервы ни к чёрту не годятся. Но особо не рекомендуется, во всех без исключения случаях, играть с Жизнью и с Государством. Уж больно эти партнеры повадками напоминают хитрых и бесчестных шулёров. Они либо всегда играют краплеными картами, либо в их колоде семь тузов. Играть с ними себе дороже, в лучшем случае рискуете остаться без порток, в худшем……..

И вот сентябрьским вечером, уподобившись пушкинскому Герману, я решил сыграть в покер с Жизнью. Кому-то она красной девицей покажется, а ко мне обернулась вкрадчивой старушенцией-графиней. Игра началась.

В свой тридцатый день рождения я сидел на маленькой кухне, сплошь заваленной старыми газетами, немытой посудой и ненужным барахлом, которое давно следовало выкинуть на помойку. Но на это я уже не обращал никакого внимания, ибо буквально был затоплен черным, как зимняя ночь, отчаянием. Страшнее окружающего убожества была только картина внутренней духовной нищеты и разрухи, неожиданно открывшаяся для меня. Куда ни глянь – либо разруха, либо пустота. И обидней всего, что во всем случившемся виноват был только я сам. И что мне делать, я не знал. Никаких перспектив в моей жизни не просматривалось.

Нет, я прекрасно понимаю, что в таком возрасте еще рано подводить итоги. И, следуя советам древнего философа, это дело я разумно откладывал на последние часы и минуты своего существования. Но душевная слабость, предательски подкравшись, ловко усадила меня на старый деревянный стул с продавленным сиденьем. Для всех это был стул как стул, для меня же он превратился в электрический. Сидя на нем, я испытывал не менее, а может быть и более страшные муки, чем приговоренные к смерти американские уголовники.

Я не сидел бы на нем, если бы не потерял Еву и вообще был внимательней к женщинам. Перефразируя на современный лад классика, уж слишком поздно я предложил ей снять квартирку, завести китайского мопса или сиамскую кошку, купить стиральную машину и фикус в кадушке. Почему? В чём причина, что после нескольких месяцев жаркой страсти, а может быть, даже и любви, Ева почти мгновенно потеряла ко мне всякий интерес?

«А может быть не мгновенно? – с ужасом подумал я. – Вдруг я пропустил, проморгал тот самый момент, когда она стала переосмысливать наши отношения? А я, ослеплённый любовью, ничего не замечал, пустив все на самотёк… А любовью ли я был ослеплён? – возник сам собою коварный вопрос. – Не факт, что только любовью, – честно признался я себе. – И красотою тоже».

В ответ на моё предложение, показавшееся ей наиглупейшим из всех когда-либо услышанных, Ева зло воскликнула:

– Ха! Ты же неудачник из неудачников… Ты неу-дач-ник! – с какой-то садисткой злостью произнесла она по слогам последнее слово. – Да чтобы я связала с тобой свою жизнь? Мне нравятся настоящие мужики, понимаешь, настоящие мужчины! Пусть у него болтается на шее хоть три золотых цепи, ради бога, – тут она эффектно воздела руки, – если это ему нравится, лишь бы он зарабатывал приличные деньги и ездил на хорошей машине… Ты себя хотя бы раз видел со стороны, хлюпик?

Она еще минут пять распекала меня, как злая учительница школьника-двоечника, прогулявшего урок. Она утверждала, что общение со мною ей доставляет такую же радость, как лицезрение прокурора подсудимым… Видимо, в ней заговорил адвокат. Вылив на меня ушат едких оскорблений, она заключила:

– Прощай, неудачник! Ты, ты, – она судорожно подбирало подходящее слово, – ты, ты….. пустое место!

Я глуповато улыбнулся. А как я мог еще отреагировать на это? Сказать, что она невоспитанная девушка? Что может быть, она и права, но в подобных случаях обычно говорят, например: «Амиго, адьёс»? Что не справедливо называть меня «неудачником или пустым местом», хотя бы по отношению к себе самой… Ведь не такого же она любила все это время?!

Но ничего из этого я не сказал, а она швырнула на пол ключи от машины и ушла, хлопнув дверью. Одни люди хлопают дверями, другие ушами и глазами, тоскливо подумалось мне. Вот таким образом мне был вынесен вотум недоверия, и я оказался в отставке.

А потом три дня бегал в магазин за «горькой», доведя себя до ручки. Три дня ни на секунду не расставался со старой поцарапанной мобилой.

«Я помню все твои трещинки», – пьяно мычал я, выпив очередную порцию водки.

Этот телефон с потертыми кнопками был со мною всегда и везде. И прежде чем провалиться в пьяное забытье, я видел перед собой чертову мобилу с разряжающимся аккумулятором. А вместе с аккумулятором разряжался и я.

«Когда упадёт последний лист, когда разрядится телефон, я умру, – безнадежно вздыхая, думал я. – Последний лист».

А ведь я мог бы сейчас бродить по набережным Босфора и Золотого Рога, мимо мечетей и султанских дворцов, по старым улицам и площадям Стамбула-Константинополя, города моей мечты. Я мечтал прикоснуться к стенам Святой Софии, прикоснуться к храму, символу истории; увидеть красивейшие купола «Голубой мечети» и Сулейманийе, отдохнуть в тенистых садах Топкапы…

Это же надо, так по-идиотски опоздать на самолёт! На такое способны лишь единицы, и я в их числе… В числе идиотов… неудачников… Что правда, то правда, и скрыть это невозможно… Тогда я вышел из дома за два часа до вылета, хотя в это время мне уже следовало быть в аэропорту. В одиннадцать пятьдесят девять, выскочив из электрички в Домодедово, я, по простоте душевной, еще надеялся успеть на свой двенадцатичасовой самолет!

– Итого, – принялся я подводить промежуточные итоги, – кто-то в жизни получает промежуточные дивиденды, я же одни обломы. Мои друзья либо спились, либо давно семейные люди… А у меня ни семьи, ни денег, ни приличной работы…

Червячок сомнения по поводу работы поселился в моей душе приблизительно полтора года назад, и постоянно допекал меня хитренькими подковыристыми вопросиками. Всё хотел выяснить, в чём заключается смысл моей работы, дескать, какая от меня польза людям? «Да никакой!» – хотелось мне крикнуть ему… Он, как яблоко, изгрыз мою душу. Я боролся с ним изо всех сил, гнал взашей, но он всегда возвращался и спрашивал, спрашивал, спрашивал. Долбил, долбил и долбил… И, в конце концов, ему удалось убедить меня, что я зашел в нравственный тупик, ибо моя работа не нужна людям… Единственным оправданием было то, что за неё платили деньги…

«Как же стыдно заниматься глупостями, при этом строить умное лицо и говорить мудрёные слова, – с ужасом думал я, – других я ещё могу обмануть, но себя, себя-то не обманешь, правда всегда победит. И вот она победила. Какой ужас! Какой стыд и позор!»

Закрыв руками раскрасневшееся от стыда и водки лицо, я долго сидел так, боясь увидеть в темном окне собственное отражение.

В этот момент мне хотелось, чтобы рядом оказался кто-то родной, с кем можно было бы разделить тяжкую ношу. Но «…у меня есть братья, но нет родных», как спел когда-то странный поэт. А ведь семьи и существуют для того, чтобы было на кого опереться!.. И при мыслях о семье снова заскреблись в душе моей кошки, и снова загоревал я над обломками своего матримониального плана.

«Покурить, что ли?» – мелькнуло в моем хмельном мозгу.

Я поискал глазами сигареты, но ни на подоконнике, ни на столе, ни под столом их не было. Я пощупал карманы.

«Где же они? – удивился я, и тут же стукнул себя ладонью по лбу: – Вот чёрт меня побери! Я ведь бросил курить!»

Ева на дух не переносила запах табака, а уж уговорить её поцеловаться после выкуренной сигареты, было невозможно в принципе. Э-хе-хе, где ты сейчас, хорошая девушка Ева!..

В поле моего зрения попала плита, и мне захотелось очень сладкого, до приторности, чаю, причем обязательно с лимоном. Поставив закопченный чайник на плиту, я тупо созерцал синий цветок газа…

А по стеклу безразлично барабанил дождь…

Чайник засвистел. Стараясь ни о чём не думать, я налил чая в большой бокал. Бросил в него шесть ложек сахара, два кружка лимона и принялся ждать, когда напиток остынет до приемлемой температуры…

Есть такое понятие – самобичевание. Уж поверьте мне, несчастному: это детская забава по сравнению с тем, что в тот вечер я вытворял с собою. Самоуничтожение и саморазрушение собственного «Я», вот настоящая пытка для сходящего с ума человека. Кувалдой самопрезрения молотил я, не жалея сил, по своему «Эго», которое отбивалось и защищалось как могло! Но я был беспощаден, уничтожая мечты, надежды, воспоминания… Осколки чувств разлетались во все стороны…

Обхватив голову руками, я сидел и исходил потом… Я задыхался, словно стальной обруч перетянул мне грудь… Мир вокруг умирал, и я умирал вместе с ним. Мокрый и уставший, я заканчивал свой жизненный путь… Моей душе уже ничего не хотелось, да и осталось ли она со мною?

Неожиданно я понял, что больше не могу здесь находиться. Нет мне здесь места. Нет! Мне всё опротивело, и теперь пришло время покинуть свое убежище. Оно мне больше не нужно…

Одним глотком допив чай, я начал собираться. Я был спокоен и решителен, наверное, даже мужественен, и эта мысль меня страшно рассмешила. В эту минуту я мог бы гордится собой.

«Я ухожу с улыбкой на устах, как древний герой, – пронеслось у меня в голове. А затем: – Наверное, так и сходят с ума».

Я вышел на улицу, и шквалистый дождь тут же окатил меня с ног до головы, а бешеный ветер ударил в грудь, припечатав к железной двери подъезда. Посмотрев на ключи в моей руке, я понял, что они мне больше не нужны. Я отшвырнул их; ключи резко взвились вверх и по траектории, заканчивавшейся где-то далеко в кустах, исчезли.

Не помню, как я добрался метро. Более-менее четкое представление об окружающем мире вернулось ко мне, когда я уже покинул подземный лабиринт. Стеклянные двери вестибюля «Новокузнецкой» вытолкнули меня в ночную Москву. Шумная и пестрая молодежь мелкими группами «тусовалась» под крышей станции. Почти все с бутылками пива, с сигаретами. Парни и девушки громко кричали и смеялись, смачно оплевывая асфальт. Раньше это «наплевательское отношение» всегда меня раздражало. Однажды я опрометчиво сделал замечание таким «верблюдам», после чего пришлось долго отбиваться, а потом резво уносить ноги…

Не обращая внимания на ливень, я направился по Пятницкой в сторону Кадышевской набережной. Бредя, как печальный ослик, по залитому водой тротуару, мимо больших ослепительных витрин кофеен, я иногда останавливался и смотрел на веселых людей, пьющих горячий кофе и поедающих сладкие пирожные.

«Жизнь – это вкусное пирожное… Мне же досталось горькое», – думал я.

В одной из кофеен возле окна, лицом ко мне, сидела симпатичная девушка. Она со смехом, кормила с ложечки своего друга.

«Идиллическая картинка, – подумалось мне. – Прямо как у О.Генри в «Дарах волхвов».

Голубые глаза девушки светились счастьем. Улыбка розовых губ, как спасительный маяк в грозовую ночь, манили к себе. Я стоял и смотрел на неё, пока она вдруг не заметила меня. В глазах ее мелькнул испуг. Отшатнувшись, я перебежал на другую сторону улицы. Впрочем, скорее, перебрался вброд, ибо мостовая превратилась в полноводный поток.

Дождь шел стеной. Водосточные трубы старых особняков не успевали поглощать воду, и стены домов скрывались за тонкими занавесками ручейков, сбегавших с закраин жестяных крыш. Впереди замаячили желтые огни автомашины, стремительно приближавшейся ко мне. Тёмного цвета бегемотоподобный джип с ревом надвигался, поднимая из-под широких колес огромные волны. Еще секунда и волна окатила меня с ног до головы, но мне было наплевать.

Стоит ли расстраиваться из-за того, что уже не имеет значения?

Игнорируя красный свет светофора, я перешел на набережную и оказался на мосту через Москву-реку. Вот река бежит себе и бежит. Сколько ей лет? Десять тысяч, сто?! Сколько поколений прожило на её берегах, трудясь, воюя, радуясь и плача?

Опустив руки в карманы мокрой куртки, я любовался водой. Она меня притягивала к себе своею величественной неспешностью.

«Конечно, куда ей спешить, когда впереди вечность», – вспомнилась китайская поговорка.

Громкий смех заставил меня оглянуться. Мимо в потоке дождя проплывала сладкая парочка влюбленных, пухленькая девчушка и такой же упитанный паренёк. Он рассказывал что-то забавное, заставляя свою подругу смеяться от души. Молодой человек заботливо прикрывал подругу зонтиком, так что ему самому места не осталось. Они прошли, не обратив на меня никакого внимания.

Не обратили внимания на одиноко стоящего на мосту человека!

Краешком глаза я заметил, как девушка, еще плотнее прижалась к своему молодому человеку, поправив зонт в его руке.

«Эгоисты! – подумал я и тут же рассердился на себя. – А чего ты хочешь, чтобы они, как принц Флоризель, приняли в тебе участие? – парировал мой внутренний голос. – Нет уж, коли сам что задумал, то и делай все сам, и нечего кого-либо впутывать в это дело!»

Я с тоскою оглянулся по сторонам. Слева, за рекой возвышались купола Василия Блаженного. «Если бы не галлогеновая подсветка, то их точно не было бы видно», – пришла мне в голову посторонняя мысль. Я долго смотрел на купола, пытаясь представить их во всей красе летнего вечера… Или под снегопадом… Стоял, смотрел, и вдруг понял, что плачу. Тихо, без надрыва и причитаний.

«Как же так, неужели мне больше никогда не увидеть этой красоты? – застучали, заколотились тоскливые мысли. – Не увидеть вообще ничего! Ничего!»

Скорее всего, именно в этот момент я осознал неоправданную глупость задуманного мною. Словно искра промелькнула и распалила в душе огонь страха, осветивший затуманенный разум, возвратив меня к действительности.

Я посмотрел вниз, на еще недавно завораживающую воду, и содрогнулся. Теперь она казалась не гостеприимной хозяйкой, готовой приютить любого, а отвратительным коварным созданием. Эта грязная вода несла не только мусор и нечистоты, но, самое главное, вбирала, впитывала в себя жизнь всех, кого она приняла.

«Надо уехать, – подумал я, – скрыться где-нибудь на краю земли и начать новую жизнь… Но прежде этой мутной водице следует отдать должок…»

– Вода к воде, – изрек я с пафосом и, расстегнув ширинку, помочился в мутный речной поток. Крякнув от облегчения – физического и морального, – я направился в сторону Красной площади. Взглянуть на кремлевские красоты, а дальше – на любой вокзал или в аэропорт, чтобы как можно быстрее исчезнуть из этого города… «И опять на вокзал, и опять к поездам, и опять проводник выдаст бельё и чай», – выплыли из памяти слова песни.

Я пересек Красную площадь. Мокрая и всегда тёмная брусчатка сверкала, переливаясь отражённым светом. Величественные башни Кремля, коронованные звёздами, были окутаны дождём, но, словно стражи-великаны, стояли невозмутимо, оберегая покой большой страны. Низкорослая пирамида Мавзолея почти слилась с ночью и была чуть видна. Уходя с площади, я напоследок оглянулся и окинул взглядом древнюю крепость и площадь. Сердце защемило, последний взгляд – и, как говорится, прости и прощай. Я пошел прочь.

На этот раз Московский метрополитен принял меня уже теплее. Я стоял на перроне станции «Площадь революции», и мне казалось, что бронзовые фигуры смотрят на меня с одобрением, приветствуя произошедшую во мне внутреннюю революцию. Как будто только для меня сверкали они бронзовыми коленями, кепками, револьверами и ружьями. Отдав честь героям, я вошел в полупустой вагон подъехавшего поезда, который повез меня в чёрный тоннель.

Глава вторая. Катастрофа

…Но странный стук завёт в дорогу, может – сердца,

а может стук в дверь…

В.Цой

Я всегда больше любил путешествовать поездами. Поезда вызывают у меня приятные воспоминания о тех днях, когда после долгой зимы, собрав рюкзаки и байдарки, мы с друзьями отправлялись сплавляться по только что вскрывшимся рекам. Сколько же водки было выпито за то время, пока локомотив гнал вперёд состав на тысячи и тысячи километров российских железных дорог! Чёрт побери, как весело в шумной компании ехать в купе или плацкарте, глядя на быстро сменяющиеся пейзажи, не забывая при этом пропускать очередную стопочку!

А как спится в поезде! Ты лежишь, а поезд едет, едет, едет и едет, монотонно перестукивая колесами. Под этот перестук чертовски приятно дремать или думать… А стоит выйти из вагона на какой-нибудь станции и тут же захочется купить у местных бабушек огромные, домашней выпечки пироги. Весной их начиняют мясом, рисом, капустой или фруктовым повидлом, но самые вкусные пироги продаются только летом, когда появляются в лесах и на болотах ягоды.

Однако в тот день мне предстояло не заманчивое путешествие, а бегство. И мне пришлось выбрать самый подходящий для этого случая транспорт – быстрый самолет «с серебристым крылом, что, взлетая, оставляет земле лишь тень…»

Я перескочил на «зеленую» ветку метро. Моей целью был аэропорт «Шереметьево». Пока вагон нес меня до «Речного вокзала», я принялся было рассматривать рекламные плакаты, но быстро утратил к ним всякий интерес. На короткое время мое внимание было привлечено парочкой растоманов в пестрых шапочках. Они сидели в наушниках и читали что-то – наверное, архизаумное. Потом я стал смотреть на толстого мужика, который уселся рядом со мною. От него пахло дешевыми суповыми пакетами. Вязаный свитер обтягивал огромный животище. Тяжело вздохнув, он достал сложенную газету, кажется «МК», развернул и принялся читать.

Лишь теперь я почувствовал, что насквозь промок. Мне стало холодно. Зубы дико стучали, ноги замерзли. Но постепенно мокрая одежда прогрелась, и я немножко повеселел.

Впрочем, не успел я согреться, как механический голос потребовал освободить вагоны. Станция «Речной вокзал» была почти пуста, и только несколько человек шли к эскалатору. Я поспешил наверх, и через минуту был на большой площади, где начинались и заканчивались многие автобусные маршруты. Дождь не прекращался. Площадь напоминала озеро. Грязюка вокруг была жуткая! Автобусы и маршрутки походили на свиней, выбравшихся из дорожной канавы. После многочисленных перескоков и олимпийских прыжков мне, наконец, удалось найти автобус, следующий до «Шереметьево».

В салоне, провонявшем соляркой, было тепло. Старые, но мягкие кресла располагали к хорошим и приятным мыслям. Дождь стучал по кузову автобуса, а ломаные ручейки, постоянно меняя путь, бежали по стеклу вниз. Впервые за последние дни мне стало уютно. В кабине шофера слезливо пела Татьяна Буланова. Очень сентиментальная и романтическая женщина, я считаю.

Не было привычной для общественного транспорта сутолоки, меня окружали немногочисленные пассажиры, направляющиеся в аэропорт. Два офицера, судя по их шевронам, с тихоокеанского флота. Оба со старыми, набитыми до предела, кожаными чемоданами.

Автобус уже начал закрывать двери, когда подбежало человек пятнадцать турок.

– Серемэтьефо, серемэтьефо? – обратились к весьма упитанной кондукторше двое или трое из них, вспрыгнув на подножку.

Та посмотрела на них свысока и царственно кивнула.

«Интересно, куда собрались потомки Османа?» – оторвавшись от своих грустных мыслей, подумал я.

Тут они весьма эмоционально, часто жестикулируя, заговорили между собой. Два или три раза среди слов чужого языка промелькнуло русское – «Анадырь». Из чего я сделал вывод, что на Дальний Восток и Камчатку самолеты летают не только из Домодедово.

«Боже мой, на носу зима, а эти дети юга собрались на Чукотку! – удивился я. – Видать ее губернатор Абрамович щедро платит, если даже турки плюнули на морозы и шумной толпой отправились на край света! Воистину, что не под силу мечу, доступно деньгам».

Водитель завел двигатель и автобус, будто здоровенный кот, приятно заурчал. Мы поехали в аэропорт.

Ночная и дождливая Москва, быстро мелькающая за окном, гипнотизировала. Сменялись расплывчатые образы людей, машин, домов, и до боли знакомый мир стал иным, неузнаваемым, словно дождь наносил на него странные мазки, под которыми мокрый художник прятал какой-то жизненно важный секрет. Мои мысли утонули в теплом аромате солярки…

Мне показалось, что я закрыл глаза всего на одну минуту, и вот уже кто-то трясет меня могучей рукой. Оказалось, такой «изысканной» манерой славная женщина-кондуктор предпочитала освобождать пассажиров, ненароком попавших в плен Морфея.

– Шереметьево, конечная, – объявила она, – пошевеливайся, автобус идет в парк.

Выходить из салона пришлось осторожно, ибо я не испытывал никакого желания очутиться в какой-нибудь огромной луже.

«Отправляться на край света в грязных ботинках?.. Нет уж лучше я крем для обуви куплю! И обязательно самый лучший», – не очень связно подумал я.

Ярко освещенный зал аэропорта гудел, звенел, объявлял, трубил, и вообще был под завязку заполнен всякого рода шумами. Без умолку, то по-русски, то по-английски, объявлялись рейсы. Ночной аэропорт меня ошеломил и оглушил. Я в нерешительности остановился, совершенно не понимая, куда мне идти, и тут же получил хороший толчок в спину от очень сердитой девушки с чемоданом на колесах.

– Баран, – сказала она, посмотрев на меня злыми глазами. Через секунду она, качая роскошными бедрами и сверкая роскошной кожаной курткой, растворилась в толпе.

Я хотел крикнуть ей вслед, что она обозналась, ибо я не баран, а осёл, но смолчал и вообще-то правильно сделал. Как говорили древние римляне, льва узнаем по когтям, а осла – по ушам. Я озадачено почесал ухо и пошёл дальше.

В центре зала, оглядевшись, я нашел огромное табло с указаниями рейсов и времени их вылета или прибытия. Это было как раз то, что нужно. Я принялся изучать предложения авиакомпаний. Выбор рейсов был велик. Однако половина из них были буквально на ближайший час. Я задумался над перспективой отправиться во Владивосток.

«А что? Владивосток город хороший, на берегу океана. Устроюсь на какой-нибудь сейнер, и буду ловить рыбку. Если повезет, можно будет и мир посмотреть», – завертелись в моей голове мысли. Но буквально через несколько минут женский голос объявил об окончании регистрации на самолет.

На глаза попался рейс на Анадырь. Тут же вспомнились турки из автобуса, строители капитализма. «Может быть, рвануть в Анадырь? К Абрамовичу!» – мелькнула мыслишка. Однако душа к этому богом забытому месту почему-то не лежала. Уж очень унылый, вгоняющий в тоску край. И самолет на Чукотку улетел без меня.

Прошло минут двадцать, а я так и не определился с местом назначения. Около меня остановились двое. Взрослый, сурового вида дядька и молодой – юноша лет двадцати. Возмужалый вид парня говорил о недавнем возвращении из армии. Они тихо между собой переговаривались. Я не подслушивал, но не услышать, о чем он говорили, было невозможно. До меня долетали только обрывки фраз:

– …хорошую деньгу зашибешь, если не будешь дурака валять, – авторитетно утверждал мужик, – …и девки у нас что надо, если непьющие…

Парень с усмешкой слушал.

– Смейся, смейся, Колыма – земля суровая», – сказал старатель.

«Колыма! – восхитился я, – край золотых приисков и мужественных людей! Правда, большинство из них ссыльные, бывшие зеки», – умерил я свой восторг. Я отправился следом за парнем и мужчиной, по пути гадая, купили они билеты или нет. Очень скоро мы подошли к кассам. Очередь была небольшой, но двигалась медленно, и только минут через тридцать я оказался перед окошком.

– Мне, пожалуйста, билет до Магадана, – сказал я и протянул свой паспорт блондинке в красивой голубой с золотом форме, – и, если можно, поближе к иллюминатору. Отродясь не летал на самолетах. Жутко хочется посмотреть красоты…

– Каким рейсом вылетаете? – прервала меня симпатичная девушка.

Меня этот простой вопрос обескуражил. Она выжидающе смотрела на меня.

– А во сколько вылетает ближайший самолет? – наконец сообразил я.

– Сегодня, в семь часов утра.

(Только не пытайтесь уточнить в справочной, каким именно рейсом и на каком самолете я отправился навстречу своим приключениям. Чтобы никого не обидеть, я намеренно исказил некоторые факты, поэтому не теряйте напрасно времени.)

– Отлично! «Давайте билет», —сказал я, обрадовавшись.

Она кивнула.

– С вас семь тысяч.

Я протянул ей свою банковскую карточку. Девушка с укоризной посмотрела на меня.

– Что? – спросил я.

– Извините, но мы карточки не принимаем, – молвила она, но, сжалившись надо мной, посоветовала: – Вы можете воспользоваться банкоматом. Он стоит в том конце зала.

– Понял, – отойдя от кассы, я вернулся и забрал паспорт. – Вы только не продайте мой билет! Я сейчас, мигом, – и со всех ног бросился в указанном направлении.

Мигом не получилось. Ведь стремительный бег на вокзалах и аэропортах – предприятие рискованное. Человек десять толкнул я, столько же толкнули меня. Банкомат был уже близок, когда путь оказался, прегражден двумя здоровенными милиционерами. Я остановился и перевел дух. Они молча смотрели на меня. Я молча смотрел на них.

– Сержант Роков, – представился тот, что стоял напротив, – ваши документы.

Мне ничего не осталось, как предъявить им свой паспорт, который я держал в руке. Сержант принялся его внимательно изучать, изредка бросая на меня настороженные взгляды. Если паспорт не вызвал подозрений, то мой вид как раз наоборот. Одежда была мокрая, ботинки грязные и отсутствовал мало-мальский багаж.

– Куда вы так бежали? – наконец спросил меня сержант.

– К банкомату. Понимаете, мне срочно нужно снять деньги и купить билет, – ответил я, в душе надеясь, что этим вопросом и закончится диалог с бдительным милиционером. По всей видимости, мой ответ его устроил.

– Бегать в зале запрещено! Понятно? – чуть резко и недовольно сказал мне сержант и отдал паспорт.

– Не буду, честно, не буду больше, – заверил я блюстителей порядка и посеменил к электронному представителю банка.

Одно движение, и карточка уже внутри железного ящика. Сегодняшняя ночь – ночь сплошных вопросов, на которые мне сложно ответить. Вот и сейчас, казалось бы, простой вопрос: «Какую сумму вы желаете получить?» вогнал меня в ступор. В итоге я решил забрать все. «Может быть, там, где я окажусь, не то что банкомата не будет, но и каких-либо банков вообще!»

Бог мой, кто бы мог подумать, что я совсем скоро окажусь именно в таком месте! В месте, где тысячерублевые купюры можно использовать для разжигания огня или в качестве туалетной бумаги.

Я набрал заветное число, ящик в ответ затрещал, зашуршал и выдал пятьдесят билетов Банка России номиналом в одну тысячу рублей, а затем выплюнул обратно карточку и чек. В расчете! Свободен!

Облегченная на пятьдесят тысяч рублей карточка потеряла для меня всякий интерес. Она была одним из звеньев, связывающим меня с этим ослепительным от галогенных ламп миром. Миром глянцевых журналов, электронной почты и безналичных расчетов, Интернета и телевидения с опостылевшей рекламой. Все это мне теперь не нужно. Всё в прошлом… Обесценившийся кусок пластика полетел в мусорное ведро.

Получив, наконец, билет и расспросив скучную даму администратора о порядке регистрации на рейс, я отправился в один из многочисленных буфетов. Я был жутко голоден и съел бы даже слона. До вылета самолета оставалось около пяти часов, и поэтому я позволил себе придирчиво и неторопливо выбрать что-нибудь вкусное. В итоге я остановился на большущей пицце.

Уминая пиццу и запивая её горячим чаем, я старался не думать о будущем. Зачем? Все трудности нужно преодолевать по мере их поступления. Вот в таком хорошем расположении духа я решил совершить экскурсию по аэропорту, вспомнив роман Хейли, который так и назывался: «Аэропорт».

И что за удивительное место – аэропорт! Сотни лайнеров и десятки тысяч пассажиров то прилетают, то улетают – и все это нужно организовать так, чтобы никто не замечал работы служащих аэропорта и, по возможности, никто никому не мешал. Всё крутится как в часовом механизме. Всё для людей. Кафе и рестораны – дорогие и не очень, на любой кошелёк. Десятки маленьких магазинов и ларьков, где продается все что угодно.

Я зашёл в один из таких магазинчиков, и вышел оттуда с целлофановым пакетом, где лежали: зубная паста и щетка, фляжка из «нержавейки», бутылка кубинского рома, а также крем для обуви и носки.

Ром пришлось переливать во фляжку в туалете. То, что осталось в бутылке, я лихо выпил, прямо из горлышка. Это значительно повысило мой жизненный тонус. Усевшись на унитаз, я скинул мокрые и вонючие носки. Брезгливо осмотрев их, отправил в мусорное ведро. Чертовски приятно было надеть новенькие, а самое главное – сухие, утепленные. Они пахли шерстью! Я надраил до блеска ботинки, сунул пасту со щеткой в один карман куртки, флягу – в другой.

Полупьяному, но с безукоризненно вычищенными ботинками, мне оставалось лишь дождаться начала регистрации на свой рейс. До вылета оставалось еще около шести часов, поэтому я нашел свободное местечко на втором этаже и немного прикорнул в жестком пластиковом креслице. Сквозь полудрему я прислушивался к объявлениям, но чуть было не прослушал то единственное, которое мне было нужно. Наконец, сообразив, что вскочившие со своих мест пассажиры – это мои будущие попутчики, я вслед за ними прошествовал до места досмотра пассажиров.

Работников аэропорта удивило отсутствие у меня багажа.

«Все свое ношу с собой!» – гордо ответил я на их недоумение. Мой вид, конечно, оставлял желать лучшего и даже мог вызвать подозрение, но, по-моему, это не повод для того, чтобы прилюдно оголять человека. Если бы всех шмонали так, как меня, то, поверьте, ни один самоубийца, ни шахид, ни герой Хейли не пронес бы на борт и крупинки взрывчатки. Однако даже шмон не мог испортить мне предвкушение полета!

Стюардесса приветливо встречала пассажиров. Я впервые летел самолетом, и все происходящее было для меня непривычным. Люди потихоньку рассаживались по своим местам. Я тоже сел. В иллюминатор было видно, как торопились опаздывающие.

«Скоро взлетим», – подумал я и закрыл глаза.

Минут через пятнадцать экипаж включил двигатели. По салону пошло равномерное гудение и едва ощутимая вибрация. Сознаюсь, мне стало как-то не по себе, даже страшно, но не так, чтобы захотелось бежать прочь. Это послужило своего рода сигналом, и народ принялся прикладываться к всевозможной алкогольной продукции, хотя некоторые уже были под мухой. В поездах люди пьют, чтобы скрасить скуку в пути; здесь же, как я понял, – от волнения, оторвавшись от земли (в прямом смысле слова), мы чувствуем себя беспомощными, оказавшимися во враждебной стихии. Люди потратили многие тысячи лет, чтобы освоить моря и океаны, но до сих пор у многих водная стихия вызывает страх. Что же говорить про воздушный океан, в который люди впервые поднялись, по большому счету, чуть больше ста лет назад. Если не считать изобретения братьев Монгольфье. Сколько же должно пройти столетий, пока мы освоимся здесь, на высоте?

«Вот поэтому в поездах запрещают пить спиртное, а в самолетах стюардессы сами предлагают! – думал я, смотря в след хорошенькой стюардессе. – Удивительно, что бортпроводницы при этом остаются трезвыми… В жизни всегда есть место подвигу!»

Посадка окончилась, и лайнер начал разбегаться по взлётной полосе. Непроизвольно вжавшись в сиденье, я ждал момента, когда самолёт оторвется от земли, ознаменовав для меня новую жизнь. Переведя дух, я с опаской и в то же время со жгучим интересом принялся рассматривать быстро уменьшающуюся землю. Вскоре наш самолет пробил облака и полетел над небесными полями.

«Боже мой, какая красотища!» – я был искренне восхищен увиденным.

Утреннее бирюзовое небо, украшенное бледной луной, казалось огромным океаном, а бледный горизонт – далеким пляжем. Но больше всего меня ошеломил пёстрый рассвет, который разноцветными полосами, от бледно-розового и желтого до ярко-красного, раскрашивал горизонт. От этого зрелища у меня перехватило дух.

Лететь предстояло долго, и я решил провести время с комфортом. Заказал бутылочку вина и сладкие арабские финики. Соседнее кресло было свободно, и, я чувствовал себя вольготно. Никто не мешал и не стоял над душой. По прошествии часа полета обаятельные стюардессы начали разносить пищу. Я не стал отказываться. Решил наесть жирок впрок! Аппетит у меня хороший, грех жаловаться. Да и кто знает, что будет завтра? Я вогнал в себя с десяток бутербродов и влил почти бутылку красного вина, чувствуя себя при этом просто великолепно!

Под крылом самолета в просветах между облаками проплывали реки, озера, леса, дороги, города. Равномерный и ненавязчивый шум двигателей убаюкивал. Я задремал, а затем и вовсе погрузился в сон. Проснулся от хорошенькой встряски, как оказалось, меня будила стюардесса. Конечно же, сначала я не понял, где я и что здесь делаю?

– Наш самолет приземлился в Красноярске на дозаправку, и вам это время лучше провести в аэропорту, – пояснила девушка.

Мне ничего не оставалось, как принять предложение бортпроводницы. Я понимающе кивнул чугунной со сна головой и направился к трапу.

– В вашем распоряжении полтора часа! – крикнула вдогонку стюардесса.

Красноярск встретил меня хмурым и сырым октябрьским днем. Зал ожидания был намного проще московского аэропорта, чувствовалась провинция. Ради интереса купил какую-то местную газету и принялся за её изучение. Ведь чем дальше отъезжаешь от столицы, тем меньше понимаешь, как здесь люди живут. Размышляя об этом, я пил горячий чай в буфете красноярского аэропорта. Хотел было съесть большой сникерс, да аппетит почему-то пропал. Ничего не оставалась делать, как положить шоколадку в карман куртки.

Расправившись с чаем, я покинул буфет. Посадку всё не объявляли и не объявляли. Давно прошли обещанные красивой бортпроводницей сорок минут. Устав ходить по скучному аэропорту, я уселся в кресло в зале ожидания и призадумался. Думал и гадал о магаданской перспективе, но ни до чего толкового не додумался. Неожиданно мне вспомнился вещий сон.

Это случилось года два назад. Мне приснилось: я стою на шоссе и вижу сквозь лес, как взлетает самолёт. Через несколько мгновений он, задрав нос к верху, рухнул вниз, в лес. Задрожала земля, и над лесом появилось пламя, затем поднялся черный клубящийся дым. Я бегал по шоссе и пытался остановить машины, размахивал руками, указывая водителям на дым, но они проезжали мимо и не останавливались. Откуда-то у меня в руках появилась аптечка, и я побежал к месту катастрофы. И в этот момент я проснулся.

Мне часто снилась разная чертовщина. Одни сны запоминались надолго, другие же, наоборот, быстро забывались, испаряясь из памяти, подобно дождевой воде на горячем асфальте. Сон был страшный, странный, но запомнился он мне, потому что на следующий день «ИЛ-86» разбился точно так, как и привиделось. Помню момент, когда запись авиакатастрофы показали в новостях. Я был шокирован: совпадали даже детали.

У меня стало неспокойно на душе. Перелет представлялся уже совсем не таким привлекательным, как в Москве. На нервной почве опять захотелось есть. Я вознамерился пойти пообедать, но как раз в этот момент объявили посадку.

В самолете было прохладно, и я не стал снимать куртку. Включились двигатели. Самолет побежал по взлетной полосе, разогнался и взлетел. Мне хотелось сверху посмотреть на сибирскую тайгу, но, снова оказавшись в уютном кресле, я задремал.

Впрочем, сон пассажира обычно длится недолго: то его кормят, то поят, то роняют в воздушную яму. Самолет раскачивало в разные стороны. Не сильно, но все же достаточно для того, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке. За шторкой иллюминатора, которую я приподнял, передо мной открылась неприятная для любого новичка-пассажира картина. Мне всегда казалось, что безопаснее всего лететь над тучами и облаками. Ведь разбушевавшаяся стихия страшна только для тех, кто летит в тучах или под ними. Так в океане, на глубине, шторм не страшен и вода спокойна. Но сейчас мы летели сквозь если не грозовой фронт, то, по крайней мере, фронт какого-то мощного циклона, ибо не было видно ни молний, ни дождя или снега. Только огромные рыхлые переливающиеся темно-синим цветом тучи. Впрочем, я не метеоролог, чтобы разбираться в разновидностях облаков…

– Уважаемые пассажиры, – вдруг объявили по радио, – из-за метеоусловий наш лайнер вынужден вернуться в Красноярск. Сохраняйте спокойствие. По возможности воздержитесь от хождения по салону и посещения туалета. Благодарю за внимание.

Я с тревогой посмотрел по сторонам. Попутчики мои тоже забеспокоились. Многие начали пристегиваться. Захныкал какой-то малыш. Женщина, которая держала его на коленях, стала что-то ласково ему напевать.

Как назло, я почувствовал острый позыв к отправлению известной естественной надобности.

– Как же, воздержишься тут? – пробормотал я и направился в туалет.

Туалет в самолете – это нечто! С виду маленькая комнатка, обшитая белыми панелями. Чуть больше уличного переносного туалета. В углу маленький унитаз и крохотный умывальник.

«Боже мой, – брезгливо подумал я, увидев грязный и залитый мочой пол, – да здесь же наступить некуда! Свиньи! Ещё хуже, чем в плацкартном вагоне».

Казалось бы, справить малую нужду – чего проще. Ан нет! Только я начал, как самолет встряхнуло.

«Черт! – выругался я. – Воздушная яма!»

Ухватившись на всякий случай за поручень на стене я попытался закончить начатое. Последующие несколько минут я запомнил очень смутно – произошедшее пришлось восстанавливать по частям.

Я ополаскивал руки, когда самолет в очередной раз бросило вниз. Мне пришлось изловчиться, чтобы не упасть или не стукнуться головой о стенку. Но не успел я подумать об очередной воздушной яме, как сквозь стенки туалета послышался сначала тихий, а затем очень резкий свист. Мои уши мгновенно заложило, как это бывает при резком перепаде давления, а потом сдавило так, что я застонал от боли. Что-то теплое потекло по моим губам и щекам…

За свистом раздался звук, похожий на звук рвущейся бумаги, а потом мощный хлопок. Я ничего не понимал. Вцепившись одной рукой в умывальник, а другой в ручку двери, с холодящим кровь ужасом вслушался в свист, догадываясь, что он не сулит ничего хорошего. Когда раздался хлопок, меня резко подкинуло вверх, в мгновение ока я, подобно нинзя, очутился на потолке туалета. На потолке я задержался не долго и рухнул на пол, хорошенько приложившись головой к унитазу. Отскочив, моя бедная голова попыталась проломить стену. На какое-то время я потерял сознание.

Впоследствии мне не единожды приходилось анализировать приключившееся. Похоже, что самолет разгерметизировался. Видимо, он был старый, и за разгерметизацией мгновенно последовало разрушение фюзеляжа, а значит, звук рвущейся бумаги означал начало гибели лайнера. Только ветер рвал не бумагу, а обивку корпуса «железной птицы», моментально оказавшейся без крыльев. Хлопок – это звук оторвавшегося от фюзеляжа хвоста, где в туалете пребывал ваш покорный слуга. Именно когда хвост отлетел от фюзеляжа и резко опрокинулся вниз, я очутился на потолке туалета. А когда обломок самолета, сделав сальто-мортале, начал падение, я вновь очутился на полу.

Теперь я благодарю Бога за то, что он тогда направил меня в туалет. И за те секунды, в которые я находился без чувств, – ведь не каждый человек выдержит осознание того, что он падает с большой высоты и вот-вот разобьется в самую мокрую лепешку из всех лепешек.

Сознание возвращалось постепенно. Туалетная кабинка вращалась. Это тошнотворное вращение привело меня в чувство. Видимо, обломок падал туалетами вниз, но не под прямым углом, и поэтому левая стенка уже не была в прямом смысле стенкой, но и не превратилась в пол. Опираясь на стенки кабинки и унитаз, я принял более устойчивое положение и при этом максимально отодвинулся от места приблизительного удара о землю. Конечно, мною двигал не разум, а древний инстинкт самосохранения.

Руки скользили по стене – я даже не мог вытереть с лица хлеставшую из головы кровь. Думаю, глаза мои были огромны и наполнены ужасом. Если в последние минуты перед кем-то пробегает вся жизнь, то перед моим внутренним взором пульсировало огромное, кровавого цвета слово «П-А-Д-А-Ю». Я визжал и выл от ужаса, визжал и выл так, что казалось, еще немного – и лопнут барабанные перепонки, а сами лёгкие разорвутся в клочья.

Время для меня сжалось. Секунда падения равнялась чуть ли не часу обычной жизни. Было бы неправдой сказать, что через некоторое время разум вернулся ко мне. Вернулась только та его часть, что отвечала за спасение моей бренной плоти. Теперь я только шептал: «Я падаю! Падаю!» Но все же понимал, что рано или поздно я буду на земле.

За несколько мгновений до удара о землю, я почувствовал и похолодел, сердце перестало биться: вот она – смерть!

«Всё! Конец!» Мне ничего не оставалось, как закрыть глаза, вжаться и ждать. Ждать её, Смерть.

Раздался ужасающий удар, словно ударили огромной кувалдой, потом хлопок, будто вылетела пробка из бутылки с шампанским, а затем скрежет и хрустящий звук. От удара я открыл глаза, и в моих глазах вспыхнул зеленый огонь. Следом за этим снова удар и тьма.

Я даже не успел удивиться ни падению, ни зеленому огню. Кабина, наконец, закончила свой путь. И я вместе с нею…

Вторые сутки почти беспрерывно холодный осенний дождь заливал город. Его струи обрывали желто-красные наряды с сиротливо стоящих деревьев, чуть поиграв листьями, дождь прибивал их к влажной земле, или к мокрому асфальту, блестевшему от автомобильных фар, ярких витрин магазинов, кафе, ресторанов и разноцветных неоновых вывесок.

На улицу было противно выйти. Люди, прячась под зонтиками, спешили вернуться домой или добежать до ближайшего кафе, наполненного ароматом горячего кофе. Многие, выскочив из метро, поспешно ныряли в огромные щедро освещенные магазины. Однако были и такие несчастные, которые прятались под ненадежным укрытием остановок общественного транспорта, и подобно пугливым щенятам, прижимались друг к другу, со смесью страха и любопытства наблюдая за разыгравшейся стихией. Несчастнее их были разве что те, кто и этого не мог себе позволить.

Девушка, сидевшая на кухне двухкомнатной квартиры, расположенной на тринадцатом этаже шестнадцатиэтажного панельного дома, относилась к числу счастливчиков. Дождь напоминал ей о себе только тем, что неистово барабанил по железному карнизу, иногда настолько сильно, что заглушал тихо играющее радио. Кухня была уютной, с множеством всяких полочек и подставочек, на которых стояли веселые чашечки и сидели, свесив ноги, смешные тряпичные куклы. Стены, украшенные забавными картинками, служили постоянным источником хорошего настроения.

Девушка готовила своё любимое блюдо – спагетти с сыром. Она не прислушивалась ни к радио, ни к работающему в большой комнате телевизору. Мысленно она была там, где сейчас легко и тепло, где изумрудного цвета волны набегают на пустынные песчаные пляжи, отделяющие океан от буйной тропической растительности. Вздохнув, она набрала полную грудь океанского ветра, пахнущего… спагетти. Девушка обидчиво прикусила нижнюю губу: эти чёртовы макароны разрушили иллюзию! Никакого шума океанского прибоя не было и в помине, лишь бормотание радио, бравурная музыкальная заставка теленовостей, да стук дождевых струй по карнизу…

Взяв тарелку, девушка пошла в большую комнату, где деловито-озабоченная ведущая зачитывала срочное сообщение:

– …в 16.55 по московскому времени самолет с бортовым номером… не вышел на связь. Авиалайнер совершал полет по маршруту «Москва-Красноярск-Магадан». По предварительным данным на его борту находились около девяносто пассажиров. Это пока всё что известно, но мы будем следить за поступающей информацией, – однако не успела телеведущая договорить, как ей передали листок с очередной сводкой. Быстро пробежав глазами по тексту, симпатичная дикторша продолжила:

– Как нам сообщили, в Красноярске создан штаб МЧС по поиску пропавшего самолёта. Но на сегодняшний день эти поиски затруднены необычайно мощным циклоном, нависшим над районом, возможного падения лайнера. Мы продолжаем следить за поступающей информацией…

Весть о возможном падении самолёта не очень расстроила телезрительницу с тарелкой спагетти в руках. Хорошей девушке Еве, и без того было грустно в тот вечер.

Глава третья. Первые сутки после катастрофы

…и я не пойму, почему мне так холодно здесь…

В.Цой

Жизнь – это мост над бездной Мрака, связывающий два берега Небытия. Поэтому человек, идущий по этому мосту, есть Живущий. И мостов этих множество, каждый идет по своему, единственному и не похожему на прочие… И вся наша жизнь переход от одного берега к другому; от небытия к жизни, от жизни снова в небытие. И судьба человеческая есть только следование по этому мосту. Это страшное испытание, иной раз наказание за грехи прежней жизни, и не все могут вынести его до конца. Сдавшись, они бросаются вниз, в бездну. К одним Судьба благоволит, она бережёт любимцев; других же обрекает на муки и тернистый путь, заставляя окроплять его кровью. Некоторые в отчаянии пытаются перепрыгнуть на соседний мост, но досягаемость его предательски обманчива. Иному в прыжке удается зацепиться за него, но мост скользок, и каждый раз попытка заканчивается падением во Мрак.

И я брел по своему мосту, заливая его своею кровью. И закончился мой путь, но не смог я сойти с моста на берег, ибо белая стена преградила мне дорогу. Не отпускала меня судьба… Видно, долг за мною…

Я протянул окровавленную руку к стене. «Может быть, стоит её толкнуть, и путь свободен!» Но либо стена была крепка, либо я слишком слаб. Моя рука безвольно опустилась, оставив кровавый след. Стена оказалась ледяной, и рука, сползшая вниз, быстро замёрзла. Какая-то безнадежность нахлынула на меня, и мне ничего не оставалось, как только смотреть на это препятствие, отгородившее меня от чего-то светлого и спокойного.

Мне стало плохо, и я лбом прислонился к стене, словно ища в ней опору. Головокружение, буквально валившее меня с ног, усиливалось с каждым ударом сердца, и мой вестибулярный аппарат не выдержал. Ноги подкосились, и я рухнул вниз.

Я старался встать, приподняться, чтобы ещё хоть раз попытаться одолеть стену.

«Должен встать, я должен встать и идти, – твердил я себе, – должен!»

Когда не осталось сил бороться, и когда разум отчаялся, ногти продолжали судорожно цепляться за стену. Царап-царап – по стене; царап-царап – по душе; царап-царап – по сердцу.

Не помню, когда и как открыл глаза. Мой взгляд уткнулся в белую, испачканную кровью, стенку. В голове не было никаких мыслей; обычный шторм мыслей и эмоций сменился мертвым штилем. Наверное, и взгляд был отсутствующий. Ни одной живой искорки. В голове сплошная пустота, похожая на черный космос. Рука вновь попыталась толкнуть стену – безрезультатно. Удар ладони об пол отозвался во мне мыслью: «Жив! Неужели я жив?!» Я даже опешил от этой мысли. Постепенно я осознал: то, что со мной произошло – настоящее чудо.

Прошло достаточно много времени, прежде чем я попытался приподняться. Стоило мне только пошевелиться, как жгучая и острая боль пронзала все тело. Из горла вырывался хриплый стон. Боль сменилась страхом умереть; ужаснее всего было умирать беспомощным, с переломанными костями. Парализованный страхом, я неподвижно лежал, и горячие слезы стекали по щекам и подбородку.

Не знаю, сколько протекло времени, прежде чем я вновь попытался пошевелиться. В этот раз я решил подниматься не сразу, а понемножку, как бы изучая тело. Начал с пальцев ног и рук. К моей огромной радости и облегчению, я почувствовал, как задвигались пальцы в ботинках. С руками дело обстояло хуже: пальцы левой руки слушались плохо, и болело чуть выше запястья. Правая рука работала более-менее нормально. Тут я сделал передышку, стараясь не тешить себя мнимыми надеждами. Нет ничего страшнее разочарований и несбывшихся надежд.

Страх заставлял меня откладывать попытку встать. Наконец, собравшись с духом, я медленно стал подниматься. Боль была страшная. Я стонал, шипел, матерился и потел, а в результате лишь удобнее устроился на полу туалета. Эта попытка лишила меня последних сил. Но зато передо мною загорелся луч надежды.

«Позвоночник, голова и руки-ноги вроде бы почти целы, – подвел я итоги, – это радует, про внутренние органы сказать что-либо сложно»… И тут я опять провалился в беспамятство.

Я вновь оказался на мосту. В этот раз мне удалось осмотреться, и глазам моим предстал странный пейзаж. Мост был перекинут через огромную пропасть, дно которой скрывалось во мраке. Вокруг меня царил странный полумрак. И я был не один. Я никого не видел, но ощущал чьё-то присутствие, – от этого, признаться, мне стало не по себе. Чей-то внимательный и всепроникающий взгляд наблюдал за мною. Было скорее неприятно, чем страшно, ибо на фоне величия и могущества Невидимого и Всевидящего Нечто собственное ничтожество ощущалось наиболее остро. Этот взгляд сложно описать и ещё сложнее понять его. В нем присутствовала безликая, бесчувственная созерцательность и в то же время живое, разумное начало.

«Встань и иди дальше», – то ли это изрек Невидимый, то ли голос исходил из моего сознания.

Мои глаза открылись, а губы шептали: «Вставай, вставай». Несколько минут я не предпринимал попыток встать. Что это было за видение? Сон? Галлюцинация? Бред? Это было сверх моего понимания.

Полулежать или полусидеть, скорчившись на полу, было совершенно невозможно. Не спеша и очень осторожно, я начал приподниматься, постоянно прислушиваясь к боли и стараясь не перешагнуть барьера, отделяющего меня от болевого шока.

«Ну, наконец, хоть как-то пристроился», – подумал я, утерев с лица пот.

Теперь я сидел, прислонившись спиной к перегородке, разделяющей две туалетные кабинки, а правую руку положил на унитаз. Но не успел я немного расслабиться, как перегородка затрещала, подалась назад, и я провалился в соседнюю кабинку. Минут пятнадцать я лежал навзничь, глядя в серую пелену над головою, не очень понимая, что я собственно вижу. И вдруг меня осенило – крыши не было!

– Снесло крышу… Забавно, – тихо и осторожно проговорил я.

Над своей головой я увидел не только пасмурное небо, но и огромные ветви зеленой ели.

«Теперь понятно, откуда мой зеленый свет. Хвост самолета упал на деревья так, что огромная ель просто вскрыла его, как открывалка консервную банку, – понял я. – Деревья, таежные великаны, амортизировали падение и спасли мне жизнь».

Сильно кружилась голова, которая вдобавок гудела и звенела, при этом намериваясь расколоться на части. Тошнило. Рот был наполнен кровью и крошевом разбитых зубов. Сплюнул – далеко не получилось, попал на себя. Сплюнул ещё раз. Челюсть болела и плохо двигалась. Пройдясь языком по нёбу, понял, что передних зубов у меня больше нет. Уж не знаю, обо что я так удачно приложился, об унитаз, наверное. Зубов было жаль…

Главное, не закрывать глаза, иначе потеря сознания гарантирована. Разумней было не поддаваться слабости и подождать, пока организм окрепнет. Я честно сопротивлялся, сколько мог; правда, мог немногое. Прикрыл глаза в надежде, что это избавит меня от головокружения, но цветная круговерть, замелькавшая в голове, окончательно добила мою волю. Меня стошнило, и я отключился.

Когда я пришёл в себя, головокружение и тошнота были терпимы, но тело продолжало жутко болеть. Боль была какой-то тупой и всеобъемлющей, словно я – сплошной синяк; очень странная и противная боль.

Без зеркала было понятно, что лицо жутко обезображено. Волосы надо лбом покрылись кровавой коркой, похожей на панцирь. Лоб сильно рассечен. Рана на голове начиналась где-то там, где была вполне приличная прическа, наискосок проходила через весь лоб и заканчивалась около правого виска.

Я не мог прощупать тело, спрятанное под одеждой, но боли в пояснице подсказывали мне, что позвоночник, так или иначе, пострадал. Тупо ныли ребра. Все это было неприятно, но терпимо.

Внимательно осмотрев левую руку и проделав несколько нехитрых упражнений с пальцами, я утвердился в убеждении, что рука всё же не сломана. Это обнадёживало.

Между тем голова раскалывалась и кружилась. Было чувство, словно я побывал под машиной и одновременно страдал от похмелья. Просто ужасный букет ощущений!

Карман куртки оттопыривался, и это мне мешало. Сунув в карман руку, я неожиданно для себя наткнулся на фляжку, о которой начисто забыл. «Ром! – подумал я, пытаясь отвинтить крышку. – Черт, вот так счастье подвалило». Добраться до блаженного бальзама оказалось сложной задачей для изувеченного человека с одной нормально действующей рукой. Однако я все-таки добился своего – пыхтя и чертыхаясь, насколько позволяла ушибленная челюсть.

Обидно, но ром не пошел. Стоило мне сделать один небольшой глоток, как меня буквально наизнанку вывернуло. Пренеприятнейшее ощущение, доложу я вам. У меня не было сил ни отвернуться, ни пригнуться, и все, что я выпил, оказалось на моей груди. Я даже и предположить не мог, что организм может взбунтоваться против столь полезного в небольших количествах, напитка. Желудок вытолкнул обратно весь ром, обильно перемешанный с кровью. Меня затрясло, и я потерял сознание – в который уже раз.

«Поторопился ты, братец, с ромом», – подумал я, придя в себя и увидев, во что превратилась и без того грязная куртка. Одно утешает: никого нет рядом. Вид у меня был похлеще, чем у любого вокзального бродяги. Меня еще сильнее замутило, но желудок на этот раз обошелся спазмами.

Потихоньку, миллиметр за миллиметром, но мне удалось, опираясь на унитаз, встать на ноги. Впрочем, тут же пришлось сесть. По телу от пяток до головы промчался болевой ураган, как если бы я сел на кол. Затылок похолодел. «Подскочило давление», – догадался я.

Сидя на унитазе, обхватив руками раскалывающуюся голову, постанывая, я пробовал адаптироваться к боли – ведь рано или поздно организм привыкает к ней.

И действительно, боль постепенно утихала. Когда мне полегчало до такой степени, что можно было сделать еще одну попытку, я приподнялся и понял, что могу стоять. Я решил открыть дверь туалета, и она легко открылась. Стоило только повернуть ручку и толкнуть!

Увиденное потрясло меня. Кроме двух «моих» туалетных кабинок, в уцелевшей части хвоста самолета были еще четыре. Причем одна из них сплющилась при ударе о землю, а другая была насквозь пробита деревом. Нет, что ни говори, а спасся я просто чудом.

Очень медленно и осторожно, придерживаясь за стенки коридора, перешагивая через искореженный металл, я выбрался из спасительного хвоста.

«Интересно, сколько сейчас времени?» – осторожно полез под куртку, к ремню, на котором висел мобильник. Открыл кожаный чехол и высыпал на снег обломки того, что раньше называлось мобильным телефоном. Определить время по солнцу также было невозможно, – небо затянуло тучами. «По крайней мере, сейчас день, и, скорее всего, вторая его половина», – решил я.

Было пасмурно. Воздух, серый от влаги, как будто впитывал в себя дневной свет. Тучи бежали по небу, лишь изредка приоткрывая свою плотную завесу. Огромными белыми хлопьями с неба сыпал снег. Земля была покрыта им. Он был кругом: на земле, ветвях деревьев и в воздухе. В метрах двадцати от места падения по каменному руслу весело бежала речушка. Деревья взбирались по склону небольшой горы. Значит, мне довелось свалиться в горах? Правда, это не Гималаи и не Альпы, но всё же горы, пусть и невысокие.

Хвост лайнера лежал плашмя, зажатый между елями, нижней частью уйдя в землю. Благодаря чему, мне не пришлось прыгать пусть даже с небольшой высоты, которую составляла та часть самолетного фюзеляжа, где были всякие технические отсеки. Похоже, что отрыв хвоста произошел как раз в том месте, где находились пассажирские люки, поэтому сразу за туалетными кабинками зияла огромная дыра.

Боль во всем теле и замершие ноги заставили меня взглянуть жестокой правде в лицо. Природа вокруг меня была сурова и если не враждебна, то уж точно равнодушна. А ведь нет ничего страшнее равнодушия. Равнодушие убивает.

Я решил вернуться в кабинку.

Поудобнее устроившись на унитазе, я погрузился в раздумья. И чем больше думал, тем меньше мне нравилось происходящее.

«Итак, что на сегодняшний момент я имею? Во-первых, самолет, потерпевший в тайге катастрофу. Надо признать, что, скорее всего, я выжил один. Считается, что хвост самое безопасное место в самолете. В хвосте я был один, это подтвердил осмотр других туалетов. Во-вторых, поиски уже должны были начаться. Но! Но с учетом того, что мы упали уже затемно, наверняка спасатели начали нас искать только с первыми лучами солнца, то есть поиски длятся всего несколько часов. В-третьих, надеюсь, они знают, где нас искать. Если знают, то на поиски не должно уйти много времени, максимум два дня. Один почти прошел, осталось второй продержаться. Но, разве в такой снегопад что-нибудь увидишь?! Если погода не улучшится, то уже очень скоро я сдохну в тайге, сидя, в сортире! Перспектива совсем не радужная. А самое главное, что мне сейчас делать?»

Увы, ответа на этот вопрос не было.

Тяжело вздохнув, я посмотрел на свой разрушенный туалет. Сквозь оторванную крышу медленно опускались большие хлопья снега.

«В конце концов, делать что-то нужно. Не замерзать же, скрючившись на толчке!» С этой мыслью я принялся за изучение своих карманов, где оказалось несколько полезных и приятных штуковин. Вслед за фляжкой я достал из кармана стограммовый сникерс.

«Зашибись», – именно этим словом я приветствовал спасительную шоколадку. Дальше были извлечены: сложенная в несколько раз красноярская газета, носовой платок, паспорт и около сорока двух тысяч рублей тысячными купюрами, не считая более мелких.

«Золотой запас», – усмехнулся я, увидев деньги.

Ни спичек, ни зажигалки, ни перочинного ножика в моих карманах, к сожалению, не нашлось. Привычки носить в кармане швейцарский нож, отродясь не имел. Недавно бросил курить (спасибо тебе, Евочка).

Разбирая вещи, я почувствовал, что мне с каждой минутой становится всё хуже и хуже. Вновь закружилась голова, внутри зашевелилась нудная тошнота. Я пригнулся, прижав живот к коленкам, надеясь справиться с приступом. Ничего не получилось, и я плавно провалился в беспамятство. Впрочем, так же плавно я вышел из этого состояния, вернувшись к ужасной реальности.

Я выругался, когда понял, что неожиданно подкрался вечер и темнеет прямо на глазах. Очень хотелось надеется, что за эту ночь я не «врежу дуба» под елью.

Хотел выпить немного рома «для сугрева», но, организм явно был против. Также пришлось отвергнуть идею вкушения шоколадного батончика.

Просто так сидеть и ждать наступления холодной ночи было нельзя. Я решил максимально утеплиться. Осторожно снял ботинки (сделать это было очень сложно и больно, ибо серьёзно ушибленные ребра и ноющая поясница мешали нагнуться), затем обмотал ступню газетой, а поверх газет надел носки. Этот фокус я проделал и со второй ногой. Аккуратно сложив оставшуюся часть газеты, я сунул ее в карман вельветовой рубашки.

«Пригодится еще», – подумал я.

Из воротника армейской куртки извлек капюшон. В отличие от самой куртки он не был утеплен. Укрыться от дождя – не больше, не меньше. Но все же лучше, чем ничего. Что меня больше всего порадовало, так это длинные рукава куртки. Кое-как натянув их на кисти рук, я посчитал, что сделал все возможное в сегодняшней ситуации.

«Теперь можно и поспать. Надеюсь, завтра увижу и свет, и спасателей», – подумал я, закутавшись в куртку.

До ночи было еще далеко, но у меня не было сил что-либо предпринимать. Мне и ходить-то было трудно и больно. А боль в челюсти буквально изматывала. Я жутко устал, но сон не шел.

«Скорее всего, адреналин не дает спать, – решил я. – Если вас мучает бессонница, то начинайте считать. Это лучший способ заснуть… Что только не сделаешь, чтобы заснуть… Один, два, три… сто десять… солдат спит, а служба идет… рыбку съел, и день прошел…»

Прошло много времени, прежде чем я заклевал носом и уснул.

А снег все шел и шел; он накрывал всё и вся белым покрывалом; укутывал тайгу и берега таежных рек; вершины сибирских гор и макушки высоких деревьев. Он прятал все следы – звериные и людские.

Снег равномерно ложился на огромную кучу металла, еще вчера днем бывшую частью могучего и красивого лайнера. Снежинка к снежинке. Природа не любит беспорядка. Это неправильно, когда могила не укрыта землей, камнями или снегом, белоснежным небесным саваном, который будто выткали ангелы.

Глава четвертая. Вторые сутки

…Но всё что мне нужно – это несколько слов и место для шага вперёд…

В.Цой

Мост был очень странным и совсем не похожим на то, что в моем понимании является мостом. Проходя по нему, я испытал все «тридцать три удовольствия». Он был гладок и широк, но на первом же шаге я грохнулся плашмя, потому что мои ноги резко разъехались в стороны. Едва не свалившись за пределы моста, я кое-как поднялся и осторожно пошел дальше. Некоторое время мне это удавалось без особых проблем, но вдруг мои ступни начали буквально поджариваться. И тогда мне пришлось нестись скачками…

Полумрак окружавший мост начал сгущаться, а воздух наполнился электричеством. Волосы на моей голове встали дыбом, а от рук исходило голубое сияние. И тут я заметил, что справа и слева появились какие-то, почти невидимые создания. Они напоминали небольшие облачка, и резво носились по воздуху. На первый взгляд, движения их были хаотичны, и только потом я подметил в них некоторую рациональность. Создания эти, словно дельфины в море, носились стайками и, завидев меня, стали за мной увиваться. Они оказались очень любопытными и приставучими. Настоящими прилипалами… Первое, что взбрело мне в голову, когда я их увидел: «Призраки! Души умерших…»

Эта догадка неприятно поразила меня и я уже не знал как от них избавится, пока, наконец, они сами неожиданно не отстали и не пропали из виду. После их исчезновения, я почувствовал одиночество, и к этому чувству примешивалась тяжелая и холодная, как свинец, тоска. Мне остро захотелось, чтобы сейчас рядом со мною был кто-то, с кем можно поговорить. На худой конец, я согласился бы на немого попутчика, вроде тех «призраков», мне нужно было выговорить всю боль, накопившуюся в душе. Я бы многое отдал бы даже за безмозглого пёстрого попугая, который знал бы лишь одно слово. Любое слово…

Я испуганно открыл глаза, но увидел только снег, которым было запорошено мое прибежище и все, что в нем находилось, включая меня. Со стороны, я, наверное, выглядел, как небольшой сугроб. Под этим сугробом мне было тепло, почти как под одеялом, но знакомый позыв повелевал отправиться «до ветру». Осторожно приподнявшись и встряхнув с себя снег, я вышел на «улицу».

Было раннее утро. Я осмотрелся. Солнце еще не показалось из-за гор, но первые лучи старательно пробивались сквозь снежную завесу. Снег хлопьями, словно манна небесная, с небрежной щедростью сыпался с небес. «А снег все шел и падал…» – припомнил я слова из популярной песни. Вытянул ладонь, и на неё опустились несколько больших мохнатых белых снежинок, которые почти сразу растаяли, превратившись в маленькие капельки воды. Мне вспомнился урок физики, когда наш забавный учитель объяснял нам, балбесам, метаморфозы, которые могут происходить с водой. Из жидкого состояния в газообразное или твердое, и наоборот…

Я аккуратно нагнулся или, скорее, присел, ибо спина никак не хотела прогибаться; набрал в ладони снега, осторожно протёр лицо. Это было первое приятное ощущение, испытанное мною за последние сутки. Холодный снег, таявший прямо на лице, взбодрил и освежил меня.

– Хорошо, – прошептал я, и тут же почувствовал, что мои ноги от долгого стояния на одном месте стали мерзнуть, – но нужно идти…

Видимо, снег шёл всю ночь, и теперь его стало еще больше по сравнению со вчерашним днём. Я решил отойти в сторонку, и мои ноги почти по колено погрузились в пушистую, но весьма и весьма холодную массу. Идти было тяжело. Снег забивался под джинсы, болела спина, да и просто передвигать ноги было очень больно. Казалось, что из поясницы кто-то мерзкий и нехороший медленно вытягивал одну мышцу за другой. Сделав несколько шагов, я остановился передохнуть. С лица и по спине обильно стекал пот.

Место для «туалета» я выбрал рядом с большой елью, которая стояла в метрах десяти от хвоста самолёта. Её длинные и плотные ветки, лапы, образовывали под деревом симпатичное укрытие. Я огляделся по сторонам, словно опасаясь быть застигнутым врасплох за столь интимным занятием.

«Да кто здесь может быть, кроме меня?» – мысленно одернул я себя, бережно расстегивая ширинку.

– Ой, блядь! – огласился лес моими криками. Мне вдруг почудилось, что мочусь я совершенно не тем, чем положено, а битым стеклом, наполнившим под завязку мой мочевой пузырь. Неприятное было ощущение. Лицезрение окровавленного снега заставило меня крепко призадуматься о скорейшем составлении завещания.

Между тем мочевой пузырь грозил лопнуть. У меня было два пути: или я делаю себе харакири (только чем, спрашивается?), или по капле выжимаю из себя всю жидкость. Добрых минут пятнадцать таежную тишину разрывали мои дикие вопли, сменявшиеся стонами и причитаниями. Дважды пришлось прикладываться к фляжке с ромом.

Закончив сей мучительный процесс, я почувствовал, что остался без сил. Меня пробил пот, руки тряслись, я не мог даже отдышаться.

«Еще одно такое испытание, и я покойник», – с такими мыслями я встретил второе после катастрофы утро.

Кое-как вернувшись в свою кабинку, я в изнеможении уселся на заполонивший ее снег, опершись спиной на стенку туалета, который будет мне домом и крепостью на неопределенное количество времени. Здесь мне придется скрываться от ненастья и смертельных врагов… Я попытался отдохнуть, глядя сквозь дырявую крышу на небо. Но ветви и серые тучи прятали его от меня. А ясное небо – это спасение. Лётная погода – это жизнь, нелётная – смерть. Логика простая. Дважды два четыре. Я сидел и думал, иногда ловя себя на мысли, что прислушиваюсь в надежде услышать звук летящего вертолета.

«Сидеть так нельзя. Нужно что-то делать, – размышлял я. – Нужно найти самолет, наверняка там есть и продукты, и теплые вещи… Точно, одеяла и подушки! Но где он мог упасть? И смогу ли я его найти? Скорее всего, он где-то недалеко, но все равно территория поиска будет огромной. Может быть, даже непосильной для меня. Бывает, что самолеты ищут неделями, а у меня в запасе максимум два дня. Без огня и пищи я дольше не протяну!».

На душе было тоскливо. Донимала постоянная ноющая зубная боль. Я ещё мог терпеть боль в повреждённых руке, спине и ребрах, а вот челюсть просто хотелось вырвать, чтоб избавиться от мучений.

«Кстати, неплохо было бы наложить на руку шину», – подумалось мне…

И тут я понял, что уже не один. Кто-то смотрел на меня сверху. Подняв голову, я настолько удивился, что даже на какое-то время забыл о боли. Прямо над прорехой, там где прежде был потолок, на уцелевших еловых ветвях сидела рыжая зверюшка. Белка! Быстро вращая головой и перескакивая по ветке, она принялась осматривать свалившейся в её владения хвост лайнера. Иногда белка пропадала из виду, но можно было слышать и видеть, как от её прыжков шумят и колышутся ветки. Чуть погодя, совсем освоившись, она спрыгнула вниз на обрывок обшивки и стала меня разглядывать.

«Непуганая, – подумал я, – видать, не знакома с нами, людьми».

– Эй, рыжая, иди ко мне, позавтракаем чем Бог послал, – тихо прошепелявив, показав ей сникерс. Мой голос напугал маленького зверька, и белка, взмахнув пушистым хвостом, быстро ретировалась.

Уж не знаю почему, но появление белки навело меня на мысль о необходимости соорудить какую-нибудь крышу над головою. Но сначала мне пришлось сделать себе «шину». Знания том, как её накладывают, вбивались в меня еще в школе. Найдя почти прямые ветви, я как мог отчистил их от коры и подогнал по размеру руки. Приложив ветки к предплечью, обвязал их длинным шнурком, вытащив его из подола куртки и ремнем от джинсов.

«Вот так! И никак иначе, – с удовлетворением оценил я свою работу, – а теперь возьмемся за крышу!.. Нужно сделать перекладины, а на них наложить много лапника, тогда мне будет обеспечено хорошее укрытие, не пропускающее снег и, самое главное, не выпускающее теплый воздух, – прикинул я. – Однако без топорика это будет очень сложно. Без топора и двумя руками ни за что не справиться с упругими ветвями».

На мое счастье вокруг меня оказалось очень много уже наломанных еловых ветвей. Чтобы соорудить основание для крыши, хватило четыре толстых и длинных сука. Но выполнить это оказалось не так просто, как показалось вначале.

«С одной рукой мне, инвалиду, не забраться на фюзеляж. Придется протолкнуть перекладины снизу, встав на унитаз», – думал я, прикидывая, как бы мне исхитриться и изловчиться…

В общем, с горем пополам эту часть работы я закончил довольно быстро. Правда, и здесь не обошлось без проблем. Когда уже четыре перекладины были уложены и зажаты в рваном металле, почти вся эта конструкция вдруг обрушилась и чуть не выбила мне глаз. Получив не только в глаз, но и в зуб, я выл и стонал минут пятнадцать, а когда оклемался, то вновь взялся за дело, но с опаской.

«Было бы хорошо их перевязать между собой и прикрепить для надежности к корпусу», – подумал я, но решил, что сделаю это позже.

А вот с лапником вышло хуже. Я предполагал покрыть крышу большими и пушистыми ветками ели, но понял, что одной здоровой рукой мне с ними не управиться, поэтому пришлось ограничиться ветками поменьше. Первым делом, я натаскал к своему убежищу как можно больше самых густых, хотя и мелких лап. Затем стал по одной протискивать их между перекладинами, которые норовили свалиться и в очередной раз огреть меня по башке. Чертыхаясь и шипя от боли, я все же соорудил довольно-таки приличную крышу.

Работа эта не только заняла много времени, но и отняла кучу сил. Я уселся на унитаз, еще раз окинул взглядом получившийся навес, вздохнул и приложился к фляжке.

«Жаль, что не получилось с большим лапником. Оно вышло бы и плотнее, и потяжелее, и понадежнее. Ветром хоть не сдует. Ладно, Бог даст, переделаю… Как же есть хочется!».

Я с опаской посмотрел на сникерс. Спасу нет, как хотелось жрать, да вот только чем и как?

«Лишился одним ударом трети зубов, вдобавок и челюсть рскроил! И как я теперь должен питаться? Кашу, что ли, из сникерса сварить! Да и варить-то не на чем».

В моем случае самым подходящим, оказалось, отломить кусочек шоколадки и, размягчив его теплом рук, прямехонько отправить в горло, минуя разрушенные зубы. Что я и проделал, вдогонку влив в себя хороший глоток рома.

Кто знает, на что мы рассчитываем, приступая к осуществлению важнейшего предприятия, при этом самонадеянно руководствуясь только интуицией? У меня давно созрел план поиска. Не понимаю, почему, но я решил, что самолет находится на том берегу реки. Но в какой стороне его искать? И самое главное, на каком расстоянии? Много ли пройдешь по заснеженной тайге, без теплой одежды, тем более в плохом физическом состоянии. Уже одна мысль – идти по колено в снегу, в осенних ботинках и в обычных джинсах сражала наповал. Летом или ранней осенью еще хоть как-то можно было бы пройти. Сейчас же не видно было ни земли, ни звериных троп, ни валежника. Запросто можно либо провалиться в яму, либо споткнуться на скрытом под глубоким снегом стволе поваленного дерева.

Я решил, что перейду реку и сделаю приблизительно пять тысяч шагов в сторону от реки, но пойду не прямо, а влево, наискосок. (В обычных условиях, по асфальту, пять тысяч шагов это около двух с половиной километров, но здесь, в лучшем случае, получилось бы не больше двух, а то и меньше.) Затем развернусь приблизительно на сто тридцать градусов и сделаю полторы тысячи шагов; после этого снова развернусь на те же градусы и выйду опять к реке, примерно в начальную точку. Вот такой был план.

«Хочешь, не хочешь, а идти надо», – подумал я, осторожно спускаясь к речке.

Около самой реки я нашел подходящую по длине и толщине палку. Обломил сучки – получился замечательный посох, достаточно крепкий и хорошо лежащий в руке.

«И с посохом я перешёл Иордан», – вспомнились мне библейские слова.

К моему счастью, быстрая горная речушка оказалась мелкой. Сильный поток был только в основном русле, а возле берега, на мелководье, вода бежала с меньшей скоростью. В ширину река была метров в десять, во многих местах оголялось галечное дно, а из темной воды выступали большие, обтесанные теченьем плоские камни.

Осторожно переступая с камня на камень и опираясь на посох, я сумел без особых затруднений перейти водную преграду, причем, не промочив ног. Усевшись на поваленную березу, я стал вытряхивать снег, забившийся в ботинки и под джинсы, предпочитая не думать о предстоящем променаде по заснеженной тайге. Я вытряхивал снег и тоскливо мечтал о московской жизни. И понесло же меня на край света…

Наконец я встал и осмотрелся. Лес просматривался на каких-нибудь сто метров. Дальше все было скрыто деревьями. Как я и предполагал, ровных участков в лесу не было. То тут, то там отчетливо виднелись поваленные деревья и ямы.

– Ну, вперед, – подбодрил я себя и сделал первый шаг.

В начале каждый шаг мне давался трудно, но, пройдя с сотню метров, я приноровился. Посох оказался незаменим, пару раз я запросто мог оступиться и, чем чёрт не шутит, опять покалечиться.

Посох вперед, затем шаг, снова посох. Я проваливался по колено, но шаг за шагом передвигался по лесу, иногда останавливаясь для отдыха. В таком случае, облокотившись на дерево, я рассматривал окружавшую меня тайгу. Ни птицы, ни зверя! Картина безрадостная. Одни молчаливые деревья, чьи верхушки раскачивал ветер. И снег. Снег был кругом, на земле, в воздухе, в ботинках и джинсах, за воротником.

Переведя дух, я вновь двигался дальше. Чтобы не сбиться со счета, я через каждые сто шагов ломал маленькую ветку и ждал, пока их не накопится десять. Собрав десять, выбрасывал и отламывал очередную ветку, но большую по размеру. Пятая жердочка означала начало моего первого поворота.

Честно говоря, пять тысяч шагов я так и не осилил. Я жутко устал, разболелась поясница, а ноги промокли и замерзли. Пройдя три тысячи шагов и сжимая в ладони три толстых ветки, я остановился около могучего дерева, единственной опоры, к которой мог прислониться, чтобы передохнуть. Дерево стояло в окружении других деревьев, поэтому здесь не чувствовался ветер, и снега было значительно меньше, а около самого ствола не было вовсе.

Голодные мысли были безрадостны и злы. Но особенно меня изводила зубная боль. Стоило холодному ветру попасть в рот, как обнаженные нервы острой болью, словно шпагами, пронизывали тело, заставляя стонать и морщиться; да и ноги, которые постоянно находились в холоде, вносили свою лепту в пытку. Чтобы хоть как-то заглушить боль, я постоянно громко стонал и подвывал.

«Прямо как поляк-интервент в костромском лесу, – думал я, – забрел в чёртовскую даль. Нечего и думать, что я пройду эти пять тысяч шагов. Еще максимум тысяча – и нужно будет поворачивать, иначе заблужусь в темноте… Я иду больше трех часов, а часа через два начнет темнеть… Замерзнуть в кромешной темноте! Нет уж! Вперед!.. Боже мой, да сколько же они будут ныть? Я, видать, умру не от холода и голода, а от зубной боли!»

Подкрепившись ромом, я пошел дальше, а, пройдя семьсот шагов, плюнул в сердцах и повернул, теперь мне следовало идти обратно, перпендикулярно реке.

«Надеюсь, я не промахнусь. Иначе уже ночью придется идти вдоль берега и искать свой «хвост», – подумал я.

Осмотревшись, я не увидел ничего нового, кроме снежного покрывала, пробитого серыми стволами деревьев. Вздохнув, я пошёл дальше. Я шёл, шёл, шёл и шёл.

Я так устал, что совсем потерял интерес к окружающей меня тайге, только изредка, для порядка, осматривался по сторонам, а большую часть оставшегося пути глядел себе под ноги. Мне уже не о чем не думалось, в голове было пусто, как в холодильнике перед зарплатой, я просто тупо брёл по лесу. И вдруг заметил небольшие следы на снегу. Совсем недавно, может быть, несколько минут назад, здесь пробежала зверушка. Я не следопыт, и почти ничего не помнил из зоологии, но после немногочисленных предположений и догадок я пришел к выводу, что этим зверем могла быть лиса. В общем-то, ничего незначащее событие, почему-то придало мне силы, и я уверенней продолжил свой путь.

Ближе к вечеру погода окончательно испортилась. Снег посыпал ещё сильнее, а ветер резко усилился, иногда его порывы были такими, что не было никакой возможности идти дальше и приходилось прятаться за каким-нибудь деревом. Начинался буран. Порывы ветра были не только очень сильными, но и коварными, напоминая ночного грабителя, неожиданно выскакивающего из темноты и бьющего по кумполу незадачливого прохожего. Не один раз ветер резко бил в грудь и валил меня в снег, он был такой сильный, что я не мог сразу встать, а моя плотная куртка начинала вздуваться, отчего я становился еще более неуклюжим, как надутая воздухом лягушка. Вдобавок ко всему снег постоянно налипал на лицо, забивая глаза и нос.

К моей радости оказалось, что я почти не ошибся в расчетах. Еще когда я переходил реку, заметил поваленную в воду березу, которая и послужила мне ориентиром.

Если бы можно было себя утешить только одной мыслью, что отрицательный результат тоже результат, то я был бы рад возвращению, однако сломанные зубы не давали покоя. От промозглого холода боль стала совсем нестерпимой, она буквально сводила меня с ума. Голод и усталость подхлестывали её. Одни испытывают тупую боль, другие – острую. У меня же было нечто невообразимое и жестокое.

Судьбе-злодейке было угодно сделать мне очередную подножку и дать испить до конца чашу сегодняшних испытаний. В полумраке переходя реку, я умудрился оступиться на камне. Ноги тут же разбежались в разные стороны, и я кувыркнулся прямехонько в воду. Хорошо, что упал на мелководье. Острая боль в поврежденной руке и ледяная вода, словно это вовсе не вода, а жгучая жидкость для выведения бородавок, заставили меня моментально выскочить, почти выпрыгнуть из реки. Отчаянный вой огласил тайгу. Выбравшись из воды, я из последних сил добрался до своей конуры.

Сидя весь мокрый в тесной кабинке, я чувствовал, что в ней немного теплее, чем снаружи. Какой же я молодец! Не зря значит, старался, когда делал крышу.

На ужин я выделил себе кусочек размятого в руке сникерса и глоток рома. Приложив к нёбу шоколадку, я осторожно начал разминать ее языком. Получалось сравнительно неплохо. Понемногу образовывалась сладковатая масса, которую я проглатывал, при этом стараясь не задеть обнаженные нервы сломанных зубов. Это мне удавалось не всегда, поэтому время от времени мое обиталище оглашалось диким воем…

Еда и питье даже в незначительных количествах помогли мне справиться с ознобом. Хотя время от времени меня колотило дрожью и терзали разные мысли…

«Рома осталось полфляги, – думал я с тоской. – Это около двухсот пятидесяти грамм. Как не крути, а завтра придется его допить. Или, может быть, развести его снегом? От сникерса осталось также чуть меньше половины. Завтра мне придется его съесть полностью. Шоколад мне не разбавить. А жаль! Если завтра я не найду самолет, то послезавтра мне жрать будет нечего. Плохо».

Теперь мне были видны недостатки моего необычайно идиотского, наиглупейшего плана: начать жизнь заново. Да уж, начал так начал! Последствия решения лететь на край земли оказались совершенно иными, чем я предполагал. Они были просто катастрофическими. Меня оправдывало одно обстоятельство: всё это я сделал, находясь в состоянии временного умопомрачения. Благодаря собственной слабости я оказался у разбитого летающего корыта, в прямом смысле этого слова. И мне пришлось пережить не самые приятные минуты своей жизни, совершенствуя эквилибристику в туалете падающего с огромной высоты лайнера.

На душе скребли кошки, я честно признался, что вёл себя, как распоследний осёл, совершенно не стоило так убийственно переживать, так сходить с ума сидя в теплой квартире в Москве… Но теперь было поздно сожалеть о случившемся. Что сделано, то сделано, как говорили римляне. Теперь мне оставалось бороться за свою непутевую жизнь и надеяться на скорейшее прибытие спасателей.

Я так устал и замерз, что даже нахлынувшее на меня отчаянье и зубная боль поддались чарам Морфея. Я не заметил, как погрузился в дремоту и уснул.

Глава пятая. Серафим

Следи за собой, будь осторожен…

В. Цой

Я вновь оказался на мосту, но теперь рядом со мною кто-то был. Кто-то потихоньку крался за мною, но когда я несколько раз резко и неожиданно оборачивался, то успевал заметить только тень, быстро исчезающую в полумраке. Первое время меня это жутко беспокоило. Кто или что это? Следует бояться или нет? Но никакой угрозы со стороны моей «Тени» я не чувствовал. И скоро она совсем перестала доставлять беспокойство, вызывая лишь жгучее любопытство.

Мост в этой части был весьма широк. И, что самое неожиданное, покрыт роскошным садом, приятно радовавшим глаз зеленью, украшенной мириадами разноцветных цветов.

«Экий райский уголок, – подумал я, – красиво, словно в тропиках».

За всю свою жизнь мне не приходилось не только видеть, но даже и слышать о подобных деревьях. Сами по себе невысокие, они широко раскидывали свои ветви, осыпанные соцветиями. Присмотревшись, я понял, что деревья в саду были разные, они отличались и цветами, и формой листьев. И все они были фруктовыми! Только одни цвели, другие обильно плодоносили. «Бог ты мой!» – воскликнул я то ли от увиденной красоты, то ли от обилия красивейших, и наверняка наивкуснейших фруктов.

Их было огромное множество. Некоторые, похожие на яблоки, прямо свисали над моей головой. Их тонкая шкурка была почти прозрачной, демонстрируя медового цвета плоть. На другом дереве росла «клубника», но только с кулак величиною. Несколько «ягод» от моего легкого прикосновения к дереву сорвались, разбрызгав в разные стороны светло-розовый сок. Там было полно и других необычных плодов самых причудливых форм и цветов, похожие на инжир и груши, манго и кокосы, персики и абрикосы.

Я почувствовал, что мой голод больше не хочет терпеть. Он гневно бурлил, ревел, стучал по животу и готов был вот-вот сожрать меня самого, если я не утолю его.

«Эх, была – не была», – сказал я себе и, сорвав с ветки медовое яблоко, смело откусил здоровенный кусок.

Яблоко оказалось очень сочным и приятным на вкус, сладким, но не приторным, как мед. С трудом прожевав почти пол-яблока, обливаясь соком, который словно из соковыжималки лился изо рта, я почувствовал себя на вершине блаженства.

И голод и жажда тут же пропали, а усталость прошла, словно рукою сняло. Управившись с яблоком и утерев рот ладонью, я тут же принялся за «клубнику». Ягоды были и впрямь были зрелыми, и когда я срывал их, нежная шкурка лопалась, и на мои руки брызгал розовый сок. Мягкую «клубнику» даже не пришлось кусать, я с обалдевшими от удовольствия высасывал её целиком. И вскоре я был сыт, как удав, проглотивший кролика. Но не смог удержаться и отведал «инжира», и нечто похожее на ананас. Инжир был как инжир. Я откусил от него один бок, подумал, что стоит попробовать что-нибудь поэкзотичней и, не доев, выкинул его. Однако «ананас» мне оказался не под силу.

Я присел на очень кстати поставленную лавочку.

– Хор… шо, эйк, просто отли… эйк, – попытался я произнести, но из-за икоты не получилось.

– Но нельзя же так обжираться, друг мой, – раздался за моей спиной чей-то ироничный голос. – Смотреть на такое больно.

Я с испугу подпрыгнул и чуть было не свалился с лавочки. Оглянувшись, я увидел ту самую «Тень». Она висела в воздухе, немного покачиваясь и не пытаясь спрятаться.

– Нельзя так много есть, – нравоучительно повторила «Тень», – иначе вам будет плохо, и вы не сможете идти дальше, что очень важно для вас и в равной степени для меня.

Я молчал.

– Однако это же неприлично, когда с вами разговаривают, а вы в ответ только молчите. И вдвойне неприлично не предложить своему собеседнику присесть.

Наконец я пришел в себя и жестом пригласил «Тень» присесть. Правда, куда ей присаживаться, было совсем не понятно, ибо моя лавочка оказалась небольшой, а другой поблизости не наблюдалось.

– Спасибо, – ответила «Тень». Её тело тут же удлинилось и приняло очертания человека, сидящего в кресле-качалке, которое висело в воздухе.

Мы молча рассматривали друг друга. «Тень» казалась каким-то серым сгустком слабо фосфоресцирующего тумана, переливающегося бледными красками. У нее не было ни рта, ни глаз, ни ушей, и чем она разговаривала, я не понимал.

После недолгого молчания «Тень» снова заговорила:

– Да, садик у нас что надо! Специально для вас старался, чтобы все было, как говорится, тип-топ! Пришлось потолкаться, сходить на поклон кое к кому и вот результат. Наш мост один из лучших. По такому мосту совсем не стыдно идти.

«Тень» смолкла, видимо, ожидая одобрения. Я понимал, что совсем неприлично вот так сидеть и молчать, тем более, когда моему туманному покровителю пришлось попотеть ради меня.

– Сад действительно неплохой, – сказал я.

– Неплохой, – обиделась «Тень», – да видели бы вы, что мне предлагали! Одно старье, построенное еще, Бог знает когда! Да мне было бы стыдно перед друзьями, если бы я позволил впарить моему хранимому один из тех мостов!

Мне даже показалась, что «Тень» от возмущения закипела. Она вдруг потемнела и вся задергалась. Её и без того неяркие краски потускнели еще сильнее.

– Я сейчас заплачу, – надрывающимся голосом произнесла «Тень», – э-э!

Сначала заморосил дождик, а затем под аккомпанемент надрывного плача грянул проливной ливень.

– Э-э, – рыдала «Тень», – мне всегда говорили, что люди неблагодарны, э-э, не ценят нас, э-э, а я не верил… э-э!

«Тень» жалобно всхлипывала, и мне стало жутко стыдно. Вот ведь в коем веке для меня кто-то постарался, сделал приятное, а я даже пару слов благодарности не могу сказать.

– Я неправильно выразился! Сад отличный, а мост вообще сказочный, правда-правда, – поспешил я заверить мою дождливую «Тень», – весь новый, видно, что постарались на славу, когда строили… И материалы небось дорогущие?

– Самые лучшие, – всхлипывая, ответила «Тень». – А деревья? Да на них запись ведется уже тысяча лет. Каждую сотню лет приходилось отмечаться в очереди.

«Тень» перестала плакать.

«Слава Богу, а то я уже насквозь промок», – подумал я.

– Ах, какие жулики работают в той конторе, просто любо-дорого смотреть! – снова заговорила «Тень». – Жулик на жулике и жуликом погоняет. Так и смотри, как бы вместо фруктового дерева не впихнули сосну, ель или березу, а то и дуб могут подкинуть. Нет, дуб дерево хорошее, полезное, но уж больно долго оно растёт. Столетья пройдут, пока настоящие желуди вырастут.

Мне было как-то не по себе. Бродил по мосту, никого не трогал и на тебе…

– Они же мне, гады, вначале вместо райских яблок кедр подсунули, благо, что вовремя спохватился, не успел высадить, – продолжала «Тень». – На кой черт нам кедр, а?! – спросила она сама у себя.

Я пожал плечами, не зная, что ответить. Наблюдать за «Тенью» было интересно. Она явно любила поговорить, и сейчас была в ударе. Переливаясь всеми цветами радуги, «Тень» распевала себе дифирамбы, всячески превознося свою мудрость и прозорливость, то и дело обращаясь ко мне, желая услышать похвалу в свой адрес.

Наконец она замолчала, но чуть погодя, как бы невзначай, сказала:

– Совершенно вылетело из головы, я – Серафим, ангел-хранитель, твой ангел-хранитель. Мне можешь не представляться, сам понимаешь, тебя знаю, как самого себя.

– Что-то ты, Серафим, не похож на ангела? – с сомнением сказал я. – Где твои крылья? Какой же ты ангел, если без крыльев?

– Будут тебе крылья, можешь не сомневаться, – поспешил заверить ангел.

И действительно, через несколько мгновений за спиной у Серафима забились два… маленьких крыла. Они были настолько крохотные, что, казалось, использовать их по назначению невозможно.

– Ну как, пойдет? – спросил ангел.

Я пожал плечами:

– Тебе видней. Но все равно не тянешь ты на ангела-хранителя. Не похож! Хоть убей, а не похож. Ангелы либо голышом летают, либо в белых простынях.

– Мне летать голышом по штату не положено, – обиделся ангел-хранитель. – Я заслуженный ангел-хранитель. У меня дома две медали и грамота за хорошую службу.

– Ничего себе, две медали и грамота, – почти с искренним восхищением, чтобы порадовать ангела, воскликнул я. – Молодец, Серафим, так держать!

Услышав эти слова, ангел порозовел и, я бы сказал, приосанился, насколько это слово применимо к небольшой тучке. Из чего я сделал вывод, что ангелам нужно обязательно говорить приятные для слуха и души слова. Наверное, они ими питаются. И кто знает, может влюбленный в вас ангел сделает ради вас все, что вы захотите, и даже более того. Может быть, он расшибется в лепешку, но сделает… Но, похоже, ангелы – настоящие липучки…

Мне надоело сидеть и слушать болтовню Серафима, поэтому я поднялся и пошел дальше. Впрочем, Серафим и не думал от меня отставать. Дорога вела нас через сад, которому и конца не было видно. Мы шли уже довольно долго, хотя сказать, что мой ангел шел, было бы большой натяжкой. Серафим предпочитал либо парить за моей спиной (тогда он молчал), но чаще всего он мельтешил перед глазами и болтал, болтал, болтал и болтал…

Я даже и не заметил, как Серафим замолчал. Он смотрел на меня, я на него.

– Послушай, Серафим, а все-таки где мы? – не выдержал я.

– Ну наконец-то, разродился! – завопил ангел. – Обожаю этот момент! Объявляю всем, всем, кто меня слышит. Мы на небесах!

Я схватился за сердце, в глазах потемнело, рассудок помутился, а мои ноги подкосились. Не было ничего удивительного, что оглушенный такой неожиданной и неоднозначной новостью я пришел в себя уже сидя на земле, а надо мною парил ангел, одетый герольдом.

– Вау, и так каждый раз! – с упоением произнес Серафим, – ты бы видел свое лицо! Даже известие о миллионом наследстве не ошарашивает так, как эта новость. В квадратных глазах – испуг, рот перекосило, кадык задергался… ум-м, – наслаждался моментом этот маньяк с крылышками.

– Разве так можно шутить? – выдавил я из себя. – Ты прямо как обухом по голове.

Помутненный мозг постепенно прояснялся.

– Да за такие шутки убивать нужно, причем на месте и медленно, – прошептал я.

Я поискал глазами что-нибудь потяжелее, но, как назло, ничего достойного, чтобы запустить в этого фигляра, не нашлось.

Серафим выжидая висел на недосягаемом расстоянии и, казалось, упивался развернувшейся перед ним сценой. Он принял позу человека, убравшего руки за спину и спокойно, с достоинством наблюдающего за происходящим.

«А вдруг это правда?» – мелькнула мысль.

– Правда, правда. Все, что ты здесь видишь, тоже небеса, – нравоучительно сказал ангел и развел дымчатыми руками, демонстрируя здешние красоты.

– Ты что, умеешь читать мысли?

– Всякий прочтет, коли они на лице написаны.

Серафим, увидев, что я успокоился, опустился вниз. Видимо, я ему представлялся оглушенным зверем, который перестал быть опасным и только глупо мотал из стороны в сторону головой.

– Я умер…

Мне, признаться, самому было непонятно, спрашиваю я это, или утверждаю.

– Да не волнуйся ты так, во-первых, не умер, а во-вторых, ничего страшного в смерти нет, – заверил ангел. – Хотя если ты будешь себя вести как дурак, то скоро точно преставишься.

– И, конечно же, не без твоей помощи.

– Что такое?! Он меня еще и обвиняет! Человечишка ты неблагодарный, вот ты кто.

Мы замолчали. Я сидел на земле, а недалеко от меня пристроился мой ангел-хранитель. Меня терзали сомнения. Разве можно не умереть и попасть на небеса? Почему я здесь очутился? И вообще что со мною произошло?

– Значит, я жив?

– Жив, жив, – успокоил меня Серафим, – но если не проявишь немного сообразительности, то очень скоро о тебе будут говорить в прошедшем времени.

– А что случилось? – с испугом спросил я.

– Сюда, на этот мост попадают те, кто находится между жизнью и смертью. Ты как раз сейчас и балансируешь между ними.

– Понятно, что ничего не понятно… А я сейчас кто?

– Ты это ты, я это я, – ответил ангел и пожал плечами.

– А как я могу быть одновременно и там и здесь, если я жив.

– Ну, как тебе попроще сказать… Понимаешь, там, на земле, твое тело, так сказать, alter ego, нет, лучше будет сказать, altera pars, то есть «другая сторона», а здесь как бы душа, но в тоже время они все равно едины и составляют одно целое. Душа и тело разделяются полностью только в момент физической смерти.

– Интересно…

– Очень интересно… Прямо дух захватывает! – с какой-то злостью в голосе сказал ангел.

Я пытался спешно сообразить, что же мне делать. Я угодил в ситуацию настолько неправдоподобную, что мой жизненный опыт молчал, как партизан, а ангел-хранитель, по всей видимости, объявил забастовку.

– И ты хочешь сказать, что я погибаю, – закричал я, – а ты здесь прохлаждаешься!

– А я что могу поделать, коли ты – болван невнимательный! – завопил в ответ Серафим. – Сам виноват.

– Объясни, что же произошло на самом деле?

– А-а-а… пустяк… Такое с каждым может случиться. Твой самолет упал в тайгу. И ты третьи сутки без тепла и пищи. Но если бы ты проявил хоть чуточку сообразительности, то не был в таком катастрофическом положении. И боюсь, ты её не проявишь. Жаль!

– Странно, – пробормотал я, проигнорировав его выпады в мой адрес. – А почему я не чувствую ни голода, ни холода?

– Телесные муки – для тела, а душевные, сам понимаешь, чей удел.

– Что же делать? – с отчаянием спросил я у своего ангела-хранителя.

– Dimicandum! Надо бороться! – воскликнул ангел. – И мы будем бороться! Будем!?

Я согласно закивал головою.

– Хочешь на себя полюбоваться?

Несмотря на все его ехидство, я кивнул. Прошла одна минута. Пять минут – ничего не происходило. Я заерзал, как нетерпеливый зритель, который отсмотрел уже свою порцию утомительной рекламы в ожидании начала фильма.

– Ты кого-то еще ждешь? – Серафим демонстративно покрутил тем, что можно было считать его головой. – Ну, что ты не начинаешь?

– Я? А что я должен делать?

– Вот с этого вопроса и нужно было начинать… Нет, дружок, я начинаю в тебе разочаровываться. Вот так познакомишься поближе, и все сразу становится ясно. Твоя беспечность всегда тебя подводила. Вначале она была отголоском детства, а затем, что самое печальное, переросла в глупейшее мировоззрение, превратившись в банальный нигилизм или, как у вас сейчас принято говорить, пожизненный пофигизм. И для ангелов-хранителей оберегаемые ими пофигисты, вот такие, как ты, стали сущим наказанием. Стоит зазеваться – и наш подопечный либо на больничной койке или, того хуже, – под венцом! И вот так всю жизнь! Вытащил из одной лужи, глядь, а он уже сидит в другой…

Серафим начинал меня раздражать. Его манеры учителя, читающего мораль малолетним преступникам, порядком утомили.

«Как замечательно, что у него нет розог, а то порол бы за любую провинность. Как бы его заткнуть?»

– Не груби старшим, – зарычал на меня деспотичный ангел, прочитавший мои мысли, как открытую книгу. – Смотри, слушай и запоминай. Дважды повторять не буду, – поспешно добавил он.

На самом деле все оказалось довольно-таки просто. Мне-то всего и нужно было только нащупать нить жизни, связывающую тело и душу. К собственной и Серафимовой радости, у меня получилось со второй попытки. Увиденное потрясло меня до глубины души.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.