Нора Дутт
Дигридское золото

Пролог

Усме́р – маг, способный разрушать материю, используя выражение собственной силы, которую называют «порывом».

Иве́ны – изолированная загадочная народность долгожителей. Они хранят свою культуру в секрете, а к другим народам могут относиться по-разному. В стране Дигри́да-Са́ха они главная внешняя угроза, которая берется из ниоткуда в Мёртвой степи.

Создатель – маг, способный управлять материей, смешивая её со своей силой. Все ивены предпочитают создательскую магию.

Будущему королю безумно нравилась идея вырастить новых магов. Таких, чтобы были безоговорочно верны ему, и чтобы не так влиятельны, как создатели, но всё равно могли бы любого из налётчиков растерзать, словно цепные псы. Тогда ни один ивен из Мёртвой степи не сможет угрожать стране.

Принц Миганасха́т ещё раз осмотрел гостью. Меньше пяти минут назад она сразилась с придворным создателем и доказала свои навыки. Но она даже не выглядела как маг: одета слишком просто, жилистая, а вместо величия в её чёрных глазах что-то тяжёлое и цепкое. Ей было немногим больше двадцати, но из-за комплекции она выглядела на пару лет моложе.

Хронисты утверждали, что покойный господин Сфе́та неплохо правил землёй, и его репутация не вызывала вопросов. Миганасхат был готов выдать его дочери в долг часть запрошенной суммы, чтобы она создала свой Усмерский корпус и обучила для него желанных магов. На его взгляд, риск был более чем оправдан.

Королевский секретарь Мануи́ль пытался донести до принца, что молодая девушка наверняка не справится с политикой и экономикой и по незнанию запутается в интригах. Но будущий правитель уже полностью проникся идеей, что ручные усмеры оставят его имя в веках как реформатора и победителя ивенов, и поручил ему ненавязчиво помогать девушке и отчитываться о её успехах. Мануиль не считал себя ни нянькой, ни управленцем и задание принял, скрежеща зубами.

«Он вообще понимает, какие дела мне следует поручать? – возмущался Мануиль про себя. – Или думает, что гады из его свиты просто так от меня разбегаются и прячут все свои грешки?»

К тому же, у него были свои цели, которые требовали не меньше сил и времени, чем прихоти правителя.

Услышав, что ее предложение принято, усмерка кивнула и с облегчением прикрыла глаза. Ей не верилось, что в Дигриде-Саха, где неизвестно сколько держали власть создатели, а к усмерам относились заметно холоднее, она смогла получить поддержку. Всё остальное – возвращение в опустевший дом, откуда её выслали около десяти лет назад, поиск учеников и управление землёй – казалось уже не таким сложным.

Глава 1. Земельный господин

Весна 674 года. Полтора месяца спустя после назначения Ра́дис Сфета основательницей Усмерского корпуса.

Новость о нападении на город разлетелась настолько быстро, что приобрела пугающий масштаб. От него до поместья Сфета меньше получаса пешком по дороге. Однако не успели немногочисленные работники дома собрать вещи и сбежать, как пришла другая весточка – через четыре часа после начала осады наёмники бежали. Но слуги не знали, чего ждать от своей госпожи, когда та вернётся из Сен-Сфета, и им было страшно.

Новую хозяйку звали Ра́дис. Она не так давно приехала в поместье. Служанка Бавва была одной из немногих, кто был уверен в порядочности новой госпожи Сфета. Девушка не показала обычных для представителей её рода черт: гневливости и поспешности. Ещё одиннадцать лет назад, когда она переехала жить к отцу Ифа́тхе, в ней не было какой-то особенной злобы, а только присущая любому ребёнку непоседливость. Лишь иногда, когда родители вынуждали её проявлять покладистость, в опущенных глазах девочки загорался какой-то огонёк, то ли от обиды, то ли от стыда. Только один раз Радис выказала недовольство, и было это в момент очень важный и болезненный для неё – то был день, когда её, тринадцатилетнюю девчонку, отослали прочь.

Как только Радис в первый раз вошла в дом и заговорила, Бавве стало понятно, что девушка совсем не похожа на отца. Она не переняла его манеру командовать, не упрекала по любому поводу и не возвышала себя над окружающими. Также она не унаследовала от матери тягу к скандалам и мелким интригам. Говорила Радис по-простому, порой даже проще, чем слуги. Портило впечатление только то, что девушка была усмеркой, хотя и использовала свои силы лишь в домашних делах.

Когда Радис узнала о нападении на Сен-Сфета, то побежала туда. Бавва не сомневалась, что она вступит в бой. Если бы Радис не была магом, то взяла бы первую попавшуюся палку, чтобы ей выбивать захватчиков. Служанке нравилась подобная решительность, но возможно, что после боя госпожа проявит тёмные стороны характера. Момент её возвращения станет моментом истины.

Бавва ждала её. Она сидела на подоконнике, смотрела на неухоженную клумбу перед входом в поместье, ржавые кованые ворота и дорогу за ними. Ничего не менялось. Только облака иногда закрывали солнце. Бавва задумалась и не заметила, как госпожа Сфета уже прошла через ворота.

Девушка спустилась и помогла открыть дверь – почему-то это оказалось для Радис непросто. Бавва заметила, что на ней была не её одежда: рубаха не по размеру, чересчур длинная юбка и старые лапти. Ко всему прочему руки, лицо и шея усмерки были грязными, словно она упала в печную трубу, а потом старательно умылась без зеркала. Обо всём этом служанка решила не спрашивать.

– Госпожа? Как вы?

Радис посмотрела на неё затуманенным взглядом, облизнула сухие губы и помотала головой:

– Меня надо будет укрыть, и ещё принесите много воды, – задумавшись на мгновение, прошептала госпожа Сфета.

Она положила руку на перила и начала подниматься на второй этаж.

– Это само пройдёт. Надо просто… – сказала она, тяжело вздохнув, и прикрыла глаза, – просто подождать.

Бавва кивнула. Других указаний не последовало. Радис поставила ногу на ступеньку, схватилась за перила обеими руками и начала оседать.

***

Я не знала, сколько времени прошло с того момента, как я добралась до поместья и как долго проспала. Возможно, было уже утро следующего дня.

Казалось, что половина моего тела онемела. Я начала ворочаться, стараясь устроиться поудобнее и снова заснуть. Мне стало жарко. На лбу выступила испарина, к ней прилипли волосы. Откинула покрывало: сил терпеть духоту больше не было. Кожа, изнеженная теплом, покрылась мурашками, словно вокруг была не моя комната, а суровая зимняя стужа.

Чтобы хоть как-то избавиться от нарастающей сухости во рту, я выпила воды. Глиняная кружка со сколотым краем и стеклянный графин стояли рядом, на тумбочке, под солнечными лучами, причудливо выпадающими из кружева занавесок. Графин был почти пуст: едва хватит ещё на одну кружку. Наверное, я сама его опустошила, но забыла, что просыпалась.

«Если никто не придёт и не наполнит его, придётся как-то иначе справляться с жаждой», – подумала я.

Моё отвратительное состояние называется «усмерской болезнью». Как у некоторых раскалывается голова перед непогодой, так и мне нездоровится после затянувшегося боя. Надеялась, что скоро мне станет легче, но сейчас отчаянно нуждалась в воде. Окажись я в таком состоянии посреди болота, то без брезгливости опустила бы голову по самые уши в ближайшую лужу и напилась до такой степени, что в животе не осталось бы места. О том, чем чревато пить грязную воду, задумалась бы намного позже.

Каждые полчаса или чуть чаще у меня начинали невыносимо болеть пальцы, запястья и локти. Боль была настолько сильная, что я не могла ни о чём думать. Она играла со мной. Приходила. Наносила удар. И медленно отступала, чтобы потом вернуться в неожиданный момент.

Да-а, можно сказать, что она умела нападать из засады. Иногда я наивно откидывала покрывало, в надежде, что миновал последний укол. Но боль, как дикая кошка, впивалась в предплечья с такой силой, словно мстила за то, что посмела недооценить её коварство. Тогда я непослушными руками натягивала покрывало обратно на голову.

Тепло баюкало боль, и, казалось, мои ноющие конечности поглощали его, как земля после засухи с благодарностью впитывает капли первого дождя сезона. Тогда укусы боли напоминали слегка саднящую рану.

После приступа я предпочитала сидеть под покрывалами так долго, сколько могла. Лучше пропотеть, как в бане, и дуреть от духоты. Вот и сейчас только через десять минут после последнего «укуса» я отважилась вылезти из-под укрытия. Радовало только то, что во сне приступов не происходит.

Пока лежала, мне казалось, что я бодра и полна сил. Но на деле уже через минуту неспешной прогулки появлялась отдышка, как у глубокой старухи, и подкашивались ноги. В поместье я рухнула прямо на ступеньки, словно мешок с картошкой. Бавва, моя служанка, едва с ума не сошла. Она настолько перепугалась, что начала скулить и плакать. Трясла меня так сильно, что я клацала зубами. Если бы я её не остановила, то она могла меня до смерти замотать, наверное.

Ещё в Академии¹ мне объясняли, что усмерская болезнь связана с сутью силы, которая, мол, извращена и не предназначена для использования живыми существами. Для кого она в таком случае предназначена, конечно же, не уточняли. Но в полной мере рассказали обо всём остальном.

Любой порыв идёт от основания шеи, безболезненно обвивает её, спускается на ключицы, перетекает на плечи и скатывается до кончиков пальцев, словно лавина, набирая мощь, вес и волю усмера. Остатки магии, как мутный осадок, как губительная плесень или, как грязная ржавчина оседают на коже, мышцах и костях, отравляя их. Они начинают медленно разрушать человеческое тело. Это похоже на невидимые язвочки, которые с каждым часом воспаляются всё больше. Если усмер не использовал слишком много силы, то и не заметит, как тело само себя излечит. А если использовал, то неизбежна усмерская болезнь.

Подобный маршрут порыва в теле человека объясняет, почему для того, чтобы ограничить таких, как я, в магии достаточно просто прижать руки к шее. Сила будет метаться по кругу и наберёт такой вес, что боль приходит сразу же. И она куда сильнее той, от которой можно спрятаться в тепле. Мне рассказывали, что кто-то так погибал от болевого удара или на всю жизнь оставался с жуткими шрамами, словно от раскалённой добела рубахи из железных пластин.

За час, что я провела одна, у меня было всего несколько приступов. Потом пришла Бавва. Как и большинство дигридских² девушек, она была среднего роста, черноглаза и темноволоса. Перед собой она держала большой поднос с кувшином, деревянной ложкой и глубокой чашей, над которой танцевал едва заметный пар. Из кармана на её фартуке выглядывали уголки конвертов.

– Несколько писем пришло, – тихо произнесла она.

Бавва поставила поднос на стол и протянула их мне. Я не стала даже смотреть, от кого они. Меня намного больше интересовало совсем другое – мне не терпелось поесть.

Когда чашка опустела, я решила, что пришло время для менее приятных вещей, и взяла письма. Первое на ощупь было хрупким и ломким, как печенье в Анулейне³. Только вместо присыпки из сахарной пыли были маленькие буковки. Они жались друг к другу на небрежно стёртых линиях разметки и тянулись вверх, отчего казались острыми и на первый взгляд неразборчивыми. Но не было ни одного завитка, что меня безмерно обрадовало.

Тут, в Дигриде-Саха, я возненавидела каллиграфию. С первого дня, как взялась за дела в поместье. Чиновники, архивариусы или городские господа, которым хотелось от меня отвязаться, присылали мне в ответ на просьбы длинные письма с вензелями, петлями и прочими украшениями. Я всегда поражалась, как не лень людям так долго и кропотливо выводить на бумаге многословные ответы, смысл которых сводился к простому отказу.

Из этого наблюдения выросло другое, весьма неоднозначное, но пока не опровергнутое: если нет вензелей, то это важное и содержательное письмо.

«Уважаемая госпожа Радис Сфета,

Вы меня не знаете, но я знакомый вашего координатора и поэтому в курсе событий. Пишу поздравить вас с успехом. Принц взойдёт на трон, и его покровительство больше не позволит вашим соседям посягать на Сен-Сфета.

Я наслышан о ситуации и о ваших поступках. В Дигрида-Саха слишком много сплетен, и я не могу быть уверен в том, что знаю хотя бы малую часть правды. Но уверен в одном – у вас выдающиеся мастерство, и вы заставили войска соперника отступить. Если это так, то представляю вас невероятным и интересным человеком. Надеюсь, в скором времени у нас получится встретиться.

Желаю скорейшего выздоровления.

Ламиру Осхрих».

Тёплые слова незнакомца грели душу. Я надеялась, что при встрече он окажется таким же открытым и приятным собеседником, каким вообразила его, читая послание.

Во втором письме не было и двух строчек. Даже если бы послание не подписали, я знала, кто его составил. Конечно же, приставленный ко мне смотритель, Королевский секретарь.

«Вернул войска в город. Приеду, обсудим новость».

Послание не вызвало у меня никакого отклика или предвкушения. Видимо, я чувствовала себя слишком подавленной. Ведь до этого каждый вопрос, связанный с будущим моих владений, встречала с большим интересом.

Третье письмо я распечатывать не спешила. Мне вообще не хотелось к нему прикасаться – я испытывала отвращение, которое никак не могла побороть. Казалось, прочитать его будет сложнее, чем встать с постели. И даже не потому, что там, скорее всего, будут вензеля.

Это послание от Ихи́ра Хае́лион, моего соседа. В том, что мне пришлось спасать родной город, рискуя жизнью и здоровьем, во многом его вина. Мысли об этом вгоняли в тоску и бессильную злобу.

Письмо отправилось на тумбу с графином.

– Потом прочту, – пояснила я сдержано.

– Конечно.

Ещё раз обратила внимание на графин. А потом мне отчего-то захотелось осмотреться, что я и сделала: старые шкафы, стол в дальней части комнаты, деревянный пол и ковры. Как-то не изучала обстановку раньше – последний месяц голову занимали совсем другие мысли. Я не хотела думать об этом доме, но, видимо, придётся.

Это родовое поместье. Старое, горевшее и восстановленное несколько раз. Никогда не считала его своим домом, и была в нем лишь гостьей. Всё слишком чужое и непонятное, чтобы чувствовать себя в безопасности. Если бы не Бавва, я бы наверняка предпочла жить в Сен-Сфета или даже в Дигриде.

В доме два этажа, просторные тёплые комнаты и длинные коридоры. Но старость пропитала здесь всё – от бледных кружевных занавесок до ковров в коридорах. Её мутный лик выступал в грязи на окнах и в ржавчине на отопительной системе. Её голос звучал в мерзком скрипе лестницы и дверных петель. А запах… Он был повсюду. Эта затхлость, которую способны приглушить только длительные проветривания и уборка, въелась во все предметы. Особенно в мебель. У старости этого места был даже свой вкус: то, что оставалось на языке после глотка воды из домашнего колодца или скудного ужина из одной лишь репы и старых яблок.

– Знаешь, мне бы хотелось здесь прибраться. Как-то всё освежить, – сказала я, словно в пустоту.

Бавва широко улыбнулась:

– Генеральная уборка?

Я кивнула. Девушка быстро собрала пустую посуду и поспешила покинуть комнату. Она так торопилась, что задела плечом дверной косяк и чуть не уронила поднос, но сама этого будто и не заметила.

– Генеральная уборка, – размышляла я. – Лучше и не назвать.

Я откинулась на подушки и стала мечтать о том, как со временем в доме закипит жизнь. Новая, совсем другая. Такая, какой в этих краях ещё не было. Всё изменится до неузнаваемости, и люди будут дивиться тому, как преобразилось старое поместье.

Желаю, чтобы здесь пахло сушёной ромашкой и тёплым металлом. Чтобы ножи никогда не тупились, звонко резали капусту и свежий хлеб. Чтобы в распахнутые окна без сопротивления заходил свежий после дождя воздух, и повсюду стояли толстые восковые свечи, а огонь бежал по фитилям, как ручной зверь. Чтобы книги пахли благородно и таинственно, а не бумажной гнилью. В шкафу не было бы ни одной моли и ни одной старой позабытой одёжки. Чтобы на стенах в потёртых рамах не было бы высокомерных лиц. И чтобы слуги о живых говорили чаще, чем о мёртвых.

Кроме того, длинный коридор со множеством дверей напоминал мне тюрьму города Анулейн, а не родовое поместье. И пока даже мысль о счастье здесь казалась неуместной. Я пообещала себе, что, как только болезнь отступит, распоряжусь, чтобы несколько стен снесли и обустроили парочку гостиных. Но для начала комнаты нужно хотя бы очистить. Кабинет отца не считаю, с ним я разобралась, как только приехала сюда. Перетащила в котельную его коллекцию газет и “семейную реликвию” – тридцать томов невнятного жизнеописания моего прадеда Ибхе. Избавилась от мерзких старых шкафов, покрытых сеточкой царапин на мутном лаке. Но вот остальные помещения оставались нетронутыми. И будь у меня достаточно сил, я бы продолжила заниматься другими комнатами вместе со слугами.

Бавва не меньше меня хотела избавиться от хлама, поэтому взяла руководство над слугами в свои руки. Мужчины и женщины, человек десять, большинство которых я всё ещё не знала по именам, бросали в огонь всё, что нельзя было применить в хозяйстве. Вечером я решила посидеть у этого костра. Закутавшись в шерстяное покрывало, устроилась на поваленном дереве и наблюдала за пиром пламени.

Пока я смотрела, как уничтожаются вещи родителей, то испытывала множество эмоций. Когда старую одежду матери разрывали на половые тряпки, я испытывала неописуемый трепет, словно происходило нечто неправильное, но притягательное. Когда горели простыни, которые Бавва побрезговала приспособить в быту, я морщилась. Сжигание бездарных картин отчего-то вызвало у меня тихий истеричный смешок: я уничтожала историю, заключённую в искусстве. Как какой-то захватчик. Словно пришла сюда не как наследница, а какой-то болван с дубиной, не понимающий ценности ничего, кроме золота. В огонь отправилось ещё много чего.

Через несколько часов силы начали покидать меня. В наступающих сумерках мой взгляд различал только пламя. Даже не заметила, как ко мне пришёл гость. Мануи́ль, как я иногда отваживалась называть секретаря, положил на бревно серый плащ и сел. Он не придержал брюки, и плотная ткань натянулась на острых коленках. Словно неудачно приделанные к кукле детали, из рукавов торчали тощие руки с длинными узловатыми пальцами. И точно так же торчали щиколотки из укороченных по последней моде штанин. Его худоба была вызывающей и притягивала внимание. Секретарь никогда не снимал плотного пиджака, видимо, зная об этой своей особенности и стесняясь её.

Мануиль занимал высокую должность при правителях, но вот только его настоящих имени и лица никто не знал. Детали образа секретаря ускользали из памяти после расставания и вновь появлялись при встрече. И это было странно даже для мест, где иве́ны возникали из ниоткуда в глубине бесплодной земли. Человек, лицо которого невозможно запомнить, внушал суеверный ужас. Я часто замечала за собой, что слежу за его движениями краем глаза, всегда проверяю, заперта ли моя комната, когда он ночует в поместье. Боюсь, сама не знаю чего, и, думаю, Мануиль это чувствует.

– Опять слуг распугали? Что-то они редко ходить стали.

Он смутился, а потом чудесно рассмеялся:

– Я зашёл в поместье и увидел, что они делают. Решил, собрались тебя обворовать.

Да, точно. Прямо в прихожей Бавва устроила что-то вроде сортировочного пункта. Когда я видела её в последний раз, там уже возвышались отдельные кучи старой одежды, занавесок, книг. Думаю, этих куч стало только больше.

Один из слуг, Оисх, подошёл и быстро вывалил в костёр ворох писем и какие-то засохшие грязные тряпки. Он мельком взглянул на меня, словно ожидал новых распоряжений. Я отмахнулась. Слуга тут же ушёл либо за новой партией хлама, либо чтобы подольше не встречаться с Мануилем.

Огонь упал, но не задохнулся. Совсем скоро он вернул прежнюю силу и стал задорно гудеть – письма нравились ему всё больше и больше.

– А там нет ничего важного? Она же не зря их хранила, – сказал мужчина.

– Да нет там ничего. Она просто ничего не выбрасывала, хранила любой хлам. Вот такая госпожа была.

– Но это всё же письма.

– Ну и что?

Его брови поднялись от удивления.

– Расскажешь, что вы не поделили? Про твоего отца я знаю, а вот…

– Госпожа! Бавва говорит, что на сегодня мы заканчиваем! – крикнул кто-то.

Я отмахнулась от расспросов секретаря:

– Не хочу об этом говорить. Если так интересно, то, думаю, Бавва с радостью с тобой посплетничает.

В ответ на такое предложение секретарь поджал губы и стал задумчиво смотреть на огонь.

Мы просидели в тишине, пока не стемнело окончательно. В поместье начали зажигать лампы. От костра остались одни угли. Увидев их яркие переливы во всей красе, я, наконец, вздохнула с облегчением – вот и всё на сегодня.

– Ладно, пора в дом. Помогите встать.

Он подал мне руку и предусмотрительно придержал за локоть. Я не ожидала, что Мануиль согласится – всё же между нами не такие теплые отношения, и секретарь наверняка недоволен тем, что ему приходится заниматься такой мелочью, как я.

Мы зашли в поместье через кухню. Это было большое помещение с множеством кладовок; посередине стоял массивный стол. Бавва с кухаркой неспешно чистили картошку для запоздалого ужина. Печка чуть дымила. Пока я сама грела все баки с водой, её не использовали и решили отложить уход за дымовой трубой.

– Бавва, пусть мужики прочистят дымило, – напомнила я.

Девушка отвлеклась от картошки и посмотрела в мою сторону. Они с Мануилем встретились взглядами. Бавва тут же сжала губы, повернулась обратно и резкими движениями стала выковыривать глазки́.

– Да, конечно. Они уже приготовили щётки.

Мы побрели дальше. За следующей дверью была большая столовая. Тут светильников почти не было.

– Что, поругались?

– Немного. Я был весьма груб, когда… потребовал объяснений.

Я мысленно присвистнула: он действительно скор на резкие слова с маленькими людьми. А Бавва ему, скорее всего, ответила на манер деревенской скандалистки, но на этом всё закончилось. В общем, стукнулись лбами и разбежались по своим делам – он искать меня, а Бавва дальше командовать уборкой.

Тем временем мы поднялись на второй этаж. Он сначала пошёл налево, но я, чуть повиснув на его плече, заставила повернуть в другую сторону, как парусную лодку.

– Не-не-не. В кабинет пошли. Эм-м, пойдёмте.

Ругнулась про себя – опять обратилась к секретарю неуважительно. Перебороть речевые привычки оказалось сложно, и я всё ещё говорила как ремесленник из Анулейна, а не земельная госпожа. Наверное, тем, кого с детства учат таким тонкостям, даже сложно представить суть этой небольшой проблемы.

На последних метрах я полностью повисла на Мануиле. Он буквально втащил меня в комнату и отстранился. Я упала в глубокое кресло, ударившись о подлокотник.

– Не думал, что ты действительно так плоха. Как ты вообще смогла вернуться из города?

А вот он и не думал обращаться на «вы». Секретарь относился ко мне чуть лучше, чем к прислуге. Конечно, это раздражало, но у меня не хватало смелости упрекнуть такого высокопоставленного человека в грубости – разозлю Мануиля и тут же вылечу с собственных владений быстрее ветра.

– Не сразу же понимаешь, что переборщил. Меня накрыло только дома. Это у создателей всё понятно: силы кончились – почти не можешь колдовать. А у меня вот так, да-а. Так что вы хотели обсудить?

– Не считая нападения Ихира, всё сложилось просто превосходно. Принц со свитой у власти, скоро свадьба и коронация.

– К слову, мне написал об этом какой-то Лами́ру. Или Ла́миру. Знаете такого?

– Да, Лами́ру. Один мой друг. Недавно виделись с ним.

– Ещё новости есть?

Он задумался, с неприятным звуком почесал щеку и помотал головой.

– Нет. Я привёз кое-какие документы, выписки. Ты с ними сама разберёшься, я думаю. Сосед с тобой не связывался?

Я достала из внутреннего кармана помятое письмо и отдала ему, а потом прокашлялась и постаралась наиболее правдоподобно изобразить Ихира:

– Это невероятное недоразумение! Я накажу виновных и обязательно сообщу, кто желал вам зла! Но заверяю вас, что не имею к данной шайке никакого отношения…

Мануиль усмехнулся и стал читать письмо, поднеся его близко к лицу.

– Врёт как дышит.

– Врёт, – согласилась я.

Так уж вышло, что у моей страны не было внешних врагов. Рборий⁴ не воюет, а торгует. Далакраш⁵ закрыт горами и соседом по сути и не является. А воевать с Сабоной⁶ никогда не было причин. Разве что кучки кочевников изредка пересекают Зелёное море, получают отпор от западных господ возле старой столицы и возвращаются обратно. Самая серьёзная угроза для страны – это воинственные ивены, которые иногда приходят с востока, но едва ли их бывает больше десятка. Корпус создателей всегда с ними разбирается быстрее, чем люди успевают испугаться. Это одна из причин, почему у него появилось такое влияние на страну. Под защитой создателей большинство господ не заботились о дружбе с соседями, предпочитая обмениваться мелкими упреками и обвинениями.

Соседи тут, в провинции Дигриды-Саха, вечно тихо грызутся. Жители столицы беспокоятся только в том случае, если влияние одного господина становится слишком большим или конфликт станет слишком кровавым. Вопиющим. Немыслимым. Вызывающим. А атаковать в открытую – значит признаться в преступлении. Поэтому я и не предполагала, что на земли Сфета нападут так глупо и неосмотрительно.

Несколько дней назад мы отвели наёмников из города для того, чтобы прогнать кочевников, которых невесть как вообще занесло вглубь страны. Они, как обычно, пришли с запада и вгрызлись в приграничные владения господ, но по исключительной глупости попали в кольцо, чудом вырвались и кинулись туда, где их ждали меньше всего. Дикари шли к столице, потом повернули на юг, словно в агонии прошли по границам нескольких земель и наткнулись на мою деревеньку Молочные озёра, которая в лучшие годы приносила огромный доход за счёт тёплых источников. Мы с Мануилем сразу же послали туда пятьсот наёмников. Но тут Ихир напал на Сен-Сфета. Городок защищали только местный гарнизон и две сотни оставшихся наёмников. Им не хватило ни опыта, ни бойцов, чтобы удержать ворота, и уже спустя час враг попал внутрь.

Отослав весточку Мануилю, я бросилась в Сен-Сфета. О, мне было страшно опоздать хотя бы на миг.

В тот день случилась самая ужасная битва в моей жизни. Палёная человеческая кожа, горелая плоть, вонь. Истошные крики людей, вопли, визг раненых собак, похожий на плач брошенных детей. Это нагоняло цепенящий ужас. В итоге весь мой мир сжался до тесных переулков, в которых я сидела в засаде и молилась, чтобы псы не выдали меня раньше времени. Сузился до стен каменных домов, обступивших улицы, по которым шла, вытесняя захватчиков.

Каждую секунду я боялась: а вдруг разум поддастся страху и окоченеет, перестанет шевелиться и замрёт? Казалось, это равносильно смерти. Словно происходящее могло поглотить и растворить меня в себе, не оставив ничего, кроме тусклого сожаления и едкой усталости, давящей на шею и плечи.

Мне хватало силы воли, чтобы выходить из большинства схваток с победой, но я теряла счет времени. Под конец орда наемников почти истаяла, и я уже не заботилась ни о мастерстве, ни о сохранении собственного здоровья. У меня почти не осталось сил.

Когда не осталось сомнений в победе, я вышла за стену убедиться, что всё точно закончилось. И тогда я ощутила, что кожа на руках и лице стала сухой и шелушилась. Губы потрескались, словно я целовалась с огнём. Боль в шрамах на руках кусалась в такт сердцебиению, но оказалась несравнима с той, что настигла меня дома.

Если бы у меня сейчас был шанс избежать усмерской болезни, то я бы им не воспользовалась. Конечно же, нет. Я выкупила достаточно жизней, чтобы гордиться собой. Там, в Сен-Сфета я спасала жизни. Звучит очень даже красиво – спасала. Но благородный ореол этого слова несколько тускнеет, если всё-таки вспомнить, что это самое «спасение» заключалось в убийстве других людей.

Создатель мог делать всё именно так, как это хочется представить, когда думаешь про защитника. Он бы возник между упавшим соратником и занесённой алебардой. Оружие отлетело бы от полупрозрачного купола, как от железной пластины. Все стрелы до единой, звонко чиркнув, повалились бы на землю, не долетев до цели. И даже огонь пожара отступил бы. А маг, повелитель совершенной защиты, навсегда бы запомнился спасённому. В честь такого героя он мог назвать одного или даже двух детей, а потом до конца жизни рассказывал бы внукам приукрашенные истории.

М-да. Усмерка Радис Сфета запомнится тем, кого она спасла совсем иначе. Я предпочитала не представлять, о чём думали те, кто видел меня в тот день. Вместо этого в моей голове бились иные мысли.

Ихир, стоил ли клочок земли твоих усилий? А человеческих жизней стоил? Разве ты настолько глуп, чтобы действовать настолько неаккуратно?

Если честно, важным для меня был только последний вопрос. В письме я не увидела на него ответа, но чувствовала, что он отрицательный. Семейство Хаелион дорожило шатким миром с моим родом по ряду причин, прежде всего связанных с торговлей. Нападение с самого начала показалось мне каким-то необдуманным, ненадёжным и поспешным. Сложно представить, как Ихир планировал захват города, зная, что я не пожалею усмерских сил для ответного удара, и что будет, если в столице это кому-то не понравится. Даже звучит нелепо!

– Что будешь с ним делать? – спросил секретарь.

– А что можно?

Мануиль пожал плечами:

– Следы найти сложно. Разве что только подлог. Но на мой взгляд, и так всё понятно.

– Тоже так думаю, – согласилась я для вида.

– Может, тебе пока денег подкинуть? Быстро разберешься с ним.

Я надеялась, что секретарь не заметил раздражения в моем взгляде.

Деньги. Всё в итоге упиралось в них. Для того, чтобы воплотить в жизнь своё маленькое желание, я взяла в долг у Королевской канцелярии. Если бы у меня получилось найти банк или богатея, предложившего мне кредит в неспокойное время смены правителя, то непременно воспользовалась бы такой возможностью. Но нет, никого не было.

Огромную сумму пришлось выделить на наёмников. Они внушали страх соседям, отгоняли бандитские шайки и разный сброд, решивший поживиться в моих деревнях. Ещё часть денег уйдёт на жилые пристройки и покупку провизии на первое время. Я не повышала налог в деревнях, которые только лет пять назад стали жить нормально, поэтому приходилось брать в долг. Каждая трата обязательно записывалась в толстенький журнал казначея – этими пометками в случае неповиновения мне доходчиво напомнят об обязательствах.

– Да мне ничего не нужно.

– Может, тебе следует заняться городом? Он довольно сильно пострадал. Люди могут быть недовольны.

– Посмотрим.

Он важно кивнул, словно принял к сведенью не односложный ответ, а длинное разъяснение.

– Мы с тобой не настолько хорошие знакомые, но мне всё-таки очень интересно, и я спрошу. Почему ты решила вернуться и создавать свой Корпус усмеров именно здесь?

– Не поняла вас. А что не так с этим местом?

– Усмеров здесь сторонятся. Может, уже слышала? Порченками иногда называют. А ты всё-таки приехала. Почему не осталась в Анулейне, где к таким, как ты, относятся намного терпимее?

Я оттопырила нижнюю губу и на секунду задумалась над дельным ответом.

– В каждом земельном владении есть свои драгоценности. На севере разводят лошадей. У Хи́смер это роскошные вина и фруктовые сады. Там, знаете, прекрасная земля для фруктовых деревьев и винограда. У Ихира Хаелион, вот, золота много. И он считается самым богатым господином. А у меня Молочные озёра. Но есть кое-что важнее, намного. Кое-что, что есть у всех земельных господ в нашей стране, но о чём они даже не подозревают. Хотя, скорее просто пренебрегают.

– И что же это?

– Усмеры. Самые сильные усмеры в этой стране.

– Почему?

Я пожала плечами. Секретарь разочарованно вздохнул и решил покинуть кабинет. Видимо, услышать такую причину ему было достаточно. Меня подобное завершение разговора тоже вполне устроило.

***

Мануиль зашёл на кухню после ужина, когда все разошлись. Осталась только одна служанка, чтобы навести порядок перед тем, как все в поместье уснут.

– Здравствуй ещё раз.

Бавва вздрогнула и развернулась.

– Я думала, вы уже отбыли.

– Решил остаться.

Мануиль неловко улыбнулся, пожал острыми плечами и протянул служанке небольшую коробочку.

– Хочу попросить прощения. Сегодня я повёл себя довольно грубо. Это в знак примирения. Не подумай, что я хочу тебя оскорбить или… Это шоколад.

Бавва тихо ахнула и взяла коробочку. Она робко осмотрела её со всех сторон и на упаковочной бумаге от чуть влажных пальцев осталось множество ярких следов. Затем медленно поднесла шоколад к носу и вдохнула. Уголки её губ поднялись, и она спросила:

– С апельсином?

Он улыбнулся в ответ, признавая про себя, что ему приятна настолько искренняя благодарность.

Бавва глубоко вздохнула, положила подарок на стол и провела ладонями по лицу так, словно сгоняла с него воду. В её взгляде читалась маленькая и несерьёзная досада.

– Что вам надо от меня? – выдохнула она. – Не думаю, что вы бы так просто взяли и решили «помириться» со служанкой. Ой, давайте вы уже спросите, а я отвечу? Зачем всё усложнять, верно? Чем быстрее ты получишь ответы на свои вопросы, – начала заговариваться девушка и не заметила, как позволила себе неуместный тон,– тем меньше ты будешь ходить по дому. Кем бы ты там ни был, но все знают, когда ты здесь. Спать нам мешаешь. Ты даже хуже Радис, от неё только собаки воют иногда.

Она стала говорить всё больше о том, как неспокойно было первое время. Как Радис подкармливала псов, чтобы они быстрее привыкли к новой хозяйке. И как она, Бавва, совсем не высыпалась. Лицо Мануиля окаменело. Изгиб губ, который мог показаться искренней улыбкой, тут же стал неуловимо нелеп. Словно поняв, насколько недостоверно выглядит его выражение, он быстро опустил голову, а когда поднял, то от улыбки не осталось и следа.

– Ты так просто возьмёшь и расскажешь мне тайны своей госпожи? – спросил секретарь.

– Только то, что посчитаю нужным.

Он медленно кивнул, но словно не в ответ словам собеседницы.

– Что за женщина это была? Вещи которой она распорядилась сжечь. Любовница отца? Сестра? Соперница? Или…

– Ой, ну вы же шпион! У вас же там столько историй собрано, и вы ничего не узнали заранее? – пристыдила собеседника служанка. – Почему так не подготовлены-то?

Она начала подниматься из-за стола. Узловатые пальцы Мануиля крепко обхватили её запястье. Эта резкость совсем не сочеталась с его тоном:

– Я не шпион, – мягко сказал он. – Я – Королевский секретарь с расширенными полномочиями. Как ни посмотри, земельные господа не выносят семейные неурядицы в общество. Может, об этом и знают домашние, но до столицы такие новости никогда не доходят.

Девушка медленно села, не сводя с него взгляда. Мануиль ослабил хватку, и она тут же рывком освободилась и убрала руки под стол. Коробочка с шоколадом её больше не интересовала – Бавва внимательно смотрела на навязчивого собеседника.

– Вещи её матери, они с Радис не ладили. Хотя с этой женщиной никто не ладил. Но это никакая не тайна. Вы могли спросить любую сплетницу, и она бы вам рассказала всю историю семейства Сфета. И, возможно, даже больше, чем было на самом деле. Ха-ха! Да, намного больше.

– Вот как! Чем её мать так провинилась перед всеми?

– Ладно, и это расскажу. Это, к слову, тоже не тайна. Но при Радис ни слова! Дело вот в чём, – почти прошептала она, наклонившись к собеседнику, – многие, как и госпожа, уверены, что если бы Олхи́на, её мать, была более… хорошим человеком, скажем так, то первый сын покойного господина не ушёл бы из дома. А госпожа Радис жила бы в поместье, и, скорее всего, никто бы никогда не узнал, что она порченая. И её бы не выдворили. Цифитха, второй сын, тоже остался бы в семье. И…

Девушка печально вздохнула. Она отстранилась от Мануиля и уставилась куда-то в пустоту.

– И господин остался бы жив. Он тоже был не самым хорошим человеком, но неплохо вёл дела. Без него всё пришло в упадок. Эта женщина уничтожила семью, поверьте. Больше всего это тяготило Радис. Мать всё-таки. Так что пусть горит этот хлам, если ей так станет легче.

– А что в письмах было? В письмах из комнаты её матери. Она в них даже не заглянула?

Бавва пожала плечами и снова взяла в руки подарок.

– Да все знают, что там что-то мерзкое. Переписки с любовниками. С тем же господином Ихиром. Зачем Радис эта грязь? Она и так всё давно знает. Я бы тоже на её месте не стала их читать.

– Почему дом не очистили раньше, раз так не любили Олхину? Два года со смерти господина её комнату никто не трогал, верно?

– А что тут непонятного? – усмехнулась она. – Если бы вернулся старший сын господина, то он бы, наверное, наоборот всё изучил. Знаете, он из тех, кто держит розги поблизости. Увидит, что пыль, понимаете ли, неровно лежит, и всё. Всё! Мы боялись попасть в немилость. Уж больно он на отца похож был, а такие люди не меняются. Всё ему что-то надо…

Мануиль, услышав об ещё одном наследнике, обеспокоенно уточнил:

– А где он сейчас? Почему всё-таки не вернулся?

– Госпожа сказала, что нашла его, но он отказался поехать с ней.

– А это уже тайна?

Бавва поднесла коробочку к носу и вдохнула аромат шоколада. Предложенный подарок грел ей душу. Служанка сдержанно улыбнулась, пытаясь показать своё расположение к собеседнику, хоть это и не вязалось с тоном истории, которую она рассказала.

– Совсем чуть-чуть. А этого мне всё-таки не надо. Хотя пахнет он очень сладко, даже слюнки текут. Хе-хе! Это в столице такой делают?

Мануиль пожал плечами и забрал шоколад.

– Да, в кондитерских. Такие коробочки выдают на улицах бесплатно, чтобы завлекать покупателей.

Не сказав больше ни слова, секретарь вышел. Бавва осталась сидеть, нахмурившись и поджав губы.

***

Не шалить.

Не говорить об усмерах.

Не кричать.

Не пытаться колдовать.

Не смотреть в пол, когда отец говорит. Но вот и прямой взгляд он приравнивал то ли к личному оскорблению, то ли всегда находил в нём недовольство.

Не выглядеть слишком грустной, когда рядом мать. Но вот только и фальшивая улыбка её раздражала.

Скоро все эти правила окажутся не нужны, ведь рядом не будет ни отца, ни матери.

Ранним утром я стояла у поместья. В руках у меня был крошечный чемоданчик с новыми красивыми нарядами. Мне собрали их, чтобы в пансионе не подумали, что я могу ходить в простой и, какой кошмар, даже поношенной одежде.

Чемодан побольше стоял у моих ног. Там было несколько книг, предметы гигиены, учебные принадлежности и многое другое. На самом деле, этот чемодан для меня куда ценнее, чем тот, что в моих руках. Что мне до шелковых тряпок, которых насовали для вида? Я просто побоялась, что если отец решит, будто пренебрегаю его даром, он взбесится.

Он стоял рядом. Смотрел, как слуги открывают ворота для экипажа. Господин Сфета выглядел недовольным и зыркал на меня, словно утро выдалось прохладным по моей вине. Как только экипаж остановился, отец вымученно выдохнул и радушно оскалился. Первые мгновения маска с приветливым выражением никак не хотела смотреться естественно, из-за чего лицо вблизи казалось настолько перекошенным, что вызывало ужас.

– Господин Сфета! Рад вас снова видеть! К сожалению, ау́н⁷ Унъён не смог приехать – ему нездоровится. Он распорядился, чтобы все вопросы уладил я, его первый помощник. Меня зовут аун Ёоклё́.

Они пожали друг другу руки. Отец распорядился, чтобы им принесли небольшой стол, на котором они поспешно подписали бумаги. Я не знала, почему отец не позвал гостя войти.

– Хм-м, а это, я так понимаю, ваша дочь?

Он приветливо протянул мне руку. Я крепко её пожала с искренним желанием понравиться такому галантному мужчине. Он удивлённо усмехнулся.

– Вы должны были вложить свою руку в мою. Я бы накрыл её другой своей рукой – так знакомятся в Анулейне с благородными девушками.

Его спокойный тон и внимательный мягкий взгляд застали меня врасплох.

– Я запомню, – смущённо заверила его.

– Господин Сфета, – обратился он к отцу, – мне представлялось, что ваша дочь несколько старше. Что ей хотя бы четырнадцать…

Я оглянулась. Слуги стояли у поместья и старательно изображали грусть. Некоторые женщины прикладывали к глазам платочки, а мужчины смотрели вперёд, словно великие мыслители, погруженные в мрачные раздумья. Среди всей этой своры я так и не нашла того, кого хотела бы видеть – моя мать так и не вышла. Уж не знаю, почему. Мне бы хотелось думать, что она не смогла встать с постели в такую рань, нежели что была ко мне настолько безразлична. Хотя оба варианта нельзя было назвать уважительными.

– Вы пропустили графу, господин Ёоклё!

– Нет, что вы. Я и не собирался её заполнять. Ауну Унъён очень нравится имя девушки.

– Вот как, – пробормотал господин Сфета.

Его крайняя озадаченность была настолько явной, что даже Ёоклё смутился. Я не удержалась и усмехнулась. Отец зло посмотрел на меня.

Мать назвала меня сама и, по мнению отца, сильно оплошала. Он невероятно любил красивые имена со сложным произношением. Например, как у братьев: Ста́йхион, Цифи́тха. Меня он хотел назвать Схисаа́рфис. Слуги шептались, что так он хотел перебить неблагозвучность фамилии. Но в итоге я осталась Радис, и отец не упускал возможности припомнить это матери.

– Как тебе вообще пришла мысль назвать мою дочь таким именем? Мою дочь! – кричал он в своём кабинете как-то раз. – За что тебя так обделила судьба, раз ты не умеешь ни думать, ни читать? Ты назвала дочь земельного господина домашней змеёй! Так даже деревенские тупицы своих не называют. Или ты сделала это специально? Её имя теперь вообще не звучит…

Я вздохнула, избавляясь от дрожи, которая всегда приходила с воспоминаниями о скандалах родителей. И тут же нашла предмет, интерес к которому помог вытеснить из головы неприятные мысли.

– А что это за документ? – спросила я.

– Это бумага, – мягко объяснял Ёоклё, – согласно которой вы переходите в семью моего господина. Он обязуется дать вам образование и взять в жены, когда вам исполнится шестнадцать.

– То есть, я больше никак не связана ни с отцом, ни с матерью?

Ауну показалось, что это меня расстраивает, и тон его стал успокаивающим:

– Да, с точки зрения закона вы чужие люди. Звучит как-то дико, не находите? Но таковы принятые формулировки. Всю ответственность за вас теперь несёт мой господин. И все его подчинённые должны беречь и охранять вас… – Он задумался на секунду и добавил: – Вас, аун Унъён Ради́с.

Ёоклё произнёс моё имя с непривычным певучим ударением. Улыбка сама по себе появилась у меня на лице. В ту пору я просто ещё не понимала сути рабства Анулейна.

Как только отец и помощник поставили последнюю роспись, слуги горестно вздохнули, словно по команде. Я испуганно вздрогнула и поёжилась.

Как-то всё быстро закончилось. Я ожидала большего, какой-то душевной бури. Не было особенного волнения или боли в груди от потяжелевшего сердца. Всё оказалось проще. Прошло меньше пяти минут, и вот я уже не часть дома Сфета, и поэтому казалось, что произошло что-то обычное и с обычным человеком. А разве это было так?

В глубине души проснулась яркая злоба, близкая к остервенению. Руки чесались что-то сделать, только бы на душе перестало быть так паршиво. Но я держалась, стараясь не посрамить честь семьи в наши последние общие минуты.

«Эта семья ни во что тебя не ставит!» – пронеслась в голове яростная мысль.

«И, наконец-то, я из неё ухожу, – убаюкивала я пробудившуюся злобу. – И должна радоваться, и быть благодарна, ведь отец так и не сказал, что я порченая усмерка».

Борьба в моей душе кипела, как вода в Молочных озёрах. Но я так ничего не сказала и не сделала. Просто замерла, до белых костяшек сжимая ручку чемоданчика. Слуга уже отнёс первый в экипаж и вернулся за вторым. Однако не смог забрать его из моих цепких рук даже после вежливого напоминания.

Аун Ёоклё осторожно приобнял меня за плечи, помогая сделать крохотный первый шаг. От этого прикосновения оцепенение спало, и я оглянулась. Отец смотрел на поместье, пристально следя, чтобы все слуги грустили о моём отбытии.

Я шагнула назад. Мягкие ладони ауна соскользнули. Чемоданчик пролетел по широкой дуге и разбился о плечо отца. Раскрылся. Панталоны и сорочки разлетелись во все стороны вместе с кружевными платками, чулками и перчатками.

Коварный удар не сбил отца с ног. В его взгляде плескалось такое бешенство, какого ещё не видела. Даже когда он узнал, что дочь порченая, и то меньше злился, чем сейчас. Меня это так рассмешило, что я хрипло хохотнула.

Повисла по-настоящему жуткая тишина. И в ней я почувствовала, как комок ярости, созревший где-то под сердцем, раскрывается, словно бутон тюльпана. Это не доставило мне стыда и не принесло сожаления. Я наслаждалась. Теперь отец ещё неделю будет беситься, а мать сетовать, что не застала такое яркое событие.

Ёоклё словно ожидал подобной выходки и прикрыл меня от взбешённого отца. Его рука однозначно легла на рукоять кинжала, скрываемого под плащом.

– Как же это непривычно, отец – прямо смотреть вам в глаза.

У господина Сфета заиграли желваки и, прежде чем он придумал ответ, я решила сказать то, для чего набиралась смелости:

– Братья никогда не вернутся! А я вернусь. И тогда ты будешь прятать глаза от меня!

Ёоклё наверняка был готов под землю провалиться от того, как накалялась ситуация. Но ничего не произошло. Я развернулась и резким шагом, свойственным городскому беспризорнику, а не дочери земельного господина, направилась к карете и залезла в неё, забыв воспользоваться поданной рукой. Ёоклё без промедления последовал за мной. Как только дверь за ним захлопнулась, мы тронулись.

– Ну, давай же! Быстрее, пока он не пришёл в себя, – подгонял возницу мужчина, с безумной искоркой в глазах оглядываясь на удаляющееся поместье семейства Сфета.

Он ни разу не упрекнул меня за мой проступок.

***

Я так и не стала аун Унъён Радис. В пансион меня не определили, учили на дому, а брак так и не оформили. Пожилой “супруг” не успел добраться до меня, и в итоге я сбежала сначала на улицу, а оттуда учиться. Единственное, что осталось от той сделки, так это договор, который до сих пор лежит где-то там, в Анулейне, подписанный рукой отца и лишённый веса приказами Академии. При желании можно забрать его на память, как артефакт, с которого началось моё долгое путешествие.

– Вот я и вернулась, – тихо сказала я.

Раскидистый высокий белый дуб был безучастен. Я запустила руки в сочный клевер. Стебли скользнули между пальцев. Подняла взгляд. Там легкий ветер шептался с листьями. С одной из веток свисал огрызок верёвки. Давно, когда она была ещё целой и крепкой, я могла разбежаться, уцепиться за неё и с весёлым писком подлететь к небу. Иногда меня заносило или переворачивало, и обратно летела совсем не туда, куда планировала. Например, прямо в ствол дуба.

Кажется, это было совсем давно.

– Знаешь, я всё-таки надеялась, что ты ещё будешь жив, когда я вернусь. Глупо было вот так всё оставлять. Хотя скорее эгоистично.

Конечно же, мне никто не ответил.

В Анулейне и Дигриде обычаи погребения сильно отличаются. В первом успоших заворачивают в белую ткань, обматывают шею бусами из воска и закапывают так в землю. В Дигриде всё проще и сложнее одновременно: покойнику отрезают голову, закапывают её на месте смерти, если есть такая возможность, а потом высевают клевер. Тело предпочитают сжигать.

Под дубом рос плотный ковёр клевера.

– Может, нужно было выгнать её из дома и успокоиться, а не идти вешаться?

Какой-то мелкий гад заполз мне на шею. Я хлопнула по нему и стряхнула с себя то, что осталось.

– Надеялась, что ты будешь жив, когда я вернусь, – повторила я, рассматривая свои руки. – Может, мы бы даже начали ладить. Теперь я хотя бы понимаю, за что ты так меня недолюбливал. Характер у тебя дерьмо, но, вероятно, у нас бы получилось договориться. К тому же, это вот всё не моё. Но я стараюсь. Всё-таки это ответственность, а я не могу просто сделать вид, что у меня нет обязанностей.

Я задумалась, что бы ещё сказать. Хотя, мне было сложно представить, чем он жил. И решила поговорить о том, что интересовало и меня, и покойного господина Сфета.

– С твоим сыном всё хорошо. Правда он отказался возвращаться. Да-а. Может, оно и к лучшему. У него характер ещё хуже, чем у тебя. Хах! Хорошо, что я на него не похожа, правда ведь? Кстати, имя мне вполне подходит. Мама как в воду глядела. Не думаю, что твой вариант так точно описал бы мой… Меня.

Вдруг услышала приглушённый крик из поместья. Меня звали. Звуки сбегали через окна в сад. Пока я здесь беседовала сама с собой, кому-то сильно понадобилась моя помощь.

Поднявшись, я стряхнула с одежды налипший клевер и поспешила домой. В последний раз оглянулась на дуб и решила больше не приходить в эту часть сада.

***

Ночь была ясной. Такой, что темнота казалась мягкой и приветливой. В кабинете Ихира было достаточно света, чтобы я могла рассмотреть каждую мелочь на столе, названия книг на полках и, конечно же, портрет. Он занимал почётное место над камином, и каждый, кто заходил сюда через дверь, видел в первую очередь его. Я же зашла через окно и заметила его не сразу.

Лицо господина Хаелион казалось вполне привлекательным: чёткий овал, брови вразлёт, нос с небольшой горбинкой и живые тёмные глаза, выразительные такие. Дверь тихо открылась, в кабинет зашёл мужчина в домашнем костюме. Лицо нынешнего Ихира было немного дряблым, посеревшим, но всё ещё имело сходство с портретом.

Он увидел меня сразу, а я и не пыталась скрыться. Господин не запаниковал, наоборот, выглядел очень равнодушным. Не беспокоясь за свою жизнь, Ихир принёс канделябр и стал медленно зажигать свечи в кабинете. Мужчина заметил, что я сделала то же самое мимолетным прикосновением указательного пальца. Лицо соседа вытянулось, словно у него украли последний кусок мяса прямо изо рта.

Мы сели за стол. Он в своё кресло, я – на гостевой стул. Между нами был только канделябр и широкий дубовый стол с письменными принадлежностями.

– Вижу, ты решила меня не убивать?

– Мне было интересно, что ты скажешь при личной встрече.

Он усмехнулся и надолго задумался. Я решила его не торопить, но скука настигла меня через несколько минут молчания. В мысли постепенно просачивалось раздражение от ожидания, и я начала складывать перья с позолотой и восковые палочки колодцем, колупать пальцем красивую чернильницу и случайную царапину на крышке стола. Хозяин кабинета наблюдал.

– Сколько у меня времени?

– У тебя была неделя после того, как ты узнал про нападение на Сен-Сфета, но ты так и не нашёл доказательств? Ты не понимаешь, какие у тебя теперь проблемы. Прямо сейчас. Перед тобой. Пробрались через весь твой сад, мимо пьющей охраны и залезли в твой кабинет через окно.

Ихир округлил глаза. Видимо, он уже решил, что сделает с подчинёнными.

– Я теряю терпение, – напомнила я ему.

– А что я тебе скажу? Что загнал своего помощника в шахты? Но я сомневаюсь, что ты бы поверила ему, верно? Хисмер мне говорит одно, а остальным другое, выставляя всё в дурном свете? У меня есть свидетели, но разве ты им поверишь? Мне нечем доказать свою невиновность.

Резко выдохнула, ожидая, что дальнейшие его слова огорчат меня. Но Ихир меня приятно удивил:

– Я возмещу ущерб, госпожа Сфета, чтобы не оставлять тебя в обиде, пока мы со всем не разберёмся.

От неожиданности я даже крякнула. Ихир смерил меня усталым взглядом и, поставив подпись на каком-то бланке, капнул воском и поставил печать.

– Вот, в Канцелярии с этим тебе выдадут сумму…

Забрав у него бумагу, положила её во внутренний карман.

– Ты же понимаешь, что если подобное повторится, то ты от меня так просто не откупишься?

– Отлично понимаю.

Я обошла стол, села на подоконник, свесила ноги, готовясь выпрыгнуть, но Ихир неожиданно сказал:

– На самом деле я рад, что ты решила дать мне шанс. Для меня это неожиданно. Признаюсь, я уже смирился со скорой смертью. А ты оказалась не похожа ни на Ифатху, ни на Олхину…

Одним рывком я вытолкнула себя в окно и спрыгнула на козырёк. Вышло громче, чем надеялась. Этот грохот словно поставил точку в неприятной теме.

Глава 2. Сынка

Городок Сен-Сфета стоял на границе владений двух земельных господ. За его южной стеной был пологий спуск к обмельчавшей, но всё ещё широкой реке. То ли из уважения к былому величию, то ли ради шутки её называли не иначе как «Великая». По ней два господина, Сфета и Хаелион, издавна поделили землю. За восточной стеной города была мелкая речушка, а за северной и западной – низкие холмы и берёзовые рощи.

Это место – большая проблема господ Хаелион. Реку просто так не перейти. После прошлого обвала мыса древнее русло, рыхлое и бугристое, стало вбирать чересчур много воды из впадающих рек и заболотилось. Глина на обрывах была вечно мокрой из-за проступающих родников. Построить новый мост оказалось слишком затратно, потому приходилось надеяться на старые. Один находился прямо здесь, но выводил путника под прямые взгляды часовых на стенах Сен-Сфета. Второй построили намного ниже по течению. А третий, между первыми двумя, так и не получилось отремонтировать – новые опоры косило, сносило и роняло.

Возможно, господам Хаелион не было бы дела до другого берега, но столицу перенесли с востока на север страны – странное решение, принёсшее больше проблем, чем пользы. Земля Хаелион, которая жила торговлей, шахтами и маленькими фабриками, попала в сложную ситуацию. Караваны шли либо по первому мосту и платили за пропуск Сфета, либо по второму и тратили лишнюю неделю на опасном тракте. Между двумя неприятными вариантами господа первое время выбирали тот, что казался чуть лучше – отдавать деньги соседу. Подобные договоренности сначала послужили почвой для небольших конфликтов, а позже и для серьёзных претензий.

В какой-то момент противостояние стало кровавым. Тогда и появились стены Сен-Сфета. Город стоял на одном из осколков Каменного плато, и пока грунт всё больше сползал в русло Великой реки, он был недвижим, словно огромная чаша.

Город не один раз принимал удары Хаелион, но вражда прекратилась на апогее схваток. Почти одновременно к власти в семействах пришли двое мужчин, некогда учившихся вместе в столичных академиях – Рхаирмо Хаелион и Ифатха Сфета. К сожалению, они не были товарищами, но, к счастью, благоразумными людьми и быстро пришли к согласию.

Гарнизон в Сен-Сфета никогда не распускали полностью. Он состоял из нескольких хакано́в⁸. Первый, «Шавки», следил за порядком в городе. Второй хакан – «Лысые собаки», они тушили пожары. А третий назывался и вовсе чрезмерно иронично – «Трусливые паскуды». В него входили те, кто готов был в любой момент защищать город. Остальные хаканы распустили за ненадобностью. Градоправитель пытался уменьшить численность оставшихся трёх, но у него это так и не вышло, благодаря упорству господина Ифатхи.

Кроме «паскудиков», как их ласково называли горожане, никто сильно не боялся нападения. Так всегда выходит, когда всё слишком хорошо, и беда кажется настолько далёкой, что начинаешь сомневаться в её реальности. Местные жители стали разводить собак. Город и раньше занимался боевыми породами, сторожами и охотничьими гончими, но в какой-то момент собаководство стало одним из самых прибыльных занятий. В Сен-Сфета можно было найти пса на любой вкус в прямом и переносном смысле. В питомниках обитали собаки-няньки, отличающееся добротой к маленьким детям; декоративные шавки-мочалки, неспособные жить без чужой помощи и особые «мясистые» породы для гурманов. Желающих приобрести животное хватало, чтобы в городе появился цех. В него входили заводчики, которых намного чаще называли псарями. Заказы распределялись по влиянию и возможностям, и в целом выходило справедливо.

Город не бедствовал, но его благополучие крылось в аккуратности, а не в достатке жителей. Если бы горожане относились к тому, что имели чуть более небрежно, то неровные, разные по ширине и длине улицы за неполный месяц обросли бы нестерпимой вонью. Смрад стелился бы паутиной по душным переулкам, по озёрам грязи в разбитых колёсами дорогах и клокам шерсти после драки позабытых людьми собак. Но жители были достаточно порядочны. Возможно, то было наследие дисциплины хаканов, переданное от отцов сыновьям.

Местная жизнь, как всегда бывает, оказалась небогата на события. В городе был дефицит шокирующих слухов и новостей. Самое доступное людям развлечение постоянно задыхалось от нехватки новостей. Сплетникам не оставалось ничего, кроме как следить за соседями и интересоваться каждой мелочью личной жизни окружающих. Их хватало, чтобы занять следующий вечер, но не больше. Поэтому любой незначительный проступок превращался в событие, а действительно невероятные вещи вызывали целое помешательство. И если «события» забывались через день или, в худшем случае, неделю, то второе так впечатляло горожан, что источник новости мог подвергнуться последствиям истерии куда большей, чем заслуживал.

***

Одиннадцать лет назад.

Стояло приятное летнее утро. По небу вдали растянулись тощие белые тучи. Солнышко, в последнее время ставшее особенно жестоким, ещё не начало кусать за макушку. При такой погоде ни одному ребёнку не могло прийти в голову оставаться дома.

Две маленькие фигурки неслись вниз по улице Пыльной к Старым псарням, что за заброшенными домами. Дети обогнули одну полуразрушенную громаду, пролетели по короткому пути одичавший сад и оказались прямо перед линией плоских построек-коробушек. Зданий было меньше десяти, они жались друг к другу боками. Накрывала их крыша из старых почерневших досок и соломы. Под общим покровом, как под одной линией, различия построек выделялись ещё более явно. Использовали эти сараи в основном летом для содержания собак. Однако сейчас их заняли только наполовину.

Дети подошли к коробушке в середине. За толстой дверью не было слышно ни шороха, ни лая. Они подтащили старую чурку, вдвоём залезли на неё, поставив каждый по одной ноге. Дотянувшись до смотрового окошка, увидели, что в дальнем отсеке, на соломе копошатся маленькие белые комочки.

– Я же говорил, что их ещё не забрали!

На негромкий восторженный возглас тут же ответили из соседней коробушки. Какие-то псины истошно, до хрипа, разлаялись, стали бодать лобастыми бо́шками хлипкие перегородки и бить когтистыми лапами по замку на стальной решётке. Казалось, они вот-вот сорвут его и выскочат на улицу.

Парнишка вздрогнул и нелепо дёрнулся, то ли закрывая руками грудь, то ли пытаясь ухватить ладонями воздух и взлететь. Он свалился с чурки и больно ударился коленом. Девчонка тоже не смогла удержать равновесие, но вовремя вцепилась в раму смотрового окошка и повисла, как котёнок.

Никто не выскочил. Псы успокоились и затихли, но им всё ещё отвечали с Пыльной улицы, передавая злобные собачьи слова на соседнюю. А оттуда все дальше.

– Сы́нка снова испугался собачек! – гнусно хихикнула девчонка, склонившись над Ба́рсифом.

Она была на год или полтора младше его и постоянно дразнилась. И мальчишка рад бы навешать ей, но отец явно дал понять, что так просто он ему этого не спустит. Грязнуля-оборванка была дочерью земельного господина, и как бы к ней ни относились, а отвечать за её сохранность приходится всей семье.

То, что Радис – дочь сестры мачехи, красавицы Олхины, всегда говорили открыто. А вот отцовство старались хранить втайне. Но и об этом тоже все знали. Так же, как и то, что девочка, скорее всего, не будет носить ни фамилии, ни титула – господин Сфета не соглашался принимать в дом её мать. Это обижало Олхину настолько, что та не позволяла ему забрать Радис. Вот и перебивалась она здесь, в Сен-Сфета, в доме людей не чужих, но и родными назвать их было сложно. Олхина же предпочитала жить в другом месте. Как раз это для Барсифа было непонятней всего, но вопросы на эту тему страшно злили домашних. Как и о том, почему Радис почти никогда не наказывали за выходки.

Она всем досаждала. Радис не сиделось на месте – озорница носилась повсюду, а когда дома не ладилось, уходила спать к Лохмачу в будку. Если бы так поступил Барсиф, то мачеха тут же нацепила бы на него ошейник и не выпустила от собаки. Он бы просидел там до вечера и насквозь пропах бы псиной. А отец этого сильно не любил и точно отлупил бы сына. Радис могла красть яблоки у соседей, портить корзины, но вместо хорошего прута глава семейства только сердито вздыхал или коротко рявкал и уходил из дома к своему другу, живущему по соседству, к младшему писарю Солхе. И даже сейчас, если бы девчонка, а не Барсиф, упала и ушибла коленку, её бы не наказали.

Злорадный тон Радис ещё сильнее раздувал обиду, и Барсиф решил ответить настолько бойко, насколько был способен:

– А это и не простые собаки! Это специальные. Их так дядька вос-пи-тал! Да ты сама испугалась, только виду не подала! – тихо возмущался он. – Ты ничего не понимаешь!

– Какой из тебя псарь, если ты собак боишься?

– Зато я больше всех про них знаю!

Радис вернула чурку на место и пошла к левому краю коробушек. Там она взобралась на низенькую покосившуюся будку, давно пустующую и заросшую. Девочка ловко подпрыгнула и вскарабкалась наверх. Барсиф залез следом.

«Всё равно делать нечего. С ней пошатаюсь», – думал он.

Пока дети шли по краю крыши, скрип досок будил собак. Некоторые лаяли тихо, некоторые чуть громче. Но в этом для них не было особого интереса – они привыкли, что псари иногда там ходят.

– А вот знаешь? Знаешь, как сделать, чтобы щенки тех, которые с коричневой мордой, куцые такие, были длиннолапыми?

– Не знаю, – равнодушно ответила она.

– Так вот. Надо скрестить их с нашими ящерками!

Радис уставилась на него и едва слышно спросила:

– Как так? У одних короткие, у других – длинные, должны выйти средние. Ты врёшь.

Барсиф улыбнулся – он смог удивить неугомонную девчонку, не уделяющую его знаниям должного внимания.

– А вот так! Ноги у них короткие, но это потому что специально так сделали, чтобы… длинноногость убрать. А когда они получили короткие ноги, то всех размножили. И вот куцые – это наоборот. Из-за этого короткие ноги. Вот! Половина половины щенков будут длиннолапыми, а вот остальные…

Барсиф без остановки объяснял, как получить нужную длину ног. То, что девчонка снова потеряла интерес, заставляло мальчика говорить громче и делать более занимательные, на его взгляд, предположения. Но и это никак не помогало ему вернуть внимание Радис.

– А, понятно. А откуда тут такие красивые собаки? Ну те, белые.

– Батя сказал, что это Ухач договорился с каким-то господином. Тот дал заказ не в Белые псарни, а ему. Вот он и пытается. Надеется выгодно продать.

– Ага, понятно.

Они продолжили лазить по крышам псарен. Барсиф не понимал, что в этом весёлого и интересного, но Радис нравилось проводить время здесь. А больше ему ни с кем гулять не хотелось. С другими детьми у него ладилось ещё хуже, чем с ней. Мальчишке во многих играх было скучно, а ровесники не упускали случая подшутить над ним. Чудачка Радис никогда не перегибала палку в своих дразнилках и не делала подлянок, хотя он и знал, что «дружит» она с ним тоже от безысходности.

Тем временем девочка пошла дальше по крыше псарни. Что-то под её ногой звонко хрустнуло, и она провалилась. Послышался грохот досок и прутьев клеток. Радис не закричала и даже не заплакала. Барсифа испугало ее молчание. Он подбежал к краю дыры и увидел, что Радис сидит на сене среди обломков ящиков и досок. Она была цела, голову держала ровно и даже крови не видно. Напротив, оскалившись, стояла маститая сука, шерсть дыбом. Они смотрели друг на друга, пока собаке наконец не надоело, и та легла на пол.

Барсиф засунул голову в дыру и осмотрелся. Возле стен лежали псы. Им почти не было дела до нарушителей спокойствия. И мальчик знал почему – они не бросаются на тех, кто ведёт себя тихо.

Это были специальные собаки. Их полгода назад заказывали для королевской пыточной. Они должны по команде кидаться и, как дурные, грызть всё, что может издавать малейший звук. У животных был мутный глуповатый взгляд, словно в башке остались сплошное раздражение и бестолковая покорность. Нижняя челюсть уродливая, из пасти вечно текли мерзко пахнущие слюни. Шкура зверей только выглядела благородной, на самом деле с неё постоянно валилась шерсть. А ещё псари что-то делают с ними, из-за чего те кидаются молча. И целятся всегда в лицо, а не в горло.

Одна из собак заметила кудрявую голову и заинтересованно уставилась на мальчика. Барсиф отодвинулся от дыры, соображая, что делать. Никакой верёвки рядом не было, лестницы тоже, а значит, самому ему точно не удастся вытащить девочку. Барсиф начал паниковать. Он слез с крыши и побежал вверх по улице.

«Кого попросить помочь и кто не пожалуется отцу?!»

«Кого попросить?»

«Если отец узнает, что я там был, он меня убьёт!»

«Кого попросить?»

Одни мысли гремели в голове Барсифа громким набатом, а другие злобно шелестели. Казалось, он слышит их наяву.

– Кого попросить?

Усна Дырявая Щека. Женщина, которая приходит к мачехе в конце недели. Тётка Хихта с яблоневым садом. Старый задира Гхи. Все они знают отца. Все до одного. Маленькая Лях, Солха, Карась Хинка. Все знают.

Он шёл по улице и осторожно заглядывал в лица, пытаясь угадать, кто промолчит, когда воевода хакана У́снат, отец мальчишки, спросит. Никто из них не станет держать рот закрытым. Кто в воспитательных целях, кто не понимая, чем это грозит Барсифу, кто просто чтобы сказать гадость. А кто-то, наверное, ещё и приукрасит.

Зачем? Знать бы.

Он остановился и оглянулся. Несколько секунд колебался. А потом засунул руки в карманы и спокойно пошёл вперёд. Через два дома, в переулке, ведущем на Кривую улицу, мальчику попались соседские ребята.

– А где Радис?

Барсиф Сынка пожал плечами:

– Убежала куда-то.

Барсиф пробыл с новой компанией недолго. Через несколько часов Пыльная улица оживилась. Сынка был в самом начале Кривой, у старой липы, где никогда не ходило много народа. Дети сидели у дерева, на пригорке и отлично видели, что делают горожане. В какой-то момент на улицу выбежал некто, и все, кто мог, побросали свои дела и поспешили к Пыльной. Ребята, заметив такое оживление, не остались в стороне.

Когда дети бежали к ближайшему переулку, то мимо них промчались шавки с алебардами. Они так торопились, что едва не затоптали Барсифа. Но это была прекрасная возможность пробраться в самую гущу событий, чем и воспользовалась компания.

– Расступись! Расступись! В сторону! – орал десятник.

Дети бежали прямо за ними, пока могли и успевали. А когда Барсиф на секунду остановился, то понял, что оказался близко к своему дому. Он почувствовал неладное.

– Какой ужас. Дочку господина Сфета…

– А уже нашли её?

Барсиф споткнулся и второй раз за день ударился коленом.

– Неужели её задрали собаки? – шептал он.

Предположение, высказанное им самим, оказалось неожиданно страшным.

Толпа сомкнулась за шавками окончательно. Забыв о приличиях и про осуждение взрослых, он прорывался вперёд с невероятным для ребёнка усердием. Проскальзывал под локтями, наступал на ноги, больно отпихивал маленькими руками наваливающихся со всех сторон великанов, а они шипели, ойкали и на секунду давали сделать ему ещё один шаг.

Как-то неожиданно он выпал вперёд и повис на перекладине заборчика его сада. Барсиф хотел было пролезть под ним, но кто-то ловко схватил его за локоть.

– Стой, стой, пацан. Не торопись! Не лезь!

Усна Дырявая Щека вцепился в его шиворот и дёрнул на себя, как собаку за поводок. Барсиф лягнул мужчину в коленку, а тот отвесил ему подзатыльник, схватил за шею и прижал к низкому забору. Сынка не успел рассмотреть, что происходит. Единственное, что он теперь мог видеть, так это невысокий куст барбариса, угол дома и край крыльца, и то загороженный спинами шавок. Барсиф никак не мог разобрать, кто стоит перед самой дверью.

Вперед вышла немолодая женщина. Сухая и тонкая, похожая на палку, которую Радис недавно нашла для игрушечного меча. На шее старухи висели толстые бусы, похожие на нанизанные на верёвку перезрелые помидоры. Казалось, они тянули её к земле и поэтому она вытягивала шею, точно корова с кольцом в носу.

Ка́пальщица.

Какая-то баба горестно всхлипнула:

– Ой, бедная девочка! О-ой!

У Барсифа внутри похолодело.

Капальщицу зовут принимать роды и залечивать собачьи укусы. Но Сынка не понимал, зачем она стоит перед его домом. Ей положено быть внутри и лечить.

– Господина бы позвать…

– Беспредел!

Отец Барсифа вышел к толпе. Люди жадно подались вперёд, облизнули губы, потёрли потные ладони. Уснат, грозно подняв руки, стал говорить что-то. Это было настолько громко, что Барсиф от страха отшатнулся, но не смог скинуть крепкую руку Усны.

– Господин нас и слушать не будет! Меня, вас, да кого угодно! И вернётся обратно. Поэтому мы проводим ритуал!

Капальщица оттопырила нижнюю губу и кивнула, подтверждая слова Усната. Кто-то из горожан выскочил вперёд. Барсиф не понял, зачем. Шавки тут же сбили его с ног. Они перекинули алебарды поудобнее и встали в боевую стойку.

Барсиф смог разглядеть крыльцо и Радис на нём. Живая. Вся перемазанная в крови и грязи. Её держал какой-то парень. Девчонка не дёргалась, только злобно смотрела на женщину.

– А если господин узнает?

– От ритуала ещё никто не помирал! – ответил Уснат.

Хватка Усны ослабла. Барсиф оглянулся на мужчину и увидел, как он встревожено смотрит на отца.

– Так сначала позовём его! Пусть он присутствует!

– Думаешь, он нам поверит? Не поверит! Для него мы свора идиотов…

Усна поджал губы, покачал головой, устало потёр глаза и встретился взглядом с Барсифом.

– Твоему отцу, как всегда, пришла навязчивая идея.

Он развернулся и ушёл, с трудом пробиваясь через толпу. Мальчишка, получивший наконец возможность пролезть в сад, всё-таки остался на месте.

Уснат настаивал на ритуале. Барсиф понимал – чтобы переубедить отца, нужны не аргументы и доказательства, а напор. Сынка и сам думал, что раз дело касается Радис, то следовало всё-таки позвать господина Ифатху или хотя бы Олхину. Но как он может сказать это родителю, если тот его не послушает, как и десяток других людей? А после такой выходки мальчишка однозначно получит нагоняй за то, что посмел перечить главе семьи, да ещё и на глазах у всех.

Ритуал провели в одной из комнат дома. Барсиф, как и все, ждал результата. Минуло не больше четверти часа, прежде чем к толпе вышла Капальщица. В вытянутой руке она держала мёртвого гуся. Сынка не понимал смысла, но почувствовал, что Радис не прошла какую-то проверку. Уже вечером её отправили в поместье господина.

***

Лето 674 года. На следующий день после осады Сен-Сфета.

Барсиф проснулся от возмущённого крика мачехи. Она была недовольна, что пасынок подолгу валялся в кровати. Отчего-то женщина была уверена, что он специально не встаёт, чтобы подольше побездельничать.

Сынка резко сел и стал поспешно одеваться. До назначенного времени было больше часа и, раз Барсифа уже не оставят в покое, он планировал провести это время вне дома.

– Работёнка завтра будет грязной. Очень грязной, – повторял он себе под нос слова десятника. – И щенку понятно, что за работа.

Парень достал из комода потрёпанную рубаху, штаны. Немного подумав, разорвал какую-то старую кофту и смастерил себе повязку на лицо. Куртку с отметками хакана бережно свернул и положил на дно ящика. Надевать её не было никакого смысла, но мачеха могла подумать, что он избегает службы и в наказание испортить вещь. А десятнику всё равно, из-за чего форма выглядит неподобающе – из-за халатности молодой шавки или происков немолодой истерички.

Мачеха зашла в кладовую, и Барсиф на цыпочках прошёл мимо кухни. Утренние разговоры с ней никогда не поднимали ему настроение, а сегодня и так будет из-за чего ходить хмурым. Она, конечно, догадается, что он в очередной раз улизнул от неё, и захочет устроить неприятную беседу уже вечером. Но парень постарается избежать и этого.

Ранним утром на Пыльной улице никого ещё не было, никто никуда не спешил. Барсиф глубоко вздохнул и направился к казармам его хакана. Парень старался оттянуть момент первой за день встречи с человеком и поэтому брёл по узким переулкам, прислушиваясь к пробуждающемуся городу. Когда он пришёл, то на месте не оказалось никого. Не думая о том, как это будет выглядеть со стороны, шавка сел под дерево. Прислонился к стволу спиной, прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение укутаться в зыбкий полусон.

Барсиф сдавался медленно. Веки становились всё тяжелее, а рубаха – теплее. Шелест листьев, какое-то стрекотание и звук собственного мерного дыхания начинали казаться убаюкивающей песней. Он убеждал себя, что в любой момент сможет открыть глаза, но провалился в дрёму.

На соседней улице завыла собака. На мгновение Барсифу показалось, что в её голосе был какой-то печальный и злобный тон. Но не успел он убедить себя в обратном, как где-то далеко забили в колокол. Его голос требовал от Сынки вспоминать, когда он в последний раз слышал подобный звук.

Барсиф был бы рад отказаться, но забыл, что спит.

***

Осада началась ночью. Когда Барсиф проснулся от жуткого колокольного звона, то вначале не поверил своим ушам. Он быстро, как учили, оделся, схватил сабли и побежал к казарме. На улицах творилось невесть что, но ему не было дела до маленьких трагедий.

От казармы старый десятник повёл шавок не к стене, а к центральным улицам. Там здания жались друг к другу каменными боками, чуть нависая над мощёной дорогой плотным рядом, а между ними иногда встречались тёмные переулки, где хозяева ставили пристройки и хранили то, что было недостаточно ценно, чтобы тащить в дом. Сынка, слишком поражённый происходящим, на бегу спросил у одного из товарищей:

– Почему не к стенам?

– Ворота, – ответил ему Кривой и сплюнул, – пробили.

Барсиф едва не свалился на месте. Он всегда считал: если Сен-Сфета попадет в осаду, то всё произойдёт иначе. Будут стены и защита, толпа лучников, а враг не сможет победить. Но сейчас наёмники уже находились в городе. И нет ничего между Барсифом и ими кроме домов с безоружными горожанами и его собственной сабли.

Сынка не боялся. Но нечто жуткое нависало над ним, когда он на мгновение закрывал глаза. Это чувство настигало шавку и топило в себе. Парень понял, что вот-вот закричит в истерике, за что всегда презирал мачеху. К счастью рядом был Кривой, подающий пример хладнокровия.

Десяток встал в одном из переулков. Они зашли за угол дома и попытались спрятаться за выступами, в нишах, за ящиками, за топняками и хлипкими пристройками. Командир чего-то ждал, напряженно вглядываясь в пустоту улицы.

Бои проводили просто. Сидели в темноте и атаковали маленькие отряды со всех сторон. Оказалось, в десятке только половина знала, что делать, когда сабля оказывалась у шеи врага. Барсиф, которому не так давно исполнилось двадцать два, оказался в числе тех, кто смог выйти из нескольких схваток победителем, но впервые видел кровь на своём оружии. Он старался об этом не думать и полностью поддаться чувству, что вкладывало силу в его руку и злобу в сердце. Разум Барсифа словно в разы уменьшился, и в него не умещались никакие иные мысли, кроме как о настоящем.

В сумерках Сынка стал терять счёт времени. Казалось, солнце никогда не встанет и так и останется за Южными холмами. И шавки навечно замрут в этих переулках, ожидая возможности пустить кровь, в какой-то безболезненной агонии, бессмысленной и неотвратимой. Барсиф боялся, что раз бои всё ещё идут, то защитники города проигрывают. Он готов был скулить от отчаянья, лишь бы только тишина переулка, где его десяток устроил очередную засаду, перестала на его давить.

И он услышал это. Невероятный, не существовавший прежде звук. От него кровь стыла в жилах. По едва заметному перекату Барсиф понял, что там были собаки. Они не жалели глоток. Одни хрипели, а другие – рычали. Некоторые звонко выли, но вой больше походил на человеческий крик. И всё перекликалось, гулко отражалось внутри псарни и вырывалось наружу в леденящей какофонии, которая напоминала вопль ужаса и безысходности.

– Что же это? – прошептал кто-то, вжавшись в нишу.

На улице показалась девушка. Она бесшумно шла вперёд и держала руки чуть шире, чем при обычном шаге. Казалось, она идёт по жёрдочке маленькими аккуратными шагами.

Сынка выглянул чуть дальше, чтобы разглядеть её получше, но десятник легонько шлёпнул ему по уху и злобно ткнул в место, где Сынка должен был оставаться. Девушка тем временем подошла совсем близко. Густые тени переулка не помешали ей разглядеть притаившихся в нишах и за ящиками шавок.

Незнакомка была тощая и жилистая, как тетива, и одета в какую-то тряпку, похожую на пережившую пожар ночную рубаху. Край подола покрылся чёрной каймой. Босые ступни стояли на холодном камне и битом стекле, словно на луговой травке. Девичья коса растрепалась: волоски и отдельные прядки торчали в разные стороны. Её скуластое лицо выглядело бледным и по-особенному злобным, а чёрные глаза смотрели цепко. Губы поджаты, а крылья носа двигались вверх-вниз, с шумом втягивая воздух.

Она поднесла палец к губам, и десятник кивнул. Он подал своим ребятам знак подготовиться. Девушка отошла назад. Через неполную минуту на улицу влетело две дюжины наёмников. С грозными криками они кинулись вперёд и пробежали мимо переулка, в котором засели шавки. Барсиф, окончательно переставший понимать, что происходит, посмотрел на десятника. Тот поднял руку, готовый махнуть. Но чего-то ждал, напряжённо вглядываясь в пространство.

Пролетел грохот, словно над городом разыгралась гроза. Сынка от неожиданности едва не подскочил на месте, рефлекторно попытался прикрыть голову руками и пригнуться.

– Пошли!

Они вылетели на улицу. Мёртвые лежали под ногами в десятке метров. Их куртки, доспехи и то, что осталось от волос, дымилось. Незащищённая кожа покрылась чёрной бугристой коркой, прикипевшей к ткани и металлу. Из двух дюжин наёмников осталось только пятеро. Один из них налетел на Барсифа, но парень чудом отбил удар. Тут подоспел десятник и вогнал топор в плечо головореза. Остальных тоже нашлось кому познакомить с саблей.

Неожиданная союзница всё ещё была здесь, в десяти метрах дальше по улице. Напротив неё стоял огромный мужчина с полуторным мечом. Он лихо играл с ним, прокручивал, перекидывал из одной руки в другую, и медленно приближался к ней. На лице девушки застыла остервенелая ненависть и растерянность: так смотрят попавшие в силки лесные звери.

Она хлопнула в ладони и выставила одну руку вперёд. Во врага полетел какой-то яркий сгусток неясной формы. По улице пронеслась волна жара, словно от раскалённого песка. Барсиф заслонил лицо рукой. Когда он открыл глаза, вокруг девушки и её соперника плясал разогретый воздух, а с меча громилы сыпались искры.

Наёмник замахнулся. Его противница наклонилась. Лезвие со свистом рассекло воздух над её головой и теперь летело сверху. Она отскочила назад, на долю секунды опередив остриё меча, метившее ей в ключицу. Девушка тут же постаралась увеличить дистанцию, но запнулась и упала. Попробовала откатиться. Было видно, как побледнело лицо усмерки. Она прерывисто дышала, и Барсиф понял, что следующий удар точно достигнет цели.

Словно из воздуха между ней и наёмником появился Кривой. Жуткий меч полетел прямо в плечо мужчины. Ширк! Он заблокировал удар, держа оружие второй рукой за лезвие, и резко махнул саблей в ответ. На груди громилы расцвела алая полоса, но тот не обратил на рану внимания. Здоровяк пнул шавку в брюхо с такой силой, что тот отлетел на несколько метров, скорчился на земле и замер.

Барсиф пропустил момент, когда девушка снова оказалась на ногах. Она, словно кошка, налетела на громилу и вцепилась тому в шею. Казалось, сейчас он стряхнёт её с себя, как муху, но вместо этого захрипел и схватился за руки усмерки. Лицо наёмника покраснело и начало дрожать, шея напряглась, а голова задергалась в конвульсиях. Рот приоткрылся, и с нижней губы во все стороны полетели жирные капли крови и ошмётки кровавой пены.

Усмерка ощерилась, зашипела, сжала челюсти так, что заиграли желваки. Наёмник упал на одно колено, и она нависла над ним, заставляя отклониться назад. Наконец челюсть громилы упала и изо рта полилась тёмная, почти чёрная кровь. Его голова повернулась на сторону, откинулась назад и застыла, как у шарнирной куклы. Девушка тут же убрала руки и сделала несколько робких шагов назад, не отводя взгляда от противника. Только когда его тело рухнуло на камни, она судорожно вздохнула и кинулась к Кривому.

Шавка уже приходил в себя и медленно поднимался. Она склонилась над ним, что-то сказала и ушла в сторону стены. Через несколько минут собаки в псарнях затихли.

***

– Эй, Сынка?! Сынка! Ты что, уснул?

Кто-то тормошил Барсифа за плечи. Он с трудом очнулся ото сна, устало посмотрел на пришедшего и вместо приветствия спросил:

– Как брат?

Щуплый парень с конопатым лицом по кличке Слизень пожал плечами и сел рядом.

– Да нормально, говорит. Но мать сказала, у него рёбра сломаны. Хорошо всё будет. Может, даже наградят.

– За что? – удивился Барсиф, поднимаясь на ноги.

– Ну, это, он же грудью защитил госпожу. За такое что-нибудь да причитается.

Барсиф хмыкнул:

– Может быть.

То, что в тот день они видели госпожу Сфета, Сынка понял не сразу. В ней почти не осталось ничего от той улыбчивой девчонки, которая дала ему прозвище. К тому же Барсиф ни разу в жизни не то что усмера в деле не видел, но и о создателях, иногда проезжавших через город, только слышал. Уже когда всё закончилось, Барсифу объяснили, что это не какой-то случайный маг пришёл на защиту города. Но он считал, что ему следовало догадаться раньше.

Кривой вот сразу понял и принял самое верное решение. Барсиф пришёл к выводу, что он спас не только госпожу Радис, но и их тоже. Ведь тот громила явно не был простаком. В то время как все наёмники превратились в головешки, на нём даже куртка не задымилась. Да и мечи просто ни с того ни с сего не искрятся. А когда Кривой рубанул ему по груди, тот даже не шелохнулся. Барсиф не сомневался, что без Радис они точно не победили бы.

– Ну, как думаешь, что сегодня делать будем? – пробубнил Слизень. – В городе уже всех убрали.

– Ещё мост не зачищали. Вроде за ним госпожа ещё кого-то догнала.

– Делать нам больше нечего, как убираться из-за этого ублюдка Ихира, – припомнил парень о виновнике событий. – Пусть преступников заставят или ещё кого. Половина города с ума сходит, а мы вместо того, чтобы за порядком следить, будем опять ивен знает чем заниматься.

– Я тоже так думаю. Но градоправитель боится. Вроде как Капальщица сказала, что мертвецы у города принесли заразу. Вот и дёрнули всех сразу на «уборку».

– А почему мы тогда их вниз сбрасываем, а не закапываем или не сжигаем? Ну или куда подальше не отвозим?

Сынка вздохнул, но ответил:

– А потому что это никому не нужно, кроме сумасшедшей старухи. Не так сделаем – вонь поднимет. Вот и скидываем, просто чтобы на глаза не попадались. И считай всё, нету их.

Слизень скривился:

– Бардак.

Барсиф усмехнулся совпадению – его отец был точно такого же мнения.

Скоро все собрались, и от казармы до моста шавки добрались за полчаса. Потом пришлось надеть повязки, чтоб не задохнуться. Половину моста уже расчистили, но то тут, то там виднелись непонятные вонючие пятна и копоть. Через десяток минут они убирали самое грязное место, как раз над полосой болот.

Шавки взялись за работу. Они брали тела и перекидывали их через низкий парапет в пасть клубящегося тумана. Барсифа передёргивало, когда он думал о том, как там внизу будет пахнуть через несколько дней.

Когда они очистили мост, вернулся посыльный. На той стороне не было ничего, кроме брошенного лагеря. Работа оказалась закончена.

После неприятного задания Барсиф посидел немного в одном из любимых в хакане трактиров и домой вернулся только к ночи. Мачеха, собравшаяся было остановить пасынка и припомнить утреннюю неприятность, схватила его за локоть.

– А ну! – рявкнул Уснат, негромко хлопнув по столу. – Отстань от него. Он город защищал, пока ты в погребе сидела!

Барсиф выдернул руку и не оглядываясь ушёл к себе. Его настолько взбесило прикосновение женщины, что он едва сдержался, чтобы не сказать что-нибудь едкое. Но отец не простил бы подобной дерзости. Сынка не боялся, что пожилой мужчина со злыми глазами, в которого превратился Уснат, сможет как-то наказать уже взрослого сына, но всё ещё старался не ввязываться в споры. Не из уважения и не из страха, а больше по привычке.

Дворовые собаки тоскливо завыли.

***

Прошло не больше недели, и жизнь вернулась в прежнее русло. Барсиф поражался, как быстро люди приняли произошедшее и вернулись к своим обычным занятиям. В этой способности приспосабливаться парню мерещилось нечто жуткое. Он искренне восторгался и пугался подобной человеческой черте. Сынка всё чаще стал размышлять, к каким ещё вещам люди могут привыкнуть, и начал чуть иначе смотреть на усмеров.

Раньше ему думалось: когда человек оказывается таким непочитаемым магом, все его существование меняется. Все становится иначе. Вроде того, что небо неожиданно видится не голубым. Но подобного Сынка ждал и от службы в хакане, и от первого боя.

Барсиф усмехнулся и ополовинил кружку с «волчьей ямой». В том баре, где парень сейчас сидел вместе с сослуживцами, это был самый дешёвый и невкусный напиток. Его и заказывали только молодые шавки с маленьким жалованием.

– Я вот всё думаю, а что у тебя волосы такие кудрявые? – спросил его брат Кривого.

Он внимательно смотрел на голову Сынки. В его руках была уже третья кружка за вечер, и парня немного шатало. Он положил подбородок на ладонь и стал ждать ответа. Лицо у шавки выглядело настолько наивным и заинтересованным, что Сынка невольно улыбнулся.

– Ты их, поди, каждое утро расчёсываешь, – поддержал тему Червь.

Сынка растерянно оглянулся на товарища, который обычно не поддерживал странные разговоры. Особенно те, которые касались волос. Вероятно, из-за того, что был совершенно лысый. Барсиф решил, что дело в алкоголе, ведь весь город знал – Сынка с рождения мог похвастаться кудрями, такими редкими для Дигриды.

– Ага, яичными желтками вечером мажу, а утром встаю, смываю, накручиваю кудри и иду в патруль. А мачеха злая такая, потому что завидует моей благородной красоте. А батя понять не может, как для мужика я слишком красивый вышел, а для бабы страшный.

Слизень тихо засмеялся и стал сочинять остроумный ответ. Червь криво улыбнулся и погладил макушку.

– Как думаешь, – вдруг спросил он, – зачем она вернулась? Ну, дочка почившего господина Ифатхи.

Сынка пожал плечами:

– Тут её дом.

– Не думаю, что она вот просто так взяла и приехала. Она же одна пришла. Мужа не приводила, а он у неё должен был быть, я слышал. Братишку с собой не взяла. А Бавва мне сказала, что госпожа, вроде как, звала его.

Барсифу не хотелось снова говорить на эту тему. Об этом столько было сказано без него и им, что она стала похожа на истёртые до дыр штаны, которые надевают десять лет подряд. Поэтому парень решил отшутиться:

– Я лично рад, что она одна. Госпожа точно не будет тратить деньги на женщин и карты, верно ведь? Ха!

– Хах, ну точно. А что твой отец?

Щека Барсифа нервно дёрнулась. Об этом с ним говорили даже чаще, чем о госпоже. Но из уважения к Червю он не стал ни ёрничать, ни возмущаться и ответил прямо:

– Как новость прошла, что она вернулась, так он ни одного вечера ещё не молчал. Где он только столько злобы берет? Ума не приложу.

– Он же тысячник! Им положено быть злыми, как казённым собакам.

– Уже пару лет как на пенсии, – пробурчал Сынка.

– Ну, профессиональные привычки. А ты что?

– А что я?

– Ты ж вроде к псарям хотел пойти. Чё, не получилось?

– Эх, да как-то передумал. Раздражают меня эти собаки. Убил бы некоторых. Но нет, там всех любить надо. Терпения мне не хватает, Червь. Мачеха говорит, что это я в отца такой.

На самом деле Барсиф отказался от своей мечты совсем по другой причине. После того случая в детстве он стал часто ходить к псарням. И в пятнадцать заметил то, что могло присниться только в страшном сне – любая ссора в семье заставляла привычных лохмачей и ящерок обходить его и сторониться протянутой руки, какой бы кусок мяса он ни протягивал. Они словно чувствовали раздражение парня, страх или гнев, даже если Барсиф сидел в соседней комнате. А когда Сынке пошёл третий десяток, собаки начали выть. Изредка. В моменты, когда он испытывал особенно яркие эмоции. По крайней мере, ему так казалось.

Никто не знал, как можно проверить человека: порченый он или нет. Кроме Капальщицы, конечно. Но Барсиф и так знал. А стоило ему услышать, что сделалось с собаками в присутствии госпожи усмерки, то и вовсе откинул последние сомнения. Он усмер. Такой же, как Радис. Вот только, видно, совсем слабенький, раз его странностей так никто и не заметил. Или все просто делали вид, что ничего не понимают.

На прибыльном и несложном ремесле псаря пришлось поставить крест, а Уснат настоял на постоянной службе в гарнизоне. В паскуды парня не взяли, а вот в шавки приняли с радостью. И он был даже доволен. Служба шла не в тягость, и Барсиф иногда забывал, что если кто-то узнает его маленькую тайну, то приятной жизни может прийти жестокий конец.

Сынка как-то видел, как забили одного сотника. Между неудачной дракой, в которой он одним ударом в грудь лишил жизни какого-то несчастного, и скорой непубличной казнью не прошло и дня. Парень надеялся, что причиной такого гнева была всё же не природа мужчины, а жестокий поступок и резкие слова, которыми виновный хотел добиться оправдания. Ведь если это так, то и Барсифа в подобной ситуации могут выслушать и пощадить, но сам шавка слабо в это верил. Иногда ему снились кошмары, как Кривой, Червь и Слизень топят его в твёрдом полу, вдавливая лицо в грязные занозистые доски казармы.

Конечно, Барсиф не хотел быть усмером. Кто по доброй воле согласится стать непостижимым, страшным человеком? Изгоем. А вид Радис в бою только закрепил этот страх. Но всё-таки теперь он относился к своей доле несоизмеримо спокойнее, чем раньше. Даже если ему придётся спасаться бегством из города, Сынка останется тем же человеком, каким является сейчас.

Слизень допил своё пиво и ударил пустой кружкой по столу. Он довольно охнул, как дед, заслуживший улыбку молоденькой красавицы. Червь заказал себе добавки.

– Что-то ты разошёлся. Праздник какой-то? – спросил Сынка.

Мужчина смерил его недовольным взглядом, но заказа не отменил.

– Дело твоё. Я домой.

***

Через несколько месяцев всё успокоилось. Господин Хаелион затих: сидел на своих Золотых холмах. Госпожа Сфета больше не посещала город. Всё было спокойно, пока вдруг на главной площади не появилось объявление:

«Госпожа Радис Сфета ищет учеников в усмеры».

Небольшую бумажку срывали несчётное количество раз, но она появлялась снова. И скоро весь город знал, что Радис звала всех: старых и молодых, женщин и мужчин, бедных и богатых.

Город вскипел, как банный бак, и гудел, как пчелиный рой. Сложно было понять рады ли они, злы или просто поддались массовой истерии. Люди, в большей степени одинаково смотревшие на ситуацию, совсем перестали понимать друг друга. Сен-Сфета затрясло в буйстве словесных стычек и даже кулачных разборок. А то и все вместе. Часто выходило, что только после драки двое понимали, что с самого начала говорили об одном и том же.

Отдельное место в безумной смеси мнений имели приверженцы старых взглядов. Они без конца подбивали людей на бессмысленные возмущения. Как трупные грибы, распыляющие свои вонючие споры, подобные люди без конца пугали всех вокруг байками, домыслами и бредовыми слухами:

– А что, если порченых ей не хватит? А что, если их недуг заразен?

– Она армию собирает. Начнёт войну с соседом. А как с Ихиром закончит, так за Палаты⁹ возьмётся! Я всё сказал!

– Она собирается порченных разводить, как собак. Нет? Зачем ей тогда девки в ученики?

Отец Барсифа был одним из таких людей, и поэтому всё семейство не находило покоя. Редкий вечер не заканчивался ссорой на ровном месте. Редкое утро начиналось для Барсифа с чего-то хорошего. Он уже думал переехать в казарму, лишь бы только не чувствовать пустоту, оставшуюся вместо исчерпавшего себя раздражения.

Остальные сыновья, его старшие братья, уже состоявшиеся и не пленённые нездоровой опекой и родительской жадностью, перестали приходить в дом. Барсифу после службы не хотелось ничего, кроме как поесть и запереться в комнате до утра.

Окружённый негодованием, недовольством и беспочвенными обидами, Барсиф начинал чувствовать некую общность с госпожой. Словно в тот момент, когда в её адрес летел очередной ворох оскорблений, он стоял рядом и отчасти принимал их на себя. В патрулях Сынка старался не показывать, что сказанное о Радис задевало его.

Постоянное напряжение не проходило бесследно. Барсифу казалось, что ситуация с собаками ухудшилась. Казалось, его злоба стала какая-то особенная и вязкая, как болотная жижа, приставшая к рукам. А самым страшным было то, что сослуживцы иногда смотрели на него с опаской. Когда он спросил Слизня напрямую, тот только пожал плечами:

– Да какой-то ты не такой. Злой, что ли. Понурый. В семье проблемы?

– Ага, они совсем помешались, – отвечал парень дежурной фразой.

Дневные патрули, в которые Барсифу полагалось ходить чаще всего, неожиданно оказались для шавки слишком опасными. Любая потасовка буквально выводила его из себя. Он видел и чувствовал затылком эти подозрительные взгляды. Слышал злобное шипение испуганных котов, слышал, как с полным ужаса придыханием смотрят на него незнакомые люди.

А может, он просто накрутил себя?

В один из патрулей ему не повезло попасть на массовую драку. Всё по той же причине: из-за госпожи усмерки. Барсиф и не заметил, как его самого затянуло в эту потасовку, как ногу в трясину. Когда всё закончилось, кровь из разбитого носа и грязь засохли коркой на лице и куртке. Он был вымотан, ослаблен и просто-напросто истощён.

Едва разбирая дорогу, Барсиф добрался до дома. В бане смыл налёт уходящего дня тёплой водой. Но он не торопился идти дальше.

«Мачеха дома. И, возможно, отец», – думал Сынка.

Когда прошёл час или больше, он набрал в бочки воды и, наконец, вышел. К его несчастью, дома были оба. Пожилой Уснат медленно точил ножи, его жена возилась с тряпками.

– Ну и где тебя носит? Ты вернулся полтора часа назад! – бухтела женщина, протирая окна.

– В бане был.

– И что ты так долго-то там сидел, а? Ох, поди, всю воду выплескал. Опять набирать!

Она визгливо выдохнула и, скорчив страдальческую мину, вышла из дома. Отчего-то ей не верилось, что Барсиф в состоянии что-то сделать должным образом.

Сынка налил себе супа. Есть не хотелось, но приём пищи был больше привычкой, чем необходимостью. Одной из множества, которые он почти перестал замечать сквозь пелену тусклого раздражения.

Вернулась мачеха. Вялой рукой вытерла испарину и уселась за стол.

Барсиф поражался тому, насколько Радис отличалась от своей тётки. Словно чужие люди. При должной внимательности можно было отметить и общий тип фигуры, и небольшую схожесть чёрных глаз и профиля. Но вот характер! Барсифу казалось, что раз увидев и одну, и другую он мог бы с уверенностью сказать, что эти женщины не найдут общего языка.

– Слышали, сегодня драка была. Говорят, из-за бабы какой-то, – пространно сказала мачеха.

Барсиф рассмеялся про себя – не из-за «какой-то», а из-за конкретной. Более чем конкретной.

Уснат тоже ничего не ответил, продолжил возиться с точильным камнем. Глаза женщины недобро сверкнули, губы сжались в линию. Барсиф отлично знал, что будет дальше – она начнёт беситься. Найдёт любой повод, только бы вывести отца из себя. Отчего-то ей подобное очень нравилось. Можно сказать, это было увлечением мачехи, как вязание и плетение.

– Слышали, что теперь Капальщица будет проверять погодок порченки? Или тех, кто на год-два старше или младше. И тебя, наверно, проверят.

– Пусть проверяют.

– Отстригут тебе локон – плешивинка будет. Ой, как некрасиво выйдет…

Она потянулась к мокрой кудряшке, подцепила её тонким пальцем и покрутила. Барсиф озадаченно отстранился. Теперь все его мысли занимал неожиданный жест.

Именно за странную любовь мачехи к внешности Барсифа одна девчонка когда-то и прозвала его Сынкой. С детства не было и дня, чтобы женщина, которая когда-то решила встать рядом с главой семейства, не потянула мальчика за щеку или за волосы, чтобы не подкралась с расчёской.

– Сыночка, сыночка, – приторно щебетала она над ним.

Пасынок.

В компании детей смеялись над ним, и тогда Радис вышла вперёд:

– Сынка. Барсиф Сынка!

Она так мерзко произнесла это, что Барсифу в тот момент стало нестерпимо стыдно. Потому что и интонация, и брезгливое выражение лица – всё попало в цель.

– В кудрях не видно, мама. Извините, я устал. Пойду спать.

Обиженный взгляд женщины обжигал. Будь Барсиф более совестливым, точно пожалел бы о сказанном.

Сынка поднялся в комнату и закрыл за собой дверь на ключ. В полутемной комнате его мысли наконец обрели ясность. Совсем растеряв терпение и осторожность, он стал собирать вещи.

***

Глухое серое утро неожиданно показалось на верхушках деревьев. Барсиф вздохнул и ещё раз осмотрел себя. Его ноги были все в дорожной пыли, на ногтях нарос плотный панцирь грязи. Тонкая рубаха разодралась на боку, а в мокрых от тумана волосах намертво застряла разная лесная мелочь.

В просвете между деревьями уже виднелось поместье Сфета. Отсюда не было понятно, проснулся ли там кто-нибудь из слуг. Усталость упала на его плечи, уговаривая посидеть ещё несколько минут.

От города до поместья не больше получаса пешком по главной дороге. Барсиф ушёл ночью, в свете луны. Боясь погони, решил пойти «короткой» дорогой, и он бы не заблудился, но вот только поскользнулся на краю какой-то ямы и кубарем укатился в неизвестность. Парень ударился головой, а очнулся уже в кромешной тьме.

– Ну и зачем всё это? – сказал он, отгоняя от себя голодную тишину. – Это же бред какой-то. Никому я тут не нужен, в лучшем случае тряпками выгонят.

Несмотря на всю уверенность в неудаче, Сынка решил всё же дойти до госпожи Сфета, но никак не мог сделать финальный рывок. Ждал, сам не зная чего именно. Какого-то знака. И когда окно на первом этаже распахнулось, и какая-то женщина стала трясти тряпку, он решил, что это подходящее знамение. Стараясь выглядеть наиболее сознательно в противовес потрёпанному виду, Барсиф обогнул поместье и вышел к главному входу. Толкнул высокие старые двери: те поддались с мерзким скрипом.

Сынка шагнул вперёд, в большой зал, высотой в два этажа. Полутьма не давала ему нормально разглядеть всё вокруг. Дверь закрылась с громким стуком, и парень растерянно обернулся. Тёмный силуэт уже проворачивал ручку. Барсиф оглянулся и заметил, как от стен отделяются другие фигуры. Мужские. Первое, о чём он подумал, так это о сторожах, не пускавших в поместье всяких оборванцев.

– Ну-ка, свет!

Кто-то распахнул плотные шторы. Барсиф с удивлением обнаружил, что перед ним не сторожа, а обычные заросшие мужики. Тот, что закрыл дверь – рыжий, с козлиной бородкой. Тот, что спал на лавке, подложив под голову котомку – черноволосый. Он был явно недоволен шумом и потому кривился и кряхтел, словно страшной рожей хотел отпугнуть нарушителя спокойствия. А те двое, которые подходили слева – обычные жители Дигриды. Таких полно в его городе: простые батраки из далёких деревень.

– Ну и куда ты такой красивый собрался?

Он весь сжался, предчувствуя очередную неприятность, но ответил:

– Я пришёл на обучение к госпоже Радис.

Рыжий подошёл и одним пальцем ткнул Барсифу в плечо:

– Знаешь, ты не похож на усмера.

– Да? – взвился Сынка. – А каким надо быть?

– Ну, наверное, как она. Злющим, тощим и лихим.

– А ещё с сиськами? Сиськи-то у неё есть? Если нет, то я обратно пошёл.

Мужики гулко расхохотались. Барсифу стало чуть спокойнее – он надеялся, что такой хохот громом прокатится по дому и разбудит всех, кто мог бы за него заступиться.

Не прошло и минуты, как на втором этаже показался заспанный мужчина. Вроде бы светловолосый, светлоглазый. Барсифу оказалось сложно его рассмотреть, хотя на слабость зрения он никогда не жаловался.

Незнакомец нахмурился и грозно спросил:

– И какого ивена вы тут трётесь?

– Командир! Брёвна ещё не привезли. Нечего нам делать, – ответил тот, что тыкал в Барсифа.

– Угу, угу. Понятно. Идите, воды на кухню принесите. Эй, ты, лесное чучело! Иди сюда.

Пока батраки выбирали двух водоносов, Барсиф поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Странный мужчина, лица которого парень всё не успевал разглядеть, повёл его по коридору. Незнакомец выглядел хилым, и Барсиф подметил, что, вероятно, тот прибыл с Радис, но предпочитал не показываться никому на глаза, и спросил напрямую:

– А вы её муж, да?

Мужчина остановился и на секунду посмотрел на парня с таким просветлённым презрением, что тому стало стыдно за своё существование и способность разговаривать. В глазах мужчины заплясал огонёк веселья, словно он не верил, что может существовать что-то настолько глупое и несуразное, как прозвучавший вопрос.

Вместо ответа незнакомец открыл третью слева дверь. Увидев что-то за ней, он нетерпеливо постучал по косяку и, поворчав себе под нос, ушёл по своим делам.

Барсиф заглянул внутрь. Там девушка тёрла красный след на лице, больше всего похожий на внешний шов рукава её куртки. Видимо, пару мгновений назад она спала за рабочим столом, положив голову на руку. У дигридки были красные, заспанные глаза, влажные от выступивших от резкого пробуждения слёз, и ей приходилось часто моргать.

Они посмотрели друг на друга и на секунду замерли. Девушка ошарашено изучала раннего гостя, а сам Барсиф не сразу понял, что перед ним именно она. Госпожа. Сейчас её лицо слишком отличалось от того, что Сынка видел при осаде города. Острота скул и подбородка, которую в бою он нашёл хищной, в уютном поместье рода Сфета казалась просто-напросто болезненной.

– Сынка, это ты, что ли?

Он кивнул. Радис ещё раз осмотрела его с ног до головы, а потом задумчиво произнесла:

– Пойдём-ка сначала приведём тебя в порядок. А после поговорим.

В неловком молчании они спустились на первый этаж и завернули в водную комнату по соседству с кухней. Там уже знакомые мужики принесли последние вёдра и опрокинули их в вытянутую железную бочку с печкой. Барсиф собрался было взяться за растопку, но не успел – Радис расстелила циновку на полу, села скрестив ноги, и положила руки на низ бочки.

– Сейчас я нагрею воду. Иди в соседнюю комнатку. Ковши и тазы под лавкой, холодная вода в дубовой бочке. Одежду тебе принесут новую.

– Ага, – как во сне ответил он.

Сынка во все глаза смотрел на бак, на руки Радис. Ждал, что вот-вот от пальцев в разные стороны запляшет пламя, повалит пар и тут же станет трудно дышать. Но вместо этого он услышал едва уловимый гул. В комнате становилось всё теплее и теплее. Большой пузырь за панцирем бака полетел наверх, всколыхнул воду, и она выплеснулась, потекла по стенкам и начала испаряться.

– Посмотрел? Иди уже, – тихо сказала Радис.

Барсиф влетел в купальню и стал соскребать с себя всю грязь, словно боялся, что за одно маленькое пятнышко его выгонят из поместья. При этом он торопился, нещадно тёр ступни пемзой, как будто кто-то мог указать на них, как на доказательство того, что он не достоин обучаться.

Закончив, парень нашёл на лавке за дверью комплект одежды и полотенце. А в столовой его уже ждала Радис. Она пила чай и наблюдала через окно, как мужики таскают брёвна.

– Честно сказать, как-то неловко себя чувствую, – сказала она.

Барсиф сел напротив неё и, немного замешкавшись, решился начать самый важный разговор в его жизни:

– Я тоже.

– Зачем пришёл? У тебя какое-то дело? Или что-то случилось?

– Ты очень изменилась. Я едва тебя узнал, – неожиданно для себя сказал он вместо ответа.

Радис посмотрела на него исподлобья и улыбнулась.

– Я поняла, что это ты, только по волосам. И всё-таки почему ты пришёл ко мне? Ещё и в таком виде.

– Учиться пришёл. Думаю, я усмер, – выпалил он.

Это прозвучало слишком надуманно и самолюбиво. Настолько, что если бы это сказал кто-то другой, то Барсиф скривился бы.

– Усмер, да?

Радис нахмурилась и подалась вперёд. Девушка рассматривала его близко и пристально, и Барсифу хотелось отстраниться. Ему казалось, что он чувствует её сдержанное дыхание. Окажись парень в подобной ситуации с другой девушкой, с обычной, решил бы: вот, идеальный момент для неловкого поцелуя. Но Радис выглядела так, словно готова была прокусить ему щеку.

– И что же, – сказала она, заглянув в глаза, – тебя из-за этого гнали по лесу всю ночь?

– Что? Не-ет. Я просто немного заплутал. Решил срезать…

– Без еды, воды и тёплой одежды? – язвительно уточнила она. – Ты решил срезать через лес ночью.

Барсиф только развёл руками, размышляя, что ещё сказать про это небольшое путешествие. Бывший шавка и сам думал о своём не просто глупом, а идиотском поступке. Но как объяснить, почему он не смог остаться дома, Барсиф не знал. Словно неведомая сила взяла его за шиворот, накидала в сумку вещей и выкинула парня вместе с ними в ночной город.

– А ты уверен, что ты усмер? С чего ты это взял? – продолжала расспрашивать девушка.

Барсиф поколебался, прежде чем ответить, но всё-таки постарался, чтобы его слова не звучали как-то не так.

– Меня иногда боятся животные. Мне кажется, что люди стали замечать…

Радис тяжело вздохнула и вышла на кухню. Барсифу показалось, что он случайно взбесил девушку и она сбежала выпускать пар. Но почти сразу она вернулась с фитилём от свечи и села обратно.

– Обычный человек такого не заметит, поверь мне. Сейчас всё проверим. Бери второй конец.

Она протянула Барсифу нитку и тот осторожно, двумя пальцами, взялся за неё. От конца, что был ближе к Радис, тут же пошёл слабый дымок. Сынка восторженно замер, и фитиль тут же вспыхнул, как масло. Брызги огня разлетелись в разные стороны. Усмерка тут же выдернула шнур, и он начал медленно угасать.

– Ну, хорошо.

– Это значит, что я всё же усмер?

– А что это вот ещё может значить? – Она тряхнула обугленным фитилём. – Конечно, да. По моим меркам довольно сильный, если честно. Но не пробуй без присмотра. Поверь, это не закончится ничем хорошим. Ну, или хотя бы пробуй подальше от того, что может загореться.

Он важно кивнул и упёрся взглядом в стол. А когда снова посмотрел на девушку, то увидел, что Радис сцепила руки и закрыла ими нос. Глаза госпожи были прищурены – она внимательно смотрела на Барсифа.

– С какими проблемами ты ушёл из города?

– Я был в хакане. И-и…

– Поняла, – прервала она его.

В столовую влетел какой-то мужчина. На вид лет сорок, небольшой живот, дряблые щёки и выразительная залысина. Радис при виде его едва на стуле не подскочила и прикрыла лицо рукой, словно надеялась так скрыться от неожиданного гостя.

– Госпожа Радис! У меня срочный разговор!

– У тебя каждый разговор срочный! – пробубнила она.

– Коровы, госпожа!

– Что «коровы»?

– Компенсация!

Последний слог он едва ли не пропищал. Радис страдальчески хныкнула и схватилась за голову. Она поставила локти на стол и уставилась на мужчину.

– Какая к ивенам компенсация! Какие ещё коровы? За что?

– Так удой. Да и хворые они какие-то стали.

– Уходи. У-у-уходи-и-и. Уходи, пока я тебя не прибила. Что ты ко мне припёрся в такую рань, а?

Мужчина открыл было рот, чтобы возразить, но Радис взглянула на него так зло, что он тут же исчез из столовой. Госпожа ещё некоторое время смотрела на дверь, ожидая, что незваный гость вернётся с какой-нибудь очередной претензией.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Академия – учебное заведение для магов в городе Ануле́йн.

Вернуться

2

Дигри́да-Са́ха – южная страна со столицей в г. Дигрида. Граничит с государством Сабона и вольным городом Рборием. Иногда для упрощения страну называют так же, как столицу.

Вернуться

3

Ануле́йн (А́ну) – город-государство в центре континента.

Вернуться

4

Рборий – город на севере от Дигриды-Саха, отделённый от неё обширными болотами.

Вернуться

5

Далакраш – закрытая страна за горами Дала на северо-востоке от Дигриды-Саха.

Вернуться

6

Сабона – огромное государство, западный сосед Дигрида-Саха. Большая часть страны – этого огромная необжитая степь Зелёное Море.

Вернуться

7

Ау́н – приставка к имени свободного человека в Анулейне.

Вернуться

8

Хака́н (Хаха́н) – выделенная группа из воинов гарнизона, в мирное время занимающаяся порядком, тушением пожаров и прочее.

Вернуться

9

Палаты – дворец в Дигриде, в котором живёт король со своей свитой и решаются все вопросы по управлению страной.

Вернуться