Гейдар Джемаль
Стена Зулькарнайна

Человечество раньше никогда не стояло перед угрозой оказаться в мусорной корзине Истории. Фараоны и кесари не ставили таких задач, их наследники сегодня – ставят.

Политический Ислам в эпоху банкротства «левого протеста» – последняя защита обездоленных мира.

А Кавказ – это одна из цитаделей политического Ислама.

Заявление о сути моей исламской позиции

БисмиЛляхи-р-рахмани-р-рахим!

Для всех мусульман определяющим в политической жизни является единство Уммы. Как известно, наши враги постоянно пытаются расколоть нас по линии «шииты – сунниты», «ваххабиты – суфии», «салафиты – мазхабисты» и так далее, и так далее. Кроме того, излюбленной тактикой куфра является умножение ярлыков, «школ», направлений, которые не вызваны к жизни обстоятельствами работы в данном конкретном районе, а предназначены только для раскола общего единства.

Тот факт, что четырнадцать веков наша Умма крепнет и ширится, несмотря на глобальные геополитические катастрофы и происки иблиса, стоящего за мировым правительством, лучше всяких рассуждений свидетельствует о непосредственном покровительстве Аллаха (С&Т) мусульманам.

Последнее время многие спрашивают меня о моей принадлежности к тому или иному направлению внутри Ислама. Некоторые говорят: «Мы во многом согласны с Вами, но вот Вы шиит. О, если бы Вы не были шиитом!..» Чтобы раз и навсегда снять всякие вопросы, возникающие у братьев, официально заявляю следующее:

1. Я следую сам и поддерживаю всех, кто следует, Корану и достоверной Сунне Пророка (САС).

2. Я выступаю за полное и нераздельное теологическое и политическое единство всех мусульман на платформе Джихада на пути Аллаха до тех пор, пока вся религия на земле не будет принадлежать Ему Одному.

3. Я не следую ни за одним из ныне живущих шиитских муджтахидов.

4. Я категорически отвергаю пантеизм и основанную на нем суфийскию акыду, в первую очередь, учение Мухиэддина ибн эль-Араби, лежащее в основе ирфана Кумской теологической школы.

5. Я НЕ проклинаю никого из праведных халифов (Да будет доволен ими Аллах!).

6. Я считаю, что во всех направлениях Ислама, созданных искренними мусульманами, совершающими усилия на пути Аллаха, кроме заблуждений содержится и зерно правды, которое будет востребовано в 73-м направлении, призванном осуществить полную победу мусульман над даджалом под руководством ожидаемого Махди (а по поводу прихода Махди согласны все направления мусульман!).

И на этом, иншаАллах, достаточно.

Прибегаю к помощи Аллаха Высочайшего, да укрепит Он нас всех на Своем пути!

Аллаху Акбар!

Выступление на конференции «Ислам и азербайджанская молодежь в России»

Cегодня ситуация складывается так, что прежние стереотипы внешней демократии отбрасываются не только в России, но и во всем мире. Исчезает былая политкорректность, исчезает былая толерантность, появляются и издаются книги, которые построены на идеях и терминах, еще вчера казавшихся подсудными. Их авторов еще двадцать – тридцать лет назад объявили бы уголовными преступниками, разжигающими межконфессиональную, межнациональную рознь, проповедующими расизм и т. д. Выходит книга «Ярость и гордость» Орианы Фаллачи, которая по своему безумному тексту явно просится на психиатрический диагноз. Тем не менее, эта книга заказана главным редактором крупнейшей итальянской газеты, она переводится и издается на английском языке в Штатах, ее переводит и распространяет огромным тиражом издательство «Вагриус», по поводу нее устраиваются обсуждения в СМИ, как бы озабоченные, но с явной задачей раскрутить эту книгу, дать ей общественный резонанс. А книга эта полна выражений, типа «мусульмане плодятся как крысы», «ублюдки, попирающие наш святой мрамор…», полна терминами, снятыми с забора, площадной бранью. Можно было бы сказать, что это просто сумасшедшая старуха, если бы это не была серьезная в прошлом журналистка, единственная женщина-иностранка, допущенная до интервью с аятоллой Хомейни, которая молчала последние 20 лет и вдруг неожиданно разразилась этой скандальной, оскорбительной, и, повторюсь, близкой к диагнозу книгой.

Но отличилась не она одна. Человек, известный своей подчеркнутой интеллигентностью на телеэкране, ведущий «Времен» Познер неожиданно заявил в эфире, что он готов взять автомат и пойти расстреливать мусульман… Эти эпизоды являются лишь легкими всплесками на фоне бытовой, все более набирающей силу звериной исламофобии, которая сегодня практически превращается в норму. И наоборот, явления, направленные на поддержку и солидарность с Исламским миром, оказываются скорее белым пятном.

Естественно, мы говорим не обо всех странах. В континентальной Европе процессы идут иначе. В Великобритании мусульмане чувствуют себя прекрасно. В Лондоне они опираются на солидарность огромного количества низовых организаций: профсоюзов, левых организаций. На демонстрацию протеста против войны в Ираке выходит миллион англичан, которые вместе с мусульманами скандируют: «Аллаху Акбар!», тем самым приводя в ужас либеральных журналистов из России, которые спрашивают у молодых англичанок: «Почему вы кричите: “Аллаху Акбар!”, ведь вы же не мусульманки?» На что веснушчатые белобрысые девчонки отвечают: «Нам кажется, мистер, Вы плохо относитесь к Исламу». И, по их собственному признанию, журналисты из России спасаются бегством от возможного гнева именно английской толпы.

Иная ситуация в России. И в этом смысле она фатально встраивается в фарватер своего нынешнего старшего брата, а возможно, в недалеком будущем, и погубителя – Соединенных Штатов Америки, которые используют исламскую тематику не только для того, чтобы объявить крестовый поход против мусульман, но и для войны против всего Старого света, в том числе и Европы, где исламский фактор становится все более и более мощным.

Чему посвящена книга Орианы Фаллачи? Это проклятие в адрес Европы, сожаление и плач по поводу того, что глупая Европа не понимает, что, допустив на свою землю мусульман, она совершила предательство по отношению к самой себе, что это конец европейской цивилизации, которую она, Фаллачи, знает. На самом деле за этой книгой стоит растерянность и возмущение определенной группы людей, сейчас превращающихся в маргиналов, т. н. проамериканского лобби Европы, той группки, которая поверила в какой-то момент в американский век, в то, что двадцатое и двадцать первое столетие будут принадлежать Америке. И вот сейчас оказалось, что Европа встает с колен, на которые она была поставлена в 45-ом году, и не хочет больше быть просто экономической территорией, оккупированной Соединенными Штатами, как это было десятилетиями в течение холодной войны. Европа снова претендует на то, чтобы снова стать одним из центров мировой цивилизации. А такой проект для Соединенных Штатов смерти подобен, потому что они живут только на то, что постоянно подводят к кризису, используют этот кризис и, в конечном счете, разрушают Старый свет, технологическим и интеллектуальным авангардом которого последние 200–300 лет является именно Европа.

Кстати говоря, уместно задаться вопросом: почему перестал быть авангардом Исламский мир? Он был интеллектуальным и духовным центром человечества до монгольского завоевания. Мы не будем пускаться в исторический экскурс, а примем как факт, что Османская империя – эта главная представительница исламских интересов с 1500 по 1900 годы, – была евроценричной державой, именно поэтому сначала она поддерживала Францию, а на последнем этапе – Германию, рассчитывая, что она поддерживала именно те страны, которые несли на себе бремя евроцентрической ответственности. Фаллачи и иже с ней – эта та группа, которая сегодня отброшена на обочину истории и находится в стороне от магистрального процесса, происходящего ныне в Европе.

А что происходит в Европе? Почему Европа и Ислам, Исламский проект, все чаще и чаще увязываются друг с другом? Европейская суперэлита – это тот же самый класс людей, который правил в Европе и 300, и 400 лет назад, та же самая родовая аристократическая знать, которая раньше правила через систему абсолютистских государств, абсолютистского истеблишмента, а теперь правит через клубы и через присутствие в совете директоров транснациональных корпораций, крупнейших грандов, где сегодня доминируют представители аристократических домов, члены династических семей Европы. Этих династических семей не менее тридцати, все они либо Габсбурги, либо Ганноверы, либо Гогенштауфены и т. д., все они переплетены между собой. Это огромная грибница клубной знати, которая стоит за спиной такой внешне демократической, с партиями и парламентами, как бы открытой и либеральной Европы. Эта клубная власть аристократов не довольна той ситуацией, которая сложилась после Второй Мировой войны. Она делает ставку на резкий подъем с колен и превращение Европы в совершенно другую, новую, мощную реальность. А как это сделать? Европейское население – унылые, лишенные духа инспирации обыватели. В Чехии взрослые люди играют в «коробочку», подщелкивая спичечный коробок и проводя за этим занятием часы, как когда-то у нас во дворах пенсионеры играли в домино. Во Франции люди в подавляющем большинстве заняты исключительно шкурными интересами. В Германии люди настолько зашорены и затравлены тем, что с ними произошло после 45-ого года, что если при современном немце сказать слово «еврей», он падает в обморок. Как с такими людьми поднять из руин великую европейскую цивилизацию заново? Поэтому европейские элиты пошли по пути импорта нового пассионарного класса, по пути импорта мусульман, которые сегодня существуют в Европе в виде диаспор. Сегодня эти мусульмане представляют собой некий политический аванс, некий вклад в глобальный проект построения нового общества, новой власти Европы над миром. При этом предполагается заключение некоего пакта с мусульманским миром, без которого, как понимают европейцы, ни у одного проекта перспективы не будет.

В свое время еврейская диаспора в Европе была закваской всех преобразований. Еврейские гетто вынашивали пассионарный накал, выходцы из них становились советниками и казначеями у европейских принцев, все крупные преобразования шли с их участием и поддержкой. Они были той международной паневропейской грибницей, с помощью которой можно было осуществлять реформацию и контрреформацию, борьбу с абсолютизмом, якобинский революционный проект, наконец, левый социалистический проект. Но сегодня что-то разрушилось в этом союзе еврейской диаспоры и европейских элит. Еврейская диаспора заключает союз с новым мэтром, новым силовым партнером – США, а европейская элита делает ставку на мусульманские диаспоры. После возникновения государства Израиль рухнул межконфессиональный мир между евреями и мусульманами, существовавший практически около тысячи четырехсот лет. (Багдадский халифат, омейядская Испания являли пример мира между мусульманами и евреями, причем еврейская диаспора прекрасно существовала под контролем и ответственностью мусульман. Документы каирской синагоги свидетельствуют о том, что еврейская диаспора процветала в Египте веками, то же самое происходило в мусульманской Испании). Ответственность за разрушение баланса отношений между мусульманами и евреями лежит, прежде всего, на Америке и Советском Союзе. Англия в этом участвовала только благодаря Черчиллю, а английский истеблишмент был против этого проекта. Был положен меч вражды между мусульманами и евреями. Европа должна была сделать свой выбор, и она сделала его, в конце концов, в пользу мусульман.

В современном мире происходит закат буржуазной демократии. Происходит деструкция ценностей, наработанных в девятнадцатом веке. Парламенты, представительная демократия больше никому не нужны. Поднимается новый класс, который стремится к мировому господству – мировая олигархия, которая понимает, что для обеспечения беспроблемной перспективы существования капитализма в его финансовой постиндустриальной стадии необходимы новые методы управления. Эти методы суммируются под названием «информационное общество». Оно подразумевает постоянную и тотальную промывку мозгов всем и каждому не только через телевизор, радио и т. д., но и через новую форму взаимодействия с людьми – Интернет (промывка обязательна для тех, кто хочет иметь определенное положение в обществе). Это система воспитания, которая превращает человека из свободного индивидуума в терминал на ленте Мебиуса, проходящей и через серверы, и через сердца людей. Человек становится маячком в информационном потоке, который формируют политтехнологи при олигархах. Человечество сталкивается с глобальной информационной угрозой, которая предстает перед свободой, и грозит в принципе завершить историческое существование понятия «свобода».

В этих условиях только Ислам с его системой джамаатов, основанной на примере Уммы, которую наш Пророк (МЕИБ) создал в Медине, дает устойчивость против информационной агрессии. Джамаат – это группа духовно спаянных людей, которые объединены на основе документа, имеющего Божественное происхождение, на основе Корана. У них есть определенный идеологический путь, наставничество; они знают подлинную изнанку реальности. Атаковать их сознание, конечно же, можно, мусульмане тоже люди. Им можно вбрасывать слухи, дезинформацию, сеять в них испуг и недоверие по поводу тех процессов, свидетелями которых они не являются, т. е. можно обмануть отдельно взятую группу мусульман. Но мусульмане – это международная сетевая структура, и нет такого города, такой страны, где бы они не жили. От Новой Зеландии до Исландии – всюду есть джамааты, везде есть взаимодействие между мусульманами хотя бы через Интернет. Поэтому обмануть все полтора миллиарда, которые присутствуют как капилляры во всех точках земли, во всех ответственных районах и направлениях деятельности мировой цивилизации, нельзя. Втянуть их в чуждый идеологический проект невозможно. Нельзя промыть им мозги, в принципе свободные от любого давления, потому что они фиксированы на истине, свет которой просиял четыре тысячи лет назад Аврааму, и за которую Авраам – Ибрахим (АС) был готов отдать своего перворожденного сына.

Оказывается, на пути проекта «информационного общества», которое превратит человечество в послушных идиотов на службе у небольшой кучки финансовых великанов, стоит полтора миллиарда людей. Они – как камень внутри вкусного пирога, и сгрызть этот камень невозможно. Поэтому те, кто поставили перед собой задачу организации нового финального мирового господства, в котором уже не будет кризисов, которому никто не бросит вызов и т. д., вынуждены объявить Исламу войну или взять его под контроль. С одной стороны, развязать войну, которая загонит Ислам в Каменный век (как это происходит в Афганистане) посредством сплошных тотальных бомбардировок, напугать исламских лидеров и политиков лагерем Гуантанамо, наглядно показав им, что их ждет. (В этом лагере мусульмане, одетые в оранжевые робы, содержатся в клетках под палящим солнцем с 50-килограммовыми гирями на ногах, и никто не обязан разбираться в их виновности или невиновности, потому что Гуантанамо – экстерриториальная зона, не подчиняющаяся никаким законам.) С другой стороны, разложить, купить, привлечь в качестве союзника и партнера, как это делает европейская элита сегодня. Ведь не случайно в Лондоне сидят руководители всех оппозиционных организаций из всех исламских стран, многие из которых у себя на родине приговорены к большим срокам или смерти за оппозиционную деятельность. Они прекрасно себя чувствуют в Лондоне. Почему? Лондон – одна из столиц мирового истеблишмента. Сердце европейской клубной суперэлиты находится в Лондоне. (Совершенно ясно, что таким образом суперэлита надеется держать руку на пульсе и контролировать будущее так же, как она это делала это в XIX веке, давая возможность Марксу работать в исторической библиотеке, или в 1902 году, позволяя Ленину провести в том же Лондоне II съезд РСДРП). Это глобальная политика британской аристократии, британской элиты. Тем не менее, благодаря ей сегодня есть реальная возможность формировать новый дискурс, новый интеллектуализм, новое сознание, которое на самом деле является надеждой человечества.

В 1993 году я участвовал в конференции «Ислам – шанс Европы» во Флоренции, которую организовал Исламский союз Италии. Эта организация состояла исключительно из итальянцев, принявших Ислам, их было на тот момент около тридцати тысяч человек (вообще мусульман в Италии было тогда около полумиллиона, сейчас их больше, и это, кстати, то, о чем визжит Ориана Фаллачи). В конференции участвовало три тысячи делегатов, и на ней был поставлен вопрос о том, что Ислам является именно той пассионарной силой, которая не только представляет собой проявление традиционной веры (имана) Ближнего и Среднего Востока, но это еще и новое интеллектуальное будущее Запада. В данном случае имеется в виду Ислам не как восточная конфессия, не как «Тысяча и одна ночь», а как революционная система мышления, идущая из миссии пророков Авраама, Исаака, Исмаила, Иисуса, Мухаммада. Этот интеллектуализм набирает силу, столкнувшись с эллинистическим пространством Средиземноморья, осваивает его и создает на основе Корана и понятийного аппарата западного мира новый исключительно исламский проект, который до конца еще не был сформулирован. В исламском пространстве есть гигантские фигуры мыслителей от аристотелианца-перипатетика Фараби до суфийского визионера Ибн Араби, от Шейха Муллы Садры до Симнани и Сирхинди в Индии эпохи Великих Моголов. Это громкие имена. Но они лишь создают предпосылки. Настоящее слово Ислама еще не сказано!

Сегодня европейская философия и культура входят в зону глубокого кризиса. Вместо таких мамонтов и мастодонтов, как Гегель, Фихте, Кант, Шеллинг, на смену таким умирающим и поющим последнюю песню лебедям философии, как Сартр, приходят постмодернисты и деконструктивисты типа Дерриды, Дебора, которые просто знаменуют собой конец связной интеллектуальной мысли в Европе. Их место занимает новый интеллектуализм, рожденный из исламских мозгов и сердец. Я видел потрясающих арабских юношей, живущих во Франции во втором-третьем поколении, говорящих на прекрасном французском и арабском языках. Они закончили Сорбонну и заняты созданием новых технологий в важнейших научных отраслях. Эти технологии, в частности, позволяют влиять на обмен веществ человека и лечить то, что раньше казалось неизлечимым. Я понял, что в их лице встретил новых мусульман, которых уже не испугать диктатом мулл, говорящих, что они должны думать и во что верить, какие хадисы они должны принимать, а какие отвергать. Это люди, способные к собственному иджтихаду (интерпретации положений Ислама). Это ученые нобелевского уровня и при этом страстные мусульмане с политическим видением. И я понял: вот оно, будущее Ислама – люди диаспоры, которые не боятся тюрем Египта или Сирии, но они также не боятся окриков со стороны алимов. Тех алимов, которые поучились по каким-то вторичным арабским книжкам, набрались предрассудков и теперь диктуют своим последователям, какой облик должен иметь Ислам.

У азербайджанской диаспоры то же положение, что и у арабов, турок, пакистанцев, живущих в Англии и Франции. Это диаспора. У диаспоры есть особые сложности, но и особые возможности, которых лишены люди, живущие у себя дома. Приведу еще один пример – мусульмане Южной Африки. В 1998 году Кейптаунский университет пригласил меня читать там лекции. Инициаторами этого зимнего курса были мусульмане Кейптауна. Приехав туда, я обнаружил, что нахожусь в среде, которая до этого представлялась мне средой, мыслимой лишь в утопических грезах, средой ангелов. Потому что до этого я встречался только с мусульманами-татарами, мусульманамибашкирами, с арабскими и иранскими мусульманами. На всех них лежит этническая печать. Благодаря влиянию буржуазной идеологии, рационализма, франко-якобинской идеологии XIX–XX вв., все мы, будучи до этого единой исламской Уммой, стали татарами, чеченцами, пакистанцами и пуштунами. И вдруг я увидел мусульман, которые просто мусульмане – и точка. Конечно, не все, но таких в Кейптауне 700 000 человек. Это люди, у которых предки – мусульмане, привезенные туда в качестве рабов со всех уголков планеты – из Индии, из Малайзии. Дело в том, что Голландия, которая владела этими территориями в XVIII–XIX веках, вела постоянную войну в Индонезии и в Малайзии, и раненые пленные попадали в рабство, в том числе представители малайской и индонезийской знати. На рабовладельческих шхунах, в цепях их привозили в Южную Африку для работы в копях. С другой стороны, был большой приток мусульман из Индии. Эти люди под страшным гнетом смешивались, образуя новую Умму. Мусульманин, в доме у которого я жил, имел пять предков из Индии, причем разной национальности, одного малайского предка, одного француза и одного негра. Все восемь прадедов и прабабок были разными, сам он был похож на иранца, родной язык – английский. Его родиной был Ислам. Он не мог себя землячески идентифицировать ни с Индией, ни с Малайзией, ни с Европой, ни с ЮАР, потому что он был всечеловеком, как новый человек, слепленный из глины в своей простоте и чистоте. Слова Всевышнего Аллаха о том, что «Мы сотворили вас племенами и народами, дабы вы познавали друг друга», воплотились в этой личности, в которой сошлись все крови, чтобы образовать одного мусульманина.

Диаспора дает нам возможность подняться над этносом, над местничеством, над клановостью, потому что мы в диаспоре все становимся братьями друг другу. Самое главное – выйти из конфессинального гетто. Враги Ислама хотят, чтобы Ислам был и воспринимался сам для себя просто конфессией, причем ограниченной определенной территориальной зоной – Ближний Восток, Средний Восток… Там живут специальные люди, которые носят белые рубахи до пят, широкие штаны, на голову накручены легкие белые ткани, и вот там, в этой зоне, Ислам у себя дома. В действительности это не совсем так, и такому образу должен быть дан бой. Ислам должен выйти из этого конфессионального «шахерезадовского» гетто и превратиться в мировую силу, которая является движущей силой как мусульман, так и немусульман. Сегодня перед лицом олигархии, которая формирует глобальную империю, не нуждающуюся в международном праве, в парламентах и пр., объединяются все свободные люди, всех происхождений и национальностей: Уго Чавес в Венесуэлле, Лулу в Бразилии, люди в Индии и Тайланде. Кто их объединит, кто даст им смысл, кто даст им вертикальное понимание истории? Только Ислам. Поэтому тот же Уго Чавес едет в Дамаск и Тегеран перед тем, как посетить Мадрид. Он понимает, что без союза с Исламом Латинская Америка не сможет противостоять провокациям и террору американского империализма, который 200 лет вытирает ноги о Латинскую Америку. Я встречался с Уго Чавесом и могу сказать, что это один из блестящих политических лидеров, это второй Фидель, пассионарный, глубоко знающий историю, философию новый политик. И он ждет от политического Ислама духовного союза, поддержки интеллектуальной и человеческой. Но не только Уго Чавес занимает такую позицию. Сегодня люди понимают, что Исламский мир – это передовая, это тот участок фронта, на котором олигархи опробуют свои зубы перед тем, как порвать глотку всему человечеству. Ислам должен стать лидирующей духовной интеллектуальной, человеческой пружиной, которая объединяет вокруг себя силы всего протеста, во имя прав, свободы, будущего реальных людей. Не олигархов, не клубов, не властных систем и связей между крупнейшими финансовыми домами, а именно простых реальных людей, которые хотят жить и творить на этой земле. Поэтому мы и говорим: Аллаху Акбар! – Аллах, Который является Гарантом этого проекта. Нет превыше Его. Мы величаем Eго в такбире: Аллаху Акбар!

ВОПРОС: Как нам, азербайджанцам, жить в России? Из года в год мусульманам становится здесь все труднее и труднее!

Гейдар ДЖЕМАЛЬ. Азербайджанцы в России должны выходить из этнического гетто и крепить интернациональные связи со всеми мусульманами на российской территории. Враги диаспоры, враги Ислама прежде всего хотят разобщать мусульман, делать их закрытыми друг для друга. Поэтому азербайджанская диаспора должна быть открыта, во-первых, для всех других диаспор, во-вторых, для людей, живущих на этой территории. Сегодня очень многие русские интересуются Исламом, а также культурным и духовным богатством тех народов, которые исторически связаны с Исламом. Есть здесь целый ряд общественных организаций, готовых взаимодействовать с землячествами, диаспорами, проводить совместные мероприятия, обмениваться информацией. В этом общем пространстве азербайджанцы могут и должны играть видную роль, ведь их интеллектуальный потенциал на Большом Кавказе стоит особняком: это технологическая нация, которая за несколько поколений достигла европейского уровня, у нее в советское время были и ВПК, и прекрасные ученые и инженеры, все это еще не растрачено. Это в нашей крови, в наших генах, это наш потенциал. Как интеллектуалы, мы должны лидировать среди наших братьев-кавказцев, а также и среди среднеазиатов. Нельзя закрываться стенами этнической изолированности, и это один из путей противостоять той внешней агрессии, которую мы испытываем. «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат», – как сказал русский поэт. Пусть стекло дробится, а из нас должен получиться булат.

ВОПРОС: Какой Вы видите роль Азербайджана в кавказской политике? Что Вы думаете по поводу строительства халифата? 

Г.Д. Я исключаю халифатский проект, потому что халифат, с моей точки зрения, является вбросом, уводящим современную исламскую политическую мысль в неверном направлении. Я, как последователь чистого Ислама, убежден, что мусульман, как и многие века назад, имеет право возглавить только Пречистый Имам, и только один – Имам Махди, да ускорит Аллах его приход. Никакой халиф не может его заменить, любой халиф будет самозванцем. Имам Махди – это тот, который явится в определенный час, о котором мы не знаем, но мы должны коллективными усилиями готовить его приход, потому что Имам Махди не приходит просто так, он не приходит к пассивным людям, которые устранились от активной подготовки его прихода. Существует старая сафавидская идея о том, что, дескать, пусть зло этого мира растет до тех пор, пока этот мир не обвалится. В этой связи я напомню иронический комментарий Имама Хомейни о том, что к тому времени правоверные настолько прогниют, что приходить будет не к кому. Это один момент. Второй момент заключается в том, что строительство халифата – это возврат в гетто, это некая выделенная территория, на которой сидят мусульмане с дозволения куфра. Потому что построить халифат можно, только договорившись с мировым правительством. Почему шла борьба по вопросу, можно ли построить социализм в отдельно взятой стране? Маркс и Ленин говорили, что это невозможно, что, если нет мировой революции, то капитализм съест и разрушит такое государство. Так оно и оказалось. А Сталин утверждал, что можно построить социализм в отдельно взятой стране, и, якобы, построил. Но построил-то его, договорившись с мировым империализмом и Западом, и построил он не социалистическое, а бюрократическое империалистическое государство, выполнявшее заказы своих англосаксонских партнеров. Кстати, они обеспечили выживание этого империализма во Второй Мировой войне ценой колоссальных жертв советского народа. В целом оказалось, что в войне выиграли Соединенные Штаты, а наша страна проиграла. Также и халифат невозможно построить в одном, отдельно взятом участке мира. Если он возникнет на какой-то период, то только для того, чтобы породить гражданскую войну между мусульманами. Есть партия «Хизб ут-тахрир»¹, которая борется за этот халифат. И вот, представьте, они говорят, что уже есть какой-то халиф в Узбекистане, и все мусульмане должны принести ему байат (клятву на верность). И после этого те мусульмане, которые принесли байат, будут воевать с теми, кто не принес присяги на верность. Например, Афганистан и Средняя Азия принесут байат этому халифу, мы не принесем, и мы будем изгоями, нас будут убивать наши же браться из Средней Азии. Вот чего хотят враги. Поэтому халифатистская идея является сегодня антиисламской. Только ясное понимание идеи Махди, одновременно мистической и практической, дисциплинирующей и очищающей нас. Оно делает мусульман здоровыми и невосприимчивыми к самозванцам и провокаторам, которые могут выскочить, схватить палку и выкрикнуть: «Я капрал!» Потому что мы знаем, кто этот Махди, нам только неизвестно, когда он придет. Но это уже в наших сердцах – готовить его приход.

Что касается Азербайджана, то он, бесспорно, является осью Большого Кавказа. Это главное стратегическое ядро Кавказа, которое само по себе представляет отдельную цивилизацию в рамках исламского проекта. Большой Кавказ – это бастион Европы (так, как мы понимаем эту Европу). И Большой Кавказ – это пространство совершенно особого человеческого типа – героического, мужественного, открытого и пассионарного, который является крайне дефицитным во всех других областях мира. Есть, может быть, всего несколько точек, подобных Большому Кавказу, которые еще хранят этот тип. Нам надо соответствовать этому образу, надо быть прежде всего мусульманами и осознавать, что на нас лежит ответственность за большой стратегический проект Кавказа как бастиона, который связан в Коране с именем Зулькарнайна. Именно на Кавказе Зулькарнайн построил стену, которая защищает мир от гогов и магогов. Вряд ли гденибудь в мире можно найти такой потенциал цивилизационных, культурных интерпретаций, как в Азербайджане. Азербайджан с его агроресурсами, с его человеческим потенциалом, с его положением между различными цивилизациями и культурами, является ключом к Большому Кавказу, который неизбежно будет центром, равновеликим остальной Европе. Ведь Азербайджан является одновременно и шиитским, и суннитским, и иранским, и тюркским, и кавказским, и степным кочевым. Мы пока этого не понимаем, мы не осознаем себя азербайджанцами в том проекте, который даровал нам Всевышний Аллах.

Всегда есть некое ядро, которое, возможно, не имеет критической массы, чтобы обновить ситуацию, но которое ждет своего часа. Я видел таких людей, молодежь, и я знаю, что Всевышний никогда не допустит, чтобы совсем не осталось тех, кто способен взять на себя ответственность и перейти в наступление, чтобы Азербайджан был опять великим и гордым. Такие люди всегда были. Пусть их немного. Они выдерживают страшное давление, потому что власть наглядно доказала, что не собирается заниматься проблемами республики, возвращать наши исконные земли. Тема Карабаха превращена в площадку для эксплуатации в политтехнологических намерениях, игру с великими державами и т. д. Конечно, народ разочарован, и это ведет к цинизму и безверию. Но так будет продолжаться не всегда. Когда изменится политическая конфигурация здесь, откроются новые возможности. И тогда те немногие, кто в своих сердцах хранят верность Исламу и Азербайджану, верность Большому Кавказу, будут востребованы.

Азербайджан должен сделать внутренний мощный шаг к тому, чтобы представить себя исламскому сообществу в качестве важного его элемента. Исламское сообщество ответит тем, что введет тему Карабаха в фокус своего внимания. Без интегральных усилий на этом поприще, без вовлечения всего Кавказа в решение карабахской проблемы ничего не получится.

ВОПРОС: Насколько близка интеграция между Исламом и левыми силами?

Г.Д. На форуме левых сил в Голицино я участвовал именно с этим проектом: «Диалог между Исламом и левыми силами». Второй форум моими усилиями весь был посвящен этой теме. Марксизм утратил свою привлекательность, потому что, во-первых, потерпел политическое поражение, а, во-вторых, пользуется языком, который не соответствует современным реалиям. Когда марксисты говорят «пролетариат», то такого пролетариата больше нет, кроме разве Южной Кореи, на заводах «Хендэ» или «Дэу». Но пролетариат Южной Кореи или Тайваня не может решить проблемы, которые возлагались на него Марксом 150 лет назад. А во Франции, Германии, Америке, России современного пролетариата уже нет. Сегодняшнее западное общество люмпенизировалось. Все находятся в броуновском движении, естественно подавляющее большинство движется вниз, кое-кто взлетает, ни у кого нет стабильной принадлежности к сословию, к классу. Есть очень небольшая кучка людей, которые находятся по ту сторону имущественных отношений – это суперэлиты. Что бы ни произошло – социализация, либерализация – над ними никогда не будет «капать». Но таких людей очень немного, остальные, как, например, Сорос, – это всего лишь выскочки. Все представители среднего класса, организационной, творческой буржуазии уничтожены после 45-ого года. Посмотрите на Францию: там нет почти ни одного серьезного производственного дома, который бы существовал до Второй Мировой войны. Все эти дома уничтожены или переданы в руки транснациональных корпораций.

Марксистским языком пользоваться нельзя. Сегодня, чтобы очертить политическую ситуацию, вскрыть тайны реального положения дел, нужна теология. Конечно, речь идет не о теологии Фомы Аквинского или Муллы Садра, а о новой теологии, которая пользуется достижениями теологической и философской мысли, в том числе и тех западных мыслителей, которые тонко интуировали именно силу монотеизма, таких как Декарт, Кант, а в определенном плане, даже и Сартр. Есть определенные начинания, которые в 20–30-ые годы делали германские теологи в Германии – Тиллих, Барт, Бультман. Они были очень близки к Исламу, и их начинание должно быть понято и востребовано исламской мыслью. В 2003 году в рамках Исламского комитета мы предприняли новый тип работы – исследование по поводу всех интеллектуальных инициатив двадцатого века, мыслителей, продвигавших политический Ислам, – Али Шариати, Сайида Кутба, Маудуди, Имама Хомейни, Калима Сиддыки (см.книгу: Исламская интеллектуальная инициатива в XX века. М., 2005). Сегодня интеллектуальный потенциал Ислама делает новый радикальный шаг, чтобы превратиться в тот общий дискурс, на котором будут говорить протестные силы от Огненной земли до Чукотки. В чем была сила марксизма? Он дал общий язык людям, которые, не зная друг друга, могли съехаться на форум из самых разных концов мира и говорить, имея в виду одно и то же. Что обрекло его на поражение? По своему духу и пафосу он был теологией, но отказывался это признать и говорил о диамате и материализме. А религию рассматривал как искаженное отражение экономических отношений в головах у людей. При этом именно теологическая составляющая привлекала людей к марксизму – пафос провиденциальной мысли, которая ведет их из царства необходимости в царство свободы. Марксизм шизофренически не понимал сам себя. Заменить его сегодня призвана исламская теология, которая станет универсальным языком протестных сил.

ВОПРОС: Не считаете ли Вы, что Ислам может потерять свою чистоту, будучи вовлеченным в политику?

Г.Д. Как сказал Имам Хомейни: «Наше поклонение – это наша политика». Есть в Исламе такое понятие «ас-сиаса аль-рахийя» – «Божественная политика». Политика – это не каверзы и тусовки политтехнологов, политика – это борьба за власть. А религия является не чем иным, как описанием модальностей истинного авторитета, который эту власть легитимизирует. Власть и религия неотъемлемы друг от друга. Власть – это наиболее сокровенный нерв реальности, это способность творить, создавать новое. Не надо путать ее с контролем. Милиция, барьеры на дорогах – это контроль, система по предотвращению любых инициатив, случайностей и т. д. А власть – это, например, то, что делал Зулькарнайн, который вышел из провинциального местечка – Македонии, и создал великую цивилизацию, которая включает в себя Элладу, Иран, Северную Индию, Малую Азию, и которая, заметьте, до сих пор является домом Ислама. Там, где прошел Зулькарнайн, мусульмане у себя дома, а вот куда он не пришел, например, в Испанию, оттуда Ислам вынужден был уйти. Когда пророк Иса (АС) отбросил монету с изображением Кесаря, он вовсе не имел при этом в виду (как многие сейчас считают), что надо платить налоги Кесарю. Он хотел сказать, что его община не будет этим пользоваться, его джамаат другой. Иными словами, Иса (АС) имел в виду альтернативную власть. Его люди были вооружены (напомню, что Петр мечом отрубил ухо рабу Малху в Гефсиманском саду при попытке ареста), а ходить в то время вооруженным по оккупированному Иерусалиму – это примерно то же самое, что сейчас ходить по Грозному с автоматом и без документов. Личность пророка Исы совершенно не понята, он не отказывался от власти, он говорил: «Я принес меч». Реализация этого проекта принадлежала последнему пророку, «хатаму ан-набийя» («печати пророков»), Мухаммаду (САС). Истинная политика никогда не запятнает Ислам. Вы говорите слово «религия», как будто Вы француз, но у нас есть свое слово – «дин», а это означает «закон», а закон – это политика.

ВОПРОС: В современном Азербайджане сегодня сложилась, к сожалению, такая ситуация, что под видом различных гуманитарных организаций, в т. ч. и американских, проводится миссионерская деятельность… Если мы говорим о современной азербайджанской молодежи, то в Азербайджане существует реальная угроза для Ислама, потому что люди (чаще по материальным соображениям) вступают в различные религиозные организации, тем самым изменяя не только своей вере, но и своим традициям и т. д. Как законно бороться с этими проявлениями в обществе, если учесть, что Азербайджан является светским государством, и в Конституции отдельным пунктом записана свобода вероисповедания? Как Ислам воспринимает конституциональную норму свободы вероисповедания и что Вы можете сказать о нынешней религиозной ситуации в Азербайджане?

Г.Д. Ислам ведь не воспринимается, как я уже сказал, как конфессия или религия среди прочих. Быть мусульманином – это все равно, что принять присягу и вступить в вооруженные силы. Бегство из вооруженных сил – это дезертирство, и оно карается. Особенно во время войны. А в данном случае нужно вести широкую разъяснительнопропагандистскую работу. Надо понимать, что, прежде всего, своей вере изменяют представители финансовой элиты, то есть представители тех кругов в Азербайджане, которые овладели материальными ресурсами, принадлежащими народу, и теперь они на базе этих ресурсов хотели бы войти в мировой, может быть, американский, может быть, европейский истеблишмент. И, чтобы не возмущать своих новых партнеров по клубу не тем вероисповеданием, они тайно это вероисповедание меняют. Их примеру следуют недалекие люди из более низких социальных слоев. Ответственность за это печальное положение лежит на шейху-ль-исламе Аллахшукюре Пашазаде и на тех ахундах, которые компрометируют Ислам и компрометируют шиитский джафаритский мазхаб. С чем сталкивается человек, приходя в Тезе-пир в поисках духовной опоры, поддержки, истины? Он встречает там разжиревших грабителей в чалмах, которые демонстрируют презрение к его личности, к его проблемам, к его болезням, к его голоду, одиночеству и т. д. Естественно, такой человек становится добычей тех же баптистов, которые предлагают ему и помощь, и уход, и прочее. Если он не стоек и у него нет стержня, то он может пойти за этой «новой семьей». Но надо не сводить присутствие Ислама в Азербайджане к Тэзэ-пиру и «тэзэпировцам», а понимать, что Ислам не предполагает наличие ахундов – это не клерикальная религия, Ислам подразумевает ответственность каждого. Нет ничего такого, что мулла бы делал во время намаза, а «мирянин» не имел бы права совершать, как в христианстве или неоиудаизме. Намаз у всех одинаков, дуа у всех одинаковы, все могут прочесть Коран по-арабски, понять его смысл, делать иджтихад и т. д. И в Коране ничего не говорится о классе факихов и алимов как о персонах, имеющих какие-то особые права. Поэтому надо сделать так, чтобы люди шли за Исламом к своим братьям-мусульманам, которые больше понимают и знают, а не в Тезе-пир, не в мечеть, к имаму, который только и ждет, что получит от них денег.

У нас есть чистая площадка, где мы можем развивать наше понимание чистого Ислама – Ислама без ахундов. Советизация и маргинализация шейху-ль-ислама и его приспешников дает возможность азербайджанским мусульманам начать эту тему с чистого листа и взять под свой контроль будущее исламского проекта на Ближнем Востоке.

ВОПРОС:  А кто должен быть учителем?

Г.Д. Коран – вот наш учитель. Я беседовал с ливанскими арабами, они говорят: «Ваша проблема – отсутствие таклида (подражания авторитетному богослову)» – «Таклида за кем?» – «Да за кем бы то ни было. Выбери любого аятоллу и следуй за ним». Я говорю: «Я слышал, что в Ливане был такой аятолла, который проклял Имама Хомейни и сказал, что Исламская революция – это дело шайтана». – «Да, он и сейчас есть». – «И он не поменял своих позиций?» – «Нет, не поменял». – «Так за ним можно делать таклид?» – «Да, и многие делают, ведь он же аятолла». – «И вы, готовые умереть за Имама Хомейни, так спокойно это говорите?» – «Да, в этом наша свобода». – «В чем же тогда смысл таклида? Если может прийти аятолла и назвать делом шайтана все, что вам дорого, а ваш брат или дядя скажет, что ему это интересно и он будет делать таклид за ним?» – Они говорят: «Это нормально». – «Вы дошли до предельной кризисности, до крайнего клерикального маразма! Вы становитесь заложниками игр между попами! Но Ислам этого не предполагает». Наоборот, в Исламе предполагается свободное глубокое вхождение каждого мусульманина в то, что принес нам Пророк (САС). Давайте вспомним, что было прямое общение с Пророком, когда каждый мог прийти и спросить его о чем-то, что он не понимал. А после него – свод достоверных хадисов и Коран. И главное здесь – методология и личный поиск, которым мы можем заниматься благодаря своему уму и современным возможностям. Все это мы применяем для толкования Откровения, данного нам до Судного дня. Эти аятоллы, до вчерашнего дня не интересовавшиеся тем, что делается за пределами их мира, только по приказу Имама Хомейни начали изучать европейскую философию. Мне показывали в медресе лекцию по Канту. Там на доске было написано арабскими буквами: «Кант». Не знаю, что это была за лекция, но я знаю, что когда Мусави Лари написал книгу «Запад глазами мусульманина», ее просто смешно было читать! Это не Запад глазами мусульманина, а вертеп, описанный глазами испуганного обывателя, который просто ничего не понимает, не может проанализировать. У него даже нет методологии понять Запад. Он просто говорит: «Все плохо… Реклама, проститутки…» А механизмов куфра он не знает. Есть высказывание одного из сподвижников Пророка (САС): «Я боюсь, что поколение, рожденное в Исламе, не будет знать язычества, и это погубит Ислам». Нужно знать и изучать язычников так же тщательно, как они через своих востоковедов изучают нас как объект. То, что я говорил в начале своего выступления, есть несовершенная попытка понять, что такое «неислам». Что такое тот мир, в котором Ислам содержится как драгоценное зерно, которому грозит или уничтожение, или победа. Аятоллы – это никоим образом не репрезентанты, не муджтахиды. Это люди, которые просто из поколения в поколение переписывают, как надо совершать омовение, что такое «тахарат» (ритуальная чистота), как совершается «мута’» (временный брак), «никях» (постоянный брак) и т. д. Причем Ленкорани должен обязательно написать свою книжку «Тоузех аль-мисаиль» («Разъяснение положений») на те же предметы и темы, которые были освещены в аналогичном труде Имама Хомейни, и без всяких доказательств заявить, например, что надо и нос, и лоб класть на мухур (кусок глины), а не только лоб, как у Хомейни. Каждый аятолла должен написать такую книжку, иначе он не достигнет желаемого статуса. Такие ли нам нужны учителя? Я считаю, нет. Я считаю, что мы должны действовать как шура, как джамаат, и стараться максимально углубить наше понимание коранического текста, который является ясным. Я всегда буду повторять, что это ясный прозрачный текст, который надо читать в оригинале и понимать буквально. Например, там сказано: «Повинуйтесь Аллаху и его Посланнику и – дальше я буду цитировать по-арабски – Улу-ль-амри мин кум». Некоторые переводят это как «имеющим власть среди вас», но правильно арабский текст надо понимать так: «достойнейшим власти среди вас». Вот тезис, который является базой для истинной исламской демократии. И именно его постарались максимально переврать, в том числе и носители арабского языка. У кого мы будем учиться? У людей, получающих политический заказ из ЦРУ, а потом надевающих чалму и позирующих в качестве учителей? Или будем учиться у наших сердец, которые полны Имана?

ВОПРОС: Cалмана Рушди приговорили к смерти. Как Вы относитесь к этому кровожадному решению некоторых исламских деятелей? 

Г.Д. Салман Рушди оскорбил Пророка (САС), и за это полагается смерть. Теперь он прячется по конспиративным квартирам, являя пример того, какой должна быть жизнь подлеца, если ему удается избежать заслуженной кары. Что же касается агрессивности и кровожадности, то есть аят Корана, в котором говорится, что не дозволяется никому брать человеческую жизнь, кроме как душу за душу, или для того, чтобы остановить нечестие. Два варианта, при которых казнь является нормой: это убийство убийцы и убийство того, кто является проводником сатанинской деструкции, нечестия на земле. А говорить о толстовстве, непротивлении злу насилием, о категорическом запрете на пролитие крови в смысле буддийской ахимсы – это несерьезно. Всевышний сделал нас инструментом Своей воли. Человек – не цель, как у материалистов, а средство. Аллах сказал: «Мы сотворили людей и джиннов, для того чтобы они узнавали нас и поклонялись нам (т. е. служили нам)». Это означает, что цивилизация есть форма поклонения, а мы – инструмент Провидения.

ВОПРОС: В Азербайджане женщинам запрещено фотографироваться на паспорт в хиджабах. Как вы думаете, правильно ли это, и как азербайджанки могут отстоять свои права?

Г.Д. Я думаю, что здесь есть такой путь. В России это было решено судом, который встал на сторону женщин и разрешил им фотографироваться в платках. Тем более, что никакой логической подоплеки, никакого обоснования, кроме ненависти к Исламу, у запрета на такие фотографии нет, потому что фотография в платке для полицейской цели идентификации годится лучше, чем фотография с прической. Поэтому запрет на платок – чисто политическая вещь. В России разрешение было получено по суду. Что касается Азербайджана, то я думаю, что здесь тоже надо идти тем же путем. Я полагаю, что в плане борьбы, в плане политтехнологий, можно, например, сделать такую вещь: после того, как проиграны все инстанции в азербайджанских судах, обратиться в Международный суд в Гааге, в гаагский трибунал по правам человека, и испытать на прочность новообретенную европейскую дружбу с мусульманами. Я думаю, что сама борьба даст хорошую возможность для интеграции активисток, для привлечения сюда многих сил, которые хотели бы выступить на поприще исламской политики. Кстати говоря, это покажет Западу, что есть в Исламском мире не одни провокационные феминистки алжирского происхождения, которые за премии и за гранты позируют в качестве сторонниц раскрепощения и «освобождения», но есть и настоящие мусульманки, которые знают, что хиджаб – это особая честь женщины. Женщины, понимающей, что она не наложница и невольница, а истинно свободная, принадлежащая к Умме избранных. Как сказано в Коране: «И скажите своим женам, своим дочерям и женщинам верующих, чтобы они сближали на себе покрывала. Так их будет лучше узнать (как мусульманок – комм.), и не испытают они оскорблений» (33:59). Хиджаб – это отличительная черта свободной женщины. Так это понималось в Европе под исламским влиянием, где до начала Первой Мировой войны аристократки носили вуали, а простолюдинкам не разрешалось даже шляпку надевать, они были «простоволосыми». После Первой Мировой войны эстетические ориентиры в Европе были изменены, потому что был прорыв идей снизу, большой приход плебеев наверх, которые принесли свои вкусы. А на самом деле в классической традиционной Европе хиджаб, вуаль, плащ с капюшоном – это достояние только аристократических женщин, высших слоев общества. Поэтому и наши женщины должны понимать, что когда они надевают хиджаб, они носят своеобразную военную форму.

ВОПРОС: По прогнозам социологов и демографов, через десять лет количество граждан России, исповедующих Ислам, превысит численность православных россиян. Ислам станет самой распространенной религией на территории России. Как изменится жизнь мусульман в России после этого?

Г.Д. Ситуация в стране изменится намного раньше, чем настанет тот момент, когда большинство будет исповедовать Ислам. Ну конечно, чем больше будет исповедовать, тем лучше. Я думаю, сейчас процесс такой идет, и что русские мусульмане вместе с мусульманами другого этнического происхождения будут, иншаАллах, играть решающую роль в определении судеб России на протяжении уже ныне живущего поколения. Потому что самая пассионарная часть населения России – это мусульмане. Это кавказцы и это те русские, которые, пренебрегая давлением родственников, угрозами в институте и на работе, преследованием органов, принимают Ислам, открыто говорят об этом! И таких уже больше 100 тысяч в России. Причем этот процесс нарастает. Раньше девушки становились мусульманками, выходя замуж за арабов или чеченцев, а теперь они сами принимают Ислам и требуют от своих избранников того же.

Поэма для героя (интервью)

Алина ВИТУХНОВСКАЯ. Как Вы думаете, что делать в современной ситуации подлинному герою? Я имею в виду, что те, кого нам презентуют как героев, – никакие не герои? Люди вращаются в тренажерных залах, делают на себе романтические татуировки, читают книжки про фашистов, а то и Хайдеггера, но когда с ними сталкиваешься, обнаруживается их полная пустота и абсолютное непонимание, как же им собственно жить. Они могут жить, только следуя книжным указаниям, постоянно сравнивая себя с героями прошлого, но проблема в том, что они далеко не таковы. При этом настоящий герой, мне кажется, неразличим, потому что у него другая тактика, потому что настоящий герой бесконечно изощрен и бесконечно неуловим.

Гейдар ДЖЕМАЛЬ. У Вас очень хорошая интуиция. Но, во-первых, хорошо, если они ориентируются указаниям книжек, а если у них есть курирующий офицер МВД – то все совсем просто и банально. А обычно дело не доходит до книжек, а останавливается на уровне курирующего офицера или какого-нибудь человека из структур, который организовывает их. Самое главное, понять, что герой как категория должна быть укоренена в самой органике исторического процесса. Откуда взялись герои в реальности? Дело в том, что современный герой возникает с того момента, как разрушается сословное общество, и, соответственно, сословие воинов, каста кшатриев, носителей страсти, силы, жертвы, уходит из системы пирамидальной организации – так же, как и другие касты. Буржуазия тоже исчезает. И низший слой, «вайшьи» и шудры, организованные в качестве пролетариата или рабской рабочей силы, тоже исчезают, потому что после 1945 года возникает гомогенная человеческая масса, которая крутит некое колесо, поднимающее какую-то часть к финансовому успеху и бросающее остальных вниз. И между Березовским, или Соросом, или каким-нибудь маргиналом без денег нет никакой разницы – они принадлежат к одному люмпен-пространству. И те, кто имеет корни в касте воинов, оказываются за рамками социума и образуют так называемый дальний аутсайд. Дальний, потому что есть ближний аутсайд – художественно-богемный, маргинальный, который болееменее включен в это пространство…

А.В. Вот Вы говорите, каста воинов… Как точнее можно обозначить этих людей? Это те люди, которые группируются по своим принципам, национальным или как какие-нибудь скинхеды, которые тоже претендуют, что они воины? Это люди, которые говорят, что выйдут в «час Х»? 

Г.Д. Я вообще не говорил о пиаровско-постмодернистской тусовке, я имел в виду наследников тех людей, которые в XIX веке, может быть, начале ХХ века были институционализированным классом пассионариев, которых изнутри жгла жажда жертвы. Ибо если взять традиционную систему, фундаментальную метафизическую систему каст, которая представлена наиболее четким феноменальным образом в индийской социальной традиции, то у каждой касты есть своя макрозадача, цель. У брахманов, жрецов – это «дхарма», то есть закон, сохранение мировой оси в вертикальном положении, вокруг которой вращаются все вещи, у кшатриев – это «кама», страсть, или любовь, у вайшья – это «артха», их миссия это материальный мир и работа с материальным миром. Что значит «кама», то есть любовь? Когда говорится о любви, то люди не понимают слов, которые произносят. Потому что любовь есть сжигающий огонь или воля к смерти, это жажда пожертвовать собой во имя некой сверхзадачи, некого объекта, который избирается просто как предлог.

А.В. Почему же это любовь? Разве не может это быть и ненависть? 

Г.Д. Ненависть – это деструкция внешнего объекта, а в данном случае речь идет о самопожертвовании как высшей форме служения, некой невыносимой энергетике, которая просто тебя взрывает.

А.В. Но именно это может происходить и через деструкцию… 

Г.Д. Дело в том, что человек, который любит, для него разрушение внешнего мира не является самоценным, приоритетным. Для него самопожертвование является приоритетным, а в ходе этого самопожертвования он разрушает заодно и все, что под ногами оказывается. Это близкие очень вещи. Потому что есть степени страсти, о которых писал Гумилев. На самой верхней ступени пассионарности стоит воля к смерти, потом – воля к господству, еще понижаем температуру – воля к приключениям, еще ниже – жажда к деньгам, у субпассионариев – это криминал, еще ниже мы оказываемся в антипассионарном ключе, среди даунов, у которых не хватает воли даже просто жить. Они не стремятся умереть, просто они не могут жить, как те опущенные дегенераты, которые закидываются наркотиком, потому что у них нет сил выйти на улицу за хлебом, просто потому что встреча с ярким днем за пределами их логова, это слишком сильный удар по их слабеньким нервам.

А.В. Кого из ныне живущих персонажей можно назвать воинами? 

Г.Д. Разумеется, воинами нельзя назвать спровоцированных людей, которые тусуются в каких-то коллективах и апеллируют к идеям, представляющим какие-то брэнды, какие-то фиктивные мифологические общности. Воинами нельзя назвать люмпенов, сколачивающихся в какие-то стайки скинов, которые действуют во имя великого арийского братства или других мифологем, потому что это управляемые мифологемы, это спровоцированные общности иллюзорного типа. Воинами можно назвать только тех людей, которые бросают сознательный фундаментальный вызов социуму в целом, социуму как глобальной организации, апеллируя при этом к праву собственной смерти, воле к собственной смерти. Воля дерзать за счет собственной гибели дает им право бросать вызов всему. И это, естественно, в современном мире партизаны Южной Америки или исламские фундаменталисты, радикалы…

Второй момент – путь к такому одинокому герою, явным, ярким примером которого являются Че Гевара, Карлос Шакал…

В российском пространстве термин «одинокий герой» был брошен Александром Скляром из «Ва-банка». Но Скляр только выразил идею, которая является культурным интеллектуальным конденсатом определенной традиции, которая могла к нему прийти в таком сжиженном виде от Головина. Тем не менее, за разработкой «одинокого героя» стоит Юлиус Эвола. После 1945 года этот человек, выражавший радикально правую идею, прикованный осколком американской бомбы, полученной на развалинах Будапешта, к одру и парализованный, написал еще несколько книг. Окруженный ненавистью и презрением послевоенной раздавленной либеральной Италии, оккупированной американскими войсками, в которой бесчинствовала и шумела вся либеральная нечисть, пляшущая на развалинах Европы, барон Эвола написал удивительную книгу «Оседлать тигра», в которой он сформулировал концепцию так называемого «отдельного человека». Он не назывался там одинокий герой, а отдельный или обособленный человек. Обособленность заключалась в колоссальной дистанцированности этого человека от внешнего мира, противостоянии внешнему миру, в колоссальной энергетической концентрации внутри себя, которые создавали своеобразный эффект «трезвого опьянения» или «прозрачного опьянения». Это нестерпимо яркое, ясное опьянение является экстатическим выходом за пределы конвенционального, обыденного. Для этого человека не существует разницы между природой и городским пейзажем, и ему все равно, где находиться: в грохочущем кислотном баре в городском подвале или на площадке, лужайке среди гор, потому что и то и другое является для него одинаково чуждым пейзажем.

Этот обособленный человек Юлиуса Эволы имеет отношение только к фундаментальному героическому типу и представляет собой первую внятную проработку концепции такого героя, который, совершенно независимо от правого или левого брэндов, может избрать и радикально левый, и радикально правый путь. То есть на этом уровне исчезает уже специфика, любой выбор становится в одинаковой степени беспощадно антисистемным. Но происходит интересная вещь: герои, сделавшие выбор и решившие пожертвовать своей жизнью, пойти по пути сжигающей их изнутри страсти, как правило, находят друг друга…

А.В. Для одних подвиг – умереть, а для других подвиг – жить. Если мы говорим о жертвовании, мы имеем в виду, что жизнь представляет некую ценность. А обязательно ли она представляет собой ценность для этого героя, и должны ли мы оценивать его героем за то, что его так красиво несет в сторону смерти? 

Г.Д. Дело в том, что понимать под жизнью. Для одних это физическое, биологическое существование. Но герой-то жертвует не биологическим существованием, а своим внутренним самосознанием, своим ясным глубочайшим прозрением в тайну своего предела. Его внутренняя смерть, его внутреннее «нет», его внутреннее время-предел является одновременно принципом Я-присутствия, базойэнергией, базой-смыслом. Его уникальное индивидуальное присутствие есть одновременно его полная дифференцированность от всего остального, чистое нетождество всему, его предельный абсолютный смысл. И он берет этот смысл и переформатирует его…

А.В. Отказывается от собственного существования во имя идеи? 

Г.Д. Да, герой жертвует своим непосредственным здесь-присутствием, которое составляет его интимное Я, интимную сущность, той точкой, которая находится здесь и теперь в противостоянии ко всему остальному пространству. Он жертвует этой точкой во имя того, что находится фундаментально за пределами его опыта. Обычно люди, которые любят, которые жертвуют, которые испытывают привязанность выбирают нечто в окружающей их среде: женщину, идею, принцип, брэнд, страну, общество, некий элемент, существующий в их среде, с которым они связывают живущую в них энергию, которую они бы хотели отдать, посвятить этой точки фиксации. Важно, что герой является героем тогда, когда он жертвует тем, что он есть, своим Я, во имя того, что он не знает, во имя того, чего у него нет. Но он может для удобства это назвать, например левой идеей, правой идеей, освобождением пролетариата и т. д.

А.В. Может ли герой совместить свое Я с жаждой власти, жаждой ничто? Может ли герой назвать себя демиургом, богом? Может ли герой претендовать на некий абсолют и после этого отказаться от собственного Я? 

Г.Д. Все перечисленные вещи носят какой-то культурноконцептуальный характер…

А.В. Нет, они носят вполне физиологический характер.

Г.Д. Демиург – это, извините, не физиологическое понятие, это религиозно-метафизический термин, который предполагает за собой определенную культурную концепцию. Я думаю, что Македонский, будучи героем и героем в высшем онтологическом смысле, был за пределами всех этих визионов, но пользовался этим для управления сознанием тех, кто его воспринимал извне. Это то, что называют пиар. Я совершенно уверен, что Македонский в своем провозглашении не исходил из того, что он произошел от Зевса, – внутренне он находился в страшном ледяном молчании, камере внутри ледяной горы.

Герой вынужден идти по традиционно-мифологемной стезе, титанической линии, которая хорошо наработана в этом плане прометеически. Прометей, будучи титаном, бросил вызов олимпийцам, забрав у них огонь и передав несчастным жалким тварям, трясущимся в пещерах убогим голым обезьянам, которые еще даже не назывались людьми. Он передал им этот огонь – от полюса абсолютной силы, самодостаточности и сияния позитивного бытия к полюсу биологического дауна, бесперспективности, вязкой глины, жалкости. Можно сказать, что он взял святыню и бросил ее псам, пользуясь евангельским выражением. Огонь от олимпийцев передал вот этим тварям. Естественно, после этого он был свирепо наказан, и было бы глупо подозревать, будто Прометей не понимал, во имя кого он действует, кто такие люди, на кого он посягнул, на что замахнулся.

А.В. Я думаю, что этот жест в первую очередь был обращен к богам, а не к людям.

Г.Д. Конечно, он хотел в первую очередь оскорбить огонь сам по себе как принцип. Огонь у богов не предполагал использования для обогрева и приготовления пищи и тому подобное – это было кощунственное, святотатственное снижение огня как сакрального принципа. Потом это был жирный плевок в сторону олимпийцев, которые этот огонь хранили не для того, чтобы на нем варить пельмени. Это была мощная акция по демонтажу сакральности с полным пониманием того, что за этим последует чудовищные мучения и чудовищная деструкция. Но тем самым Прометей создавал новую трансцендентность, вернее, он впервые создавал трансцендентность. Обменивая свой статус, свой особый мощный потенциал, свое реальное существование на демонтаж сакрального – того, что выше его, – с сознательным принятием тех мук, на которые его обрекали, он создавал трансцендентность несравнимо более высокую, чем та сакральность, которую он уничтожал при этом. Возникало общество, освобожденное, эмансипированное от тягот существования в космосе за счет огня, новых технологий, общество, на которое, собственно говоря, Прометею было глубоко наплевать. Он поступил так не потому, что хотел чего-то хорошего и ему стало жаль этих убогих тварей. Он просто воспользовался ими как инструментом собственного освобождения, которое пролегало через приковывание к скале и выклевывание печени орлом.

А.В. Какую роль тогда в развитии героя играет гордыня? Это то, за что следует ценить, а не порицать?

Г.Д. У гордыни есть один важный минус: она направлена на то, что уже существует изначально и даром. Человек осознает свое существование и испытывает гордыню по этому поводу. Он оценивает свое Я, свою реальность, как имеющую право, или то, во имя чего должно быть сделано нечто радикальное, как то, что не может подчиниться тому, сему, десятому. Есть только один минус – он делает гордыню из того, что застает, из того, что находит в уже готовом виде, – то есть из себя самого.

А.В. Ну почему? Если он будет грамотно и последовательно отрицать создавшую его реальность, природу, то он может ценить себя не как следствие природы, реальности, а как некую идею.

Г.Д. Отрицать он может, но во имя чего?

А.В. Во имя свободы.

Г.Д. Правильно. Свободы чего? Дело в том, что если он будет отрицать это для того, чтобы обслужить следствие, следствие, которое отрицает причину, оно на самом деле начинает не с того конца. Отрицать надо весь ряд: и следствие, и причину.

А.В. Но он и отрицает весь ряд во имя своей идеи. Нет никакого доказательства тому, что все существа, живущие в этой реальности, предметы и вещи, находящие в этой реальности, имеют под собой одну причину. Почему Вы думаете, что здесь не может возникнуть и существовать нечто, попавшее из какого-то другого измерения? 

Г.Д. Измерение тоже находится в причинном ряду.

А.В. Почему Вы так верите в эту логику, эти костылики, по которым человек перебирается по миру придуманных смыслов?

Г.Д. Мы можем множить миры, мы можем множить порядки онтологии, говоря о не одной, а о двух онтологиях. Но дело в том, что мы не выходим за границы субстрата, то есть мы все равно не порвали с чем-то единым, которое подлежит онтологии 1, онтологии 2 и т. д., потому что они все взаимодействуют. Если они взаимодействуют на уровне грибницы, причины и следствия, мы, таким образом, не преодолели коренным образом единство причины. Единство причины заключается в том, что у них всех один негатив. Отрицая онтологию 1, онтологию 2 и т. д. мы убеждаемся, что негатив, как коса, работает одинаково и по сорнякам, и по розам, и по подсолнухам, одинаково успешно уничтожает их все. Эта коса – мы не говорим о позитивном субстрате, что они все из почвы растут, ладно, пусть разные почвы будут, представим деревья, растущие корнями из неба, – но коса-то у них одна и негативный субстрат у них универсален! Этот универсальный субстрат является финальным. Если теперь мы представим действительную волю померяться силами с запредельным, то этот сверхгерой, демиург, гордый демон бросит этот вызов негативному субстрату, который косит абсолютно все, в том числе и олимпийцев, кстати…

А.В. Как он это может сделать практически?

Г.Д. Практически он оказывается в положении классического героя, бросающего вызов року, а рок есть не что иное, как этот универсальный негатив, который косит все онтологии, все логически порядки. Естественно, он ему проигрывает. Обязательно проигрывает. Его героизм заключается в том, что он все равно бросает этот вызов. Потому что, зная сущность рока и его беспредельность, он бросает ему сознательный вызов.

А.В. Если герой постоянно проигрывает, почему же он должен погибнуть во имя неизведанного нечто, а не во имя своей глобальной выгоды, но изведанной? 

Г.Д. То, что он получает, несоизмеримо с той силой отчаяния, абсолютного презрения, абсолютного поиска, страстного взрыва, который он осуществляет, когда бросает заранее обреченный вызов бесконечной силе негатива.

А.В. Но ведь он и так заранее обречен? И так, и так у него бесконечная сила отчаяния. Но когда он занимается изведанным, он может повредить этой реальности, а так он просто пропадает неизвестно куда.

Г.Д. Не совсем. Есть концептуальный постулат: если ты принимаешь вызов всей душой, принимаешь последний вызов, оказываешь сопротивление, полностью понимая несоизмеримость твоих сил с силами рока, занимаешь оборону один против всех армий рока, то в этой плоскости ты аккумулируешь некий алмаз потустороннего. Этот алмаз является залогом радикально нового, совершенно немыслимого, того, что ты не испытывал, но предвосхищаешь, кристаллизуешь, вот именно этим трагическим вызовом. И вот почему героя дополняет пророк.

Пророк – это приход с той стороны, который говорит, что твой абсолютный вызов, твое отчаяние, оно сконденсировалось, стало резонатором, услышано. Некая весть приходит из невозможного и повествует о том, что человек никогда не испытывал. Пророк приходит не к людям.

Пророк приходит только к героям. Вокруг пророка собираются только герои. Это потом люди говорят, что весть для них всех, что и пахарь, и горшечник могут также подойти, и никто их не прогонит, всем хватит места, но в принципе весть адресована только к героям.

газета "Завтра" №24 (656), 14.06.2006 г. Беседу вела Алина Витухновская

Еще раз об исламском проекте (интервью)

Исламский комитет России

АРБА.ru Гейдар Джахидович, Вы председатель Исламского комитета России. В чем его функция и Ваша лично? 

Гейдар ДЖЕМАЛЬ. Исторически Исламский комитет возник из моего разговора с доктором Тураби в Судане приблизительно в 1994 году. Мы тогда пришли к выводу, что России (в первую очередь) необходима структура, которая могла бы служить, выражаясь компьютерным языком, «интерфейсом» между кремлевским политическим классом и Исламским миром. Эпоха козыревщины, стремительного демонтажа советской военно-политической системы, откровенного пресмыкательства перед США и допуска американцев на правах победителей в систему контроля и принятия решений на всех уровнях оставила Третий мир беззащитным перед наглостью классического империализма, последним оплотом которого остается вашингтонский режим (глобализм имеет, на самом деле, европейское лицо и предполагает гораздо более изощренные формы империалистического диктата).

Однако намного важнее того, как именно возник Исламский комитет, – то, чем он стал в процессе своей деятельности. Сегодня ИК – это мозговой центр, интеллектуальный штаб исламской Уммы, который берет на себя функции «субъектности», некой точки, в которой выражается позиция независимого суверенного игрока на всемирной политической сцене, каким должен быть Ислам в целом.

А. Но ведь в России присутствует множество официальных мусульманских организаций, включая муфтияты и Духовные управления, – отчего эти функции не возложить на них? Почему именно ИК берет на себя миссию репрезентации Ислама в России? 

Г.Д. ИК берет на себя дерзость говорить от имени Ислама в силу того, что здесь под нашей эгидой соединились практически все импульсы и тенденции современной политической жизни Уммы, опыт позитивов и негативов, подчас уникальный. Кроме того, именно мы владеем необходимым Исламу как воздух дискурсом, направленным против подрывающих кораническое послание пантеизма и общего сентиментального мистицизма, имеющих в виде общего прикрытия бренд «суфизм».

А. Да, но в роли борцов с суфийским влиянием привычнее видеть так называемых ваххабитов, настаивающих едва ли на аскетической элементарности веры, отвергающих все, что она приобрела на протяжении истории… 

Г.Д. Честно говоря, ваххабизм, или салафитское движение, ничего не могут против суфизма, потому что сами они недостаточно хорошо понимают Ислам. Они пытаются бороться с засильем символизма в исламском менталитете, что справедливо, поскольку символизм – это методологическое оружие жрецов (кахинов). Символизм предполагает платоническое или неоплатоническое миросозерцание, веру в объективный реальный мир, независимый от свидетеля, веру в сущности, которые имеют небесные архетипы, отбрасывающие тени вниз. «Что вверху, то и внизу», – вот фундаментальный принцип языческой метафизики, начертанной на Изумрудной скрижали Гермеса Трисмегиста, принцип аналогии, которому подчинена духовная интуиция тварного глиняного существа – человека! Это логический принцип, которому обречено подчиняться бескрылое несамостоятельное создание. Откровение разрывает этот замкнутый круг всеобщего тождества и свидетельствует об источнике, находящемся вне всяких аналогий.

Собственно говоря, Таухид и раскрывающая его суть сура Ихляс утверждают отмену аналогии по отношению к Единственному субъекту и тем самым объявляют абсолютную войну естественному разуму (опыту, чувствам, вере и т. д.).

А.  В чем конкретно заключена обреченность салафитского противодействия суфизму?

Г.Д. Проблема в том, что братья, выступающие за очищение Ислама, не владеют коранической методологией номинализма, которая позволяет эффективно бороться с эллинистическим реализмом, господствующим в подкорке как западных, так и восточных язычников.

Именно здесь начинается моя функция, ибо я как раз занимаюсь разработкой интеллектуального аппарата, который позволит формулировать принцип Таухида не только как кредо веры, но и как инструмент производства новых знаний, необходимых для формирования исламского глобального политического пространства. Хочу подчеркнуть, что речь идет не о «цивилизации», понимаемой как специфическое культурно-технологическое пространство с набором выраженных идентификационных примет, а именно о пространстве, в котором варятся разнородные человеческие элементы, импульсы, побуждения, но над всем господствует постоянное воспроизводство Единобожия в головах и социальной практике лидирующей и определяющей группы людей.

Миссия Ислама

А. Совпадает ли Ислам по своей сути с доктринами других мировых религий? 

Г.Д. К ответу на этот вопрос мы подошли в конце предыдущего ответа. Пространство Таухида, отрицающее аналогию и тождество, есть само по себе противостояние Системе, дух которой – однородность, неизменность, воспроизведение одного и того же, схлопнутость человеческого фактора на самом себе. Правители (которые, согласно Корану, все – преступники) и их духовные учителя и авторитеты, будучи коллективным фараоном, считают себя единственно возможным воплощением божества в хаосе мертвой материи. С одной стороны, это напоминает как бы исламский принцип наместничества: «Человек – наместник Аллаха», – но в исламском контексте речь идет о том, что человек является местоблюстителем от имени абсолютно трансцендентного, скрытого и непостижимого Субъекта, который принципиально не дан ни в образах, ни в аналогиях, ни в сравнениях, ни в самых безумных гипотезах, извлекаемых из человеческих умственных ресурсов. Мусульманин – наместник безусловно Иного, чем всё, что есть. Язычник же подразумевает жесткий принцип аналогии между собой, как он есть, и богом, которым он тщится стать. Поэтому его истинный бог – Люцифер (Иблис). А, стало быть, духовные учителя и их мюриды во власти – это банда сатанократов, хизбу-ш-шайтан. Финальным порождением сатанократии явится информационное общество, черты которого уже воплощаются в жизнь в наше время.

А. То есть вы считаете сегодняшний день практически прологом Апокалипсиса? 

Г.Д. Наши дети играют в компьютерные игры, погруженные в интерактивную работу с Сетью (хорошее название!), а это начальный признак того, как будет строиться жизнедеятельность гражданина информационного общества. Люди станут терминалами, которые свое внутреннее время, кстати, измеряемое вполне конкретным числом ударов живого сердца на этой земле, будут превращать в поток электронных кодировок, обмен которых и составит базу новой интеллектуальной экономики. Это будет рабство, несравнимо худшее, чем фараоновское.

Миллиарды не смогут или не захотят встать под это ярмо, и власть имущие поставят вопрос о том, что этот человеческий балласт должен быть выброшен из Истории и Смысла. Уже сейчас отдельные «ученые» публично завели разговор о том, что надо сжить со свету девять десятых человечества, которые ни на что не годятся. Самый же парадокс в том, что информационное общество будет пародийно эксплуатировать методологию номинализма. Информация вообще не принадлежит к сфере символов и аналогий; это в первую очередь интерпретация знака, который сам по себе условен. Например, когда мы видим греческую статую Аполлона, мы не получаем информацию, а встречаемся с символом, который аналогически указывает как бы на высшую реальность. Этот символ для нас не подлежит интерпретации, ибо мы непосредственно воспринимаем эту статую как самодостаточную реальность – воплощение совершенства. Поэтому Ислам, борясь со жреческим символизмом, борется и со статуями вообще, а не только с культовыми идолами. С другой стороны, когда мы читаем слово, написанное буквами, мы получаем информацию, ибо буквы есть условные значки, конфигурация которых самостоятельно не отражает никакой сущности. Это мы по определенным правилам интерпретируем их, и смысл, рожденный в результате этой интерпретации, никак не связан с физической конкретикой букв. Так вот этот принцип информации, лежащий в основе таухидического понимания, будет использован в информационном обществе, но не качественным, а количественным образом – как высшая форма спекулятивной виртуальной экономики.

Ислам призван противостоять именно этому.

А. Противостоять – как именно? Каков альтернативный социальный порядок, каковы его инструменты? 

Г.Д. Специфическая природа организации человеческого пространства в Исламе, в идеале, – это сеть джамаатов – компактных ячеек, внутри которых, опять же, в идеале, должен существовать образ действия военной демократии: совет, принятие решений группой пассионарных лидеров, проведение этого решения в жизнь гибкими творческими методами. Внутри себя джамаат самоуправляется на основе шариата, его глобальным инструментом является коранический текст, буква которого неизменна, а возможности понимания бездонны. Такое пространство образует информационную цитадель, внутри которой живет и принимает решения новая субъектность контрэлит. Именно на площадке этой субъектности осуществляется выходсамообнаружение ожидаемого Махди (Да ускорит Аллах его приход!) [Махди по-арабски означает «ведомый».] Явление Махди есть завершающая печать, которую Аллах ставит на сумму дел правоверных, преуспевших в реализации Его провиденциального замысла. Но этому предшествует жесточайшее противоборство между двумя духовными векторами: проектом тиранов, ориентированном на имманентное человекобожие (фундаментальный гуманизм господ) и проектом угнетенных, ориентированным на служение непостижимому и неведомому Субъекту (трансцендентный антигуманизм «лишенных наследства»).

Суфизм

А. Суфизм – это мистический Ислам или системный элемент Ислама? 

Г.Д. Суфизм как раз представляет внутри Ислама так называемую «традиционалистскую линию», ориентированную на пантеистический имманентизм. Мировоззрение суфиев практически не отличается от доктрины адвайто-ведантистов – метафизиков ведической Индии, от мировоззрения даосов, от экстатических переживаний великих шаманов Азии и западных неоплатоников. Иными словами, это посвятительная традиция языческого жречества, которая явочным порядком инкорпорировала себя в тело исламской Уммы, пользуясь слабостью калама (а последние семьсот лет просто его отсутствием), концептуально-методологическими брешами в системе исламского теологического сознания.

Забавный, на мой взгляд, парадокс состоит в том, что суфизм, притягивающий профанов загадочностью и мистико-поэтической атмосферой возвышенного гнозиса, на самом деле крайне банален и как всякий пантеизм в действительности сводится к органическим парадигмам так называемой «естественной религии», присущей созданиям из глины. Тварь мыслит и чувствует гомогенно; нарушение этой гомогенности вызывает у нее страдания, а ощущение, что она одно с противостоящим ей Внешним, ведет ее к экстазу и духовному счастью.

Тварь воспринимает свою отдельность, уникальность, эфемерность как травму и грех, в то время как для носителей искры духа Божьего (Рух Аллах) – это, наоборот, залог возможности откровения о Том, Кто абсолютно Внутри – и именно потому непостижим и не дан даже в подозрении!

Учение о трансцендентности и отсутствии аналогии у Единственного на самом деле предполагает перешагивание через то, что человеческому инстинкту кажется бездонным и невозможным парадоксом. Единственность Всевышнего постижима как абсолютная внеположность и оппозиция всему, что не есть Он. А это все, наоборот, представляет собой безграничные модификации совершенного неведения о Единственном. Все, что мы можем почувствовать, узнать, проинтуировать, заподозрить, выстроить гипотезу о … – все это есть не что иное, как формы чистого неведенья, которое относится к Аллаху, пребывающему, безусловно вне всего этого.

Теперь, если взять языческую метафизику, скажем, того же индуизма – там тоже существует принцип неведенья, называющийся на санскрите «авидья». Авидья по их учению есть субъективное состояние, не позволяющее единичному существу постичь свое тождество с Брахманом (абсолютом). С точки зрения же коранической теологии, неведенье есть сама суть безграничного внешнего объекта, который в то же время есть Рок, или Время (Дахр). Это неведенье само про себя не знает, что, во-первых, оно – неведенье, и, во-вторых, тем более не знает, что оно – неведенье о скрытом Субъекте.

Таким образом, можно сказать, что это неведенье бесконечно и как таковое образует чистое объективное бытие, данное лишь в силу того, что оно лишено единственно подлинного знания, могущего прийти в это бытие только извне, путем вторжения Откровения.

Бытие о себе «полагает», что оно есть тотальное «Всё». Именно это и составляет суть языческой доктрины. А кораническая доктрина считает, что бытие есть, на самом деле, ничто, пустая хаотическая субстанция, из которой Аллах пожеланиями вещам быть выводит организованный мир, в центр которого ставит Своего наместника.

На этого наместника возлагается задача: взять под контроль внешнее как инертную массу чистого неведенья и трансформировать это в пространство, куда Аллах направит ведомого им завершающего имама, после чего будет воскресение из мертвых, Судный день и абсолютно новая реальность: если угодно, другое бытие, представляющее собой положительное утверждение непостижимости и трансцендентности Аллаха.

Следует особо оговорить, что вопреки иллюзиям некоторых «теологов», навеянным, скорее всего, сугубо человеческим сентиментализмом, Аллах и по отношению к иному преображенному бытию (Раю) останется скрытым. Но в отличие от сегодняшней ночи ветхого бытия грядущая новая реальность будет всей своей протяженностью утверждать трансцендентность Аллаха как сияющий триумф. То, что было источником лишенности, оставленности и скорби, станет солнцем, сияющим без умаления и энтропии.

Эта доктрина безгранично более парадоксальна и мистична, чем суфийская доктрина тождества.

Ислам и политика

А. Что можно сказать о развитии исламских движений в современном мире?

Г.Д. Начало исламских собственно политических движений связано с высвобождением специфики исламской политической доктрины из пространства так называемой «исламской цивилизации». Последняя представляла собой пирамидальную организацию общества, воспроизводящую языческие модели с мусульманской терминологией. В этом пространстве «наместник Аллаха» был понят как «первосвященник» в римском смысле или «император» в китайском смысле, а на последнем (османском) этапе истории «наместник» и «династический монарх» практически отождествились: одно и то же называется как «султанской Турцией», так и «Османским халифатом». До тех пор, пока Ислам был растворен в цивилизации, смысл его был утрачен для мусульман. Он воспринимался как конфессиональная рутина, следование которой обеспечивает спасение в будущей жизни (и в этом смысле Ислам перестал отличаться от других конфессий), а также как основа для юридической регламентации государственной и частной жизни (и в этом смысле незначительно отличался от «беззаконного» христианства, но зато совпадал с доколониальными азиатскими традициями Индии и Китая и тому подобных цивилизаций).

Необходимо было крушение цивилизационной составляющей мусульманского мира, появление множества стереотипных светских бюрократических этногосударств, копирующих какую-нибудь Швейцарию, чтобы Ислам вернулся к самому себе и своей подлинной миссии: сопротивлению мировому тагуту, отрицанию символов, ценностей и интерпретаций, руководящих «глиняным человечеством», утверждению политической воли неведомого Бога, Который открывает Себя человечеству только в Откровении через специально избранных посланников.

А. Но ведь за этим крушением, как мы видим, не последовало возобновление той изначальной политической нормы, о которой Вы говорите? Казалось бы, напротив – за крахом номинально мусульманских государств следует распад всего политического пространства, его агрессивная атомизация, рост террора и включение в процесс новых тенденций распада (например, этнического сепаратизма, как в случае курдов)? 

Г.Д. Естественно, что начало такого освобождения фактора Ислама от фактора цивилизации не могло быть гладким. Политические активисты, интеллектуалы, начавшие продвигать Ислам как самостоятельную и всеобщую идеологию, неизбежно должны были оставаться под некоторым инерционным влиянием недавно бывшей цивилизации. В самой очевидной форме такое влияние, естественно, проявлялось, как желание восстановить эту самую цивилизацию, уход которой сделал возможным саму постановку вопроса об исламском проекте. Так, наиболее лояльными последователями Османского халифата, рухнувшего в 1922 г., оказались индийские мусульмане, острее всего страдавшие от колониального господства англичан и, в отличие от арабов, не имевшие опыта подчинения Истамбулу. Среди них появился Маудуди, халифатизм которого по сей день вдохновляет Хизбу-т-тахрир.

Разумеется, на начальном этапе, который длился весь XX в. (и нельзя сказать, что кончился сегодня) исламские движения – и стоявшая за ними исламская мысль – должны были пережить влияние неисламских мировоззрений и цивилизаций, подчас в таких тонких формах, что они не отслеживались даже наиболее искренними и радикальными последователями чистого Единобожия. (Влияние западного просветительского космизма XVIII – первой половины XIX вв. ощущается в мировоззрении Сейида Кутба, который на сознательном уровне стремится к очищению Ислама от чуждых наслоений.)

Ислам, безусловно, не есть цивилизация. Цивилизации в традиционном смысле слова – а это включает, вопреки мнению традиционалистов, и современную глобальную западную цивилизацию – являются историческими реализациями в человечестве «аватар» или «теофаний», и первое, санскритское, и второе, греческое, понятия означают «богоявление» или «боговоплощение». Под этим подразумевается формирующее человеческую субстанцию проявление «князя мира сего» – персонифицированной парадигмы метафизического тождества, иначе, тождества Человека с Абсолютом. Человек стремится к обожествлению в том смысле, что хочет стать равным центральному существу «между небом и землей», которое язычники называют Аполлоном, Ормуздом, Ишварой, а мы – Иблисом или Сатаной. В меру этого фундаментального онтологического желания Иблис «показывает» себя людям, дает инструментарий коллективной реализации «приближения» к нему в той или иной форме. Этот инструментарий и образует инфраструктуру конкретной цивилизации, которая всегда контролируется жрецами – ставленниками Иблиса. Эта практика и есть то, о чем Аллах в Святом Коране говорит как о постоянном искушении человека до Судного дня. В исламской перспективе вся историческая деятельность мирового язычества – от Нимврода и Фараона до Сталина и Буша – построена на ошибке, и все цивилизации есть различные формы заблуждения, причем, ось этого заблуждения есть рычаг воздействия клерикального авторитета на грубое глиняное естество человека.

Механизмы клерикальной игры с людьми через королей, диктаторов, партии, парламенты и пр. есть большая политика, шахматная партия, которую Иблис ведет на шахматной доске Земли, чтобы добиться попадания своего противника (а противник его никто иной, как Аллах) в ситуацию цугцванга. Эта ситуация, в которой игроку не хватает времени на обдумывание и следующий ход (кстати, именно поэтому Аллах в различных хадисах не раз передает через своего Посланника (САС), что даже если будет оставаться до конца времени один день, «Я его продлю»). Аллах, конечно, не может быть захваченным такой стратагемой, но человечество – может! Человек как наместник Аллаха, по расчетам Иблиса, может оказаться в динамическом дефиците временного и энергетического ресурсов и проиграть.

А. В чем цель противника в этой игре?

Г.Д. Для того чтобы уяснить себе цель Иблиса, – а исламский теолог обязан эту цель себе ясно представлять, – нужно исходить из коранического указания на соперничество между Иблисом и человеком. Иблис является Великим существом; он – первый из творений Аллаха, медиатор между различными слоями универсальной субстанции. Языческие доктрины знают его как «сына Земли и Неба», суфии – как «совершенного человека» (инсан аль-камиль), каббалисты называют его Адам Кадмон. Иблис – это архетип всех существ, состоящий сам из субстрата чистой энергии («Ты сделал меня из огня…»). Его восприятие себя – основа неподчинения Аллаху и гордыни перед человеком – есть как раз то, что язычники именуют «логосом» или «перворазумом».

Человек же, в силу причащенности к духу Божьему, представляет собой возможность альтернативного сознания, через которое как через некий инструмент может действовать не только явная мысль Аллаха, заключающаяся в приказе вещам быть, но и тайная мысль, которая несет в себе подразумевание цели, ради которой вещи возникают. Такая возможность указана в мотивации творения людей и джиннов словами «абаду уа арифу» – дабы они служили Ему и узнавали Его. Иблис именно своим противопоставлением человеку как заключительному элементу творения отсек себя от этой возможности, но само противостояние между Иблисом и Адамом оказалось центральным «сюжетным» ходом Провиденциального замысла.

Таким образом, возникает поляризация между логосом как досмысловым реализмом «сына Земли и Неба» и свидетельствующим интерпретирующим сознанием человека, которое все основано на факте его смертности. Цель Иблиса – блокировать трансцендентный потенциал человеческого сознания и тем самым сделать человека негодным в качестве инструмента служения Божественному промыслу.

Поэтому Ислам есть не что иное, как контрполитика, направленная на демонтаж и слом цивилизационной машины, через которую «сын Земли и Неба» курирует историческое человечество. Оно предельно важно для замыслов этого существа, ибо по воле Аллаха в нем (человечестве) воплотилась критическая точка взрыва всей системы бесконечного мрака субстанции, которая выдает себя – прежде всего, самой себе! – за светлое бытие, за оптимальную из всех возможных Реальностей.

А. С чего, в таком случае, начинается осознание им альтернативной Реальности? Или, с чего оно может начаться? 

Г.Д. По промыслу Аллаха переход к альтернативной реальности, абсолютно противоположной нынешней по своему смыслу, должен произойти только в том случае, если нынешняя ветхая будет взорвана изнутри нее самой. Для этого глиняный человек и наделен частицей Рух Аллах, которая представляет собой точку оппозиции всему, что не Всевышний.

Контрполитика Ислама есть развитие вширь и в глубину этой оппозиции, которая своим практическим следствием должна повести к остановке традиционной истории, остановке циклов возобновляющихся человеческих манифестаций; эта контрполитика открывает дорогу прямого вмешательства Субъекта – конкретнее, Его провиденциальной мысли – в ход событий, в правила, управляющие этим ходом, в саму человеческую интерпретацию реальности.

Это, конечно, макрозадача, метафизический горизонт исламской политики. В ближнем, техническом, плане исламский дискурс должен стать «точкой сборки» всех протестных сил мира, окончательно отобрав эту функцию у стремительно ветшающего марксизма, у мирового левого движения, у радикальных антикапиталистических правых, у анархо-синдикалистов и любых сил, которые бросают вызов Системе. При этом Ислам должен стремиться к тому, чтобы включить в поле своей стратегии все эти мировые антисистемные силы. Разумеется, вектор решения исламских задач всегда остается особым, теологическим, никогда не совмещающимся по истине с любыми другими протестами, мотивированными внешними побуждениями.

Для того чтобы быть в состоянии вести такую борьбу планетарного масштаба, Ислам должен открыть в себе субъектность, альтернативную цивилизационному измерению (любая цивилизация есть объект). Субъектность – это всегда штаб, ложа, «мировое правительство» или некая группа людей, сошедшихся для того, чтобы потребовать себе такой статус. Посланник Аллаха (САС), заручившись поддержкой и верой первых нескольких сподвижников, тем самым уже образовал штаб мировой истории и мирового правительства. Да, он был Посланник, но в его Умме сохранился принцип наместничества по отношению к нему. Этим наместником является скрытый Имам (Да ускорит Аллах его приход!), а пока он не проявил себя, функция наместничества должна принадлежать политическим джамаатам – сетевой структуре, пронизывающей мировую Умму, где каждая ячейка состоит из братьев, принявших общую для всех политических джамаатов идеологическую платформу.

Разумеется, джамаат, образованный теми, кто готов отдать жизнь во имя реализации целей исламской политики, не будет однороден. В нем будут пассионарии ума и пассионарии тела. Цель джамаата – их синтез, возможный только в сравнительно небольшом человеческом пространстве, где все члены общины находятся в перманентной и ни чем не затрудненной коммуникации. Эти джамааты имеют своих представителей, которые буду образовывать координационные советы, вырабатывающие решения по всем вопросам борьбы, и, соответственно, исполнительные группы при этих советах, которые будут проводить эти решения в жизнь.

Оптимальная ситуация – это ситуация, при которой советы и исполкомы политических джамаатов могут мобилизовать любого мусульманина на содействие исполнению принятых решений. Только таким образом полуторамиллиардная мировая община единобожников превратится в суверенный субъект истории, и не просто в один из более или менее автономных факторов, а в главного, центрального оператора по реализации Божественного замысла о человеке, его смысле и его истории.

Кризис

А. В чем заключается кризис человека и каковы эсхатологические знаки времени? 

Г.Д. Сущность кризиса Человека состоит в том, что он исчерпал свой онтологический ресурс. Этот ресурс исчерпан, потому что это энергетический резерв «глиняного человека», которого было бы достаточно в принципе на весь цикл исторического времени, если бы не было одной проблемы. Аллах добавил глиняному Адаму частицу от Своего духа. Как мы говорили выше, эта частица противостоит безграничной «глиняной» субстанции. Можно считать эту частицу своеобразной черной дырой в сплошном гомогенном поле субстанции или чистой возможности. Говоря фрейдистским языком, эта частица – «черная дыра» – есть травма, которой Аллах сознательно наделяет Адама, Своего первого посланника.

Адам не был первым человеком, потому что он был пророком Аллаха, который явился к «глиняным» людям Золотого века. Коранические тексты, в которых мы называемся потомками Адама, обращены только к уверовавшим единобожникам и имеют метафорическое значение. (Так, например, наша Умма иногда именуется «дети Мухаммада (САС)».)

Люди Золотого века в некотором количестве вняли посланничеству Адама, но подавляющее большинство не вняло. До этого посланничества «глиняный» человек был счастливым животным, имевшим внутри себя солнечное чувство неуязвимого бытия. Он не разделял себя и среду, не нуждался в языке, поскольку обладал звериной телепатией, скорее всего, обладал спонтанными магическими способностями. Люди Золотого века были кочевниками, без устали стремительно передвигались по планете, не имели иерархии и расслоения в своей среде. Можно сказать, что память о таких людях стала основой образа «белокурой бестии», который лег в основу германского романтизма и вдохновил национал-социализм.

А. Что принес Адам взамен райского существования?

Г.Д. Адам принес этим людям, даже тем, кто отверг его, опыт травмы. Люди Золотого века из «белокурых бестий» превратились в подлинных людей после явления к ним первого пророка. После этого возникло расслоение: сначала выделилась каста жрецов. Их задачей стало восстановление первочеловека, каким он был до начала миссии Адама. Они принялись «лечить» себя и остальное человечество от этой травмы – и лечат до сих пор!

Посмотрите на суть всех жреческих доктрин – все они призывают к возврату в Золотой век, к восстановлению изначального совершенства, к постижению бытия как незамутненного целого, к упразднению различения между субъектом и объектом в экстатическом опыте, который они объявляют единственной подлинной формой постижения истины. А доктрина пророков основана на прямо противоположном: «фуркан» – принцип различения.

Распад целостности древнего человечества продолжился и после выделения жрецов, остальное человечество разделилось на пассионариев-воинов и «работников физического труда», включая также и тех, кто занят посредническими функциями или производственным менеджментом. Наконец, из этих «физических» людей – «гиликов», как их называли гностики, – выделились уже совсем неприкаянные существа, соответствующие первичному пониманию слова «пролетариат»: те, кто могут быть использованы на самой грубой работе другими или вообще не годны ни для какой организованной деятельности.

Однако последнее разделение происходило в эпохи гораздо более поздние, чем Золотой век.

Травма, переданная человечеству через пророческую миссию (а также звучащий язык, которому Аллах научил Адама!), стала побудительной причиной организации общества. Первочеловек был в гармонии с космосом и не нуждался в защите от него, не знал, что такое холод, смерть и болезни, не подозревал об энтропии, а, возможно, преодолевал и гравитацию. Но те, кто услышали весть, исходящую из «черной дыры» – незримой частицы, противопоставленной ВСЕЙ РЕАЛЬНОСТИ – не могли уже больше жить как прежде, они отделились от космоса, и тот обрушился на них со всей безжалостной силой холодного и страшного объекта, всегда стремящегося к уничтожению всего, что не есть он сам.

А. В чем конечная цель?

Г.Д. Общество возникло – и существует по сей день! – как система выплаты «повинности», которую человечество платит Року, чтобы не быть уничтоженным, чтобы жить комфортно, принимая луну за уличный фонарь, а лужи – за недоработку муниципальных служб.

Что же человечество платит? У «белокурой бестии» этот вопрос не стоял: она не была данником внешней среды. В онтологическом ресурсе этого грандиозного, роскошного и бессмысленного существа, представлявшего собой до появления Адама тень Сатаны на Земле, и не было того, чем можно было платить энтропии, что могло бы компенсировать ледяную ярость межзвездного вакуума. Экзистенциальный человек (постбестиальный) несет в своем сердце виртуальную «черную дыру», поскольку он вовлечен в луч адамизма, хочет он этого или нет. (От адамизма удается избавиться только язычникам высокого посвящения, которые достигают состояния «мокша» – освобождения от травмы противостояния абсолюту.)

Эта «черная дыра», собственно говоря, есть его истинное «Я», его смертная душа здесь и теперь, залог его конечности в этом мире и, вместе с тем, сокровищница колоссальной свободы, которая проявляется в особой, неонтологической энергии. Образно говоря, – да и буквально тоже – это та энергия, которая позволяет приговоренному пожизненно к нечеловеческим условиям рабства или заключения каждый день подниматься с новыми силами, чтобы встретить вызов своей юдоли. Самое сильное и здоровое животное, находящееся в органическом симбиозе со своей средой, подохнет только от намека на те вызовы, которые человек переносит с безграничной стойкостью.

Вот что отбирает у нас общество – моральную энергию наших сердец, сок нашей внутренней свободы, само время, которое мы проводим на этой земле. И это не метафора: марксизм открыл, что эксплуатация превращает наше время в труд, создающий прибавочную стоимость. А политэкономия современной исламской мысли добавляет к этому учение о том, что общество стремится превратить все внутреннее время человека в разнообразное отчужденное от него классифицированное и оцененное время, которое становится внешним объектом, материальным артефактом. В раннем обществе межличностные отношения не были отчуждаемы и не превращались в объект. Отношения между коллегами, друзьями, соседями были практически особой формой протекания «внутреннего времени» их участников. В современном постиндустриальном социуме эти же самые отношения превращаются в разновидность товара, количественно оцениваемого объекта. Таким образом, общество как инфраструктура всё без остатка превращается в непрерывно возрастающий капитал, который для своего роста во всё возрастающей степени должен пожирать всё внутреннее время как можно большего числа своих членов, и одновременно повышать капитализацию этого временного ресурса, то есть делать отчуждаемое внутреннее время каждого более дорогим.

А. Это то, что принято называть прогрессом?

Г.Д. Да, для камуфляжа этот процесс называется «прогрессом», хотя в действительности речь идет о стремительном экспонентальном росте эксплуатабельности членов общества. Чем выше капитализировано их время, чем большее количество оценочных единиц можно с них снять, переводя их жизнь во внешний обсчитываемый объект, тем более развитыми современными адаптированными к цивилизации эти члены общества считаются.

На определенном этапе демократические процедуры – партии, парламент, выборы – повышают капитализацию двуногих баранов, стимулируют эксплуатабельность.

Но этого допинга хватает лет на сто-двести. Сегодня демократией нельзя добиться, чтобы типовой яппи с Уолл-стрита или Сити был более ценен и давал больше шерсти, чем раньше. Современный человек в наиболее продвинутых участках мирового мегаполиса достиг предела социализации. Сохранение демсвобод, не говоря уже об их расширении, ничего не добавит ему как объекту эксплуатации и опасно повлияет на возможности недостаточно «социализированных» противостоять катку прессинга и отчуждения.

Поэтому методы завтрашней олигархии – начиная уже с сегодняшнего дня! – будут методами США в Ираке и Афганистане, методами России в Чечне, методами Каримова в Андижане. Мы стоим на пороге создания глобальной полицейской империи, где официальное и криминальное не будут, наконец-то, различаться даже по форме.

Это и есть внешние эсхатологические приметы кризиса человека: глобализм, все ширящаяся война с «международным терроризмом», который организуется и производится имперскими спецслужбами или зависящими от них преступными сообществами, которые давно превратились в неформальный резерв государственных силовых структур.

А. Поскольку альтернативный вариант неизбежно следует из концепции исламской антропологии, опишите ее апологетику.

Г.Д. С точки зрения этой антропологии, кризис человека является отражением и следствием более фундаментального кризиса бытия и связанного с этим первичным кризисом кризиса сознания.

Кризисы бытия и сознания острейшим образом переплетены: сознание огромного большинства людей, как мы упоминали выше, проникнуто онтологизмом, культом бытия, по отношению к которому сознание позиционирует себя как внешнее отражение. В действительности, именно сознание является организующей точкой сборки, которая обладает интерпретационной силой и которая, благодаря своей независимости от бытия превращает хаос в порядок. Кант пессимистически относился к возможности познания внешнего мира, так и не сделав необходимого шага к пониманию того, что ноумен находится не за пределами человеческого восприятия, а является предварительным условием существования такового. Ноумен есть «черная дыра», в которой воплощается частица духа Божьего, и эта «черная дыра» работает как амальгама с обратной стороны зеркала, благодаря которой возможно отражение. Ноумен именно потому и не воспринимается в рамках перцепции, что является условием самой перцепции.

Однако, вся философия и метафизика, от Платона до фараоновских жрецов, индийских риши и мудрецов даосского Китая, помещает ноумен в объективном мире, а субъект рассматривает как простую инверсию объекта. На традиционном Востоке такое метафизическое сознание давно вступило в полосу кризиса, а на Западе проявлением крушения этого сакрального реализма стал современный постмодернизм.

Конечно, корни кризиса метафизически еще глубже.

Онтологический реализм унаследован экзистенциальным человеком от «белокурой бестии» Золотого века. Рано или поздно практика общества, сосущего компенсаторную энергию против энтропии из «черных дыр» индивидуальных существований, и практика сознания, основанного стихийно на визионерском образе Золотого века, должны прийти в неразрешимое противоречие, заложником которого и точкой слома оказывается именно фактический человек как данник общества и, вместе с тем, пассивный носитель сознания.

Трещины, разбегающиеся от этого места слома змеятся как по социальной ткани – конфликт, оппозиция, раскол, так и по биологической – вырождение, исчезновение либидо, революция мутантов (геев), расизм и пр. Все эти черты также относятся к знакам времени и, несомненно, войдут составной частью в постиндустриальную эру, где Ислам должен играть центральную роль корректора и провозвестника нового контронтологического сознания (проявления на человеческом уровне Божественного мышления, свободного от ошибок), приход которого нам обещан откровением нашего Пророка Мухаммада (САС) и за которое мы боремся с куфром уже четырнадцать столетий.

Ислам как стратегия духа

А. Что такое стратегия духа?

Г.Д. Прежде всего, следует расшифровать само понятие «дух», которое на самом деле имеет гораздо больше значений или, по крайней мере, «прочтений», чем противоположное ему понятие «материя». (По поводу «материи» также ведутся споры, но они сильно упрощены тем, что проходят между метафизиками и профанами. Профаны считают материю сферой проявления, воздействующего на их телесные органы чувств. Метафизики же понимают под «материей» то, что всегда понимали представители традиционного знания: это субстанция, являющаяся чистой возможностью или, точнее, пассивным «женским» полюсом возможности, как показывает сам греческий корень слова «матер». Как таковая, материя не проявлена и ни на какие органы чувств в этом смысле воздействовать не может; профаны, попросту, путают материю с веществом и энергией, которые в свою очередь, представляют собой проявления протяженности. А вот сама чистая протяженность в традиционной метафизике называется «materia secunda» – «вторая материя».)

«Дух» – ruah по-еврейски, ruh по-арабски – имеет в семитских языках общий корень со словом «ветер» (ар. rih), по-гречески и по-русски это понятие связано с дыханием – «пневма». Такое же «дыхательное» происхождение у духа и в латыни. А вот в германских языках это опять-таки ближе к активности ветра: ghost (дух, призрак) → gust (сильный порыв ветра). Уже из этой краткой лингвистической справки видно, что традиционная семантика различает в самом генезисе образа духа субъективный и объективный аспекты. Дыхание есть движение воздуха в легких единичного индивидуума, в то время как ветер или его порывы – это проявление свободного движения воздушного элемента вне привязки к конкретному существу. Данное соображение имеет для нас определенное значение, так как «дух» в Коране употребляется двояким образом: одно упоминание – это «рух аль-кудус» – «Святой дух», под которым традиция понимает архангела Джабраила (Джибрила). Другое же упоминание – «рух Аллах» или тот дух, который Аллах называет «Своим» и частица которого вложена в «глиняную куклу» Адама при его сотворении. Мы находим здесь такое же различение: с одной стороны, конкретная персона архангела, с другой – не персонализированная субстанция. (Для единобожников очевидно и даже не нуждается в специальном оговаривании, что ни Святой дух, ни дух Аллаха не имеют никакого отношения по сути к самому непостижимому Субъекту, для которого они суть сотворенные Им оперативные инструменты Его воли. Мы оговариваем это, поскольку совпадение значения «рух аль-кудус» со «Святым духом» в христианском богословии может ввести кого-то в заблуждение по поводу не существующей здесь аналогии.)

Есть еще и третье упоминание «духа» в суре Лейлату-ль-Кадр, где о ночи могущества говорится: «Спускаются в нее ангелы и дух для исполнения всяких повелений». В данном случае нет прямого указания на то, о персонализированном или субстантивном духе идет речь, однако упоминание рядом «ангелов» и направление духа на исполнение повелений указывают, что речь здесь идет об архангеле Джабраиле.

Очень важно на этом этапе понять, что субъективный и объективный аспекты духа – выражаясь исходными образами, «дыхание» и «ветер» – относятся к одной и той же сущности, одному и тому же инструменту, который служит для реализации божественного замысла. Адам и изошедшие из его чресел пророки вплоть до нашего господина Мухаммада (САС) – все были преемниками друг друга в обладании этой частицей. Это основа их избранности, которая позволяет им воспринять откровение. Но откровение это передается Джабраилом, то есть другим, персонализированным, аспектом того же самого духа, неперсонализированная частица которого в сердце пророка позволяет это откровение услышать и воспринять.

Мы располагаем лишь виртуальной причастностью к духу, живущему в пророческой цепи. Вот почему мы можем только последовать за Откровением, приняв его на веру. Именно искренность и тотальная поглощенность всего нашего существа в ответе на то, что Пророк передает нам, и определяет, превратится ли эта виртуальная причастность в реальную. Именно это будет определяться в Судный день, исключением из чего уже сейчас являются мученики, павшие во свидетельствование своей веры, – шахиды. Они оплатили своей жизнью трансформацию виртуальной причастности в частицу духа Божьего, в реальное обладание ею, подобно тому, как ею обладают пророки. Именно это и делает их живыми, очищенными и свободными от Суда уже сейчас, когда они «мертвы» с точки зрения невидящих очей смертного человечества.

А. Чем же в этом случае является коранический дух?

Г.Д. Единственно правильным ответом будет, что он и есть Провиденциальная мысль Аллаха о назначении творения, еще более глубоко – Божественная мысль, в которой «исправляется» первичная реальность, данная как полное неведение об Аллахе.

Тут следует подчеркнуть некоторый «диалектический» аспект исламской теологии. Неведомость, непостижимость есть основа возможного упоминания об Аллахе. Наличие у него сифатов-атрибутов и «прекрасных имен» ничего не меняет в этом фундаментальном качестве, ибо вся сумма имен и относящееся к ним самое совершенное понимание ни на йоту не снимают непостижимости Того, Кто скрыт за этими именами. Поэтому неведение об Аллахе, выступающее как все то, что не есть Он, есть неизбежная форма Его трансцендентного присутствия. Это неведение абсолютно неизбежно, потому что «присутствие» Аллаха может проявляться только в негативной форме, и только воля Аллаха устранить всякий негатив вмешивается в бездну этого чистого неведения, чтобы в итоге на его месте возникла новая реальность, основанная на абсолютном позитиве и совершенной справедливости. Перемычкой или мостом в этом переходе от негатива первичного неведения к позитиву «явленной» в будущей жизни трансцендентности служит именно человек как та «площадка», где частица духа Божьего противопоставлена самодовлеющей и невежественной глине. (Вот, почему ангелы говорят о том, что человек явится источником беспорядка и кровопролития, а Всевышний отвечает им: «Я знаю…» Согласно Замыслу, человек поставлен наместником для того, чтобы через себя реализовывать войну между «духом» и «глиной».)

Итак, дух есть мысль Бога, в которой задана перспектива преодоления неведения-негатива, существующего как ложная бесконечность. (Эта ложная бесконечность, являясь язычникам в качестве Рока, полагает себя при этом самодовлеющим и самодостаточным абсолютом.)

В этапах проявления божественной Мысли человек обнаруживается как существо, которое, хотя и принадлежит глине, родственной этой ложной бесконечности по всем параметрам косности, инерции, сырости, тьмы и пр., но, тем не менее, затронут при этом самой Мыслью, что образует внутри него духовную рану или травму.

Далее в этапах проявления этой Мысли – возникновение общества, оказывающееся компенсаторным следствием этой духовной травмы. В пространстве этого нового проявления мы обнаруживаем двух коллективных игроков, между которыми распределяется поляризация человека как конфликтно-кризисного существа. Эти игроки – жрецы и воины.

Жрецы стремятся, опираясь на инструмент общества, нейтрализовать духовную травму экзистенциального существования, то есть тем самым блокировать действие Божественной мысли в тварном организованном вокруг человека мире. Их цель – воспроизведение ложной бесконечности в качестве единственно возможного и совершенного утверждения.

Воины могут противостоять им лишь виртуально в силу того, что их огненная страстная природа ищет деструкции статус-кво, а в идеале стремится к жертвенному саморазрушению. Всесжигающая страсть на вершине внутренней духовной пирамиды воинской касты именуется «любовью», ибо в разрушении себя естественным образом полагает утверждение Иного. Таким образом, чистая страсть есть предварительное условие раскрытия человека к принципу трансцендентного, воли служить тому, что безусловно не дано.

Вот почему воины являются ближайшим образом затронутыми миссией первопророка Адама, и вот почему все пророки происходят из воинской касты и во всех своих проявлениях выступают благородными и совершенными воинами.

Джибриль как Святой дух, обладающий конкретным образом и личностью архангела, адресуется к безличному аналогу самого себя – частице духа Божьего в сердце Пророка, унаследовавшего ее от Адама. Избранничество каждого конкретного пророка, время и обстоятельства его прихода – это составная часть того же провиденциального замысла, в котором все пророки присутствуют с самого начала (показанные Адаму во время сна творения). Бесполезно было бы обращаться с призывом, низводить великие тайны замысла тому, кто этой частицы не имеет в полностью реальном смысле и, стало быть, не может «вместить».

Но точно так же пророк, в свою очередь, оказывается услышан лишь теми, кто по своему качеству ближе всего отвечают провиденциальному замыслу, кто как камертон настроены на резонанс с духом Божьим. Это именно воины. Пророк обращается ко всему человечеству, но первыми его услышат воины, которые становятся его сподвижниками.

А. А что дальше? 

Г.Д. После того как они создают независимую и способную выжить в борьбе общину, под покровительство вовлекаются и другие классы человечества. Однако воинам Коран отводит наипервейшее место в человеческом материале, из которого составляется общность последовавших за Божественным замыслом: «Не равны те, кто идут по пути Аллаха, жертвуя жизнями и имуществом, тем, кто остается поить паломников».

С приходом пророка и образованием джамаата борьба не кончается. Она не кончается никогда. Корпорация жречества переходит в контрнаступление еще при жизни пророка, ища бреши в его стратегии, пытаясь отвлечь или соблазнить. Стоит ему отлучится, как часть последовавших за ним пытается сотворить себе кумиров, изготовить золотого тельца и т. д. Понимание этой острой проблемной ситуации крайне важно для единобожников: ведь только пророки обладают безусловной чистотой и свободой от заблуждения. Приписывать такие же свойства автоматически всем человеческим существам, последовавшим за призывом пророков, означает играть на руку жрецам, тактика которых состоит в том, чтобы лишить пророков исключительного привилегированного статуса и затемнить понимание фундаментальных антропологических основ, сопутствующих самому принципу откровения.

А.  Почему всякий раз эта тенденция оказывается прерванной, кто и каким образом ей противостоит? 

Г.Д. Как только пророк умирает, и это относится ко всем пророкам, жрецы и их агентура внутри сложившейся общины переходят в контрнаступление, стремясь расколоть общину, скомпрометировать, а по возможности, и уничтожить ее наиболее лояльную ушедшему пророку часть, создать систему интерпретаций, в которых революционная взрывная сила Божественного послания была бы погашена, низведена до уровня разновидности все тех же традиционных жреческих доктрин. (Ярким примером в этом направлении служит активность «апостола» Павла и исторические последствия его деятельности, в результате которой мы сегодня видим под брэндом «христианства» митраистов и манихеев, прикрывающихся библейской терминологией.)

Важным направлением подрывной деятельности жрецов является внутренняя контрреволюция против воинов, в результате которой на первое место в общине выходят ближайшие союзники жречества внутри социума – торговцы и ремесленники. Последние активно работают в направлении «обезвреживания» первоначального послания, являются послушной паствой под руководством «ученых», т.е. книжников и фарисеев, которых Иса бин Марьям (САС) называл «волками в овечьих шкурах». Нет ничего удивительного в том, что эта публика, доминирующая в количественном отношении и руководимая опытными политтехнологами из «вечной» корпорации, восстанавливает на месте пророческой общины сподвижников общество с его фундаментальным принципом отчуждения и обессмысливания и его аппаратом принуждения и насилия. Государство никогда не создается воинами; даже в языческом обществе, где у воинов нет подлинных единобожных наставников, а роль авторитетов невозбранно играют непуганые мудрецы, даже там государство организуется писцами и лакеями. Деклассированные люмпен-осколки торгашей и коррумпированной знати, находя друг друга, жиреют на эксплуатации «закона», который они окутывают кровавым туманом перманентного насилия.

Единственным прорывом в этом направлении могла бы стать только подлинная социальная эмансипация касты воинов, которая оказалась бы способной в этом случае воссоздать мировую общину и организовать ее успешное сопротивление мировому обществу. Для этого требуется, в первую очередь, интеллектуальная победа чистой теологии над жреческой метафизикой (или, в нашем случае, над интерпретациями откровения со стороны «ученых» и традиционалистов-мистиков). Именно теология, формулируя свой метод, свои горизонты, свое описание реальности, открывает потайной ход пассионариям ума к возвращению себе влияния и внимания со стороны заинтересованных сил. Заинтересованными же в этом деле оказываются все элементы конфликта и кризиса, все носители протеста, короче, все обездоленные и лишенные наследства. Среди них обретаются и младшие братья пассионариев ума – пассионарии тела. Их жизнь на задворках человеческого пространства проходит в извращенной манифестации сжигающей их любви – в непрерывном всеразрушающем насилии, которое, будучи фальсифицированным и лишенным основы, легко берется под контроль наиболее хищным элементом общества: силовиками и курируемой ими мафией. Пассионарии-теологи (что означает прямую противоположность клерикалам любых мастей и рангов) составляют союз с пассионариями, которым нечего терять, кроме своей головы, ибо у них она играет самую последнюю роль в их существовании. В этом симбиозе и рождается гвардия Единобожия, в которой провиденциальная мысль обретает непосредственное и действенное телесное выражение.

Сегодня очевидно, что только кораническое Откровение и только относящийся к нему исторически человеческий материал могут стать базой для революции воинов против жрецов, которая в случае успеха станет возглавляемой ожидаемым Махди (Да ускорит Аллах его приход!). Дух, который есть мысль Бога, выражается в словах, низведенных Аллахом в Святом Коране: «Мы завершили для вас вашу религию (din, то есть путь следования) – Ислам». Ислам как система во всей ее целостности и есть стратегия духа, бескомпромиссное следование которой должно привести к победе тех, кто были на земле «ослабленными», а станут первыми. (Под ослабленными имеются в виду те, кого близкая Единобожию рыцарская традиция на Западе называла «лишенными наследства»: воины, одинокие герои, стремящиеся конвертировать самопожертвование в утверждение альтернативной триумфальной реальности.)

«Экономика» Ислама

А. В чем суть исламской «экономики», когда душа покупается за будущий рай?

Г.Д. «Аллах купил ваши души за то, что вам рай», – говорит Всевышний в кораническом Откровении, обращаясь к уверовавшим. Некоторых наших особо сентиментальных современников шокирует «торговая» терминология, применяемая Богом в вопросе о вечном спасении. На самом деле за этим «сакральным экономизмом» скрывается фундаментальная глубина Божественной мысли о природе того общества, из которого миссия пророков вырывает – и тем самым освобождает – наилучших, пассионариев, способных изменить смысл бытия.

Обращение Всевышнего скрыто подразумевает, что внутреннее время членов общества куплено у них коллективной машиной отчуждения, которая превращает душу (а душа есть, на самом деле, синоним «внутреннего времени») в количественно исчисляемый объект и ведет человека в ничто. Общество позиционирует себя как бесконечно становящаяся модифицирующаяся и возрастающая «ближняя жизнь», где она – а стало быть, и само это общество! – вечны, а поколения людей, конвертируемые в рост «ближней жизни» (называемый на сегодняшнем языке прогрессом) – это пыль на ветру.

Люди, которые перевели себя на строительство пирамид, на походы одного царя против другого и тому подобные акты капитализации человеческого материала, – не вписаны в книгу жизни. Они добавились телесно к глине, из которой сложены скорбные стены огромной тюрьмы, именуемой «юдолью человеческой».

Мы сказали, что душа есть «внутреннее время». Выше мы говорили о том же самом как о «черной дыре». Внутреннее время как душу следует понимать не в том смысле, что внутри нас щелкают минуты, часы и даты. Биологическая энтропия, старение нашего организма, из которого рождается психологическое переживание длительности, – это, как раз, не «внутреннее время», а один из аспектов внешнего.

Истинным «внутренним временем» является фиксированный финальный горизонт, который, в отличие от географического, не отдаляется от нас по мере нашего движения вперед, а как раз очень хорошо стоит на месте. Встреча с этим горизонтом, выход на этот рубеж означает для нас смерть и уничтожение. «Внутреннее время» – это наш финализм, обреченность абсолютно неизбежному концу. Это «внутреннее время» присутствует в нас как перспектива неизбежной смерти, которую мы осознаем, но, вместе с тем, оно же дано как непостижимый, недлящийся миг, «точка» во времени, не имеющая измерений по аналогии с точкой пространства.

Как в пустом однородном пространстве точка означает конец протяженности, но, вместе с тем, и ее же центр, нетождественный ничему в этом пространстве, так и эта точка внутри человека означает конец его личной длительности (а в некотором смысле и длительности вообще!), но при этом является центром времени. Вот в этом смысле мы и утверждаем, что эта «черная дыра» есть внутреннее время, оно же – душа, ибо местоимение Я, подразумевающее неповторимого Иван Иваныча здесь и теперь, относится только к вот этому скрытому в сердце пределу длящейся жизни, который обнаруживается как конец этой жизни в момент смерти и вместе с самой жизнью также перестает существовать.

А. Что это означает в перспективе конкретного, единичного человека?

Г.Д. Неповторимый Иван Иваныч исчезает без остатка, а черная точка внутри него присоединяется к простому и чистому отсутствию, которое после исчезновения индивидуума больше никак не обозначено.

Пока же этот индивидуум мог размахивать руками и вступать в разнообразные отношения с себе подобными, его душа (которая, как мы убедились, есть вместе с тем его потенциальное будущее ничто) служит источником практически неограниченных ресурсов, выкачиваемых обществом, чтобы превратиться в «объект», иными словами, материально видимую и оцениваемую часть человеческой цивилизации, ту самую инфраструктуру, которую марксисты именуют «производительными силами».

Специфика здесь, с исламской точки зрения, в том, что в XIX веке понятие производительные силы было сравнительно узким – гораздо уже, чем то, что понималось под «цивилизацией». Сегодня «производительные силы» включают в себя среди прочего производственные и непроизводственные отношения. Юридические отношения супругов – а, стало быть, их сексуальные и эмоциональные отношения – также превращаются в «производительные силы», поскольку паразитические «заработки» адвокатских контор, занимающихся делами супругов, также входят в ВВП страны. И подобным образом все сферы жизни общества превращаются в разновидности производства, становясь отчужденным объектом.

Аллах как вождь правоверных, обращающийся к ним через Пророка, открывает альтернативную перспективу: лишить общество как коллективного вампира своей духовной крови – «внутреннего времени». В этом случае неотчужденное «внутреннее время» возвращает себе абсолютную свободу нетождества внешней среде и становится базой нового смысла, который открывается через Пророка в виде послания подлинного Субъекта.

Указанием на то, что «внутреннее время» превращалось обществом в количественно измеряемый, похищаемый ресурс и служат слова: «Аллах купил…»

Таким образом, в исламском Откровении, точнее, в одном этом конкретном айате, заложена вся политэкономия исламской теологической мысли: тотальная критика «самостоятельного» человеческого социума как тагута, то есть некой машины, которая мифологизируется, являясь предметом поклонения, на самом деле, воплощает в себе чистое зло и деструкцию для вовлеченных в деятельность этого механизма людей.

Призыв Аллаха несет правоверным не просто свободу, но такое ее понимание и такие ее измерения, которые выходят далеко за рамки социальных подвижек от состояния раба к состоянию хозяина. Истинная свобода для человека есть, на самом деле, освобождение от общества, что само по себе есть предпосылка воскресения и вечной жизни в новой онтологии.

сайт "Арба.ру", 12.07.2006 г. Беседовала Аэлита Жумбаева

Тупики федеральной империи

1

Распад СССР стал непосредственным результатом идеологической и моральной капитуляции советского политического класса, структурно оформленного в виде Коммунистической партии.

Конец «красного проекта» и отказ от интернационалистской советско-коммунистической идеологии впервые радикально поставил вопрос о смысле и целесообразности существования большой России. Во многом это знаменовало возвращение к проблеме, существовавшей в имперские времена в XIX в. и не дававшей покоя Хомякову, Достоевскому, и Данилевскому. Именно три этих мыслителя, будучи далеко не единственными из тех, кто ставил вопрос о проектном целеполагании исторического существования России, попытались дать наиболее подробный и глубокий ответ. Он содержал в себе концептуальную установку на противостояние либеральнорыночному Западу во имя того, что мы сегодня назвали бы «консервативной революцией». Наиболее глубокие апологеты существования Российской империи стояли на крайне правой монархической платформе, продолжая тем самым право-монархическую традицию Жозефа де Местра – самого раннего идеолога «консервативной революции».

«Новая» Россия, сформировавшаяся после 1991 –1993 гг., оказалась в таком интеллектуальном пространстве, в котором она реально не могла воспользоваться ни наследием правых мыслителей царской эпохи, ни идеологическими возможностями так называемого «западничества». Общая атмосфера постмодернизма, слабое понимание сегодняшними эпигонами мировоззрения своих российских предшественников или современных зарубежных политических философов, а также стремительная дискредитация среди широкой публики либерально-рыночных и прозападных иллюзий времен перестройки – все это привело к тому, что режим, установившийся в постсоветской России, оказался в идеологическом вакууме.

На первых порах московские правящие круги полагали эту проблему второстепенной. Советская номенклатура и ее нынешние частично обновленные преемники так и не поняли, что люмпенский цинизм, который они считают «прагматикой», был главной причиной поражения СССР в противостоянии с Западом.

Однако, нигилистическое отношение российского политического класса к идейно-проектной мотивации немедленно привело к масштабным негативным результатам, которые невозможно было игнорировать. Речь идет о национал-сепаратистских движениях, наиболее ярким из которых явилось чеченское «ичкерийское». Его радикальная форма и вооруженный вызов, брошенный Кремлю, не должны затемнять того факта, что носителями этноцентристских установок стали практически все национальности, считающиеся автохтонными на территории большой России, включая даже те этнические группы, которые ранее считались практически ассимилированными или, по крайней мере, лишенными самостоятельных этнополитических амбиций.

Несмотря на завершение активной фазы собственно чеченскороссийского противостояния, было бы серьезной ошибкой считать, что центробежные тенденции на этнополитической почве были присущи ранней стадии постсоветского федерализма, и что построение пресловутой «вертикали власти» будто бы их преодолело.

Именно сегодня перед всеми народами и этническими группами, населяющими Российскую Федерацию, с новой силой встает пятисотлетний вопрос: «Зачем существует Россия? В чем ее цель? Ради чего все мы, граждане России, несем на своих плечах бремя вовлеченности в такую систему и в такую политическую историю, которая подчас оказывается беспощадно жестокой в первую очередь к нам самим?»

2

Наиболее универсальной, и вместе с тем интеллектуально наиболее слабой, попыткой оправдать существование великой многонациональной России в качестве объединяющего всю северную Евразию суверенного образования являлась на протяжении веков собственно сама идея «империи». Интеллектуальная слабость этого концепта в том, что имперский дискурс неизбежно требовал подкрепления аргументацией вторичного порядка, ссылкой на исторические ценности, бесспорность которых очевидна только для самих имперских идеологов. «Москва – Третий Рим», Российская империя как наследница Византии, евразийство как наследник Чингизхана и Орды, наконец, некая особая русская цивилизация… «Уникальность» спускаемых сверху российских идеологем в том, что ни одна из известных исторических империй, кроме России, не мотивировала свое существование самим фактом этого существования.

Великий Рим полагал, что его миссия – в противостоянии мировому варварству, в подчинении варварской стихии римскому гражданскому порядку и преобразовании человечества во всемирную постархаическую систему. Достаточно открыть Данилевского («Россия и Европа»), чтобы обнаружить там неприятие автором аналогичной аргументации в отношении России. Данилевскому не нравится «римская» идея цивилизовать «туземцев» на территориях, попавших под контроль Санкт-Петербурга, ему кажется это чересчур мелким и маргинальным. Гораздо интереснее цивилизовать саму Европу. Это симптоматичная мысль – учить и «строить» тех, кто ассоциируется с цивилизацией как таковой, – нашла наиболее яркое и полное выражение в сталинской идеологии, которая, надо признать, была самой успешной апологией империи за последние пятьсот лет. Ей единственной удалось объединить империализм с принципами интернационализма и всемирно-освободительного движения. Европа в сталинском видении предстает не как автор и организатор современности, а как пространство буржуазного угнетения и эксплуатации, внутри которого постоянно генерируются импульсы к саморазрушительным войнам и к колониальной экспансии. Таким образом, интернационалистская советская империя впервые получила убедительную мотивацию для своего существования не только в глазах русских, татар и тувинцев, но и в глазах значительной части самой европейской интеллигенции!

Однако уже в сталинскую эпоху проявилась и слабость российского имперского метода, который можно охарактеризовать как «римский метод наоборот». Все знают, что исторический Рим ассоциируется с циничной, прагматичной и жестокой политической технологией властвования, заключающейся в стравливании друг с другом врагов Рима и в предотвращении возможного сближения между врагами и союзниками. Эта технология широко известна как «Divido et impero» – «Разделяй и властвуй».

До 1917 г. России если не удавалось эффективно применять этот метод по отношению к своим противникам, то, по крайней мере, получалось не использовать эту технологию против самой себя, т. е. составляющих ее внутренних элементов. Макротенденция в этнотерриториальной внутренней политике России в XIX в. – это создание крупных административных образований, имеющих характер автономных от центра политических брендов. Таковы Ташкентское генерал-губернаторство (российский Туркестан), Кавказское наместничество, Привислянский край (насчитывавший в своем составе тринадцать губерний!), Курляндия (нынешняя Балтия)… Тогдашняя самодержавная монархия не боялась, что создание крупных образований, население которых будет в какой-то степени представлять аналог политической нации – автономного и самодостаточного гражданского общества, стоящего над этнической дифференциацией, – поведет к развалу страны. Именно такие большие региональные блоки в значительной степени решали проблему управляемости гигантских территорий в эпоху, когда инфраструктура находилась еще в зачаточном состоянии.

Это «золотое время» кончилось вместе с царизмом. Большевики, вынужденные принять тезис о праве нации на самоопределение, ощущали от этого права глубокий дискомфорт и по опыту семнадцатого года считали, что национализм есть главная внутренняя угроза для пролетарской революции. Поэтому уже в 1920-е гг. они стали кроить и ломать более или менее крупные административные образования, по-макиавеллиевски ссылаясь на указанное право и на необходимость «национального размежевания».

Так были разрушены Горская автономная и Закавказская республики, Бухарская ССР и т. д. Сталинский специалист по национальному размежеванию «востоковед» Брагинский кроил и резал «по-живому» в Средней Азии, закладывая мины будущих национальных конфликтов, отрезая таджикоговорящие области в ведение «Узбекистана», включая в тот же «Узбекистан» часть казахского этноса – каракалпаков, – и т. д.

Очевидно, что технология, применение которой должно ослаблять врагов, становится самоубийственной, когда применяется к собственным территориям. Само по себе такое применение открывает тайну нового административного менталитета, который начал складываться при Сталине, но окончательно расцвел только после 1993 г.

3

Сущность этого менталитета заключается в жестком противопоставлении «центра» и «периферии». Эта поляризация имеет тенденцию к прогрессивному обострению и приобретает, в конечном счете, характер перманентной войны между «центром» и «периферией», в основном, конечно, «холодной», но иногда и «горячей».

Генезис этого менталитета следует искать, видимо, во всем известном со школьной скамьи противопоставлении римлянина и варвара. Начиная с мифических варягов, Россия, в силу своего евразийского статуса и благодаря тому, что ее бескрайняя территория является площадкой для противоборства двух взаимоисключающих тенденций – одной, условно, «западной», и другой, условно, «азиатской», – всегда управлялась политическим классом, который в этнокультурном плане выступал как пришлое меньшинство, и поэтому был вынужден одновременно и примирять обе этих тенденции, и противодействовать им. Правящий класс при царизме последовательно включал в себя тюркскую, польско-литовскую, скандинавскобалтийскую компоненты. На последнем же этапе существования царизма петербургская знать, близкая ко двору, была практически полностью космополитизирована. После Октябрьской революции в течение, по меньшей мере, первых тридцати лет доминирующие позиции в составе высшей администрации имели евреи, а также, в меньшей степени, латыши и грузины, хотя с конца тридцатых годов стало подниматься выращиваемое Сталиным новое «евразийское» сословие бюрократов, выходцы из различных национальных – в основном, славянских – низов с почти обязательным условием «интернационального» брака.

Именно этот класс администраторов вкупе со своим интернациональным продуктом второго и третьего поколения стал основой партийной номенклатуры ко времени заката СССР. Поражение Москвы в холодной войне привело к тому, что русско-смешанный элемент, представлявший профессиональных партократов, прошедших на вершины советской власти выборным традиционно-номенклатурным путем, был вытеснен в «конструктивную оппозицию», а на его место прошли «белые воротнички» – вчерашние референты и комсомольцы.

Специфика этой вновь пришедшей к власти этнополитической группы состоит в том, что она вынуждена использовать не леворадикальный интернационалистский дискурс, а такие идеологемы, которые могли бы оправдать их «оппозицию» советскому прошлому. Обновленная и омолодившаяся номенклатура поначалу прибегла к праволиберальному западническому дискурсу, быстро продемонстрировавшему свою неэффективность в российских условиях, после чего ею стала отрабатываться тема возрождения преемственности с монархическим прошлым, причем в его правоконсервативной интерпретации, никогда не доминировавшей в идейном пространстве реального царизма.

4

Не впервые в российской истории доминантная группа правящего класса прибегает к эксплуатации патриотической государственнической риторики, подчас с акцентом на русский национализм. XIX век в этом смысле дает типичную для России синусоиду между полюсами либерально-западнического (Александры I и II) и почвенно-государственнического (Николай I и Александр III) типов, причем это колебание осуществлялось в рамках германской по крови и космополитичной по родственным связям и культуре правящей династии.

Большинство стран Южной Европы веками являли пример господства германской знати над латинской и кельтской массой. В конце концов, через кровавый и антигерманский опыт средиземноморских революций («Смерть австриячке!») Южная Европа, возглавляемая Францией, пришла, начиная с Наполеона, к созданию «политических наций», в пространстве которых этнические и даже расовые корни иррелевантны. Нечто подобное произошло и в Российской империи. Этнические русские в постнаполеоновскую эпоху начали превращаться в политическую нацию французского образца. Окончательно это превращение завершилось в ходе Великой Отечественной войны.

Важнейшая специфика России заключается в том, что истеблишмент авторитарного государства – что при царях, что при КПСС, что сегодня – сделал все, чтобы не позволить народам, населяющим Российскую империю/СССР, также превратиться в политические нации. Правящие классы явно полагали, что разделение на русских как политическую нацию «римского типа» и опекаемые народы в качестве этнических туземцев является наиболее эффективной моделью имперской стабильности.

Даже появление концепции «новой исторической общности – советских людей» ничего не меняет в этой ситуации. Этносам было предложено либо коллективно ассимилироваться в эту «новую общность», сохранявшую дистинктные качества русской политической нации хотя бы в силу языка и исторической самоидентификации столичного центра, либо же быть привязанным к архаичному этническому самосознанию, которое обрекало эти народы на социальную и политическую второсортность.

5

Подразумеваемое и фактически проводимое разделение на политическую нацию, с чьим брендом идентифицируется административный центр, и туземные народы, «приговоренные» к этническому бытованию, потребовало от того же центра новых специфических технологий. Они существенно отличаются от приемов управления, выработанных мировым колониальным опытом. Будучи зараженной синдромом «окруженного меньшинства», российская элита делает ставку на меньшинства и в регионах с преимущественно этническим населением. В Поволжье это башкиры, на противостоянии которых общероссийской татарской массе во многом строится локальный волжский «византизм» Кремля. Однако волжско-уральские ситуации в силу евразийского темперамента их участников не так привлекают к себе внимание, как эффекты политтехнологий, применяемых на Кавказе.

Для Российской империи избранными меньшинствами, на которые традиционно делалась ставка, были на Южном Кавказе армяне, а на Северном – осетины. Обе эти линии имеют устойчивую преемственность от эпохи наместничества до наших дней.

Армянская линия восходит к оперативной деятельности Грибоедова и Паскевича-Эриванского, завозивших иранских армян в политически значимых количествах на территорию Азербайджанских ханств; в новейшее время эта линия обрела окончательную четкость в политике М.С. Горбачева и Б.Н. Ельцина, фактически обеспечивших переход Нагорного Карабаха под армянский контроль. Российские войска до сих пор находятся на территории сепаратистской автономии. Неофициальная поддержка армянских притязаний в отношении территорий Азербайджана и Грузии (а в случае последней, также и разыгрывание абхазской карты) привело к тому, что две важнейшие стратегически республики Южного Кавказа (с выходом одна на Каспий, другая на Черное море) сегодня перешли в зону влияния США. Более того, опираясь на армянских «союзников», России удалось создать запутаннейший кризисный клубок через привлечение Ирана и Сирии к поддержке Еревана на фоне отчетливого дрейфа последнего в сторону сближения с Израилем. Многослойное противоречие, сформированное таким образом на Кавказе, выходит по своим последствиям далеко за пределы кавказского ареала и, несомненно, сыграет еще роль затравки в общерегиональной дестабилизации. Само собой, это не может отвечать государственным интересам России, хотя опора на Ереван явно преследовала цели сохранения российского контроля над Южным Кавказом.

Что касается Северного Кавказа, ставка на осетин может оказаться для будущего российской государственности в данном регионе не менее опасной. Юридическая коллизия, возникшая в результате возвращения перемещенных народов на свои традиционные территории, занятые во время их отсутствия более удачливыми соседями, особенно ярко проявилась в осетинско-ингушском конфликте. В 1992 г. российская армия открыто встала на сторону осетинских националистов, изгоняя ингушей из Пригородного района, что привело к этническим чисткам и массовой гибели женщин, детей, стариков. Это, в свою очередь, сделало республику Ингушетию предпольем и буфером сепаратистской Ичкерии. Иными словами, разделив бывшую ЧеченоИнгушетию с целью ослабить вайнахский фактор, Москва своей поддержкой осетин в результате усилила его, спровоцировав возникновение сложного и гибкого альянса между двумя родственными субъектами федерации.

Двусмысленность всего происходящего в зависимости от позиции и этнически мотивированной интерпретации прекрасно иллюстрируется трагически звучащим именем «Беслан». В 1992 г. в бесланской школе № 1 осетины устроили фильтрационный пункт, где подвергали мучениям и смерти ингушей. Именно поэтому эта школа была избрана боевиками для знаменитой террористической акции, в результате которой погибло несколько сот осетинских детей. Но далее, ссылаясь на сомнительные роль и эффективность российской стороны в освобождении заложников, осетины создали общественное движение, перешедшее к активному давлению на Москву. Как результат этого давления можно сегодня рассматривать ситуацию вокруг Джейрахского района Ингушетии, превращаемого в закрытую пограничную зону, как прелюдию к последующему отчуждению этой территории в пользу Осетии.

Выше мы подчеркивали несоответствие практики ставки на меньшинства политтехнологиям, разработанным в традиционных колониальных империях. Если взять наиболее успешную из таковых, Британскую, то нетрудно увидеть, что и в Индии, и в Африке англичане всегда ставили на господствующее большинство. В Индии они опирались на традиционных индуистов и именно поэтому смогли справиться с победоносным на первых порах восстанием сипаев – индийских частей британской армии, состоявших в основном из мусульман, ведомых ваххабитскими лидерами. С другой стороны, в Нигерии англичане поддерживали племена скотоводов, исповедовавших Ислам, против оседлого земледельческого христианского населения, являвшегося меньшинством. Единственный повод оказать поддержку меньшинству для традиционной колониальной державы был в момент вынужденного ухода из колонии, с тем чтобы погрузить вновь возникающее государство в болото затяжной войны и, тем самым, иметь основания для вмешательства (Судан).

По этой модели ухода и работает российская правящая элита, создавая предпосылки для масштабного проникновения иностранного влияния. Уже сегодня осетины, претендующие на создание своего рода жандармской цитадели против окружающего пространства (просьба Южной Осетии к России поддержать ее выход из состава Грузии для слияния с Северной Осетией), объединили против себя практически все народы Кавказа, включая Причерноморье. В условиях активного проникновения американского влияния на территории бывшего СССР это равнозначно созданию геополитической опоры в интересах вероятного противника, которую американцы гарантированно смогут использовать лучше, чем в свое время сумели сделать немцы. (Речь идет о попытках создания Германией т. н. Кавказского легиона в годы Второй Мировой войны, который должен был бы поднять антисоветское вооруженное восстание. – Прим. «РЭО».)

6

Есть ли выход из этой ситуации? Если речь идет о макрозадаче сохранения территориальной целостности большой России, то, несомненно, да. Этот выход состоит в полном изменении парадигмы отношений между «центром» и «периферией». Речь не идет о том, что «центр» должен быть упразднен, ослаблен, или часть его функций должна быть делегирована каким-нибудь «подцентрам». Должна быть упразднена как таковая сама «периферия». До тех пор, пока территория России за пределами Садового кольца будет казаться враждебной и осаждающей Кремль туземной окраиной, сохранится и центробежная тенденция, которая касается не только титульных этнократий, но во все возрастающей степени собственно российских территорий («Уральская республика» Э. Росселя).

Единственным способом ликвидации периферийного синдрома станет отказ от этнических номенклатурных субъектов, управляемых коррупционными кланами. Но это не означает отказ от республики как формы административного «бытия». Каждая такая республика должна быть региональной и многонациональной, дающей возможность своему населению превратиться в политическую нацию с ярким и острым чувством истории и политической целесообразности. Россия, понятая как союз политических наций, надэтнических «республик» будет иметь гораздо больший успех, чем Евросоюз, где каждая политическая нация закоснела в своей идентичности, вырастила слишком самодостаточную национальную бюрократию. Свободная от этих минусов, Россия превратилась бы в евразийский союз равных республик, где этническая идентификация русских и чеченцев, татар и якутов не имела бы ни малейшего значения, а административный бренд определялся бы лишь геополитической целесообразностью: Большой Кавказ, Дальний Восток, Западная Сибирь и т. д. Робким намеком на это можно считать деление России на федеральные округа. Если придать им статус сверхэтнических республик, то можно было бы рассчитывать на реализацию в недалеком будущем мечты первых большевиков о всемирном СССР.

Синтез сакрального и политического (интервью)

Кавказский узел. Гейдар Джахидович, празднование Курбанбайрама приходится на время, когда в России отмечают наступление Нового года. Это как-то отражается на традиционной программе мусульман в этот день? 

Гейдар ДЖЕМАЛЬ. С точки зрения Ислама безразлично, с чем этот праздник совмещается, потому что Новый год является праздником фиктивным, абсолютно светским. Он празднуется в другую дату, чем так называемое Рождество. Конец декабря – это время солнцестояния, с момента которого начинается рост дня и, как говорится, путь Солнца к его победе. Новый год – это условная точка смены календаря, на протяжении европейской истории постоянно меняющаяся (были периоды, когда Новый год начинался совершенно с других дат, – в зависимости от политических и культурологических установок). Поэтому, на какое число или событие приходится Курбанбайрам – абсолютно все равно. Он выше любых дат и праздников.

Что касается самого Курбан-байрама, то можно сказать, что это единственный на сегодняшний день ритуал, тесно связанный с памятью нашего праотца Ибрагима, который был намерен, повинуясь Всевышнему, принести в жертву своего первенца Исмаила. Своей жертвенной готовностью выполнить приказ Бога он положил начало присутствию монотеизма в условиях глобальной тирании и несправедливости. Возникла точка света, оппозиции. У Ибрагима появилась группа последователей, которые веками через борьбу с Вавилоном, с фараонами, с Византией, Ираном и другими великими мировыми тираниями пробились к той полуторамиллионной Умме, которая является залогом воли людей к свободе и справедливости. Эта Умма есть суть религиозных чаяний и надежд, потому что политические и социальные чаяния людей на самом деле имеют теологическую и религиозную подоплеку, – а вовсе не экономическую и не бытовую, как об этом говорили марксисты. Точка отсчета, которая стоит в основе нашей истории, началась именно тогда. И Курбан-байрам – это соединение события, которое имело место быть 4300 лет назад, и нас сегодняшних, подтверждающих, что мы как партия Аллаха существуем на протяжении этих 4300 лет.

К.З. К моменту празднования Курбан-байрама уже будет закончен хадж – ежегодное паломничество мусульман всего мира в Мекку. С Вашей точки зрения, насколько важен опыт паломничества в жизни мусульманина? 

Г.Д. Несомненно, паломничество является уникальным инструментом политического единства мусульман, единобожников. Совершая это путешествие, они соединяют всю землю в одной точке силы, прокладывают радиальные пути со своих родных мест к центру мировой оси, – единственному уникальному месту, которое связывает современную историю с праотцом Ибрагимом и его сыном Исмаилом. Каждый мусульманин обязан хотя бы один раз в жизни совершить хадж. Если же мусульманину не удалось совершить паломничество в Мекку, то это очень прискорбно, однако этот факт не выводит его за пределы Ислама.

К.З. Сегодня в СМИ все чаще в отношении Ислама на Северном Кавказе употребляется понятие «религиозный экстремизм». Как бы Вы опередили этот термин? 

Г.Д. Экстремизм – это крайность. То есть для кого-то крайностью является поехать в какие-то места вроде Афганистана, для кого-то – высказать своему начальнику все, что он о нем думает, с риском остаться без работы. А религия ставит такие вопросы, как смысл существования человека, смысл каждой секунды, которую он проживает. Пыль мы на ветру или имеем какое-то предназначение. И Коран отвечает, что все, что сотворено, включая человека, сотворено не просто так. Таким образом, наше существование имеет смысл.

Если говорить строго, то экстремизм – это термин, взятый противниками Ислама или противниками использования религии как теологической базы социального сопротивления, который принят на вооружение политтехнологами действующих режимов с целью дискредитировать своих оппонентов. Иными словами, те, кто шельмуют своих оппонентов словом «экстремизм», обращаются к врожденному у обычного человека чувству страха перед неопределенностью и риском. В то время как Ислам, будучи чистой и верной своему источнику традицией, исходит именно из приоритетов духовного над вещественным, дальней жизни над настоящим. Мерилом всего является установление дальней жизни и стремление соответствовать тем задачам, который Всевышний ставит перед нами. А это уже есть разрыв со стабильностью, рациональностью. Поэтому фундаментальным принципом Ислама является полагание на Аллаха, которое является неизменным оружием мусульманина в критических ситуациях. Это есть совершенно органическое и естественное явление для внутреннего мира мусульманина, но при этом такое состояние можно назвать экстремизмом.

К.З. Как проявляется религиозный экстремизм в действии? 

Г.Д. Религиозный экстремизм проявляется в строгом следовании заповедям Ислама. Это отстаивание чести, достоинства и неприкосновенности жилища, семьи и религиозных убеждений. Предполагается, что мусульманин является политически автономным и суверенным. Более того, он обязан подчиняться выходцам из его собственной исламской общины, а не чуждым элементам. Коран нам говорит: «Подчиняйтесь Аллаху, его посланникам и тем, кто наилучшим образом достоин власти». То есть, строго говоря, подчиняться лишь своим.

К.З. Чем религиозный экстремизм отличается от радикализма? 

Г.Д. Мне кажется, что радикализм – это продуманная стратегия, в контексте которой присутствует сложная политико-дипломатическая игра с дальним прицелом. В то время как экстремизм предполагает непосредственную психологическую реакцию, бурный протест против явной несправедливости. Эта реакция вспыхивает внезапно и часто оказывается трагической для пафосных молодых пассионариев, которые непосредственно реагируют на происходящее без продуманной стратегии. Если обращаться к опыту русской революции, то большевики, отказавшиеся в 1907 году от индивидуального террора, чтобы потом захватить власть в условиях народного кризиса, – это радикалы. В то время как народовольцы, которые открыто шли убивать каждого чиновника, отдавшего несправедливый приказ, – это экстремисты.

К.З. Кого на Северном Кавказе можно считать радикалом, а кого экстремистом? 

Г.Д. Я бы сказал, что Зелимхан Яндарбиев воплощал собой тип радикала, который пытался составлять долгосрочные стратегически продуманные планы, в то время как значительное число полевых командиров склонялись скорей к экстремизму и не были способны продумывать свои планы. Поэтому Яндарбиев не пользовался особой любовью и считался интеллектуалом в негативном смысле этого слова.

К.З. Любая религия, которая отвечает на вопросы предназначения человека, – экстремистская? 

Г.Д. Нет, не любая. Религия – это неудачное слово. Слово «дин» (арабское – «религия») означает совсем не то, что религия в европейских языках. Латинское слово «религия» есть связь (от лат. «religare» – быть соединенным с чем-то; воссоединять, в смысле «восстановления» разорванной связи). Это некая связь либо общины между собой, либо людей и неба. Как построение моста между видимым и невидимым миром. Корень слова «дин» имеет иранское происхождение. Оно вошло в арабский язык задолго до появления ислама. Слово «дин» – значит фундаментальное установление закона, который охватывает все стороны жизни мусульманина. Это установленный волей Всевышнего закон, который касается мира, войны, брака, развода, наследства. Все это служение и поклонение Господу. «Дин» – это духовная конституция общества.

Тарикат («путь») гораздо ближе к слову религия в западном смысле, потому что тарикат означает еще и связь с устазом («учителем») – это определенная связь людей между собой. То есть религия означает взаимосвязи на платформе определенных установок. То, что говорят пророки, – не содержится в опыте обычных людей. Все, что написано в Коране, каждый айат Корана, противоречит человеческим ожиданиям. Я могу доказать, что в Коране нет ни одной фразы, которую человек мог бы извлечь из своего предрасположения. Почему Коран произвел такое впечатление на сахабов (сподвижники пророка Мухаммеда)? Потому все, что говорили лжепророки, не содержало в себе разрыва с человеческими ожиданиями и с человеческой логикой. Все, что они говорили, не распространилось и умерло. Потому что эти пророки были просто людьми, и они пытались вычислять, что нужно человеку сегодня, что прозвучит как мудрость. Ислам – это заноза, которая вонзилась в человеческую ткань, и вызывает постоянную боль. Ислам учит, что нужно повиноваться Всевышнему. Человек же хочет света и добра, поэтому он и говорит, что религия несет в себе добро.

К.З. А Коран разве не позиционирует добро? 

Г.Д. Нет. Мусульманин должен быть нежен со своими, но суров и жесток к неверным.

К.З. Коран же говорит, что мусульманин может только защищаться, но не должен нападать первым? 

Г.Д. Дело в том, что Всевышний ниспослал этот айат, прекрасно зная – не может быть такого, что человечество не пойдет на носителей Ислама войной. Аллах говорит в Коране, что «Мы сотворили человека из капли, а вот враждебен определенно». Смысл человеческого существования в том, что в этой общей враждебности, в этом глиняном существе, которое является лживым, инертным, незнающим, тем не менее, есть частица духа Аллаха.

К.З. Но почему это существо – «незнающее и лживое»?

Г.Д. Человек является носителем частицы, которая бесконечно мала.

О существовании этой частицы он не знает. И когда приходят пророки, они обращаются именно к этой частице. А к чему бы они обращались, если перед ними была бы глиняная кукла? И эта частица, как обратная сторона зеркала, благодаря которой зеркало отражает все, кроме своей обратной стороны. И при обращении пророков эта частица просыпается и ей нужно взять под контроль глину. Это серьезное испытание. Люди, один за другим, проваливают его. Поэтому Аллах говорит в Коране: «А сколько мы погубили до них поколений, которые были прекраснее и по устройству и по виду!» И в другом месте: «Если вы сойдете с моего пути, я заменю вас другим народом лучше, чем вы».

К.З. На сегодняшний день существуют различные трактовки Корана. Возможна ли полная доминация одной из них? К чему это может привести? 

Г.Д. Я считаю, что каждый из 72-х путей, которые есть сегодня в Исламе, имеет зерно истины и много отклонений. Всевышний утверждал, что его Умма (исламская община) разойдется на 72 пути, но только 73-ий путь будет верным, на котором все объединятся. За 1426 (по лунному календарю) лет своего существования Ислам занимался формированием глобализма. С тех пор он успел разойтись от Испании до Индонезии, существует он и в западном обществе. Надо помнить, что Ислам утверждает добро не таким, каким его представляют люди. Они исходят из органического представления о добре как о собственном выживании. Прежде всего, они хотят жить, второе – они хотят плодиться и размножаться, хотят, чтобы их дети жили лучше, чем они. И они хотят материального комфорта. Но мы не живем в мире, где все благополучно, где все, как коты Леопольды должны дружить друг с другом. Мы живем в мире, где есть жесткий верх – олигархи, хозяева мира, клубы господ, которые проектируют историю, формируют проекты и перспективы. И есть человечество, которое они топчут, с которого они взимают дань в виде нашей энергии, нашей крови, нашего времени. Все это перекачивается в колоссальный ресурс, которым располагают хозяева мира. В этих условиях религиозный экстремизм – то учение, то состояние духа, которое объединяет простых людей на основе сопротивления власти.

К.З. Возможно ли, по-Вашему, в современном мире построить исламское государство, основанное на чистых ценностях: шариате, возврату к учению пророка Мухаммада, социальной справедливости? 

Г.Д. В реалиях современности наша задача – это борьба против государств куфра («неверных» государств), а не построение исламского государства, которое по определению невозможно. Почему? Потому, что государство – это языческое понятие. Наш пророк Мухаммад пришел не для того, чтобы построить государство, а для того, чтобы создать Умму. Умма означает «община». Она делится на различные джамааты, которые связаны на уровне непосредственного контакта людей друг с другом. Вместе они составляют Умму Пророка. Это не есть государство, это объединение свободных людей, которые вступают в отношения друг с другом по установлениям шариата, дающего возможность защищать себя, находить место для существования и оставаться субъектом истории. Им противодействуют хищники различного калибра: в прошлом это были Византия и Иран, сегодня США, Израиль и другие хищники, которые организованы как некое государство древности, по той же модели. Иерархическое, опирающиеся на аппарат, на бюрократов, на систему насилия и угнетения. Исламское государство невозможно в принципе, потому что если оно становится государством, как Халифат, то оно уже отходит от шариата и начинает совершать несправедливости, за что Всевышний тут же его наказывает. Задача мусульман – это жить в форме общины, в которой достаточно материальных и интеллектуальных ресурсов, чтобы дать отпор любому, в том числе и государству-хищнику. Как прекрасно показал пример «Хизбуллы», которая является именно общиной и которая в непосредственном бою повергла израильское государство. (Речь идет о военных действиях в июле-августе 2006 г., когда, в ответ на диверсионную акцию шиитского движения «Хезбалла» 12 июля 2006 г., в результате которой погибли восемь, были ранены двенадцать и похищены двое израильских резервистов, армия обороны Израиля вторглась в южные районы Ливана и 34 дня вела бои с отрядами «Хезбаллы». Бомбардировки населенных пунктов Ливана, артиллерийские удары и непосредственные боевые действия израильской армии против партизан «Хезбаллы» не привели к разгрому военной инфраструктуры движения и 14 августа 2006 г. вступило в действие соглашение о прекращении огня, предложенное Советом Безопасности ООН. Похищенные израильские солдаты так и остались в плену, а движение «Хезбалла» заявило о «стратегической и исторической» победе над Израилем (прим. "Кавказского узла")

К.З. Не секрет, что Ислам – самая младшая из т. н. авраамических религий (или религий Писания). 1420 лет, – конечно, большой срок, но христианство существует 2000 лет, а иудаизм по меньшей мере 3800 лет. Как будут строиться отношения радикального Ислама с другими мировыми религиями (включая буддизм, имеющий 2500-летнюю историю)?

Г.Д. Эти отношения определены в Коране, который говорит, что иудеи и христиане должны признать политический приоритет Ислама и положиться на его защиту и протекцию. Если они бросают вызов политическому авторитету и политическому господству Ислама, то с ними надо бороться до тех пор, пока они не признают верховенство Ислама в политических вопросах. После того, как они признают, им надо оказывать покровительство и защищать их общины, поддерживать жизнь по законам внутреннего самоуправления. Что касается буддистов, то они, несомненно, язычники, и как таковые не могут быть партнерами в каком-то диалоге или отношениях. То есть буддизм является фундаментальным противником Ислама, а буддийская психология и ценности были взяты на вооружение правящим классом, мировой верхушкой, которая поддерживает тибетского лидера Далай-ламу. Это та система, в которой присутствует не только заблудший элемент среднего класса Запада, но и активно участвуют представители правящей элиты, в том числе и аристократических элементов Европы.

К.З. Расскажите поподробнее о так называемых мучениках за веру. Что это за люди и как приходят к такому выбору своего пути? Они религиозные экстремисты? 

Г.Д. Мученик за веру – это каждый, кого убили на пути Аллаха, каждый, кто свидетельствовал своей смертью избрание Единобожия и твердую решимость стоять на этом пути до конца. Тот, кто был убит за то, что он мусульманин, уже является мучеником за веру. Если на мусульманина напали и убили по причине его принадлежности к Исламу, то он считается мучеником за веру.

К.З. Не происходит ли некой подмены понятий, когда чеченских боевиков называют шахидами, то есть мучениками за веру?

Г.Д. Если они умирают за веру, то они – шахиды. Для Всевышнего важно внутреннее намерение. В Коране сказано: «Аллах знает, что в ваших сердцах». Мы не можем судить о внутренней подоплеке, допустим, Шамиля Басаева, потому что она известна одному Господу. А мы теперь уже не можем его спросить и проверить чистоту его намерений, поскольку это не в наших силах. Но в Судный день все будет открыто и каждый получит именно по своим намерениям, а не действиям. Потому что результаты действия не зависят от человека, а намерения – зависят.

К.З. Каким должен быть путь истинного мусульманина? 

Г.Д. В идеале это должен быть путь утверждения Ислама, путь утверждения власти Всевышнего. Мусульманин должен жить в рамках утверждения приоритета Ислама над всеми другими человеческими проявлениями. Это должен быть путь нежности, любви и снисхождения к своим братьям и суровости к тем, кто противостоит Исламу. И, в конце концов, это должен быть путь человека, выбирающего героическую смерть на пути Аллаха.

К.З. Кого тогда можно называть религиозными фанатиками?

Г.Д. Это те, кто принимает за религию периферийные, формальные моменты, приобретающие в мозгу фанатиков характер установлений, от которых зависит их жизнь. Например, те, кто требует укорачивать брюки, полагая, что люди, ходящие в не укороченных брюках и без бороды ровно в две ширины ладони, обречены на осуждение Аллаха. Короче говоря, религиозными фанатиками можно назвать тех, кто сознательно или бессознательно превращают религию в набор бессмысленных табуированных жестов, запретов и сигналов. Они рассуждают так, что если ты надеваешь обувь с правой ноги, а снимаешь с левой – то это поведение правильного мусульманина. Иными словами, это, вольно или невольно, превращение религии в насмешку. Религия – это фундаментальная вещь, которая освобождает человека, а не закрепощает. А фанатики, используя формальные культовые догмы, превращают религию в нечто периферийное и подобное детской игре с системой запретов.

Религиозный фанатизм, который характеризуется активизацией периферийных табуированных элементов, как правило, кончается тем, что превращается в провокационную агентуру врагов Ислама.

К.З.  Согласны ли Вы с тем, что Ислам исполняет сегодня инструментальную функцию, он политизирован?

Г.Д. Ислам с самого начала и есть политика. И до пророка Мухаммада Ислам тоже был политикой. Первым шагом в качестве посланника Аллаха нашего праотца Ибрагима был уход из Ура с развитием идолопоклонения и последующий конфликт с Нимродом, царем Вавилона, который считал себя воплощением живого бога на земле. Муса был в непосредственном конфликте с фараоном, Иса был в конфликте с кесарем и Иродом, а пророк Мухаммад с первого своего шага был в конфликте с аристократией Мекки, а на последнем этапе его врагами были две сверхдержавы – Византия и Иран. Но царь Ираклий поступил мудро, сказав, что он признает Пророка, но не может отступиться от уже сложившийся ситуации в Византии, как в православном государстве. То есть он, будучи ограниченным церковью, народом, армией, все же знает, что истинный Пророк – это Мухаммад. За такой ответ Пророк пообещал Ираклию, что существование Византии продлевается еще на семьсот двадцать лет. И действительно, это государство было повержено турками-мусульманами лишь в середине XIV века, через семьсот двадцать лет. (В 1354 году османы захватил Галлиполи и вступили в Европу. Взятие Константинополя – только эпизод длительного процесса, шедшего до конца XVII века.) Что касается языческого Ирана, то пророк Мухаммад сказал, что он будет повержен и обращен в Ислам. И действительно, битва между персами и арабами произошла через семь лет после смерти Пророка, что привело к разрушению иранской государственности и превращению этой территории в часть исламского Халифата.

К.З.  Исходя из политизированности Ислама, можно говорить об использовании его в интересах власти, особенно в наше время? 

Г.Д. Несомненно, так называемая власть пытается использовать Ислам как инструмент и это всегда очень плохо кончается для власти, потому что Ислам изначально – антивластная доктрина. Ислам – это самоуправление Уммы через лучших ее представителей. Согласно аяту Корана: «Мы поставили во всех селениях правителей преступниками…» Поэтому, когда такие преступники пытаются использовать Ислам в качестве инструмента, им в буквальном смысле сносят башку. Это очень опасная игра, потому что Ислам – это инструмент Аллаха и ничей больше.

К.З. Популяризацию Ислама Рамзаном Кадыровым среди молодежи в Чечне можно рассматривать как инструментальное использование им Ислама в личных интересах? 

Г.Д. Если он популяризирует Ислам, то, в конечном счете, вся эта молодежь спросит с него самого за все, в чем он отступил от Ислама.

К.З.  Насколько исламизирована сегодня молодежь на Кавказе? Что заставляет ее радикализироваться?

Г.Д. Я думаю, несоответствие на практическом, ежедневном уровне между реальностью и их инстинктивными чувствами, – тем, как должно быть, – заставляет их радикализироваться. Они чувствуют, что Кавказ – это центр мира, но видят, что Кавказ на самом деле – это забытая Богом архаичная периферия, поверженная в гражданскую войну, кровь, милицейский беспредел, плохое образование, безысходность. И это побуждает их требовать модернизации жизни и доведения условий до того идеала, который они несут в своем видении Ислама. И когда они это требуют, то воспринимаются местными коррумпированными кланами, криминальными группировками как радикалы, которые опасны. А значит, их нужно убивать, сажать в тюрьмы и подвергать пыткам.

Молодежь на Кавказе сегодня исламизирована в зависимости от региона. Например, в Дагестане исламизация выше 50%, в КабардиноБалкарской Республике – ниже 50%. Насколько конкретно, трудно сказать. Дело в том, что самое главное – это ядро. Если существует ядро – за ним пойдут и все остальные. Ядро же – это те, кто не смиряется со своим жалким положением и кто интеллектуально или физически противостоит бесправию и беспределу со стороны властей.

К.З.  Что для Вас лично значит Северный Кавказ? И какую роль этот регион играет в географическом и политическом пространстве Исламского мира? 

Г.Д. Дело в том, что для меня Кавказ является не просто местом на земле. Есть такие цивилизационные зоны, которые связаны с конкретной географической территорией, с ее спецификой, атмосферой и т. д. Но люди, которые на ней живут, представляют собой как бы некое дополнение к этой земле, то есть если они куда-нибудь переселятся, то они не возьмут с собой эту землю. Земля отдельно, люди – отдельно. В пример могу привести Памир. Для меня это уникальное место и духовная родина. Таджики, которые там живут, уезжая из Памира, не берут его с собой, в лучшем случае он остается как память. В то время как Кавказ – это обратный феномен. Кавказ существует в первую очередь как человеческий тип и уж потом как горы, ледники, земля и т. д. Географический Кавказ есть сцена для главных действующих лиц – кавказцев. Если таджик уедет с Памира, он будет никем или членом какой-нибудь диаспоры. Где бы ни находился кавказец, будь то Кемерово, Москва, Петербург, вокруг него всюду будет Кавказ.

Кавказ – это определенный цивилизационный центр, он имеет собственное бытие. Кавказ есть кузница удивительного, уникального человеческого типа, который сегодня является, может быть, надеждой и спасением человечества и которого в мире почти не осталось, – эти люди на вес золота. Для меня настоящий кавказец – это олицетворение мужчины, потому что европеец после 1945 года сломлен поражением в войне против Советского Союза и Америки (в современном немце, например, мужских гормонов в четыре раза меньше, чем в его деде до 1945 года). А Кавказ несет в себе архетип Прометея, который на самом деле является страдающим титаном, постоянно платящим за свой героизм вечной мукой. Этот мужской тип фундаментально неистребим и является живым мотором большой истории. Поэтому Кавказ – это некая мужская тайна мира.

Мужской тип на Северном Кавказе, конечно, доминирует, он более заметен. Настоящий кавказец идеологически должен быть мусульманином. Для него Кавказ должен быть особым местом, где мужчины живут по рыцарским законам. Настоящий кавказец предпочитает смерть позору, защищает слабых. А личные слабости: трусость, лень, стремление к удовольствиям, комфорту, богатствам – не знакомы истинному кавказцу. И он никогда не бывает равнодушен к ситуациям, в которых происходит попрание справедливости. То есть, это своеобразный рыцарский клан. Конечно, среди кавказцев есть отклонения. Но, по-моему, идеальный кавказец пока еще ищет себя. Идеальные кавказцы были и в XVIII веке, но тогда еще не окреп фактор Ислама. Кавказцы тогда тоже были в поисках, они только оформлялись в идеологическом плане.

К.З. Вы сказали, что они и сейчас в поиске… 

Г.Д. Да, но поиски лучше, чем их отсутствие.

К.З. Эти поиски могут привести к новым конфликтам?

Г.Д. Кавказцы не боятся войн, так как следуют айату Корана, который говорит: «И может быть, вы ненавидите что-нибудь, а оно для вас благо, и может быть, вы любите что-нибудь, а оно для вас зло…» Здесь речь идет о войне. Кавказцы знают, что война – это трагедия, но они считают, что ее стоит принимать. И то, что кавказцы сейчас в поиске, говорит о перспективе, потому что Кавказ имеет потенциал для будущего и там должна быть собственная идеология и ментальность. Это вовсе не значит, что Кавказ перестает быть частью исламской цивилизации. Кавказ – это заповедник воинского ядра. Я не говорю о Халифате. Истинный Халифат может создать только Махди – тот, кого Всевышний пошлет в конце для того, чтобы он возглавил армию оставшихся верными Аллаху в эсхатологической войне, когда раздирающие человечество противоречия выйдут наружу. (В исламской традиции говорится, что в этой войне верные победят под руководством Махди и Вселенная наполнится справедливостью так же, как до него она была наполненная горечью и болью).

Причем под Кавказом я подразумеваю большой Кавказ. Для меня не может быть Северного и Южного Кавказа. Я вижу этот регион как большую, объединенную, независимую конфедерацию. На этой объединенной территории найдется место для всех, то есть и для казаков, православных грузин, калмыков.

К.З. Как, по-Вашему, будут строиться отношения радикального Ислама с другими религиями? Возможен ли так называемый конфликт цивилизаций? Что такое исламская угроза? 

Г.Д. Исламская угроза действительно есть. Она существует для сильных мира сего: для олигархов, знати, финансовых спекулянтов, всего того класса, который стоит за транснациональными корпорациями и высасывает ресурсы и соки из тела народа. Для них исламская угроза реальна, потому что Ислам на протяжении всей своей истории противостоял тиранам.

А если говорить о мире на Кавказе, то единственная форма общения верхов и низов – это гражданская война и она будет длиться столько, сколько нужно. Причем тут дело даже не в мусульманах, потому что и в некоторых других немусульманских странах ее ведут и вели. Но мусульмане являются передовым отрядом мирового сопротивления, которое неизбежно должно встать на исламскую платформу.

Что касается конфликта, то, на мой взгляд, цивилизация является только прикрытием для властьимущих. Есть конфликт властьимущих и тех, кого выдавливают из жизни, превращая в пыль на ветру. Мусульмане владеют верой, доктриной, принципами и системой, которая позволяет им противостоять угнетению гораздо лучше, чем каким-нибудь колумбийским партизанам. Все движения сопротивления являются благородными и приемлемыми, но у них вне Ислама нет перспективы. Ислам есть та единая система, которая объединяет абсолютно все требования справедливости в общий лазерный пучок, который может прожечь стену безвыходности и тупиковости для человечества.

К.З.  То есть конечная цель мусульманства – полная исламизация всего общества? 

Г.Д. Нет. Во-первых, даже в Коране сказано, что все никогда не уверуют. Во-вторых, главное, чтобы лишь победители были мусульманами. Они должны курировать ход событий и определять, что является справедливым, а что нет. Ислам требует полной доминации своих адептов. При этом в Исламе нет принуждения, то есть если мусульмане являются верхушкой данного общества, то это не значит, что людей с улицы мы должны обязательно принуждать стать мусульманами. Они могут не принимать Ислам и оставаться просто людьми с улицы, не определяющими лицо современности. Они могут жить своей частной жизнью обывателей. А вот лидеры должны быть именно мусульманами.

К.З.  Ваше отношение к принципу самоопределения народов, закрепленному в основополагающих документах ООН. Считаете ли Вы, что такие территории как Абхазия, Нагорный Карабах, Южная Осетия и, наконец, Чечня имеют право на выход из состава метрополий? 

Г.Д. Я не считаю, что понятие «нация» является универсальным и одинаково применимым ко всем регионам мира. Прежде всего, мы должны разобраться в том, что такое – нация. Это слово часто используется для того, чтобы описать этническую группу, которая находится на уровне родоплеменной общности, а также используется для описания политического этнического сообщества, которое на самом деле связано друг с другом только символикой, идеей общей истории. Под словом «нация» имеется в виду достаточно узкая категория, которая возникла только XVIII–XIX веке. Это политическая общность людей, которая имеет очень мало общего на кровном и генетическом уровнях, – это общность исключительно интеллектуального культурного плана. Если мы говорим о самоопределении нации, то мы не должны позволять, чтобы этническая борьба определенных групп разрушала цели и задачи, например, такой цивилизации, как исламская. Очень часто для того, чтобы подорвать исламскую целостность, используют такой фактор, как борьба наций за самоопределение.

Нужно отличать самоопределение народов, которые являются реально народами и действительно имеют такую волю. В данном случае Чечня является, безусловно, землей народа, который имеет волю, имеет историю и который самостоятельно принимает решения, в частности по поводу выхода из состава России. Эта установка является исторической для Чечни на протяжении нескольких столетий. Что касается Нагорного Карабаха, то здесь очевидны происки и вмешательство другого государства, причем даже по отношению к населению, которое не является собственно армянским. Армяне появились там после того, как Грибоедов начал ввозить в этот регион армян Ирана и Турции, чтобы вбить армянский клин между мусульманами Азербайджана и мусульманами Ирана.

Что касается Абхазии, то это более сложный вопрос, потому что, несомненно, абхазско-грузинский конфликт уходит своими корнями в советскую историю. Но и здесь это не чистый пример борьбы народа за свое самоопределение. Здесь мы видим игру московских политических сил, которые сделали ставку на расчленение Грузии, на ее раскол, для того чтобы наказать страну, которая представлялась наиболее вредоносной и упрямой с точки зрения московских амбиций и московских интересов. То есть в данном случае имела место политическая игра Москвы, которая разыграла абхазский конфликт. То, что это именно так, подтверждается позднейшим грубым империалистическим диктатом в вопросе выбора абхазского президента, когда пророссийские настроения абхазов были подвергнуты испытанию и фактически были сведены на нет в результате того, что перед абхазами был поставлен ультиматум: выбирать не того, кого они хотели, а того, кого им навязывает Москва.(Тем не менее Р. Хаджинба, которого поддерживали российские власти, проиграл выборы С. Багапшу (прим. «Кавказского узла»). И сегодня Абхазия, – а я это знаю из первых рук, поскольку поддерживаю отношения с абхазскими деятелями, – неоднозначно относится к роли России в абхазско-грузинском конфликте и тяжело переживает, что на самом деле она оказались заложником колониальной империалистической игры Кремля.

сайт "Кавказский узел", 29.12.2006 г. Беседовали Александра Кондрашева и Лилия Пайзулаева

Сознание бьет класс (интервью)

По мнению председателя Исламского комитета Гейдара Джемаля религиозные устремления народа противоречат интересам правящего класса. Открытое письмо десяти академиков РАН Владимиру Путину о месте религии в жизни общества вызвало широкий общественный резонанс. В обсуждении этой темы участвуют политики, ученные и духовенство. Своим мнением по этой проблеме поделился с «РГ» председатель НПО Исламский комитет Гейдар Джемаль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Террористическая организация, запрещенная в России

Вернуться