София Шуленина
Цвет тишины

Примечания автора

***

Я немножко прибавила стран и городов на карту мира. Наряду с вымышленными городами и странами упоминаются реальные географические объекты. Так задумано. Прошу не судить строго.

Все персонажи и события вымышлены, а совпадения случайны.

***

Ла’а и Лумиукко – это два штата одной страны.

Национальный язык – английский.

Вердель находится в Ан-Лодалии.

Национальный язык – итальянский.

Маатальви находится недалеко от Лумиукко.

***

Эпизоды, помеченные знаком ***, повествуют о событиях настоящего.

Эпизоды, помеченные знаком ///, повествуют о событиях прошлого.

***

В тексте присутствует…

В общем, в тексте много чего присутствует.

Если что – я предупреждала.

***

Море никуда не денется.

Пролог

Его вели по холодному пустому вестибюлю. Шаги наслаивались многоступенчатым амфитеатром эха, отчего гудело в ушах. Несколько рядов металлических стульев с сидушками, обитыми серым дерматином. Белый свет потолочных светильников, белый пол и белые стены. Смешение больничных запахов: хлора, спирта, озонатора. От этих запахов кружилась голова и тошнило.

Мимо проходили люди в белом, сливались в размазанные диффузные силуэты. Мир крошился на нарезку из размытых кадров, снятых на цветущую линзу, в расфокусе и с плоским верхним светом. Его трясло, ноги не слушались. Больше всего на свете он хотел отсюда сбежать.

Его сопровождали двое из службы опеки и психолог из социальной службы. Около стойки стояли полицейский и психотерапевт. Полицейский вооружен. На психотерапевте дежурная улыбка, а взгляд пристальный, сквозной, как пулевое навылет.

Он едва сдержался, чтобы не захохотать в голос.

Табельное оружие оказалось намного тяжелее, чем он представлял.

Кто-то в темном шуршал бумагами у края информационной стойки, в подвижном полумраке. Низкий ключ. Вдоль окон, по залитому до пересвета пятну, шел кто-то в белом. Высокий ключ. Пока служащие разговаривали около стойки регистрации, он подпирал спиной стену и рассматривал собственные кеды. Эти кеды появились случайно, перед самым отъездом. Так получилось, что у него не оказалось летней обуви, и они просто зашли с отцом в первый попавшийся магазин одежды. Просто синие кеды. Синие кеды. Просто кеды. Кеды-кеды-кеды.

Все будет хорошо.

Его повели по лестнице на второй этаж. Лестницу заливал бело-голубой свет, будто под светофильтром. Размытые тени наползали друг на друга эффектом боке. Эхом наслаивались шаги – за спиной, сбоку, впереди. Справа только перила, и пустота – синяя диффузная пустота, в которой никого нет. Он перегнулся через перила, чтобы посмотреть вниз, в никуда. На плечо тут же легла чья-то ладонь.

– Пойдем дальше.

Психотерапевта он узнал по голосу, на него даже не посмотрел. Шел с ними. Без вариантов. Белые силуэты вокруг него раскачивались на фоне света, контуры едва различимы.

В коридоре наливной пол отражал потолочные люминесцентные лампы. Белые стены давили на нервы. На каждой закрытой двери висела табличка с именем. Редкие люди в синем проходили беззвучными шагами, безликие и безучастные. После них оставался только тошнотный флер дезинфектора. Тишина разрывалась звуками, била по ушам. Бил под дых запах медикаментов вперемешку с дезинфекторами. Опять начало тошнить. Заложило уши. Так бывает, когда еще немного – и вырубишься.

Коридоры, кабинеты, люди в белом и синем. Вопросы, уколы, тычки и шелест бумаг, шелест голосов. Он закрыл глаза – и услышал шелест ветра.

Он на вершине сопки, дует ветер, и лес внизу – как на ладони. Он не слышит собственных слов, но все равно кричит – кричит ветру и лесу о том, как ему хорошо. Они забираются сюда каждую весну, и он привязывает новую ленточку к ветке сосны. Они развеваются на ветру, шелестят, словно листья, и пестрят, словно дикие полевые цветы. Они выцветают за лето, обтрепываются за зиму, и весной он вешает новую, яркую, сочную, и загадывает желание. Он так делает каждый раз, и завязывает ленту на тройной узел. В то лето он еще не знает, что некоторым желаниям не суждено сбыться. Как ни мечтай.

Отец сидит на камне и всматривается в военный бинокль. Когда он машет ему рукой, отец машет в ответ и жестом зовет подойти, передает бинокль.

– На два часа, большой пестрый дятел.

Он смотрит в указанном направлении. Листья, ветки, свет и тень. Замечает не сразу. А потом да, видит. Крупная птица, пестрое, черно-белое оперение, яркая, алая шапочка.

– Красивый какой…

Он бы достал фотоаппарат, он в рюкзаке, но на таком расстоянии нужно снимать на трехсотый телевик, а на тушку накручен обычный штатник. Оставалось только рассматривать птицу в бинокль.

– Они добывают насекомых из-под коры дерева с помощью клюва. А опираются на хвост. Иногда они находят консервные банки и стучат в них клювом, чтобы позвать других дятлов. Селятся чаще всего в дуплах мертвых деревьев.

Босой, он сидел на кушетке, свесив ноги. Вопросы, уколы, тычки. Звон в ушах. Ноги все были в мозолях от долгой ходьбы. Они обошли за эти пару месяцев весь город, и в нем еще по-прежнему осталось столько неоткрытых, новых мест. Он отснял несколько пленок – в основном, слайды. Это был город пышных парков, красивых старых домов, узких улочек, где разноцветные фиалки в кадках стояли прямо на тротуарах, а тени лежали то синие, то сиреневые, то зеленые.

Он не проявил их. Собирался наскоро, не взял с собой ни одной отснятой пленки. Там, на них был мир, который потрескался кракелюрой, расползся от сырости и выцвел.

Он и фотоаппарат-то кинул в рюкзак не для того, чтобы снова снимать. Он вообще больше не хотел брать его в руки. Отраженный свет, который мы видим, который остается на пленке. Пойманный в плен миг, приправленный вечностью – жестоко, прекрасно, бессмысленно. В тот день он ненавидел фотографию. Ненавидел фотоискусство. И ненавидел мир, до которого не мог дотянуться.

Он ждал на лавочке в коридоре, около двери в кабинет. У окна стоял Фольквэр Штайн из службы опеки, смотрел куда-то вдаль, но не уходил далеко. Где-то в дальней части коридоров хлопнула дверь, зашуршали тихие шаги. Эхо, наслаиваясь, становилось громче. Силуэты людей качались, проплывая мимо – один в белом, другой в темном, они размеренно удалялись, уходили прочь, пока не исчезли за дверью в конце коридора. Он прислушивался, но они шли молча, отчего на мгновение показалось, что мир лишился не только цвета, но и звука. Белое и серое, других цветов не осталось. Монохромное, гнетущее безразличие, вытравленное до стерильности.

Он закрыл глаза. Перед ним – сопки, холмы, лес. Он смотрит в военный бинокль в указанном направлении. Листья, ветки, свет и тень.

Никого. Он остался один. Птицы не поют. Кругом тихо, и от этой тишины до боли звенит в ушах. Он закрывает голову руками. Затыкает уши, зажмуривается.

Его трясет. Его трясут.

Его трясут за плечи.

– Ты слышишь меня? – спросил кто-то. – Тебе плохо?

С кем они разговаривали? Кто это сказал?

Он поднял голову. По глазам ударил нервный, выбеленный свет. Перед ним на корточках сидел врач, на плечах лежали тяжелые ладони Фольквэра.

– Тахти, что-то случилось? Голова кружится?

Он покачал головой.

– Я просто устал.

Рядом с лавочкой на полу разложили фельдшерскую аптечку. От одного ее вида снова начало трясти. Врач взял в руки его ладонь, прижал пальцами запястье.

– Не надо, – попросил он одними губами. – Пожалуйста.

– Не волнуйся, – сказал Фольквэр откуда-то из-за спины. – Все будет хорошо.

1

***

Лумиукко – небольшой городок на острове среди шхер. Девять месяцев в году он зарыт под снегом, а ветра дуют такие, что способны оторвать уши лошадям. Зимой солнце здесь не всходит, летом – не заходит. Впрочем, чаще всего небо в любом случае затянуто тучами, так что солнце и не видно, видно только серое небо.

С неба время от времени идет то, что местные называют «снеждь» – липкая ледяная смесь дождя со снегом, которая летит горизонтально, прямо в лицо. Лето продолжается три недели. Это пора лихорадочного цветения, жужжания и воркования. Все эти три недели остров не спит, словно пытается изо всех сил наверстать упущенное и пободрствовать впрок, пока не вернулась вечная зима с ее серостью и темнотой. Все остальное время здесь бывает две погоды: «грязь подсохла» и «грязь подмерзла».

Серые панельные дома от ветра и снега сделались еще серее, идею покрасить дома в разные цвета забраковали, так что город дремал в бесконечной серости. Местные были люди хмурые и суровые. Брови вечно сдвигали на переносице, смотрели волком. Но вкалывали дай боже. Гудели, жаловались, бурчали, но каждое утро притаскивались на работу.

Города в шхерах отрезаны от всего мира. В лодках, уходящих из Лумиукко, всегда больше народу, чем в лодках, которые к нему идут. Потому что все стараются уехать куда-нибудь, где повеселее. И где зарплата повыше.

Киноклуб закрыли, цены в продуктовом задрали, количество рейсов на материк сократили. А потом удивлялись, почему это люди страдают от депрессии, хронической усталости и навязчивого желания совершить самоубийство. Поди почувствуй себя нормально, когда кругом – полумрак и низкое серое небо, в рожу летит снеждь, грязь не подсохла, ботинки промокли, а до лета еще четыре месяца.

Все кругом вечно меняется. Цены растут, штаты сокращаются, киноклубы закрываются, дома продаются. Некоторые юноши попадают в непростые ситуации. Зато на погоду здесь можно положиться.

Обычно как говорят? Непредсказуем, как погода. Ждать у моря погоды. Так вот. Ждать погоды здесь было не нужно. Не солнечной погоды, а вообще погоды. Какой-либо. Погода здесь была надежней всего остального. Надежней даже инфляции. Каждый день смотришь в окно и видишь мрачную серость. Каждый день.

Каждый.

День.

Недавно в городе построили храм, который был не совсем храм. В нем велись все те же службы, но он был больше похож на кокон, чем на храм. И снаружи напоминал арт-объект в духе минимализма – и еще напоминал яйцо. А еще при храме был организован центр психологической помощи. Потому что в Лумиукко без психологической помощи никуда. Люди так и шли туда – жаловаться на погоду, на серость и отсутствие сил. Так центр психологической помощи потихоньку превратился в клуб поклонников гидрометцентра.

Священником в этом храме служила женщина по имени Нана Тапиовара. Она носила короткую стрижку-ежик, джинсы и красные кеды. Это она встретила Тахти, когда его привез Фольквэр. Втроем они сидели в просторном зале центра психологической помощи. С виду он больше напоминал антикафе – столы и стулья из «Икеи», свободный доступ к чаю и печенькам, тихая музыка. Единственное отличие – никакой поминутной тарификации. Сиди и пей чай, сколько влезет. В некоторых влезали литры чая, но наша история не про них.

Тахти приехал как раз тогда, когда «грязь подмерзла». Люди шли по городу в шубах и длинных пальто. Они посматривали на парня и пожимали плечами. Ну еще бы.

На парне были летние джинсы и ветровка.

Это были самые теплые его вещи. Но скажи он кому об этом, местные бы его бы не поняли.

Но в том-то и дело. Тахти не был местным.

***

Тахти встретила священнослужительница в джинсах и красных кедах. Спокойная и грациозная, она напоминала пантеру. У нее была короткая стрижка, а глаза оказались глубокие, темно-синие. Ее звали Нана Тапиовара. Она заправляла всем в кирхе, больше похожей на кокон, чем на храм.

– Проходи, – сказала она. – Садись.

Они зашли в просторную комнату с большими окнами. Вдоль окна снаружи росли кустарники, снег запорошил их, сделав белыми. Дальше тянулась узкая улица с магазинчиком, следом – крохотный сквер. В комнате вдоль окна стояли столики, они сели за один из них.

На столе уютно расставили чашки с чаем с лимоном и плоское печенье в виде цветочков. Это пепаркакор, но в тот день Тахти этого слова еще не знал. Фольквэр, которого назначили его сопровождающим от службы опеки, протянул Нане папку с бумагами. Она положила ее на стол, не открывая.

Чай оказался сладким, заварка побледнела от лимонной кислоты.

– Не стесняйся, – сказала Нана.

Она подвинула в его сторону блюдо с печеньем. Руки у нее были жилистые, с аккуратными короткими ногтями.

– Спасибо.

Голос съехал в хрип, и он не узнал сам себя. Руки все еще были содраны, болячки не прошли, и он натянул рукава до самых пальцев. Чтобы не отвечать на вопросы. Хотя все и так все знали.

Пока он пил чай, ему удалось немного согреться. Печенье было как печенье, хрусткое, твердое, горьковатое. Жевать все еще было больно, хотя кровоподтек почти сошел. Несколько дней назад он был темного лилового цвета. Сейчас лиловый побледнел, по краям стал вообще желтым.

Фольквэр разговаривал с Наной, Тахти смотрел в окно. Прямо перед окном росла раскидистая ель, лапы запорошил снег. На улице давно стояла глубокая ночь, хотя часы показывали всего пять часов вечера. Вокруг кирхи горели фонари, территория выглядела чистой и ухоженной. Кусты высажены по линеечке, тропки ровные, ни соринки. Из-за контраста света и закрывающей обзор ели рассмотреть улицу было почти невозможно. Видно было только, что здания на соседней улице подсвечены.

Пока они разговаривали, у Тахти напрочь замерзли ноги. На Фольквэре были ботинки на меху. На Тахти – летние кеды.

Нана позвала его по имени и улыбнулась мягкой, успокаивающей улыбкой, от которой стало только хуже и тревожнее. Она взялась рассказывать о том, что с завтрашнего дня он будет жить в доме у человека по имени Сиггѝ Паймен.

– У него небольшая ферма за городом, поселок называется Маатальви. Тебе там понравится. Сигги – наш сертифицированный представитель, так что там с тобой все будет хорошо. А с понедельника пойдешь на курсы. Чтобы подготовиться к поступлению в институт. Здесь, в городе. От дома Сигги до города ходит автобус. Я завтра покажу тебе, где остановка.

– Хорошо, – его голос звучал надрывным шепотом. – Спасибо.

– А сегодня переночуешь у меня дома. Поедем завтра днем. Я отвезу тебя.

Фольквэр уехал практически сразу. Они немного поговорили с Наной. Вернее, как поговорили. Она говорила, Тахти слушал. Она рассказывала про кирху, про центр психологической помощи, которым заведует. Говорила, сколько людей удалось спасти от депрессии и попыток суицида. Она говорила, что он всегда может приходить сюда, что бы ни было. Как будто от этого ему могло стать легче.

На улице холодный воздух набросился со всех сторон, и его сразу начало трясти. Она надела черный пуховик с меховой оторочкой на капюшоне, митенки и полусапоги на меху. На Тахти были только ветровка поверх двух хлопковых свитеров, летние джинсы и кеды на легкий носок. Он спрятал руки в карманы ветровки.

– Тебе не холодно? – спросила Нана.

– Нет, не холодно, – соврал он.

– Ты очень легко одет, – сказала Нана. – Так не годится.

Как будто у него были теплые вещи. Как будто он просто так их не надел.

В машине Нана включила печку. Вслух Тахти этого не сказал, но он порадовался, что не пришлось идти на морозе пешком. Предыдущая ангина только-только прошла, и уши до сих пор оставались полузаложенные. Меньше всего ему сейчас хотелось опять ходить с температурой.

***

Очень тихое, спокойное ощущение. Ощущение безопасности. Ты защищен. Все в порядке.

В этом месте можно забыть про тревоги. Пройтись, подышать свежим, прозрачным воздухом, оттрапезничать. Выйти под дождь. В штиль. Отсутствие напряжения в теле. На душе. Такая редкость.

Белый храм.

Простая архитектура, высокие своды, огромное помещение. Белый камень стен, витражные окна, много света, рассеянного, ровного.

Место с историей.

А еще это место не так просто найти. Оно не туристическое. Его как будто только недавно открыли. До этого к нему не было прохода. А теперь земли облагородили, и теперь вокруг – лужайки с зеленой травой.

Место, в котором хочется находиться. Время, когда не происходит ничего.

И можно ни за что не отвечать.

Несколько долгих секунд Тахти лежал в постели и пытался вспомнить, где он и как здесь оказался. За последние несколько недель он сменил столько чужих углов, что в голове все начало путаться. Раскладушка посреди чужой гостиной. Рассеянный свет через полупрозрачные занавески. Мягкие полосы светотени на беленом потолке. Книжные полки по всей противоположной стене. В теле слабость. И ничего нигде не болит.

Воспоминания вернулись пощечиной. Выстрел, второй этаж, скат крыши, ночь, пустые улицы. Сирены патрульной машины. Вопросы, вопросы, вопросы. Госпиталь, люди в белом, истыканные иглами предплечья, перебинтованные ладони. Чужие люди. Вопросы. Пустота.

Ровное, спокойное ощущение, оставленное сном, рассеялось. Когда он поднялся с раскладушки, тело отозвалось болью. Снова затряслись руки. Он прокрался в ванную и грел ладони под струей горячей воды. Умылся. Голову не плохо было бы помыть, но он не знал, как к этому отнесется Нана, поэтому просто надел обратно шапку. Он ненавидел шапки. Но после той драки ходил в ней постоянно.

Гостиная была совсем маленькая, с простой безыскусной мебелью. Он содрал с раскладушки постельное белье, сложил его стопкой. В книжном шкафу оказалось не очень-то много книг. Нана была из тех, кто оставляет на полках только самое любимое. Полистать бы книги, но он не знал, можно ли, не разозлится ли Нана. И ограничился тем, что только рассматривал корешки.

У Сигги небольшая ферма за городом. Он сертифицированный представитель. Ему это ни о чем не говорило. Главное, чтобы у него не было в доме оружия. Ему нужно потерпеть всего год. Год. Потом он сможет переехать. Потом он будет свободен. Но год – это на самом деле очень долго.

Он сел на край раскладушки и вытащил из рюкзака фотоаппарат. Когда он собирался, наспех, то кинул его просто по привычке. Он не хотел больше снимать. Но сейчас знакомая тяжесть легла в ладонь. Хоть что-то было по-прежнему. Пусть это и причиняло боль.

– Любишь фотографировать?

Он не слышал, как Нана вошла в комнату. Она стояла в дверях и смотрела на него. На ней были джинсы и свитер с узором по горловине. Синие джинсы, синий свитер. И носки в горошек.

– У меня нет пленки, – сказал Тахти.

Она кивнула.

– Пойдем завтракать.

На столе уже стояла еда: омлет, жареные колбаски, салат, строганина, кусочки вяленой рыбы, дырявый сыр, хлеб. Он почти ничего из этого не ел. Как ей объяснить? Вегетарианство так часто вызывало отторжение в этих краях, что говорить об этом Нане он не хотел. Но она приготовила завтрак. Старалась. Еще меньше он хотел, чтобы все выглядело как неуважение. Поэтому он объяснил. Ждал разнос.

А никакого разноса не было.

– Может, тебе что-то еще приготовить? – спросила она, и ее голос был ровным и спокойным. – Ты же не наешься этим. Хочешь, овсянку сварю?

– Не нужно, – сказал Тахти. Точнее, прошептал. Утром его вообще не было слышно. – Спасибо большое.

– Скажи, если что.

– Спасибо. Извините.

На улице стоял холод, завывал ветер, летел в лицо колкий снег. Черно-белый, монохромный пейзаж, белый северный свет рассеянными полосами, проседь инея на заснеженных полях. Голые крючковатые деревья с дрожащими ветками терлись друг о друга, тщетно пытаясь согреться. До весны еще было далеко. В салоне военного грузовика было еще холоднее. Тахти сидел на заднем сиденье, прижимал к груди полупустой рюкзак. Руки сводило от холода, он тер ладони. Руки согревались буквально на пару минут. Нана запаковала его в парку и байховые спортивные штаны, и все равно он замерз. В салоне пахло машинным маслом и бензином. Окна дребезжали на ветру, на лобовое налип тонкий слой мелкого черствого снега. Нана протирала дворниками стекло, но снег не отлипал.

Город так и остался по правую руку. Впереди лежали только седые от снега горы да тянулась далекая полоса темного моря. Грузовик гудел, по полу шла вибрация. Только пустота и тишина, куда ни глянь. Словно в мире больше не осталось живых существ.

Маатальви находился недалеко от Лумиукко. Это было что-то вроде небольшого поселка. Среди холмов и сопок вдоль побережья были разбросаны фермы. До Лумиукко оттуда ходил автобус, не очень часто. Или на машине. Пешком далековато.

Нана съехала на боковую дорожку, остановила машину около деревянного забора. Асфальтом здесь уложили только трассы и улицы в городах, а такие небольшие дороги оставили каменные. Зачем делать пригород удобным? Пригород на то и есть, чтобы напоминать о природе. Даже если до города рукой подать. Тахти вылез из машины, и ветер чуть не сбил его с ног.

Сигги поздоровался с ними за руку. Сначала с Наной, потом с Тахти. Его рукопожатие оказалось крепким, а рука была огромная, как весло. У него были волнистые волосы цвета льна. Вокруг глаз разбегались лучики морщинок, когда он улыбался. Нана была в своем вчерашнем пуховике, Тахти в парке, которую она ему дала. На Сигги был свитер с геометрическим узором по горловине, темно-синие джинсы и сапоги до колена, похожие на конные. На улице дул ледяной ветер и лежал снег, а на нем был один свитер.

Сигги говорил на местном диалекте, с заднеязычной гроссированной буквой «р» и раскатистыми переходами между звонкими согласными и длинными гласными. Он говорил, и Тахти не решался перебить его и сказать, что не понимает ни слова.

– Тахти не понимает, – сказала Нана. В ее версии его имя звучало скорее как Та-ак-тии. – Говори медленнее.

Сигги смотрел на Тахти молча некоторое время. Словно не совсем понимая, что теперь делать. Они говорили ему что-то, то Нана, то Сигги. Тахти кивал и улыбался, а ощущение было такое, что вот-вот упадет на землю и останется лежать.

Сигги держал двух овечек. Для животных у него был выстроен целый домик, разделенный внутри на денники. Тахти ходил по склону, и вокруг него бегали овечки. Нана разговаривала с Сигги. Он не мог разобрать слов с такого расстояния, но ветер то и дело доносил обрывки фраз. Они разговаривали о нем. Само собой.

***

Сигги повел Тахти через левады к отдельно стоящему домику. Дверь открывалась в небольшую комнату с четырьмя односпальными кроватями. На высоких окнах не было занавесок. По стене тянулся рассохшийся шкаф. Узкая дверь в дальней части вела в санузел. В крохотной комнате без окна втиснулись только туалет и раковина.

– Душевая в доме, – сказал Сигги.

У окна стоял квадратный стол, вокруг него – четыре стула.

– Летом здесь живут волонтеры. Но они уже уехали, ты будешь здесь один. Выбирай любую кровать. Если хочешь, можешь сдвинуть две, будет просторнее. Только это уже сам.

– Хорошо, спасибо.

В доме у Сигги была затоплена печь, и в воздухе висел запах свежих дров. После улицы, непрекращающегося ледяного ветра и сырости это был рай. Наконец-то становилось не так невыносимо холодно. Тахти стащил с себя промокшие кеды и оставил их рядом с дверью.

– Там есть специальная полочка, – сказал Сигги. – И тапочки надень.

– Хорошо, – сказал Тахти. – Извините.

Нана выложила на стол папки с бумагами. Тахти уже их видел. В них хранились все документы на него – свидетельство о рождении, паспорт, медицинские справки, выписки из полиции, госпиталя и приюта, отчеты органов опеки. Сигги заварил чай в огромном фарфоровом чайнике в цветочек. На столе в плоском блюде горкой свалил тонкое имбирное печенье.

– Ты голодный? – спросил Сигги чуть ли не по слогам.

Тахти покачал головой.

– Нет, не очень.

После холода голос опять съехал в надрывный шепот, едва различимый на фоне других шумов.

– Я обычно обедаю в три. Потерпишь?

– Да, конечно.

Они пили чай. Точнее, Тахти сидел один на велюровом диване, напротив них двоих. На столе в трех нетронутых кружках остывал чай. От холода руки опять свело судорогой, пальцы скрючились. Тахти растирал их под столом и никак не мог заставить распрямиться. Раньше такого не было. Это недавно началось, уже здесь. Сигги разбирался в бумагах. Нана указывала ему на отдельные места, не зачитывая вслух, и Сигги только кивал. На Тахти они не смотрели, но он сидел вот так напротив них – словно на безмолвном допросе.

Желудок свело, но аппетита не было. Через боль в разбитой скуле он съел одно печенье. Желудок отпустило. Руки постепенно согрелись, судорога отступила, и кое-как он взял в руки чашку. В ушах гудело, пальцы кололо невидимыми иголками. Горький чай вязал язык. В очаге трещали дрова. За окном монотонно гудело море, выл ветер.

Сигги собрал бумаги обратно в папку и оставил ее на краю стола.

– Ты вегетарианец, да? – спросил Сигги. – Нана сказала.

Тахти не сразу сообразил, что это он ему.

– Да.

– Я готовлю тыквенный суп. Ешь такое?

– Да.

– И рыбу. Окунь. Рыбу-то хоть ешь?

– Нет, – прошептал Тахти. – Не ем.

Сигги же не треснет его за это половником, нет?

– Понятно. Ну смотри, я специально отдельно готовить не буду. Холодильник не заперт. Захочешь что-то свое, бери и готовь.

– Да, конечно. Спасибо. Извините.

– Ты как с дороги, устал? Можешь пока пойти отдохнуть и прийти уже к обеду. Или в душ сходить.

Тахти кивнул в сторону кухонных шкафчиков.

– Может, вам помочь на кухне?

– Завтра поможешь. Сегодня не надо.

– Я бы в душ тогда.

– Пойдем, покажу, как включить воду.

Он посмотрел на Нану, она пожала плечами и улыбнулась, и он тогда встал из-за стола, и Тахти встал тоже, подхватил рюкзак и пошел вслед за ним в душевую.

– Обязательно смотри, чтобы в баке было достаточно воды, – сказал Сигги, – а то может получиться так, что домываться будешь под ледяной.

– Хорошо.

– Что-то нужно? Полотенце, зубная щетка?

– Все есть.

– Можешь взять вот здесь гель для душа, все остальное, – он указал на навесную полочку. – Если что, кричи.

Тахти кивнул. Кричи, да. Максимум, что он сейчас мог – это шепот.

– Хорошо, спасибо большое.

Сигги ушел, Тахти включил воду и долго возился в попытках настроить температуру. Дверь была закрыта, шум воды перекрывал голоса в гостиной, и впервые за много дней никто не стоял с ним рядом, не следил. Все остались где-то там, и он был совершенно один. Совершенно один, думал он и пробовал на вкус ощущение от этих слов. Оказалось, горькое, гнилостное ощущение, от которого сводило живот. Он опустился на колени, на каменные плиты, и в спину била горячая вода, а руки все еще были ледяные. Живот сводило, горло перехватывало, судорогой сжимало грудную клетку. Он почти задыхался, уткнулся лицом в разбитые колени, лежал на полу чужой душевой – и тело било судорогой, но слез все еще не было.

***

Юноша собирал вещи. Одежды было всего ничего. Пара-тройка свитеров, две пары джинсов. Коробка браслетов, которые сделали ребята из семьи. Белье, кусок мыла, два полотенца. Сланцы, пара кроссовок, зубная щетка, два полупустых тюбика зубной пасты. Вот и все богатство.

Все вещи уместились в небольшую дорожную сумку.

Парень собирался в приподнятом настроении. На нем был его самый любимый свитер – ярко-желтый, с красно-оранжевым узором из ромбов и звезд. Но цвет не имел значения. Его связал ему брат, которого уже не было в живых. Тепло его рук до сих пор согревало его сердце. В этом свитере всегда было теплее.

На прошлой неделе ему исполнилось девятнадцать. Он мог еще пожить здесь, остаться до января. А потом – все. Свободен. Или не свободен. Все зависит от точки зрения.

Но его брат уже уехал отсюда. И другой брат тоже. Семья потихоньку распадалась. Ему было незачем здесь оставаться. Здесь его больше ничто не держало. Здесь его теперь никто не ждал.

Он ехал туда, где его ждали.

***

Как бы долго Тахти ни пытался согреться в душевой, замерз он потом за какие-то полчаса. Сигги принес шерстяное клетчатое одеяло и синий флисовый плед. Перспектива спать в трусах и футболке не вдохновляла. Тахти лег, не раздеваясь, в теплых штанах и свитере. Укрылся одеялом и пледом, но никак не мог отогреться. Его трясло. Ноги были ледяными. Голова гудела. Ныло колено. Когда он закрывал глаза, ему казалось, что они все еще трясутся в грузовике по ухабам бесконечной дороги. Когда он открывал глаза, комната наползала на него гудящим ледяным полумраком. Он сжался в комок и потом попытался расслабиться, но это не дало тепла. Попытка растереть ноги тоже не помогла согреться. За окном гудел ветер, рама позвякивала, и от этого воздух как будто становился еще холоднее. Сквозь завывание ветра монотонно шумело море.

На острове было слишком тихо. Здесь не было шума деревьев, песен леса. Не было пышной зелени, солнца, цвета. За окном во все стороны стелилась только бесконечная, однообразная, неизменная серая полоска равнодушного моря, с редкими пятнами катеров и лодок.

Тахти подтянул к животу колени, лежал и пытался вспомнить, как это было, когда за окном шумел лес. Тогда эти звуки казались такими знакомыми, такими естественными. Он пытался воссоздать их в памяти, но ничего не получилось. Как он мог их забыть?

Еще у Соуров он снова начал ходить в школу, старался со всеми подружиться. Он надеялся, что таким образом его примут те, кто здесь живет. Этого было мало, конечно.

Они все были белокожие, такие светлые, что казались сделанными из молока. Светлые волосы, волнами, кудрями; прозрачная, почти не здоровая бледность кожи; светлые, голубые глаза, как морская вода на белой песчаной отмели. Они почти все казались суше и выше Тахти, они были укутаны в свитера, меха и стеганые жилетки, как в коконы.

Хлопковые брюки цвета хаки и синее поло, свитер уголком из тонкого хлопка, хорошего качества и слишком холодный для местной зимы – все эти вещи сделали из Тахти фрика в городе, где девять месяцев в году лежал снег. На их фоне Тахти был другим. Смуглым, темноволосым, кареглазым. Хотя он всегда считал, что у него светлые волосы и светлая кожа, по меркам юга именно так и было, на острове он понял практически сразу: не здесь.

Здесь он был чужаком.

Возможно, самым чужим из всех, кто когда-либо сходил здесь на берег.

Все равно он улыбался. Пытался быть приветливым. Пытался стать частью целого, хотя сил едва хватало на то, чтобы встать утром, одеться и доехать до школы на автобусе. Местный диалект звучал дико и непонятно. Образ жизни отличался. Да все отличалось. Тогда происходило столько всего, что он балансировал где-то между апатией, депрессией, отчаянием и истерикой. Все было сложно. Но он все равно улыбался. Он старался. Только вот – этого было мало.

– Я родился в другой стране. Около нашего дома росли кипарисы. Знаете кипарисы? Это такое дерево, похоже на ель, только иголки мягкие.

Тахти рисовал им кипарисы маркером на доске. Рука дрожала, и получалось криво и неузнаваемо.

– Ты жил в особняке, вместе с родителями? Ходил в гимназию? – спросил один из них.

В тот раз они все сидели в пустом классе, на партах, стульях, подоконниках, а Тахти стоял у доски и рисовал то, что не мог объяснить на словах. Они говорили очень быстро, сильно редуцируя гласные. Слова звучали не по отдельности, а как единые текучие конструкции.

– Можно, ты повторишь еще раз? Медленно.

Кто-то засмеялся. Парень повторил то же самое, только еще быстрее.

– Я жил в доме, рядом с которым был сад, – ответил Тахти наугад.

Они переглядывались, кто-то усмехался. Тахти улыбался, сердце колотилось в груди, и голова кружилась, а он только гадал, упадет ли в обморок или доживет до конца беседы.

– Сад, – повторил Тахти. – И море. Мы тоже жили около моря.

– А горы? – спросил кто-то. – Горы были?

– Нет, – он обрадовался, что смог понять хоть что-то. – Гор не было. Вы покажете мне горы?

– Вон они, – засмеялся первый, указывая за окно. – Смотри сколько хочешь.

Они ушли. Теперь их слова звучали полушепотом, быстро, невнятно. Теперь он не понимал ни слова. Парень, который спросил про горы, промелькнул за дальней дверью – шел сам по себе, засунув руки в карманы.

Тахти уронил маркер и сполз по стене на пол. Нервно гудела люминесцентная лампа, бросала на пол выцветший блик. Потертый линолеум покрывали рваные полосы порезов. У преподавательского стола заменили одну ножку, она единственная была светлая, хотя сам стол был темный. Тахти сидел на полу, обхватив себя руками.

Пол, наверное, был холодный, но он не чувствовал этого. Все, что осталось – пульсирующий в висках упругий ритм, а руки – руки опять стали ледяные. Это как идти по осколкам стекла. Только уже не теплым, обкатанным морем осколкам, которые туристы так любят привозить домой в качестве сувениров, а по задворкам улиц, по пустырям, по битым бутылкам и осколкам прошлого, босиком, раня ноги, в кромешной темноте. Они все ушли, смеясь и толкая друг друга, а он остался, остался один, и никого рядом не было.

***

Синий ночной полумрак заливал гостевой домик. Остров был полон звуков. Шорохов. Стона. Посапывания. Гула. Гудения. Остров не спал, Тахти тоже.

Еще немного, и он бы закричал. Закричал в тишине, закричал на тишину. По спине бежал холодок. Он вскочил и подбежал к окну. Увидеть бы хоть кого-нибудь. Кого угодно. Потому что вдруг он почувствовал, что остался совершенно один. Что никого вокруг не осталось. И это испугало до паники.

Ночь была синей, необычайно светлой для севера, и Тахти не сразу понял, что это из-за снега, что это он отражает свет и высветляет ночь, как лимон высветляет черный чай. На ветру стелился вереск. Море сливалось с небом, а вверху колыхались зеленые занавески полярного сияния. Он открыл дверь и вышел на крыльцо, и ледяной ветер окатил его, словно водой из ведра. Снег окрасился в зеленый, в лиловый вдалеке. На воде качнулся огонек. Лодка или катер, кто-то был в этом мире, живой, теплый, и тоже не спал в эту ночь. Может быть, этот кто-то тоже смотрел сейчас на небо, на полярное сияние, которое Тахти видел впервые в жизни.

Северу все равно, понял он тогда. Он может быть серым и безликим, а может быть красивым, как сейчас – но он жестокий и своенравный, и ему все равно, рад ты или нет. Он живет своей жизнью, и стоит только расслабиться, как он тут же обнажит свои клыки и нападет. Север не был приветливым. Он никого не приглашал и не призревал, ему было вообще до лампочки. Днем он был безыскусным, монохромным, безразличным. Но сейчас, в тот короткий миг, когда крохотный огонек качался на фоне черной воды под цветным ночным небом, в тот миг север был действительно красивым.

Забавно, что в тот момент про фотоаппарат Тахти даже не вспомнил.

Утро принесло еще один серый день. Но ночь оставила неуловимый флер чего-то таинственного. Тусклый белесый свет проходил в комнату и вычерчивал контуры мебели. Тахти лежал в постели и пытался вспомнить, откуда взялось это странное ощущение. Потом он вспомнил, как вышел ночью на улицу. Вспомнил огонек лодки в чернильной ночи и прозрачную зелень полярного сияния под бесчисленными звездами. Ночью он узнал, что север может быть красивым.

Воздух остыл за ночь, пахло морозом и отсыревшим деревом. Встать – это значит вылезти из кокона пледов. На уговоры ушло с полчаса. Когда он коснулся ногами пола, пальцы словно обожгло льдом. В ледяных тапочках он прошаркал в ванную.

Стены здесь были обклеены мелкими плитками кафеля, бело-зелеными, отчего возникало ощущение, что находишься на дне болота. Тахти открутил кран и долго грел руки под струей горячей воды. Руки все еще были содраны после того, как он слезал с крыши по дереву. От горячей воды болячки саднили, а пальцы кололо невидимыми иголками. От раковины поднимался пар, и Тахти задумался, насколько вообще в ванной было тепло. По ощущениям – не выше нуля.

Из зеркала на него смотрел кто-то стремный. Губа разбита, под глазами круги, на скуле кровоподтек – лилово-желтый. Он сам себя не узнал. Лицо стало узким, глаза потемнели, губы обветрились. Волосы торчали во все стороны, рваной, отросшей стрижкой. Он надвинул шапку на самые глаза, нырнул в парку Наны. Всю ночь кеды простояли около двери и оказались ледяными и сырыми. Надо было к батарее поставить, но накануне Тахти об этом не подумал. Надел как есть, мокрые, другой обуви все равно не было – и поплелся через левады к дому.

Сигги варил кофе. На плите дымился только что приготовленный омлет. Тахти остановился в дверях и смотрел на его спину. На нем были все тот же свитер с узором и джинсы.

– Доброе утро, – голос Тахти прозвучал как надломанный хрип, и Сигги его не услышал.

Но он повернулся с кофейником в руках и увидел, что Тахти стоит в дверях.

– Привет! Как ты? Я не услышал, как ты вошел.

– Доброе утро, – сказал Тахти как смог громко и попытался изобразить улыбку.

– Открывай холодильник и бери все, что понравится. Будешь кофе?

– Спасибо, да, с удовольствием.

Открывай холодильник. Он даже у Соуров не мог себя заставить открыть холодильник. А Сигги вообще был чужим человеком, которого обязали возиться с ним до совершеннолетия. Сигги выполнял свою работу. А он?

– Ты чего? Или ты хочешь сказать, что не будешь есть?

– Простите.

Пришлось влезть в его холодильник. Сыр, помидоры, огурцы, горчица. Ну и хлеб. Сигги возился с печкой, ему было, похоже, до лампочки, что из его еды брал Тахти. За открытой дверцей прыгали языки пламени, и цвет был теплым, приветливым, контрастным по сравнению с монохромом всего вокруг. Руки ныли и отказывались удерживать нож. Вот бы погреть руки у печки. Полускрюченными от холода пальцами Тахти кое-как ухватил нож и настругал сыр и хлеб. Сигги подвигал кочергой угли, подкинул дров в огонь, и треск, и желтое пламя перекрыли тишину гостиной. А снаружи выл ветер.

Потом Тахти сидел напротив него за столом, а за спиной гудела печка. Спину согревало теплом, по ногам тянуло холодом.

– Помнишь, где остановка? – спросил Сигги.

– Помню, спасибо.

– Если нужно, я могу отвезти тебя сегодня на машине. Каждый раз не смогу, но сегодня можно.

– Спасибо, я справлюсь.

Тахти не был готов к зиме. Травы по пояс, солнце в спину, шорты и майка – вот к чему он привык. Но его никто не спрашивал. Его привезли на север, в холод, ветер, снег, и бросили с чужими людьми.

Когда он наспех собирал сумку, толком не представлял, куда едет. Он не хотел ехать и лучше бы вылез в окно и убежал. Но Фольквэр стоял около стены и наблюдал за ним. Тахти кидал в сумку какие-то вещи, не очень понимая, что ему понадобится. И что будет дальше. Внутри поднималась паника. Можно было сказать теперь: о, он знал, уже тогда знал, как все обернется. Не знал. Если бы знал, то, наверное, и правда бы убежал.

После завтрака Тахти вызвался помыть посуду, а Сигги пошел к левадам. Его темный силуэт удалялся от окна, черный на фоне белого. Тахти остался мыть посуду, а Сигги пошел загонять и кормить овечек. На кухне остался только Тахти, в огромном чужом доме на огромном чужом острове, где у него не было ничего.

В гостевом домике Тахти надел все самые теплые вещи, которые только были с собой. Свитера у него с собой оказались только хлопковые, они зимние, но для зимы в плюс пятнадцать по Цельсию, а не как здесь. Раньше была еще флиска, но она осталась у Соуров, он не нашел ее, когда убегал. Поэтому сейчас он надел оба свитера, один поверх другого. Нана вообще-то его очень выручила, когда дала штаны и парку.

– Ну нет, – сказал Сигги, когда Тахти заглянул в гостиную сказать, что уезжает в город на курсы.

– Что не так?

– Это что у тебя, зимняя обувь?

Кеды. Летние кеды, которые они купили с отцом.

– Ну, да.

– Так. Стой. Не уходи никуда.

– Так автобус…

– Стой, кому сказали.

Тахти остался стоять. Он стоял, а Сигги копался в платяном шкафу. Если они еще немного задержатся, Тахти придется на автобус бежать, а он не мог пока бегать. Он и ходил-то еле-еле после той ночи.

– На-ка, примерь.

Сигги протянул ему камики. Тахти стоял и только смотрю на него, не очень понимая, что нужно делать.

– Надевай быстрее.

Сапоги были высокие, до колен, и тяжелые, как кирпичи, но ноги начали согреваться.

– Спасибо, – сказал Тахти сапогам.

– Беги на автобус, а то опоздаешь, – сказал Сигги так, будто это Тахти виноват.

Ночью, если сесть спиной к набережной и смотреть на воду, видишь только темноту. Небо усыпано звездами, оно такое же черное и глубокое, как море, на дне которого, хоть и не светятся, тоже лежат звезды. Небо где-то высоко над головой, с моря тянет прохладой, и хочется накинуть ветровку. Иногда Тахти забирался на камень, который лежал в паре метров от берега прямо в воде. Море подточило его, покрыло сетью трещин и закидало фукусом. В прилив он почти полностью скрывался под водой, а в отлив Тахти забирался на него и сидел один посреди темноты. По бокам по воде бежали огни от набережной, а впереди лежала только темнота, и можно было притвориться, что никакой набережной нет.

Почему-то ему вспомнилась именно эта картинка, пока он ехал на автобусе от фермы в город. По обе стороны стелились каменные равнины, поросшие серыми стеблями травы, а дальше лежало море по одну руку, а по другую под снегом спали горы и сопки. Все было однообразного, серого оттенка, от темного в тенях до белого там, где лежал снег. В автобусе работала печка, окна заляпал сырой снег. Двигатель гудел надрывно, словно тоже работал из последних сил.

Теперь, когда весь его прошлый мир рухнул, и дороги назад не было, он не имел ни малейшего понятия, что будет делать. Не знал, как ему жить дальше. Вот бы как раньше – посидеть на теплом песке, побродить по линии прибоя. Прогулять школу и прыгать с лодки в воду.

А не вот это все.

Аату Сеттерсон, преподаватель на курсах, показался человеком приветливым и задерганным. Они сидели на конференц-стульях кружком, Тахти забрался в самый дальний уголок, сидел там и не понимал ни слова. Аату пришлось трижды повторить вопрос, прежде чем Тахти понял, что он спрашивает его имя. В группе было человек пятнадцать, и все они, светлые, чистые, опрятные, сидели и с интересом разглядывали его, кровоподтек на лице, сбитые руки, мятую рубашку, а он прятал глаза. Все ждали ответа, а у Тахти не было голоса, чтобы ответить.

Парень в чужой куртке. Парень в браслетах до локтей. Парень в черном. Девушка в штанах с принтом в виде тараканов. Улыбчивый парень с мобильником последней модели. Девушка в вязаном платье. Все они встретились на этих курсах.

Но сама история началась не сейчас.

***

Юноша присел за столик у окна. Он не налил себе даже чаю, хотя бывал здесь уже сотню раз. Он посмотрел на наручные часы, на часы над дверью. Когда вошла женщина в красных кедах, он улыбнулся и встал. Она обняла его за плечи.

– Будешь чай?

– Если можно.

– Нужно, – она улыбнулась.

На нем, как всегда, был черный свитер, который, как всегда, был ему велик. Рукава доходили до самых пальцев. Она поставила перед ним тарелку печенья, хотя и знала, что чай он выпьет, но к печенью не притронется.

Он никогда ни о чем не просил. Он никогда не заходил в храм. Он никогда не звонил сам.

Но Нана всегда радовалась, когда он приходил.

Радовалась, что он продолжает жить.

***

Они были на кухне. Тахти резал огурцы и помидоры, Сигги тушил рагу. От сковородки тянуло тяжелым запахом вареного мяса и острыми запахами перцев. Сигги был в одной футболке, Тахти кутался в свои хлопковые свитеры. В печке горели березовые дрова, и спину согревал теплый пахучий воздух. Гудел ветер, но небо было чистым, и по полу ползла полоска желтоватого солнечного света.

Даже когда здесь появляется солнце, оно пригревает совсем слабо. Все время холодно, все время дует непрекращающийся ветер. Низкое небо будто вот-вот свалится прямо на голову.

Ему не хватало здесь шума леса, его шепота, его скрипа, его зеленого массива прямо перед окном. Все, что здесь можно было рассмотреть из окна – это бесконечное море. То синее, глубокое, то белесое, словно седое, то стальное, будто из ртути. Он искал глазами цвет, и не находил. Искал лес, которого здесь не было. Не пели птицы. Не цвели цветы. Не пестрели на воде цветные паруса виндсерфов.

Здесь рос только вереск – лоснящиеся стебли почти по пояс. Вереск на языке цветов означает одиночество. Вереск шумел на ветру – шепчущих звук, не похожий на шум леса. Облака плыли низко, будто чиркали брюхом по макушке, и уносились так быстро, будто торопились – прочь от этого пустынного, холодного, монохромного острова, на котором только одиночество и тоска.

И это только осень. То ли будет зимой.

– Это тебе еще повезло, – сказал Сигги. – Приехал почти летом. Сейчас и тепло, и светло. Будет не так сложно привыкнуть.

– Тепло здесь летом?

– Тепло, да, – кивнул Сигги. – Градусов пятнадцать.

Сигги улыбался. Должно быть, хотел приободрить Тахти. Пятнадцать градусов. В его родном городе зимой – и то теплее. И это называется тепло. Да это же кошмар.

Сигги выложил перед Тахти на стол несколько коробочек – чуть больше, чем спичечные коробки.

– Нана просила передать.

Тахти взял в руки одну из коробочек. Фотопленки. Черно-белые фотопленки. Первая мысль – как она узнала? Потом он вспомнил, что доставал при ней фотоаппарат. Она запомнила. Такая мелочь, но она запомнила.

– Спасибо.

Тахти вернулся в гостевой домик, вытряхнул со дна рюкзака фотоаппарат. Когда-то это была камера его деда. Отец отдал ее Тахти, когда понял, что ему нравится снимать. Тахти взялся заряжать пленку в фотоаппарат. Его мысли витали далеко, а руки помнили каждое движение. Как будто ничего не изменилось.

Тахти вышел на побережье, прямо на ветер, навел камеру, сделал несколько снимков. Горы, море, вереск. Серое на сером, черное на сером, серое на белом.

***

Кто-то скажет: несчастный случай. Скажут: ничья вина.

Про такие истории часто говорят: никто не виноват.

Но так ли это?

Если ситуацию можно было предотвратить. Если можно было не допустить трагедии. Если можно было до такого не доводить.

Правда ли это…

Ничья вина?

И если нет – то кому тогда отвечать?

В том-то и проблема. У каждого своя правда. Свое «хорошо» и свое «плохо».

Один человек в деловом костюме выгонит другого из дома. Хромой человек вскарабкается на самый верхний этаж и примет сторону слабых. Кто-то будет скитаться по чужим углам, не имея постоянного адреса. Кто-то, кто всегда молчит, встанет и будет говорить.

Подумаешь, скажет кто-то.

Фигня.

Но фигня как раз в том, что из такой вот фигни и состоит мир.

Хромой человек потом будет и будет задавать человеку в черной водолазке один и тот же вопрос:

Где я ошибся? Что я мог сделать?

Нигде и ничего.

Такие, как они, имеют дело с последствиями. Искру бросили не они.

Так кто же?

***

Тахти спустился к самой кромке воды. Сырой песок был усыпан ракушками, обломками веток и панцирей моллюсков. В море, в паре метров от берега лежал огромный валун. Массивный, серый, в глубоких трещинах, и снизу более гладкий, чем наверху. Его все время подтачивало море, растворяло хрупкий известняк и песчаник, об него бился ветер, понемногу разрушая.

Тахти завернулся в шлафрок и полез по нему, шажок за шажком. Шлафрок был длинный, он был Тахти велик, и то и дело распахивался, и его окатывало ледяным сырым ветром. Камень был ледяной. На сыром известняке проскальзывали руки. Резиновые сапоги тоже проскальзывали. Под пальцами липкой слизью чавкал слой подгнивших водорослей и подмокшей извести, склизкой и скользкой. Так что его затея была по меньшей мере небезопасная. Но камень не такой уж большой. И вообще. Подумаешь, парень лезет зимой на камень в море. Что в этом странного?

Он заберется на него, сядет спиной к набережной, закроет глаза – и притворится, что никакой набережной нет. Что нет никакого острова. Что все по-прежнему.

Хоть на минуточку.

До первого уступа Тахти забрался без проблем. Со второго сорвался. Секунда – и он упал в ледяную воду спиной. Его обожгло льдом. Одежда мгновенно промокла, потянула вниз. Тело не слушалось. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, не пошевелиться. Ледяной поток нес его вниз и вбок, подхватив под спину. Шлафрок стал тяжелым как камень.

Усилием воли Тахти заставил себя перевернуться в воде, найти ногами дно, встать. Следующим усилием воли он заставил себя вдохнуть. Получился скорее стон. Он дышал в голос, а тело теряло остатки тепла. В такой ледяной воде времени у человека не так уж много. Поэтому еще одним усилием воли он напряг все тело, повернулся к берегу и пошел.

Это не мое море, подумал он.

Теплый воздух дома ударил его словно пыльным мешком. Пахло березовыми дровами и кофе, воздух был такой сухой и теплый, такой теплый, что казался колючим. Сигги сидел перед ноутбуком на диване в гостиной. На нем были наушники, иначе он бы услышал, как стучат зубы Тахти. И как колотится его сердце. Но он был в наушниках, и увидел только, как по столу прошла, шатаясь, чья-то тень. Вот тогда он и увидел Тахти. Мокрого до нитки, с посиневшими губами.

– Ничего себе! Что случилось?

Сигги подскочил с дивана, и наушники, падая, ударились о пол. Тахти все еще стучал зубами, и не мог внятно формулировать.

– Нужно переодеться, – сказал он через дрожь. – Холодно.

– Ты мокрый весь. Ты в воду упал, что ли?

Тахти кивнул. У него было два свитера. Синий и зеленый. Они были оба на нем. И оба мокрые. Он стянул их через голову прямо в гостиной.

– Вода, – сказал он, запинаясь. – Ледяная.

– Ты в воду-то зачем полез?

Сигги вырвал из его рук комок мокрой ткани, которая совсем недавно была свитерами.

– Идем, – он взял Тахти за руку, и его руки оказались такие теплые, почти обжигающие. – Тебе нужно согреться.

Сигги затолкал Тахти в душевую прямо в остатках одежды, включил воду, за секунду настроил температуру. По спине потек поток тепла, обжег кожу. Тахти дернулся, выскочил из кабинки. Сигги затолкал его обратно.

– Стой, кому сказали. Тебе нужно согреться.

В душевой Тахти сполз на колени. Сигги стащил с него одежду.

– Горячий душ, – проговорил Тахти. – Как хорошо.

– Вода чуть теплая, – сказал Сигги, и глаза у него были темные и большие.

Он оставил Тахти сидеть на полу под душем и греться, а сам вышел из душевой, шлепая босыми ногами. В ушах шумело, не то ветер, не то вода. Кафель под ладонью казался горячим, а колени – ледяными. Смеситель был едва повернут в сторону теплой воды.

Тахти закрыл глаза и позволил мыслям швырнуть себя в прошлое. От этого будет больнее потом. Но на несколько секунд он окажется там, где сейчас сезон дождей. Где солнце выходит на чистое небо после ливня, испаряет воду, и теплая душная влага висит в воздухе. Воздух от этого кажется таким плотным, будто его можно пить. Потом будет больнее. Но можно же прямо сейчас притвориться, что все по-прежнему? Хоть на минуточку.

Чистое небо высоко-высоко над головой, белое солнце в зените, короткие чернильные тени с грубыми контурами, словно прорисованными грифелем, сырые дороги, тугие капли падают с листьев финиковых пальм. Теплый поток воды стремится вниз, к стокам. Воздух насыщен запахами, влажный, густой, словно осязаемый, течет вокруг.

Был ли такой день на самом деле? Тахти не помнил точно. Но после дождя всегда было именно так. Так помнило его тело.

Шаги по сырому кафелю вернуло его в реальность. Не было больше ни запахов сада, не пахло кокосовым молоком и маслом ши. Пахло хлором, сыростью и сырой шерстью, а мутный потолочный светильник давал бледный и тусклый свет. Он по-прежнему был в душевой. Добро пожаловать в реальность.

Сигги принес что-то пушистое, бежевого цвета.

– Согрелся?

– Вроде.

– Я поставил чайник. Одевайся.

Тахти встал с пола, выключил воду. Банная простыня была грубой как наждачная бумага. Сигги протягивал ему бежевый сверток. Теперь его руки уже не обжигали теплом.

Сверток оказался свитером. Бежевого цвета, с цилиндрическим узором по плечам. Здесь все в таких ходили. От одного прикосновения к шерсти Тахти уже был готов расчесать руки до крови.

– Лопапейса, – пояснил Сигги. – Так он называется. Их вяжут из шерсти местных овец.

– Сигги, спасибо большое, но я не ношу шерсть.

– Почему?

– Она очень чешучая.

Сигги смотрел на Тахти в недоумении. Тахти выбрал другие слова.

– Аллергия.

– Что, совсем не можешь?

Тахти покачал головой, а смотрел в пол. В потеках воды отражался свет, среди бликов – их искривленные силуэты. Силуэт Сигги заколыхался, и перед лицом Тахти оказался его кулак. Он протягивал ему футболку. И спортивные штаны линялого синего цвета. Тахти взял вещи, буркнул:

– Спасибо.

– Давай, пойдем. Здесь душно.

Сигги ушел из душевой, прикрыл дверь. Тахти стал одеваться. Футболка доходила до середины бедра, штаны пришлось подвернуть. Шапка! Только теперь Тахти вспомнил про шапку. Шапка осталась где-то в море. Вообще он ненавидел головные уборы, но сейчас расстроился. Когда он только переехал к Соурам, они потребовали, чтобы он обрезал волосы. Его стрижку они обозвали «пидорской», сказали, что настоящие мужики носят ежик. Стричься Тахти отказался. В итоге все превратилось в грязный бардак с дракой, волосы ему все же обрезали. И тогда появилась эта шапка.

Теперь ему придется ходить с уродской стрижкой. Отлично вообще.

Сигги налил чай в разные кружки. Кружка Тахти – со сколом на ручке, в белую крапинку на синем фоне. Его – черная.

– Садись, чего ты.

Тахти все еще стоял посреди кухни. С волос на плечи капала вода, сердце лупило с перебоями, в ушах гудело. Сиги его о чем-то прашивал, а Тахти не понимал, о чем.

– Тахти? Все нормально? Давай, тебе нужно выпить чего-нибудь горячего. Ну хочешь, кофе сварю?

– Кофе? Что? – Тахти посмотрел на него, на кружки на столе. Чай. Он же заварил чай. – Чай, да, спасибо. Извините, я задумался.

– О чем?

– Да так, ни о чем.

Он сел-таки на диван, Сигги устроился в кресле напротив. В том же кресле он сидел, когда Нана привезла сюда Тахти. К кружке было невозможно притронуться. Кипяток нагрел ее, наверное, градусов до ста по Цельсию. От чая шел густой пар и расползался кисловатый запах. Тахти подтянул под себя ноги. Хотелось уйти, спрятаться, залезть под стол.

Окна без занавесок, небо становится темно-синим, и только у горизонта- алые всполохи заката. Такое небо обычно в психологических триллерах. В тех, где из заброшенных домов пропадают люди.

– Море тем опаснее, чем дальше от него ты рос, – сказал Сигги.

– Я вырос у моря, – сказал Тахти своей чашке.

– Тогда зачем ты полез в воду зимой?

Тахти пожал плечами. А что он мог сказать? Что полез на камень, потому что он напоминает ему другой, на его родном пляже? Или, может быть, сказать, что он хочет отсюда сбежать? Что он слегка расстроен, что не утонул в море пятнадцать минут назад?

В окно было видно темное море и темные горы. Побережье выглядело пустынным. На улице не было ни души. Кому охота высовывать нос в такую погоду. Только одинокий фонарь освещал вышку на лодочной станции. Даже лодки, и те были затянуты в брезент. Потому что так теплее. Людям так теплее – думать, что все под контролем. Что они в безопасности. Что они владеют ситуацией. Хотя это и неправда. На самые важные вещи мы не можем повлиять. Любовь. Лидерство. Смерть. Самые важные вещи лежат вне пределов наших возможностей.

– Почему здесь нет леса? -спросил Тахти.

– Слишком ветрено, – Сигги пожал плечами – для него это было очевидно. – Деревья просто сдувает. Особенно по осени и зимой, когда меняется погода.

Тахти смотрел в окно, в сторону гор, на лысые камни, покрытые мхом. Сейчас осень. Скоро зима. Скоро станет еще холоднее.

На набережной никого. Лодки затянуты в брезент. Лодки.

Лодки?

***

Парень зашел в темное помещение. Стулья были придвинуты к столам, свет не горел. С улицы тянуло сыростью – уже неделя, как зарядили дожди. Кеды на парне были мокрыми. На свитере осели капли воды.

Он прошел вслед за человеком, нырнул в открытую дверь. На узком окне не было занавески, и было видно море – серое море на фоне серого неба. По стеклу стекали капли дождя. Человек протянул ему сверток. Парень взял его в руки, прижал к груди. Они обменялись рукопожатиями.

***

Босиком он прокрался до дверей. Зачем он крался в гостевом домике, он точно не знал. То, что он собирался сделать, Сигги бы все равно не услышал из дома. Он обулся, застегнул парку. Не босиком же идти к воде? Он толкнул дверь и вышел на крыльцо. Сигги в это время всегда спал. Его дом выглядел холодным и пустым, даже мрачным. Темное строение на фоне беспокойной ночи. Ни в одном окне не горел свет. Словно там никто и не жил. Разве что призраки.

Почему именно ночью все должно выглядеть таким отталкивающим? И так холодно и серо, а тут еще эта тишина, до звона в ушах, до нервной паники в сердце.

Лестница неслась вниз, в темноту, как водоворот. Будто спускалась на самое дно океана. В царство рыб-удильщиков, холода, пустоты и темноты. Не знай – и не поверишь, что внизу всего-навсего набережная.

Тахти прикрыл дверь в домик и пошел вниз по ступеням. Утром все кончится. Все же есть вещи, которые по-прежнему в нашей власти. Утром солнце взойдет, а его уже здесь не будет. Все-таки остался еще в запасе способ сбежать.

Он оделся как скоморох: тренировочные штаны, камики, два свитера поверх школьной рубашки, парка поверх всего этого. На востоке небо начинало светлеть, тонкая бледная полоска пробивалась над горами. Пустынная набережная. Лодки, затянутые брезентом. Мостки пристани, одинокий фонарь на ветру. Море лизало серый песок. Монохромное, до самого горизонта. А там, за горизонтом, лежали другие берега. Почему он не подумал об этом раньше? Решение же было у него под носом.

Море, на побережье которого он стоял, связывало между собой все земли планеты. И где-то далеко на юге, нагревшись, каталось по белому песку на дальнем пляже. Как это было, тогда, давным-давно?

Когда утро становилось днем. Он сидел на песке, теплое море полоскало у самого побережья веточку фукуса, а солнце ласкало ему спину. Воздух прогрелся на солнце, пропитался запахами соли, фукуса, масел, цветов, отчего у солнечного света появился особый аромат. Тахти всегда воспринимал его как нечто само собой разумеющийся.

Но сейчас, когда он пытался его вспомнить, память отказывала. Он пытался вспомнить это ощущение, это тепло на коже, эти запахи, звуки, это расслабленное чувство защищенности, и не мог. Когда это произошло? Когда все успело исчезнуть? Картинки в памяти постепенно бледнели, ощущения размывались, детали исчезали. Бесценные мгновения превращались в ничто. Веточка фукуса, лепестки цветов, выгоревший парус виндсерфа. Это все мелочи, это все фигня. Но на этой фигне держится мир.

Сейчас он здесь, на темном ледяном побережье. И ему нужно выложиться по полной, чтобы смыться отсюда. По спине бежали мурашки. Ветер кидал в лицо ледяную водную пыль. Он обхватил себя руками, будто от этого могло стать теплее. Воздух был прогрет от силы градусов до семи. Дома даже зимой было теплее.

Желтоватый фонарный свет выхватывал контуры крыши и мостков. Лодочная станция. По средам сюда приходило рыболовное судно. Сегодня как раз среда. Одна жизнь. Один шанс. Один шаг – вперед. В пропасть.

Тахти пробрался на палубу, крадучись, как преступник. Он прятался среди теней и ящиков со снастями. Пока люди в черных комбинезонах и огромных сапогах носили ящики с палубы и обратно, Тахти двигался вперед, по шажочку, по сантиметрику. Самым страшным было спуститься на нижнюю палубу. Если внизу кто-то есть, весь план сорвется. Если его увидят, все пропало. Сердце вырывалось из груди, и Тахти казалось, что его пульс слышно даже на берегу.

Никто не заметил, как он прошел в кормовую часть. Изо рта шел пар. Он пробрался в самый дальний угол, забился в тень среди ящиков со снастями. Через сетку воздуховода отсюда виднелся краешек воды. Море выглядело бездонным и ледяным. Над ним склонилось низкое черное небо. Побережье отсюда видно не было.

Тахти вздрагивал от каждого шороха. Тяжелые шаги по палубе, грубые голоса, скрип деревянных ящиков. Сильный запах машинного масла бил в нос. Ноги замерзали, несмотря на двойные носки. Нужно было хотя бы взять плед. И немного еды. И узнать, куда именно идет это судно. Нужно было хотя бы немного продумать этот план. Хотя бы.

Но он уже пробрался сюда. Обратного пути больше не было. Он раскачивался вместе с рыбацкой лодкой. Он словно превратился в бакен, оторвавшийся от цепи. Волны качают его, течение уносит его, и он дрейфует от берега к берегу.

Мы часто воспринимаем как должное мир, в котором родились и выросли. На юге было все время тепло. Постоянное лето длилось круглый год. На Рождество приходили в шортах и солнцезащитных очках, а на набережной развешивали гирлянды из желтых огоньков. Тахти этого не замечал. Он не замечал, какая теплая и спокойная вода была в море, какой мягкий был белый песок на пляже. Он катался на серфе до ноября, пока не начинались сезонные дожди, и только тогда догадывался, что уже, наверное, зима. Дожди делили год на две половины, в одной из которых ветер был сильнее, и среднесуточная температура воздуха опускалась на пятнадцать градусов. Несколько недель длился сезон дождей. Дожди шли стеной, не было видно ни дома напротив, ни даже просто пальм за окном. Стена воды. Стена теплой воды, в которой можно было, постояв минуту, вымыться как под душем. Он не замечал этого.

От сырости ничего не высыхало. Он надевал утром влажную футболку, и прохладный хлопок остужал нагретую солнцем кожу. И то, что его кожа – темного оттенка, тоже не казалось странным. Светлокожими были только туристы, приезжавшие в декабре или мае, когда не идут дожди и когда еще не пришла самая жара.

На каникулах Тахти помогал в отеле в пригороде. В лобби все время работал кондиционер, так что он носил толстовку с логотипом отеля на спине.

– Тебе не жарко? – как-то спросила его девушка с молочно-белой кожей и рыжими кудряшками. – Может, снимешь толстовку?

Она приехала накануне, и еще не успела загореть. Новых туристов всегда было видно сразу. Их кожа была белая, даже голубоватая. Болезненно бледная.

– Если я сниму толстовку, я совсем замерзну, – ответил он ей совершенно серьезно.

Она засмеялась. На ней были коротенькие шорты и полупрозрачная туника, сквозь которую проглядывал туркуазовый купальник. Тахти тогда даже представить себе не мог, что для человека с севера плюс двадцать три в лобби отеля – это достаточно тепло, чтобы так легко одеться. Плюс двадцать три. Он мерз в толстовке. И ничего не замечал.

Он не мог представить, что однажды будет жить среди этих самых людей, на краю света, в беспощадном, суровом краю с длинными ночами, холодным ветром и коротким прохладным летом, более холодным, чем зима у него дома. Только тогда он начнет замечать. Иногда человека нужно вытащить из привычной среды, чтобы он заметил, каким разным может быть мир. Какими разными могут быть люди. И понятия.

Тахти нашли, едва судно вышло в море. Правда, к тому моменту он успел окончательно замерзнуть, и облачко пара от дыхания становилось все меньше. Но он продолжал сидеть среди ящиков со снастями. А потом перед ним возник огромный черный силуэт.

Рыбак был высокий, крепкий и большой. Темно-синий корабельный комбинезон он надел поверх черной водолазки, а наверх накинул расстегнутую куртку такого же синего цвета. В помещении было довольно просторно, но когда он вошел, места не осталось.

Он стоял со скрещенными на груди руками и смотрел на Тахти. Брови сползлись на переносице. Свет остался за его спиной, превратив его в черную скалу. Для Тахти это был момент настоящего ужаса. Тогда он поверил, что его правда могут убить. Просто за то, что он оказался в этой лодке без разрешения. Он съежился, все еще надеясь, что его не заметят. Что он исчезнет, если сожмется в комок.

– Ты кто такой? – прогремел рыбак.

Тахти вздрогнул, как от удара. Пути назад не осталось. Бежать было некуда. Если бы рыбак не загораживал собой дверь, он бы, может, и побежал. Хотя в этом смысла тоже не было. Куда бежать-то? Они в открытом море.

Тахти встал еле-еле, ноги затекли и не слушались.

– Простите, – прошептал он еле слышно.

Рыбак сделал шаг вперед. Тахти отступил и вмазался спиной в коробки.

– Ты кто такой, я спрашиваю?

От него пахло солью и табаком. Тахти сглотнул, втянул воздух. Сейчас его укокошат. Как пить дать.

– Простите меня. Мне очень нужно уехать отсюда.

Рыбак оглядывал его с головы до ног. Темные глаза под кустистыми бровями, растрепавшиеся на ветру волосы. Тахти трясся перед ним и не знал, где бы спрятаться.

– Как ты здесь оказался?

– Пробрался утром, пока никого не было.

Он не стал врать. Даже не пытался оправдаться. А что тут еще скажешь? Что он ошибся кораблем и поэтому прятался среди коробок?

– Куда уехать?

– Домой, – прошептал Тахти.

– Куда? – голос рыбака громыхал раскатами. Еще немного, и засверкают молнии.

– В Ан-Лодалию.

– Не ближний это свет.

– Я знаю.

– Как тебя зовут?

– Тахти.

Рыбак вытянул руку, Тахти зажмурился. Удара не последовало. Он приоткрыл глаза. Рыбак протягивал ему раскрытую ладонь.

– Ясперсен.

Ясперсен пожал Тахти руку. Его рука была огромная, с обветренной жесткой кожей. От его крепкой хватки в руке Тахти что-то хрустнуло.

– Иди за мной.

В камбузе он пил чай. Ему на плечи набросили куртку, тяжелую, теплую, пропахшую солью и рыбой. Подкладка у нее была флисовая, снаружи – водоотталкивающая непродуваемая мембрана. Завернуться в нее – словно завернуться в кокон.

– К чаю ничего нет, малыш, – сказал Ларссон.

Ларссон был совсем немного меньше Ясперсена и такой же грозный.

– Спасибо за чай, – сказал Тахти. – Спасибо, что не сердитесь.

Ларссон рассмеялся сухим, грубым смехом.

– Еще как сердимся.

– Мы вернем тебя обратно, – сказал Ясперсен. – Ты уж прости.

– Не имеем права, – сказал Ларссон.

– Я понимаю.

Тахти допил чай, но все еще держал в руках теплую кружку. Ясперсен встал.

– Позвони домой. Скажи им, что с тобой все в порядке.

– Я…

– Звони-звони.

Тахти поднялся. Ларссон хлопнул Тахти по плечу с такой силой, что он сделал шаг вперед. И поплелся вслед за Ясперсеном. Звонить Сигги. Ясперсен оставил его наедине с рацией. Тахти смотрел на рацию и медлил. Сейчас он наберет номер и попросит соединить его с Сигги. Что дальше? Что он скажет, что сделает? Запрет его в одной из комнат? Оставит без еды? Отправит обратно в приют? Позвонит в полицию?

Тахти снял трубку, набрал номер из справочника. Попросил соединить его с Сигги Пайменом. На линии хрипело и трещало. Потом, через шуршание и скрежет он услышал приглушенный голос Сигги.

– Слушаю.

– Это Тахти.

Слова застревали в горле. В голосе появилась хриплость. Получалось совсем не так, как он хотел. Все получалось совсем не так, как он хотел.

Сигги молчал несколько секунд, для Тахти они тянулись вечность. Он не знал, ждал ли Сигги продолжения его слов или просто был настолько удивлен, что не мог найти слов. Вероятно, цензурных слов.

– Со мной все в порядке, – сказал Тахти.

– Где ты?

– Я… Извините меня. Я вернусь вечером. Я объясню.

Сигги молчал.

– Со мной все в порядке, – повторил Тахти.

– Ты не скажешь, где ты?

– Я… вернусь вечером. Извините меня.

– Это все, что ты готов мне сказать?

– Извините меня.

– Я вешаю трубку.

Тахти остался стоять с рацией в руках. Он ожидал чего угодно. Крика, грубости, угроз. Но никак не такой спокойной, примирительной вежливости.

Которую он на самом деле не заслужил.

***

Они проводили его до самого дома. До самых дверей. Сигги пригласил их зайти, он мог бы сварить на всех кофе, но рыбаки отказались. Сигги кивнул. Тахти стоял посреди гостиной, чужак в чужом доме. Сигги опустился в кресло, Тахти – на краешек дивана.

– Ну? Где ты был?

Голос Сигги не выдавал никаких эмоций, но в потемневших глазах читался гнев. Огонь в камине бросал на его лицо блики, делали черты лица грубыми и жесткими. Брови сползлись на переносице. Тахти предпочел смотреть на колени. Выдержать его взгляд сейчас было тяжело.

– Вы же знаете.

– Я хочу это от тебя услышать. Где ты был?

– На рыбацкой лодке.

– Почему?

Тахти молчал. Не мог выговорить.

– Тахти?

– Я хотел вернуться домой, – прошептал он.

– Домой – куда?

Непроизвольно Тахти улыбнулся. Ну, да. Он же человек без постоянного адреса. Так, бродяга. Бездомный.

Сигги смотрел на него, от его взгляда оставались полосы на коже. Сначала Тахти подумал, что он злится. А потом понял, что он напуган.

– В Ан-Лодалию, – сказал Тахти одними губами.

Сигги откинулся на спинку кресла.

– Ты разве не из Ла’a?

– Я родился в Ан-Лодалии, но мы почти сразу переехали в Ла’a.

– Ты родился в Ан-Лодалии?

– Родители приехали туда по работе. Жили там несколько лет. Потом родился я. И почти сразу мы уехали.

Об этом знал только Ханс. Больше Тахти никому еще не говорил об этом.

– То есть ты привык к жаркому климату, – сказал Сигги.

– Да.

– А вообще на севере бывал раньше?

– Мы пару раз ездили с отцом в Австрию, кататься на лыжах, но там не было так холодно.

– Трудно, наверное, перестроиться.

– Все нормально.

Сигги не отчитывал его, не осуждал, хотя бы вслух. Тахти ждал разнос. Ждал крика, угроз, оскорблений. Почти был готов увидеть в руках Сигги оружие. Оружия он бы сейчас не испугался. А вот неожиданная вежливость сбивала с толку. Сбивала с ног.

Сигги открыл печь и подкинул в нее дров. Маленький фейерверк искр взлетел в печную трубу. Оранжевые языки пламени облизывали свежие поленья, и по дому тянулся древний, первобытный запах костра. Запах жизни. Запах безопасности. Пусть даже взятой взаймы.

– Простите меня, – сказал Тахти своим коленям. Поднял на Сигги глаза и повторил. – Простите. Не выгоняйте меня, пожалуйста.

– Куда я тебя выгоню? – сказал Сигги. – Глупости не говори.

***

Мы все чего-то яростно, отчаянно хотим.

Справишься сам, сказали одному из них, и он осознал, что один в целом мире.

Можешь приходить, сказали другому парню, и он поверил, что наконец-то у него есть дом.

Ты слабак, сказали другому, и он поверил.

Каждая большая история распадается на сотни маленьких.

Мы все чего-то яростно, отчаянно хотим.

В тот вечер в пустом доме один парень больше всего на свете хотел, чтобы его спасли. Он выбрал путь на грани фола. Пожалеет ли он о том, что сделал?

Ночью у другого в ушах стоял звон, а он бежал и бежал через город, и больше всего хотел, чтобы его не нашли.

А еще раньше, несколько лет назад, в некий дом приехал парень в сером свитере. Чего хотел он?

Того же, чего и все.

Мы все хотим этого. Чтобы нас любили. Чтобы нас признали. Чтобы мы что-то значили для кого-то. Мы все хотим быть частью целого.

Но иногда целое для одного исключает целое для другого.

///

До интерната в Хатке был другой интернат. А до него другой интернат. И другой. И так до клиники, в которой он проходил реабилитацию, и которую он почти не помнил.

Из обрывков воспоминаний остались только гулкие коридоры и люди в белом. И двор, в котором можно было побегать в хорошую погоду. Бегать он не очень любил. Ему больше нравилось, когда кто-нибудь ему читал. Это бывало не очень часто.

Из интернатов он убегал столько раз, что уже и не помнил их все. Он ночевал на улице, иногда к нему приставали бомжи и пьяные, и тогда он убегал. Он никогда не дрался, отбивался только в крайнем случае, чтобы убежать. Пару раз он ночевал на вокзале, как-то раз уговорил охранников пустить его на ночь в кинотеатр, и там он завернулся в занавес в самом уголке. Бывало, когда тепло, он спал на лавочках в парках. Бывало, когда ночью начинался дождь.

Однажды, когда он спал среди коробок на уличной свалке, за ночь сильно похолодало, выпал снег. Во сне он не почувствовал этого, и проснулся напрочь замерзшим, укрытый снегом, как одеялом. Он не чувствовал пальцев на руках и ногах, он растирал их снегом, пока ему не стало одновременно больно и горячо. Сжать в руках снег как следует не получалось, руки слишком замерзли и не слушались. Он ронял снежок, он падал к нему на колени и не таял. Он собирал снег, скатывал новый снежок, и снова растирал. От боли и страха он плакал, и от этих слез было только еще холоднее.

Каждый раз его находили. Иногда практически сразу, иногда через несколько дней. Однажды ему удалось прятаться две недели. За еду он мыл посуду или подметал пол, а если такого не получалось, просто голодал. Когда он голодал подолгу, у него начинала кружиться голова, ноги становились слабыми, подкашивались, и его это пугало. В таком состоянии убежать было бы сложно. Поэтому он иногда, когда было совсем плохо, воровал в супермаркете сахар.

Его всегда находили. Служба опеки, фельдшеры или полиция. И каждый раз его возвращали в интернат. Его мыли, переодевали и кормили, в наказание он должен был сидеть в своей комнате. Он читал. Это ему никогда не запрещали.

Однажды ему удалось прятаться две недели. Он сбежал среди ночи, когда охранник ушел в туалет. Вылез в окно и спустился по решетке. И бежал, бежал, а над головой трепыхалось северное сияние. Светлые полосы на фоне черноты. Кто-то говорил, что оно зеленое, но он не понимал, что это значит. Он не различал цвета.

Он прятался на незапертых чердаках и складах. В тот раз многое было по-прежнему, а многое было впервые. Ему по-прежнему было холодно. Он по-прежнему хотел есть. Он по-прежнему чувствовал эйфорию от ощущения свободы.

Он спал на паллетах, когда на склад пришли какие-то ребята. Он не запомнил их лиц. Они ни о чем не спросили.

Он проснулся от того, что его пнули ногой в спину. Он прокатился по паллетам и ударился о каменный пол.

Он не испугался. Такое с ним уже случалось. Но в этот раз ему не удалось убежать.

Их было шестеро, он был один. Он все равно дрался. Он дрался насмерть, потому что понимал – живым его отсюда не отпустят. В ту ночь он был готов умереть. Но не умер.

Неделю он провалялся в реанимации в коме, еще две – в палате под капельницей. Его допрашивала полиция. Он молчал и только говорил, что споткнулся и упал. К нему приехали воспитатели из интерната. Он слышал, как они говорили вполголоса в коридоре.

А потом его перевели в другой интернат. В дом, похожий на ракушку.

***

После попытки побега сидеть вот так на курсах было странно. Еще вчера Тахти плыл прочь из этих мест, наплевав на все, в кубрике, на рыбацкой лодке, надеясь, что его не заметят. И тогда он бы оказался – где? Где угодно, но только не здесь. Вчера он был преступником, нелегально забрался в лодку, притворился тенью. Он был кем угодно, но только не примерным учеником. Мир вибрировал, словно перетянутая струна. Все крайние состояния похожи. Он словно плыл умирать.

Таких сочных, пересыщенных красок он давно не видел. Той ночью, разве что. Когда убегал от Соуров. Хотя он мало что запомнил. А потом вообще была вязкая пелена размазанных дней, похожих, невнятных, бормочущих дней, в которых он был вялой, заторможенной тенью. Такого количества пластырей на предплечьях он не помнил со времен старой школы, со времен реанимации.

Поэтому теперь сидеть вот так в аудитории, среди этих идеальных, чистых, лоснящихся ребят, изображать примерного ученика, обеспокоенного своим будущим, казалось нелепым и сюрреалистичным. Тахти словно попал в чужую сказку, будто кто-то написал дурацкий, глупый кроссовер, запихнул его в чужой, двумерный мир с восьмибитной графикой.

– Тахти, ты успеваешь записывать?

Это Аату. Тахти ничего не записывал, и он заметил.

– Да, все в порядке.

Тахти говорил с ужасным акцентом. Но Аату каким-то образом разбирал его слова. Он улыбнулся принужденной улыбкой уставшего учителя.

– Записывай, пожалуйста. Тебе понадобится этот конспект.

– Я записываю, – соврал Тахти и сделал вид, что карябает буквы в тетради.

Через пустой стул от него сидел Сати, парень в браслетах до локтей. Они бряцали, когда он двигал рукой. Он посмотрел на Тахти – цепкий взгляд из-под пышных бесцветных бровей. Улыбнулся. Тахти пожал плечами.

Сати повернул к нему свою тетрадь, и оказалось, что вместо записей там были кривенькие рисунки и попытки не то граффити, не то каллиграфии. Тахти улыбнулся в ответ и кивнул, мол, понимаю.

В перерыве Тахти перегнулся через пустой стул.

– Можно посмотреть?

– Что? – Сати обернулся, смотрел теперь на него, и Тахти только сейчас заметил тонкий шрам на щеке. И несколько покрупнее – на руках. Он не понял, что сказал Тахти. Конечно, не понял.

– Можно, я посмотрю? – Тахти указал на тетрадь.

– А, посмотреть? Конечно. Хотя, блин. Тут ничего особенного.

Он позволил Тахти выудить тетрадь из-под его руки. Ручкой, мимо клеточек он пробовал разные шрифты. Писал слова, декорировал буквы завитушками и тенями, делал их то тощими, то тонкими, то кривыми. Они то шагали строем, то жались друг другу, словно пытались согреться, то толкались, словно на странице им было тесно, то держались чопорно, стояли навытяжку, будто старались произвести друг на друга впечатление. Чернила в ручке оказались зелеными. Яркими, насыщенными зелеными. От такого количества зелени рябило в глазах.

Сати носил черные толстовки и свитеры и увешивал руки браслестами. До локтей. Фенечки, кожа, шнур, низанные бусины. Тахти чаще видел такое на девчонках. На юге многие носили фенечки из ниток и ракушек, их еще продавали на набережной туристам. Парни не носили такое. Но Сати – ему это шло. Бывают такие люди, которые создают вокруг себя некую атмосферу, флер, частоту – они словно срастаются с созданным образом, что невозможно представить их отдельно, голыми, без всего этого маскарада. Вот Сати был как раз такой. Неотделимый от своих побрякушек.

– Мне нравятся вот эти, – Тахти указал на буквы, которые жались друг к другу, – кажется, что им холодно.

– Ты так думаешь? – Сати вскинул брови, и на лбу прорисовалась горизонтальная полоска.

– Да, прикольно. Но вообще они все прикольные.

– Не ожидал такое услышать, – он пожал плечами и закрыл тетрадь. – Ты куришь? Пойдем, покурим?

– Не успеем.

– Успеем.

И они пошли курить. Сигарет у Тахти не было, Сати угостил его своими. Тахти курил раньше, и дома на юге, и потом, уже у Соуров, – в новой школе, где они забирались на верхний этаж, прогуливали, сидя на лестнице, или – если удавалось – вылезали на крышу. Там пахло битумом и льдом, Тахти замерзал в одной рубашке буквально за минуту, и пальцы еле удерживали сигарету, но в этом абсурде пряталась особенное, сладостное неподчинение правилам, липкое удовольствие на грани фола, связь с другими, пусть и едва ощутимая. Он радовался уже тому, что кто-то звал его с собой, и пошел бы куда угодно, наверное – и на крышу, и в подворотни, лишь бы не быть одному, лишь бы не возвращаться домой, к пьяным недовольным опекунам. У которых, к тому же, есть в доме оружие. Не в запертом сейфе. Не отдельно от патронов. Просто пистолет на полочке в серванте. Заряженный. Боевыми.

Сати смотрел на Тахти с дружелюбным интересом, со спокойной, примирительной улыбкой. В его взгляде, в разлете бровей, в жестах была уверенность, заземленность – и притом еще что-то бесовское, неконтролируемое, как наспех сконструированная бомба – с не вполне исправным детонатором. Тахти никак не мог определить, откуда взялось это ощущение, но позже оно повторялось в его присутствии, и чем больше он узнавал Сати, тем отчетливее ощущалась тонкая, непрочная грань между спокойствием и срывом. Но тогда еще Тахти до конца не осознавал, что это на самом деле значит.

Тахти сделал затяжку и с непривычки закашлялся.

– Прости, я не предупредил. Я курю крепкие.

– Я уже понял.

– Я давно курю.

– А я просто давно не курил.

Тахти нравилось вот так стоять с ним рядом, в наброшенных на плечи куртках, курить крепкие сигареты, от которых драло в горле и кружилась голова. Сати сминал сигарету в узловатых пальцах. На правой руке он носил тонкое кольцо без украшений. Теперь, когда в лицо дул ветер, теребил волосы, Тахти заметил и серьги в ушах. Простые колечки. В левом ухе два, в правом – одно.

– Оставить тебе пачку? – спросил он.

– Что? А, нет, не надо. Спасибо.

– Возьми, правда. У меня наверху еще есть.

– Я…

Тахти хотел сказать, что купит сам, но денег у него не было, от слова «совсем», так что купить он не мог ничего. Вообще. Сигги наверняка просто забыл. Но напоминать ему Тахти не собирался. А может, это Нана ему сказала не давать ему денег, чтобы он не купил на них наркотики. Тахти не употреблял наркотики. Гребаный сэндвич в столовке и пачку сигарет можно ему было купить?

Ему начисляли небольшую пенсию, на счет в банке, которым он не мог воспользоваться до совершеннолетия без письменного разрешения опекуна. Нана как-то объясняла, что лучше этим деньгам скопиться, на первое время. Например, на покупку той же мебели в новое жилье. А пока они с Сигги обеспечат его всем необходимым.

Вещами и едой они его, конечно, обеспечивали, базара нет. Но денег на руки не давали.

Сати сунул ему в руку пачку и зажигалку. Мягкая красная пачка, полная примерно на половину. Черная зажигалка с зазубринами на боку. Такие остаются, если открывать зажигалкой пивные бутылки.

– Спасибо.

Они вернулись в корпус, шли по лестнице, оставляя за собой шлейф табачного запаха. От этого щемило где-то в пояснице. Простая история, ничего особенного. Просто двое парней вышли покурить. Но сейчас, сегодня, для Тахти они были заговорщиками, плохими парнями, брошенными на улице. Мир против них, их двое, и кое-как они держатся. Только позже Тахти узнает, как близко от правды все было. И одновременно – как далеко.

– Ты из другого штата, да? – спросил Сати в коридоре.

– Да, из Ла’a.

– Круто.

– Ага.

– Это же вроде далеко, да?

– Очень. Иногда мне кажется, что вообще на другой планете.

Сати подождал его на лестнице, и дальше они пошли рядом.

– Давно ты здесь?

– С весны, – сказал Тахти. – Но я жил в приемной семье.

– А сейчас?

– Ну, сейчас тоже, но сейчас все по-другому.

– Понимаю.

И Сати кивнул так, будто действительно знал, понимал, каково это. Они вернулись в аудиторию, сели на свои места.

– Сразу видно, кто ходил курить, – сказал Аату как бы между прочим. – По мокрым следам на полу.

Сати посмотрел на него резким, упрямым взглядом. А Тахти притворился, что не понял. Быть иностранцем – это иногда удобно. Аату указал на свободный стул около Сати.

– Сати, а где Киану?

Сати вздрогнул и отвел взгляд.

В тот день Тахти еще не знал о произошедшей катастрофе. О том, какую роль сыграл в ней Сати. И не знал, что круги по воде все еще идут.

***

Помимо кирхи в городе еще был госпиталь. В этом госпитале работал Теодор. На работе его называли доктор Хофнер или просто доктор, но друзья называли его Тео. Тео был хирургом и сегодня дежурил. Тот день был сумбурный, они носились, не присев. Человек, которого Теодор ждал с самого утра, называл его Тео. Теодор нервничал. Человек обещал прийти после важной встречи – сегодня он встречался с отцом. Тео знал, какие у них отношения. И поэтому нервничал все больше с каждым часом.

Тео крутил в голове всю длинную историю, связанную с этим человеком. Из случая из практики она уже превратилась в случай из жизни. Он не знал, когда точно придет человек, и гадал, когда бы его лучше словить, спросить, как все прошло. Решил, в обед, потом обед не состоялся, поесть так и не получилось. А потом Тео увидел его в коридоре. Он сидел, сгорбившись, уронив голову на руки, сжавшись, будто ему было ужасно холодно.

Тео забрал его в кабинет, хотя вообще не представлял, чем его занять. Одно было очевидно: все прошло плохо. Тео видел его родителей. Всего один раз, но ему хватило. Конечно, в этот раз при беседе он не присутствовал и не слышал, что они ему наговорили, но было ясно – ничего хорошего. Тео отправил его к своей медсестре, попросил ее обновить данные, которые ему не были нужны. Рост, вес, давление, уровень сахара. Сейчас ничего из этого уже не имело значения. Но его нужно было отвлечь. Хоть чем-то занять. И это было единственным, что пришло Тео в голову.

Там он так и сидел, когда Тео, наконец, освободился и заглянул. Сидел на смотровом столе, свесив ноги. Рассматривал собственные колени. Как всегда, во всем черном. Как всегда, в своем огромном свитере с непомерно длинными рукавами. Тео забрался на стол, сел с ним рядом.

– Как ты?

– Нормально.

Человек в черном не смотрел на него. Ему нужно было сказать что-то еще, и он не решался. Тео видел это, уже научился замечать за ним. Затянувшееся молчание. То, как он прятал глаза. Сейчас его волосы были собраны в низкий хвост на затылке, а то он бы мял в руках прядь. Тео не торопил его. Ждал.

– Меня выгнали из дома, – сказал человек в черном.

И улыбнулся. Его улыбка была такая теплая. А в глазах накопилось столько тоски, что ее количество было едва совместимо с жизнью. С учетом причины, по которой его в экстренном порядке поместили в лечебное заведение, это уже не была фигура речи. Каждый раз, когда Тео видел вот эту улыбку, у него внутри что-то обрывалось.

Тео не было жаль его. Он видел этого человека каждый день с того момента, как его привезли на скорой. Тео видел, как он старался, даже когда сил совсем не было. Парень был что надо. Сильный парень. Жалость – ужасное чувство. Жалость убивает. Вот его родителей Тео было жаль. Жаль, что они не хотели видеть, какой у них замечательный сын.

Меня выгнали из дома, сказал он. И улыбнулся. Нашел в себе силы улыбнуться. Такой теплой, такой обаятельной, такой невыносимо грустной улыбкой.

Если бы Тео только знал, если бы он знал, как его защитить. Тогда, сейчас. Потом.

Вечером Тео сдаст смену, и они пойдут гулять по городу. Освещенный бульвар, кафе. Они ходили этим маршрутом уже множество раз, и сейчас пойдут так снова. Потом они зайдут в кафе и сядут за столик в уголке, у окна.

– Я так и останусь жить в интернате, – скажет человек в черном.

Тео будет пить чай с бергамотом, человек в черном – черный кофе без сахара.

– Отец считает, так лучше, – скажет человек в черном.

Лучше для кого? – чуть не спросит Тео.

Сердце будет разрываться на части. Он повидал в своей практике и последствия аварий, и несчастные случаи, и драки, и попытки суицида. Он научился выключать сочувствие. Но каждый раз, глядя на этого парня, сердце его будет разрываться на части.

Позже Тео будет спрашивать себя: если бы он знал заранее, что бы он мог сделать? Если бы он спросил, в самый первый раз, в этот раз, в любой другой раз – смог бы он защитить его? Если бы знал в тот вечер в кафе, что случится через три года, в ту страшную ночь в контейнере для грузоперевозок – что бы он сделал? Смог бы помочь? Что мы можем сделать для тех, кому нужна наша помощь?

Никогда не отпускай его руку, скажет он себе через три года. Но будет слишком поздно. Он отпустит. И будет винить себя потом всю свою жизнь.

***

Иногда перемены такие плавные, что мы их не замечаем. А иногда их вовсе нет. Одиннадцать месяцев из двенадцати погода здесь меняется в пределах «грязь подсохла» и «грязь подмерзла», так что можно смело сказать, что она не меняется.

С погодой здесь Тахти никак не удавалось подружиться. Возможно, тому виной привычный ему жаркий южный климат. Если солнце в его родном городе пряталось за тучу, местные жители воспринимали это как личное оскорбление. А когда начинался сезон дождей, звонили своим психотерапевтам и жаловались на депрессию. Здесь же, в шхерах, таинственный желтый шар в небе был способен перепугать местных жителей до икоты.

Возможно, причиной было купание в ледяной воде тремя днями ранее. Море хоть и не бывает здесь заковано в лед, но и прогреваться не спешит. Летом прогревается градусов до тринадцати, а если прогревается до пятнадцати, то люди бросают работу, запрыгивают в плавки и тусуются на пляже до первой тучи. То есть минут пятнадцать.

А может, причиной было то, что на улице лежал снег, а Тахти так и ходил в летних джинсах и тоненьких свитерах. Что бы ни было причиной, результат был один: он простыл. И теперь сидел с градусником под мышкой в кабинете врача по имени Вилле Виртанен.

– Скажи, что у тебя есть из теплой одежды? – спросил Вилле.

– Камики. Парка. Два свитера, – перечислил Тахти.

– Вот такие?

Врач показал на лопапейсу, которая висела на спинке его стула.

– Вот такие, – Тахти оттянул свой свитер.

Одна бровь Вилле взлетела вверх, вторая осталась на месте.

– Это шутка?

– Я не ношу шерсть. Она чешучая, – он увидел то же непонимание, что видел у Сигги. – У меня аллергия.

– Даже на альпаку?

– В первую очередь.

Телефон Вилле Тахти дал Аату. Тахти не пришел на курсы, и Аату позвонил спросить, что случилось. Тахти даже объяснять было не надо, все было слышно по голосу. Вот тогда Аату и дал ему номер врача. Тахти позвонил. И теперь сидел у него в кабинете.

После того, как Сигги все же запихнул Тахти в ту лопапейсу, Тахти в кровь расчесал себе спину. На этом эксперименты с шерстью закончились. Тахти снова влез в свои два тонких хлопковых джемпера. Но северу это не понравилось, и он подкинул Тахти простуду.

– Давай сюда градусник, – сказал Вилле.

Тахти вынул градусник, и врач выхватил его раньше, чем он успел посмотреть показания.

– Ну конечно, – сказал Вилле.

– Чего?

– Одеваться надо, чего!

Вилле встал и пошел по кабинету. Он чем-то шуршал и гремел, но из-за ширмы Тахти не было его видно. Он так и сидел на кушетке. Градусник врач сбил, и Тахти так и не выяснил, чего он там намерял, но и без градусника было понятно, что у него температура.

Когда он только прилетел на север, то тоже простудился. В Ла’a было плюс тридцать пять. Он сел в самолет в шортах и футболке-поло. И кедах на тонкие короткие носки. И еще в солнечных очках на макушке. На севере было минус три. Стояла ранняя осень. В аэропорту на него смотрели очень странно. Но он понял почему, только когда вышел в зал. Люди в пальто и свитерах, люди в перчатках и шапках.

Люди с его рейса доставали из сумок пальто. У него в рюкзаке были джемперы, джинсы и ветровка. Он переоделся в туалете. Длинные джинсы из тонкой смесовой ткани, нити хлопка и нити бамбука пятьдесят на пятьдесят, чтобы было не жарко. Поверх поло – тонкий хлопковый свитер. Поверх него ветровка. Так даже в плюс было бы холодно. На улице был минус. Его встретили люди в стеганых полупальто. Никакой печки в машине не было. Пока они ехали, он так замерз, что еле вышел из машины. И началось – простуды, ангины, отиты.

Из теплых вещей потом появилась только флиска. Но Тахти не планировал побег. Он так боялся, что они сломают дверь, пристрелят, что вообще не соображал, что делал. Тогда, после драки, когда его опять побили, когда пуля ударила в стену рядом с головой, он убежал наверх и заперся в спальне. Они ломали дверь. Когда он вылезал на крышу той ночью, в рюкзаке оказалось только то, что он смог найти за пару минут. Про флиску он тогда даже не вспомнил. Никто бы не вспомнил.

Вилле вернулся с белым свертком в руках.

– Хлопок носишь?

– Да.

Свертком оказалась толстовка с капюшоном. На груди эмблема – две змеи, оплетающие чашу. Эмблема госпиталя.

– Надень. Будет великовата, конечно, но зато тепло.

– У меня нет денег.

– А кто говорил про деньги?

Тахти надел толстовку. Она была велика ему размера на три. Но это все равно что нырнуть в кокон из пледов. Это тепло.

– Спасибо.

– Тебе ни в коем случае нельзя переохлаждаться.

– Я уже понял.

Простуды, ангины, отиты. До переезда Тахти вообще не знал, что это такое. Но стоило Тахти приехать на север, как он тут же показал свои клыки. Тут же напал. Здесь Тахти чаще болел, чем был здоров. Но это было только начало приключений, которые он найдет себе на пятую точку в городе под названием Лумиукко.

///

Дом был закручен спиралью. Лестница ввинчивалась вверх, деля пространство на дробные вертикальные секции. На полу первого этажа кто-то выложил плиткой пруд с рыбами кои. Белый северный свет слабо проникал через узкие витражные стекла. Когда стоишь в центре холла, кажется, что стоишь на дне океана. Это было первое ощущение, когда он вошел. Это первое, что он вспоминал потом, когда он вспоминал об этом доме: пруд с рыбками кои и лестница.

Пахло старым деревом и плесневым, закисшим временем. Рассохшиеся ступени были накрыты сверху истертой ковровой дорожкой – помесь нуара, готики и декаданса. Где-то в доме скрипели двери, стонал ветер, шуршали занавески. Дом словно затягивал в себя воздух. Дом словно дышал, словно был живой.

В кладовой было тесно. Полки и шкафы громоздились до самого потолка, заставленные коробками, свертками и пакетами. На него завели отдельную карточку. Спросили его полное имя, дату рождения, возраст вплоть до месяца, рост, вес и группу крови. Какое отношение группа крови имеет к его размеру одежды, осталось неясно.

Завсклад долго шуршала и гремела в подсобке, пока он мялся у двери. Лампочка накаливания в бледном плафоне над головой гудела монотонно, как сонная осенняя муха. На полу лежал линолеум, истертый до однородного белесого цвета, в рваных шрамах от постоянных перемещений грузовой тележки. На стуле висела вязаная крючком шерстяная шаль, на гвозде на стенке стеллажа – замызганная телогрейка.

– Подушка есть? – крикнула завсклад из подсобки.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что к нему обращаются.

– Что? – хрипло, почти беззвучно переспросил он.

– Я говорю, подушка есть у тебя? – завсклад показалась в дверном проеме с пакетом в руках.

– Подушка? – он смотрел на пакет. Какая подушка? – Я…не понимаю. С собой? Нет.

– Не слышу ничего. Говори громче! Есть подушка? Нет?

А он не мог говорить громче. Он вообще толком не мог говорить, три дня назад он сорвал голос. Он покачал головой.

– Нет.

– Так, понятно, – завсклад достала из пакета сверток серого цвета, кинула его на стол. – Я, конечно, поищу, но не обещаю!

На этажах пол был застелен паркетом. Дерево в трещинах и изломах, рисунок елочкой, самый простой. Коридор уходил вглубь и загибался внутрь. На стенах в рамочках висели пейзажи, собранные из склеенных пазлов. В общей зале перед парой потрепанных гобеленовых диванов гудет телевизор. Стулья с тканевыми сидушками стояли, придвинутые к столу, у окна. Пахло цианоакриллатом и освежителем воздуха. На диване сидели ребята и играли в карты. Телевизор бубнил фоном вхолостую.

Ему показали его кровать в общей спальне и оставили одного. Еще одна общая спальня, еще один интернат. Так парень по имени Сати Сьёгрен оказался в доме, похожем на ракушку. Он думал, все будет как всегда. Но в этот раз ошибся. И ошибся очень сильно.

***

Сати ждал его на автобусной остановке. Так они договорились. Город состоял из одинаковых серых домов и одинаковых серых улиц, а у Тахти обнаружился новый талант – теряться. Хоть с картой, хоть без карты. Он мог ходить одной и той же дорогой несколько раз, и каждый раз выходить куда-нибудь – не туда. Поэтому Сати стал встречать его на автобусной остановке. Чтобы не искать потом по всему городу.

Они зашли в облезлый серый супермаркет на пересечении серой улицы и серой улицы. Тахти попытался найти название улицы или номер дома, но не нашел. У этого города тоже был свой талант: таблички с номерами домов и названиями улиц в нем не задерживались. Кто-то говорил, что местные жители разносят их по домам в качестве сувениров. Слухи эти не подтвердились, но и крыть было нечем: дома стояли без опознавательных знаков. Местные прекрасно ориентировались и так. А вот людям вроде Тахти такой расклад ничуть не помогал.

В супермаркете Сати купил блок сигарет. Те же красные, в мягкой пачке. Тахти просто зашел с ним внутрь – и просто вышел. Денег у него так и не было. Когда они вышли, Сати открыл упаковку и протянул Тахти две пачки.

– Зачем? – спросил Тахти.

– Бери.

– У меня нет денег.

– Вот поэтому и говорю. Бери.

Тахти взял у него сигареты. Хотел поблагодарить, но Сати уже шагал впереди. Как будто так и должно быть. А может, и должно. С Хансом они ведь тоже делили все, от сигарет до футболок. Разве не так поступают друзья?

Тахти посмотрел в спину Сати.

Друзья?

Кажется, он обрел в этом ледяном мире своего первого друга. Как это случилось? Он не заметил. Никогда не замечаешь. Просто в один момент понимаешь, что ты не один.

***

Одним вечером парень собирал вещи в рюкзак. Он надеялся, что убежит, наконец, прочь от прошлого. Если бы он знал, что идет навстречу собственной тьме, собственному прошлому – что бы он сделал? Сделал ли он хоть что-нибудь иначе?

Одним вечером девушка шла по набережной к подруге в гости. В тот вечер она встретит человека, и эта встреча перетряхнет все внутри ее мира. Если бы она могла, пошла бы она другой дорогой?

Девушка будет ждать в гости подругу, а она придет не одна. Они не будут спать до утра, и они обе узнают то, о чем уже много лет не говорили вслух.

***

Тахти иногда казалось, что кроме курсов в его жизни ничего и нет. Он цеплялся за них как за якорь, потому что иногда нужно зацепиться хоть за какой-нибудь якорь, хоть за соломинку, чтобы не снесло.

Сати разговаривал с кем-то, кого Тахти видел впервые. Длинные распущенные волосы, цвета молока, на прямой пробор. Черный свитер, черные джинсы, черные ботинки. Из-за длинных волос Тахти подумал сначала, что это девчонка. Но оказалось, что это парень. Тонкие черты лица, бессонные круги под глазами.

– Знакомьтесь, это Тахти, это Киану, – представил их Сати.

Киану протянул ему руку, Тахти ее пожал. Хватка у парня была слабее, чем у Сати. Свитер был ему велик, рукава доходили до самых пальцев.

– Чего я пропустил? – спросил Киану.

– Ничего важного, – Сати пожал плечами. – Аату долго и нудно рассказывал про систему образования.

– Ты записывал?

– Нет.

Киану повернулся к Тахти.

– Ты записывал?

У него был хрипловатый, севший голос, словно он много часов провел на морозе. Или курил много и давно. Тахти покачал головой.

– Нет.

Сати пояснил:

– Тахти самого не было, Ки.

– Извини, – сказал Киану.

– Это ты извини, – сказал Тахти.

Произношение у Киану было чистым, хотя голос был тихим. Тахти понимал и его, и Сати. Было сложно, но их он понимал.

– Го покурим, – сказал Сати. – Времени еще вагон.

///

В доме-ракушке Сати быстро станет предметом интереса. Будут исчезать его кружки. Ботинки окажутся приклеенными к полу. Мокрая одежда за ночь примерзнет к окну. Он это все уже проходил. Нужно только прийти в спальню ночью и предупредить. После этого им надоест.

Но им не надоело. Проверенные методы не сработали. Стало только хуже. Однажды ребята подкараулили его в душе и избили скрученными мокрыми полотенцами. Избили до потери сознания. Они были полностью одеты, он – голый. Он упал на сырой кафель, к их ногам, и ему не дали больше подняться на ноги. На него сыпались удары, один за другим. Его пинали ногами в ботинках. Он отбивался, но их было слишком много. Все тело стало чужим, истерзанным и неподъемным. Из носа и изо рта пошла кровь. Он потерял сознание. Когда очнулся, вокруг было темно и тихо. Он лежал в луже собственной крови, в темной душевой, которую кто-то запер на ключ и подпер снаружи дверь стулом, чтобы он не смог выйти. Его одежда валялась мокрая на полу. Он вылез в окно, содрал о карниз обе руки.

В ту ночь он ушел ночевать на ступеньки лестницы, под самой крышей. Тогда он подумал, что хорошо спрятался. Но оказалось, что это место до него уже облюбовал кое-кто другой.

***

Вечером Тахти пошел к кирхе. Она была на площади, к которой выходило большинство улиц, поэтому чаще всего Тахти находил ее с первого раза. Правда, каждый раз подходил к ней с разных сторон.

В сам храм он не заходил больше ни разу. Вместо этого ждал в зале центра. Чай он не наливал, не хотел. И вообще не хотел никаких бесед. И не пошел бы, но утром его выловил Сигги.

– Зайди сегодня в центр после курсов, хорошо? – сказал он, и его просьба звучала как мягкий приказ.

– Что-то случилось? – спросил Тахти.

– Нана хочет с тобой встретиться.

– Зачем?

– Не знаю. Хочет о чем-то поговорить.

– Понятно. Я зайду.

И вот он сидел и ждал ее. Ждать оставалось еще полчаса, поэтому он достал фотоаппарат. Протер объектив изнанкой толстовки, покрутил наводку на резкость. Даже сделал пару кадров – ель около окна, стол с чашками. А потом пришла Нана.

Она приобняла его за плечи, улыбнулась.

– Ну, как дела? Как тебе живется у Сигги? Как курсы? Рассказывай скорее.

– Все нормально.

Он даже не попытался улыбнуться.

– Ты хочешь вернуться домой, да? – спросила Нана.

Спросила как бы между прочим, но для Тахти этот вопрос отдался болью в груди. В тот момент Тахти понял, что Сигги на него настучал. Что он позвонил Нане и сдал его. Хотел ли он избавиться от Тахти, отправить его в другую семью? Тахти не знал. Он даже точно не знал, как много знала Нана. Про попытку побега, про камень. Про кетапрофен на дне сумки. Про пачку сигарет во внутреннем кармане парки. Про его желание умереть.

– С чего вы взяли?

– Я ошибаюсь?

– Да нет, – Тахти отвернулся от нее, стал смотреть в окно. – Хочу.

– Скажи, а у тебя в Ан-Лодалии есть какие-то родственники?

Тахти покачал головой.

– Отец там только работал. Но у нас там много друзей.

Нана сидела на соседнем стуле. Черная тень напротив света.

– Я думаю, ты понимаешь, что мы не можем тебя отправить одного в другую страну. Только к кровным родственникам.

– Я знаю, – сказал Тахти, и его голос съехал в шепот.

– И тем не менее ты хочешь уехать.

– Да.

– Именно в Ан-Лодалию?

– Да.

– Почему? Почему не в Ла’a?

– Там мой дом.

– А в Ла’a?

– Нет. Там я гостил.

Она чуть наклонилась к нему и спросила мягким голосом:

– Тахти, а можешь попытаться описать, что именно было в Ан-Лодалии, что давало тебе почувствовать себя дома?

Об этом Тахти никогда не думал. Мы часто не думаем ни о каких «почему», когда дело касается элементарных вещей.

– Я не знаю. Мне там было хорошо.

– А когда ты жил в Ла’а, ты хотел уехать в Ан-Лодалию?

– Иногда.

– Когда, например? Можешь вспомнить какой-то такой день?

Тахти молчал. Она не торопила. Он скинул с ног камики и забрался в кресло с ногами. Она не стала никак это комментировать. Конечно, она знала. Она же читала медицинские выписки. Но ничего не сказала. За эту деликатность Тахти был ей благодарен.

– Наверное, – сказал Тахти. – Не знаю.

– А здесь у тебя бывает такое, что тебе хорошо?

Тахти прикрыл глаза, вдохнул морозный, пропахший имбирным чаем воздух. Теплая чашка. Колкий привкус имбиря на языке. Тепло обогревателя.

– Мне хорошо сейчас, – прошептал он, – тепло.

И только услышав собственный голос, он понял, что сказал это вслух. Это не совсем то, что он хотел сказать. Так он ничего не объяснит. Но слов не хватало. Иногда бывает очень сложно превратить ощущения в слова.

– Давай сделаем так, – сказала Нана. – Если мы найдем еще каких-нибудь родственников в Ан-Лодалии, я тебе сразу же позвоню. Хорошо?

– Хорошо.

– А пока поживи у Сигги, хорошо?

– Хорошо.

– Мы поставили тебя на очередь на получение социального жилья. Ты пока поживи у Сигги, потом поступишь в институт, и тебе выделят общежитие. А когда доучишься, сможешь переехать в свое жилье. Очередь должна как раз подойти к этому времени.

– Понятно, – сказал Тахти. – Спасибо.

Нана улыбнулась.

– Все наладится. Вот увидишь.

На колене был медицинский бандаж. Пока Тахти сидел с ногами в кресле, левая нога затекла. Он пошевелил пальцами, чтобы разогнать иголки. Нана наблюдала, прищурив глаза. Она заметила. Она знала.

– Тахти?

Он посмотрел на нее. На глаза упала отросшая челка, и он не стал ее поправлять.

– Тебе нужно выбрать институт в ближайшее время. Подать документы. Ты уже думал, кем хочешь стать?

Он пожал плечами.

– Юристом.

– А чем именно ты бы занимался как юрист?

Он пожал плечами.

– Понятия не имею.

– А почему ты тогда хочешь им стать?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Так хотел отец. Хотел, чтобы я стал юристом.

– Как он?

– Как он не смог.

– А ты сам хочешь того же?

Похоже, все, что ему оставалось – это пожимать плечами. Нана вытащила его на зыбкую почву, в область вопросов без ответов.

– Я не знаю. Он ждал от меня этого.

– Это хорошо, что он тебе рассказал о своих желаниях. Мы об этом тоже подумаем. Но чего бы хотел именно ты? Если не думать ни о чьих ожиданиях, желаниях, просьбах. Просто какие-то идеи?

– Не знаю.

Вообще-то Тахти уже думал об этом. Абстрактно он бы выбрал журфак. Но журфак, так говорил отец, это ведь не серьезно. Не прибыльно. Нестабильно. Лучше изучить право. Устроиться в большую компанию или в суд адвокатом. Вот это надежно.

– Может, психологом.

Тахти принялся ковырять краску на столешнице.

– Почему? – спросила Нана.

– Не знаю. Это, наверное, тоже стабильно.

– Как что?

– Как право. Или еще можно рыбаком.

Ага, и уплыть отсюда к едрене фене. Тогда уж сразу пилотом. Прямой рейс Лумиукко – Вердель. Вот что ему бы подошло.

– Но ты же все время фотографируешь, – сказала Нана. Сказала как бы между прочим, но эти слова тоже отозвались болью в груди.

– Это другое, – огрызнулся Тахти. Он сам не ожидал от себя такого тона.

– Какое? – голос Наны остался спокойным.

– Это личное. Это так, хобби.

– А чем отличается хобби?

От ее вопросов у Тахти создавалось ощущение, что он на допросе. Он не хотел на них отвечать не хотел на них отвечать не хотел на них отвечать.

– Ну, хобби – это то, что нравится. Поэтому фотография – это хобби.

– А почему ты не хочешь заниматься тем, что нравится? Все время и всерьез?

Да потому что мне страшно, что ничего не выйдет, внутри кричал он. Ничего не выйдет!

А еще его волновало другое.

– Это вообще секрет, – сказал он. – Как вы узнали?

– Наверное, потому что покупаю тебе пленки.

После этих слов он почувствовал себя преданным. Будто его секрет разболтали всему миру. Теперь все разрушат. Теперь он не сможет снимать.

– Может, тебе стать фотографом? – предложила Нана.

– Журналистом, – поправил ее Тахти.

– Почему именно журналистом?

– Мне интересны люди. Истории людей.

– Тогда сделай это.

– Я совсем не творческий человек.

– Единственное, чего тебе нужно в себе найти, так это уверенность в своих силах, – сказала она, будто это было проще простого. Словно советовала ему взять с собой зонт во время дождя. – Попробуй.

– А если я провались?

– Попробуешь еще раз.

Вот так. Всего-то.

– Мне негде жить.

– Не усложняй. Если это беспокоит тебя больше всего, то я хочу тебе напомнить: мои двери всегда для тебя открыты.

– У вас и так полно забот, – сказал Тахти. – Вы же не только мой опекун.

– Да, я не только твой опекун, – она улыбнулась. – Мне хотелось бы еще быть твоим другом.

– Я ведь не это имел в виду, – сказал Тахти чуть слышно.

Внутри царил такой кавардак, будто его огрели пыльным мешком, а потом постирали в стиральной машинке. Его даже начало тошнить.

– Давай попробуем сделать это вместе, – сказала Нана. – Я узнаю, что нужно для поступления.

В ее глазах бликами лежал свет. Она улыбалась своей мягкой, успокаивающей улыбкой. Его тошнило, а Нана улыбалась. На нее смотришь – и почти веришь, что что-то может получиться.

– Наверное, – Тахти кивнул, но уверенности в нем не было.

Он хотел уйти. Можно ему уже уйти? Пожалуйста.

– Вот и хорошо, – сказала Нана.

Минус одно дело в ее списке дел. Плюс одна причина для дрожи в руках Тахти. Он встал.

– Спасибо. Да. Я постараюсь.

Он запахнул куртку и вылетел из зала с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Не так уж далеко от правды, если на то пошло.

Вечером Нана вычеркнет из своего ежедневника еще одно дело. А Тахти будет сидеть одетый на кровати и дрожать всем телом.

Я боюсь людей боюсь людей боюсь людей.

///

Сати услышал шаги. Кто-то поднимался по ступеням. Он вскочил, тело отозвалось болью. Бежать отсюда было некуда. За спиной – запертая на замок решетка. С одного бока – глухая стена, с другого – перила и пустота, впереди – узкая лестница. Он сам загнал себя в ловушку. Сердце подскочило в груди и принялось выстукивать неровный ритм. Он натянул капюшон на самые глаза.

Человек был один. У него не было в руках ни фонарика, ни зажигалки. Темный силуэт на фоне темных стен. Походка была уверенной, в ней не чувствовалось страха. Это была уверенная походка хозяина своей территории. Сати сначала подумал: воспитатель. Но ошибся.

Не воспитатель. Воспитанник.

Мальчишка, как и он сам. Черная толстовка, черные треники. Черные, бездонные глаза. В парне ощущалась агрессия. Тогда Сати испугался не на шутку. Сейчас его убьют. Как пить дать.

– Ты че тут забыл? – спросил парень в черной толстовке.

Сати не знал, что опаснее – ответить или промолчать. Он покачал головой.

– Язык проглотил? – спросил парень.

– Я уже ухожу.

– Я не спрашивал тя, када ты уходишь. Я спросил, че ты тут забыл.

– Ничего, – сказал Сати.

Парень осмотрел его, внимательно, с головы до ног. Сати напряг мышцы, будто верил, что если постарается, то сможет исчезнуть. Парень достал пачку сигарет, выбил одну ударом пальцев, вытянул зубами.

– Куришь? – спросил парень сквозь сигарету.

Сати кивнул. Парень протянул ему пачку, Сати вытянул из нее сигарету. После драки в душевой под ногтями осталась запекшаяся кровь, чернела полумесяцем. Парень чиркнул – не зажигалкой, спичкой. Прикурил, поднес спичку к лицу Сати. Сати прикурил. Тяжелый дым осел горечью на языке, опустился в легкие. Он выдохнул струю дыма. Парень сел на ступеньки.

– Ну?

Он кивком указал на ступени. Сати сел с ним рядом. Парень прижимал сигарету большим и средним пальцами. Посмотрел на Сати, сощурился от дыма.

– Выкладывай, – сказал парень.

– Что? – Сати смотрел на его руки. В лицо ему смотреть было не то чтобы страшно. Не по себе.

– Кто тя так разукрасил?

Сати не видел себя в зеркало. Специально не стал смотреть. Умылся ледяной водой, даже вытираться не стал, и кровавая вода текла на форменную рубашку. Но, наверное, выглядел он и правда не очень.

– Да так, – сказал Сати. – Ничего такого.

На Сати была перемазанная в крови интернатская форма, поверх которой он накинул жилетку с капюшоном. На парне – толстовка и треники. И кеды. Синие китайские кеды, замызганные, с исцарапанными носами. И кулон на черном шнурке, клык.

– Долго будешь ломаться как целка?

– Ребята с четвертого, – сказал Сати. – Я был в душевой, когда они пришли.

– Че хотели?

– Ничего. Побить.

– А ты? Отсиживаешься теперь тут?

Сати пожал плечами:

– Не хочу с ними связываться.

– Много их было?

– Пятеро.

– На одного?

Сати кивнул.

– Давненько я на четвертом не был, – сказал парень. – Надо бы к ним наведаться. Имена знаешь?

– Да я ж не знаю пока здесь никого.

– Неважно. Я и так знаю, кто.

Парень выпустил струю дыма. Сати промолчал. Затушил сигарету о ступеньку, сжал и разжал пальцы, словно разминал кулак перед дракой. Парень встал.

– Пойдем.

– Драться?

– Куда те щас драться, – парень хохотнул и тут же стал серьезен. – Ты на ногах еле стоишь.

– А что тогда?

– Подлатаем тя чуток.

Парень пошел по ступенькам. Он не стал дожидаться, пока Сати, кривясь от боли и придерживаясь за перила, поднимется на ноги. Он не стал ждать, когда Сати пойдет за ним. Он не сомневался, что Сати пойдет. Пойдет сейчас – и пойдет потом.

***

Тори нравилось гулять в такие вечера. Идти, обхватив себя руками, быстро замерзая, чувствовать первый в этом году ледяной ветер, чувствовать, как замерзают руки и как продувается слишком легкий свитер. Ночи становились уже долгими, темными, предзимними. День за днём они отвоевывали себе все больший и больший кусочек вечера, потом и утра, постепенно, усыпляя бдительность, становясь полярными, черными. Самое главное в такой осенний вечер – догулять до момента, когда уже по-настоящему замерз. До холодных рук, растрепанных волос и шума в ушах. Ловить вечер рецепторами тела, поддаваться на некомфорт, ощущать непоколебимое приближение зимы.

Есть оборотная сторона, которая и делала такие вечера особенно прекрасными. Тепло. Именно на фоне отчетливого, беспощадного холода острее всего ощущается тепло. Угольный обогреватель в спальне, севшие голоса охрипшего радио, горячий душ в пропавшей хлором душевой, горячий чай из китайского термоса со стеклянной колбой.

Все это – потом. Все это ждет ее возвращения. Чтобы как следует этим насладиться, чтобы нырнуть в тугое, плотное, густое тепло, нужно как следует нагуляться, надышаться саднящим воздухом, замерзнуть на ветру.

Она свернула в сторону набережной и пошла дальней дорогой, мимо круглосуточных супермаркетов и желтых домашних окон, мимо затянутых в брезент лодок, мимо закрытых на ночь кафе. Ветер трепал ее волосы, он пах ночью и льдом, он пах зимой. Над головой трепыхались огни полярного сияния, и жесткий снег на камнях становился то зеленым, то желтым, то фиолетовым. Ночь во всей ее холодной, жестокой северной красоте в этот миг была совершенна.

Тори шла легким шагом. Она еще не знала, что увидит той ночью призрака.

///

Парень притащил дежурную аптечку и теперь вышвыривал из нее на пол все лишнее. Пока они шли, у Сати опять пошла кровь из носа. Теперь он сидел на полу, прижимал спину к батарее, а пакет с искусственным льдом – к носу.

– Бред какой-то, – сказал Сати через пакет.

– Поначалу у всех так.

– В смысле?

– Проверка. Это проверка, только и всего.

Парень не мог знать, что для Сати этот интернат был уже который по счету. Он все это уже проходил. Но в прошлом все проверки заканчивались, когда он приходил в спальню ночью, приставлял нож к горлу главаря и говорил, что прирежет его во сне, если от него не отстанут. Везде действовало. Здесь – не подействовало.

– И надолго все это?

Его голос звучал приглушенно, как из-за толстого стекла.

– Когда как, – сказал парень. – Некоторые такие приезжают, что к ним лезть себе дороже. А некоторые как ты. Не хотят драться. Их бить веселее.

– Надо первому ко всем лезть, да?

Сати посмотрел на пакет, замазанный его кровью. Он не начинал драки. Он их заканчивал. Но на пятерых бугаев у него не хватило сил. Он отбросил пакет обратно в аптечку.

– Так здесь правильно?..

– Правильно ли, – парень протянул на раскрытой ладони кусок ваты. Над правой бровью у него белел шрам. Узкий и тонкий, похожий на след от ножа. Парень улыбнулся, непринужденной такой улыбкой.

– Я не знаю, что правильно. Но здесь именно так. Или ты, или тебя.

Он покидал все обратно в аптечку, защелкнул ее, встал. Кое-как Сати поднялся вслед за ним – для этого ему пришлось ухватиться обеими руками за батарею и подтянуться. И даже это причиняло боль. Парень стоял и смотрел на него. Не помогал, только смотрел. И Сати был благодарен ему за это.

Весь потолочный свет в одиннадцать вырубили. Парень погасил свет в душевой, и в первый момент перед глазами стояла только темнота. Во рту у Сати остался привкус железа, тело ныло от боли.

– На лестницу я хожу курить, – сказал парень.

Он стоял спиной к Сати, темный силуэт на фоне темноты.

– Можешь приходить, если захочешь. Угощу сигаретой.

До Сати не сразу дошло, что произошло.

– Я до сих пор не знаю, как тебя зовут, – Сати сказал первое, что пришло в голову – и то, что он все никак не мог произнести.

Он услышал глухой хриплый звук и не сразу понял, что это смех.

– Рильке, – сказал парень.

– Сати.

– Да я знаю.

До Сати не сразу дошло, что произошло.

Что он только что обрел своего первого друга.

Сати много раз еще будет приходить ночью на лестницу. Потом они будут ходить везде вместе – в столовую, в школу, драться на четвертый. Они будут делить все – синяки, выволочки, наказания, еду, одежду. Вокруг них будет висеть аура агрессии и неприступности. Потому что окажется, что Сати далеко не такой безобидный, каким казался. Но даже тогда они еще не будут знать, насколько.

А потом к ним переведут того парня в сером.

И они перейдут точку невозврата.

2

***

Ты словно оказываешься в старой пещере. Мутный полумрак, свет с зеленоватым оттенком мха. Гулкая акустика дробит звуки на многослойное эхо. Стены разрисованы маленькими картинками – простыми, стилизованными, какие умеют рисовать только маленькие дети и опытные художники.

Безалаберный, загроможденный всякой ерундой зал. Мебель – не то со свалки, не то с антикварной лавки. Разномастная, старая, рассохшаяся, скрипучая. В эту комнату будто сплавили все, что не пригодилось больше нигде.

Массивный кухонный стол у окна. Толстая столешница потемнела и потрескалась от времени. Вокруг стола – разные стулья. Скрипучее кресло, как в библиотеке. Массивное кожаное кресло в углу у самой стены. Стул с резными ножками и высокой спинкой. Другой – квадратный, тяжелый, без обивки, но зато с подушками на сиденье. Стул из классной комнаты, на котором кривенько возвышалась стопка книг. Платяной шкаф с покосившимися дверцами, на тонких, таких изящных ножках, что казалось, они вот-вот под ним сломаются. Буфет, в котором вперемешку с посудой стояли книги и огромные морские раковины. В книжном шкафу они были напиханы на каждую полку. Между книгами, на книгах, на полках, на крышке шкафа. На столе вместо пепельницы. На подоконниках кто-то расставил их в порядке уменьшения, как матрешек. На стенах картины вперемешку с плакатами, пустые рамки, зеркало в массивной раме. На окне занавески. Узкие рассохшиеся рамы, позеленевшие стекла. Там, за ними, серой полосой лежало море.

А теперь самое интересное. Пианино. На крышке которого тоже высилась стопки книг. И ракушки. И латунный канделябр на три свечи. Интересно это потому, что кафе называлось «Старый рояль». Только вместо рояля было пианино. Старенькое, потертое и расстроенное.

В небольшое помещение кто-то умудрился впихнуть столько вещей, что кафе напоминало что-то между антикварной лавкой и свалкой.

Когда входишь, в первый момент здесь кажется темно. Из-за огромного количества предметов не сразу понимаешь, почему. Тахти вот долго гадал, что не так. И свет горел, и окна были открыты, а ощущение было такое, будто оказался на чердаке с заляпанным слуховым окном. Прикрытым мешковиной. Далеко за полночь.

Здесь были каменные стены. Темного, серого цвета, примерно как нейтрально-серый, как восемнадцатипроцентная серая карта. Говорят, камень, который использовался для строительства домов, изначально не был темным. Уже со временем он приобрел этот пасмурный оттенок, – хорошо подходящий для историй о призраках.

Сначала они стали заходить сюда после курсов. Потом просто заходить. А потом стали здесь встречаться чуть ли не каждый день.

По лестнице в кафе Тахти поднялся через боль. Если бы он мог идти медленно, было бы проще. Он бы просто отдыхал на каждой пятой ступеньке, ждал, пока чуть отпустит. Но он шел с Сати, поэтому – нельзя. Сати не должен заметить. Ни в коем случае. Никто не должен знать.

Было утро, кафе еще не открылось. Но они обещали помочь Хенне собрать новый шкаф для книг. Потому что здесь было столько вещей, что для хранения этих вещей понадобились еще вещи. В данном случае, шкаф. Его привезли на прошлой неделе. Они согласились помочь. А она обещала им кофе и шарлотку. Как в деревне у бабушки. Денег она им не предложила, но ребята согласились поработать за еду. Таким, как они, выбирать особенно не приходится.

Киану пришел минут через двадцать.

– Опаздываешь, – сказал ему Сати.

Киану пожал им руки.

– Извини.

Его волосы были собраны в хвост, черный шарф он намотал до самого носа. Черное пальто, черные джинсы, черные туфли. Черный свитер. Он еще ни разу не появился в чем-нибудь цветном. Сати со своими фенечками до локтей на фоне него был словно эпицентр, где взорвались все краски сразу.

Киану положил на стол крафтовый пакет. Внутри оказались финики и мандарины.

– Запах нового года, – сказал Сати.

– Нового года? – переспросил Тахти.

– Не знаешь? Здесь раньше мандарины можно было купить только на новый год. Поэтому запах мандаринов теперь ассоциируется с новым годом, и никак иначе.

Киану все время угощал сладостями. Приносил картонные коробки или крафтовые пакеты без этикеток. Состав всегда менялся, то там были леденцы, то шоколадки. Фрукты, пряники, финики, которых в Лумиукко днем с огнем не сыщешь.

– Откуда ты их берешь? – спросил Тахти.

Запах мандаринов смешивался с запахом кофе. Киану замер с шарфом в руках, посмотрел на Тахти. Улыбнулся, пожал плечами.

– Угостить хочу.

То горсть карамелек, то разрезанные на кусочки бананы, то мандарины дольками. Он делил все с ними. Просто оставлял на столе. Для Тахти долго было загадкой, откуда эти дары. Позже Тахти будет задавать ему этот вопрос еще много раз. Однажды он узнает. И эта история разорвет его сердце на части.

– Никто не против, если я немного поготовлюсь? – спросил Киану.

Он достал тетрадь. Сати кивнул, дернул плечами, стащил с блюдца финик. Киану кивнул и улыбнулся.

– Тахти, кушай, пожалуйста.

– Спасибо.

Тахти выудил дольку мандарина. Спелый, сладкий мандарин, не в пример тех, что обычно лежали здесь в магазинах. Парниковые, безвкусные и дорогие до неприличия. Сколько уже месяцев прошло с тех пор, как он ел хоть какие-то фрукты?

Тахти с Сати пили кофе вприкуску со сладостями. Киану листал тетрадь и потягивал свой кофе. Вверх ногами его почерк выглядел как бессмысленные завитушки. Впрочем, вниз ногами он тоже выглядел как бессмысленные завитушки.

Он смог растянуть одну чашку на два часа. За все это время он не притронулся к еде. Под звон простуженного колокольчика над дверью на пороге появился Фине.

– Я пришел!

Он притащил ящик с инструментами. Вместе с Сати они приволокли из коридора коробки. Киану поднял голову от тетради, моргнул, будто только что проснулся.

– Что… Чем помочь?

– А ничем, – сказал Фине. – Я тут и один управлюсь.

Собирали в основном Фине и Сати. Тахти подавал инструменты. Киану сидел с инструкцией в руках. Хенна стояла рядом, но они ничего не давали ей делать.

– Вы пока отдохните лучше, – сказал Фине и улыбнулся своей фирменной улыбкой, за которую ему многое сходило с рук.

Он все время проводил ладонью по волосам, когда работал, и пряди теперь торчали в разные стороны, словно он сегодня не расчесывался. Время от времени он отвлекался на свой новехонький телефон, читал чьи-то сообщения с улыбкой, потом тыкал в экран. Сати сидел на полу на коленях, прямо на кафельных плитах. Они разложили вокруг весь инструмент, который нашли.

– Ты бы хоть на коробки сел, – сказала Хенна и протянула Сати подушку со стула.

– Да я так, – отмахнулся он, и теперь Хенна стояла с подушкой в руках.

У нее был такой растерянный вид, что хотелось взять ее за руку. Просто чтобы ей не было так одиноко.

Шкаф собрали меньше, чем за час. Хенна принесла всем кофе и целую шарлотку на большой тарелке, все на подносе, как в ресторане. Перед каждым оказывается чашка. Сати она принесла капучино, Киану – американо, Тахти – раф. Она помнила, кто из них что любит. Казалось бы, фигня. Но такие вещи на самом деле очень много значат для таких, как они. Да и для кого угодно.

– За счет заведения, – сказала она. – Спасибо, ребят.

Тахти сидел в промятом кожаном кресле, больше грел о чашку руки, чем пил кофе. И пытался выбрать момент, чтобы незаметно выпить обезболивающее. На полу все еще лежали коробки от упаковки. Он мечтал уже расстелить их и полежать, но передумал. Нет. Он в порядке. Никто ничего не заметит.

Рядом с наставленными друг на друга полками шкаф выглядел слишком новым, словно курьер заблудился и принес его не в тот дом. Сати уже выставил те книги, что лежали стопкой на школьном стуле. В таком огромном шкафу они выглядели сиротливо. Жались к стене, будто им было не по себе.

Тори пришла, когда они уже закончили. Она устроилась рядом с Тахти с большой кружкой чая, прижалась бедром к его бедру. А потом вырубился свет. В момент зал потонул в темноте. Девчонки за столиком у окна охнули.

– Что происходит? – спросил кто-то из темноты.

– Все в порядке, – послышался голос Хенны. – Это всего лишь пробки. Сейчас починим.

Светился только циферблат часов на руке Киану – зеленые стрелки на черном фоне. Через неплотные занавески с улицы просачивалось дробное лиловое свечение. В темноте запах кофе уплотнился и щекотал нос. Тори дышала шумно и часто. Ее колени касались коленей Тахти под столом, и по его спине бежали мурашки. Кто-то отодвинул стул, и ножки заскрипели по каменному полу.

В темном баре наметилось едва различимое движение – словно призраки почувствовали свое время и пробудились от векового сна. Жестко очерченный круг холодного, белого света зашарил по полу. Хенна обошла барную стойку с фонариком в руках. За ее спиной шагали тени, невнятные бесплотные субстанции. Приоткрылась кухонная дверь. На фоне черноты материализовался силуэт человека в светлой одежде. Хенна возилась с дверцей щитка. Человек в светлом стоял в дверях в глухом молчании. Может быть, еще один призрак этого безвременного места. Местные здесь верят в привидений. Здесь даже можно купить дом с привидениями, в анкетах так и пишут. И стоит такой дом дороже обычного.

– Что случилось? – спросил Сати.

Его хрусткий голос прозвучал из ниоткуда. Ему вторили браслеты – бряцали при малейшем движении. Хенна посветила фонариком на пол около их стола, вернула их из мира призраков в мир людей.

– Надеюсь, что пробки, – сказала Хенна.

– Помочь? – спросил Сати и встал, не дожидаясь ответа.

За ним следом встал Фине, вдвоем они пошли к ней, через темный зал. Кто-то из них налетел на стул, и он упал на каменный пол с диким грохотом. Хенна светила фонариком в электрощитовую. Руки Сати и Фине ковырялись в щитке, они сами – неразличимые на фоне темных стен.

– Вот этот? – спросил Фине.

– Нет, вон тот, черный, – сказала Хенна.

По улице ехали машины. От Тори пахло кофе и клубникой. Ее колени под столом были теплыми и острыми. Тахти хотел коснуться ее рукой – край свитера, подол юбки, прядь волос – но не смел.

– Да тише ты, – сказал Сати.

– Хочешь сделать – берись и делай, – сказал Фине.

– А я по-твоему тут зачем стою?

– Мне откуда знать.

Что-то бряцнуло, Фине выругался вполголоса. Снова загорелся свет – мерцание, лампы разгораются с блеклым треском. Стул так и лежал на полу. Сати запер щиток ключом. Фине сжимал и разжимал пальцы на левой руке.

– Спасибо, ребят, – сказала Хенна. – Простите, что так вышло. Здание очень старое. Все время что-то ломается.

– Да без проблем, – сказал Фине.

– Не пугайте так, – крикнул кто-то из девчонок. В голосе слышался смех. Нервный смех. Люди часто бояться темноты. Не потому ли, что в темноте бродят призраки?

Тахти поднял с пола стул, пододвинул его к столу. Посмотрел в сторону кухни. Дверь закрыта, на пороге никого нет.

***

Тори шла к Твайле, так они договорились – что вечером она придет, и они будут пить сухое вино из чайничка и болтать про парней. Той ночью Тори встретит призрака. Но пока она об этом не знала.

Родители Твайлы жили в другом городе, а здесь она жила у тети дяди друга маминого брата. Тетя чаще всего была в отъезде, и Твайла приглашала Тори в гости, и они устраивали ночевки. Как сегодня. Тори еще не знала, что придет не одна.

На набережной не было ни души. Ветер кусал лицо, шумел в ушах. Она засунула руки поглубже в карманы – на таком холоде не спасали даже шерстяные перчатки. В окнах горел свет. Желтый, потолочный свет, который зажгли те, кто был внутри. Тори смотрела в окна и была снаружи, и отчего-то этот желтый свет навевал на нее скорее тоску, чем ощущение уюта. Ей не хотелось оказаться внутри. Она бы шла и шла по темной пустой набережной, наперерез ветру и ледяным брызгам, шла бы всю ночь, это было в сто раз уютнее и веселее.

А потом она увидела волнорез, и человека на краю волнореза, и веселье улетучилось. Как много причин может быть у человека пойти в шторм осенью к воде и забраться на волнорез? Тори побоялась озвучить ответ даже себе самой.

Человек стоял спиной к набережной. Слишком большой плащ хлопал на ветру, как оторвавшийся парус. Она не знала, что опаснее – окликнуть его или подойти и взять за руку – и ни за что на свете не отпускать. Она спустилась на сырую скользкую гальку, вскарабкалась на волнорез и пошла по узкой полоске бетонных плит. Ветер кидал в лицо ледяные брызги, такой сильный, что мог сбить с ног. Резиновые сапоги проскальзывали.

– Простите? – крикнула Тори через ветер. – Вы слышите меня?

Человек не отозвался. На нем были джинсы и кеды, простые летние кеды. Тахти ходил в таких же, даже в мороз, и сердце ее пропустило удар. Это же не Тахти? Но она знала, что это не Тахти, она узнала бы его со спины. Даже в темноте.

Ветер сорвал с головы человека капюшон, и светлые волосы разлетелись на ветру. Он сделал шаг в сторону.

В сторону края.

– Стойте! – крикнула Тори, но человек не отреагировал.

Она подобралась к нему – наполовину ползком, наполовину бегом, и схватила за руку. Схватила так крепко, как только могла. И потянула назад, подальше от края. Хотя бы на шаг.

Человек вздрогнул, обернулся к ней. Они едва удержали равновесие на сыром бетоне. По обе стороны билось в ярости черное море. Они схватились друг за друга, чтобы не упасть, и всего лишь шлепнулись на колени. Но хотя бы не в воду. В ледяную воду у самых бетонных плит, в шторм, ночью? Не замерзнешь, так разобьешься. Но им повезло.

Он смотрел на нее ясными, прозрачными от страха глазами. Она все еще сжимала его руку. Он дернул ладонь, она не отпустила.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

Он не ответил, только покачал головой. Она узнала его. Они виделись раньше, но ни разу не разговаривали.

– Не говори мне, что хотел спрыгнуть, – сказала она. – Самоубийство – это не выход. Ты так ничего не исправишь.

Он смотрел на нее без единого слова, а потом отвернулся.

– Пойдем, – сказала Тори. – Вставай.

Она встала, потянула его за собой, и он тоже поднялся на ноги. Они балансировали на ветру на сырых камнях, шажок за шажком, словно канатоходцы без страховки на головокружительной высоте, и ветер ярился, стремился скинуть их в воду. Она шла впереди, он – за ней. Она держала его за руку.

Она держала его за руку до самого дома.

///

Таких, как Рильке, учит жизнь, учит жестко и быстро. Он был обычным парнишкой, каких тысячи. У него никогда никого и ничего не было, и он прожил всю жизнь в этом интернате. В доме, похожем на ракушку.

Поначалу он вечно ходил в синяках и ссадинах. Потом жизнь научила его драться. А потом жизнь научила остальных, что к нему лучше не лезть.

Они дрались в интернате. Постоянно дрались. По поводу и без повода. Дрались так, что иной раз их не могли разнять учителя. Их запирали потом по одиночке, а наутро драки продолжались. За территорию, за еду, за одежду. За место в школьном автобусе. За койку у окна. За право – говорить, стоять где стоишь, спать где нравится, носить что хочется. За право иметь свой угол. За право быть кем-то. За право дышать.

Он тоже был душкой поначалу. Хотел быть частью целого. Хотел быть не один.

Может, он и вырос бы более мягким, если бы рос в семье. Всего однажды его взяли к себе другие люди. Своих детей у них не было. У него была строительная фирма, она преподавала фоно в музыкалке. Они жили в огромном доме и передвигались каждый на своей машине. Рильке глазам своим не поверил, когда оказался в их семье. Ему выделили спальню с собственной ванной комнатой. Она учила его играть на фортепиано.

Но так получилось, что скоро он снова вернулся обратно. Он так потом и жил в интернате. Один из сотни других, таких же брошенных детей.

Ночами они пробирались на улицу. Входную дверь запирали, поэтому они вылезали в окна и спускались по решеткам на окнах и трубам. Они шатались по округе. Пили разбавленный спирт из лазарета, если удавалось его достать. Дрались с другими пацанами. Летом купались нагишом в море. К утру возвращались. Они не били стекла в витринах, не воровали деньги из кассы. Хлеб иногда воровали, под утро, с машин, один батон на всех, еще теплый. Они убегали так быстро, что их никогда не ловили. А может, их и не пытались особенно ловить.

Они прогуливали школу – ходили на единственный на острове парк аттракционов. Если удавалось найти в мусорке чей-нибудь билет, катались на горках. Если нет – просто бродили в толпе.

Рильке был душкой. Дуралеем, но душкой.

Это потом была – ревность. Ревность – глупое чувство. Но сильное чувство. Из нее рождается настоящая, сильная ненависть.

Однажды один из них окажется в инвалидном кресле. Кого он будет винить? Будет ли смысл винить хоть кого-то? Одни найдут виноватых, другие пожмут плечами, третьи скажут, что просто пришли посмотреть на драку. Но все сойдутся на том, что такого финала никто не ожидал.

Они будут избегать друг друга. Они будут избегать друг друга много лет. Все сойдутся на том, что это был финал. Но ошибутся.

Потому что однажды ночью на номер одного из них придет смс с номером госпиталя.

И тогда позабытое старье снова выплывет наружу.

И уже нельзя будет притвориться, что ничего не произошло.

Потому что круги по воде все еще идут.

***

Тахти поднялся в кафе один. Зал был пустой, тихий, в углах лежали тени, занавески на окнах были задернуты. Даже за барной стойкой никого не было. Пустой стул, закрытая книга в мягком переплете. Словно все просто исчезли.

После сантехников так и осталось стоять ведро около книжного шкафа. Просто на всякий случай, если трубы опять протекут. Ни одного посетителя. Как будто это кафе не вполне существовало. Иногда Тахти казалось, что все это ему только снилось. Вопрос только, где он тогда проснется? Дома на юге или в волонтерском домике на ферме? Или в приюте? В полиции? А может, дома у Соуров? Или в реанимации в госпитале? Может быть, они тогда все же попали в него, когда стреляли? И все это – всего лишь бред затуманенного сознания, а он лежит под кислородной маской и электрокардиографом? Или вообще – ?

Иногда бывает это чувство ускользающей реальности. Как будто ты не совсем есть.

Тахти заметил его не сразу. Он сидел на ступеньке бара, подтянув колени к животу. В руках он держал чашку, волосы упали на лицо. Он не обратил на звон колокольчика никакого внимания. Смотрел перед собой, словно видел другое измерение.

Светлые волосы цвета небеленого льна, длинные, почти до плеч. Черная футболка и серые линялые джинсы. Тонкие, почти изящные руки и обглоданный лак на ногтях. Рядом с ним на ступеньке лежала книга в расшатанном переплете. Темно-зеленая обложка, буквы пооблетели, и название не разобрать.

Шаг вперед, еще один. Тахти боялся шуметь, словно шумом мог разрушить наваждение. Между ними осталось несколько шагов, когда он вздрогнул и поднял голову. Его глаза – крапчатые, словно в них рассыпались блики солнца. Секунда – и он подхватил книгу, вскочил, отступил за барную стойку.

– Привет, – сказал Тахти.

Это единственное, что пришло ему в голову. Парень смотрел на него. Только смотрел, ничего не говорил. Его грудь поднималась и опускалась, часто, словно он бегом поднимался по лестнице.

– Извини, если напугал, – сказал Тахти. – Не хотел.

Парень отступил на шаг, дернул дверную ручку и исчез в кухне. Дверь закрылась тихо-тихо, словно от ветерка.

Тахти остался стоять перед барной стойкой и закрытой дверью. Вокруг лежала такая тишина, что звенело в ушах. Не осталось ни шума машин, ни тиканья часов, ни скрипа половиц. Даже дыхание растворялось в этой тишине.

А потом брякнул колокольчик. Тахти подскочил от неожиданности. Но это всего лишь Хенна – раскрасневшаяся с мороза, принесла на плечах запах улицы, а на ногах – пушистый снег. Тахти смотрел на нее, она на него. Снег у ее ног превращался в лужицу талой воды.

– Давно ждешь? – спросила она так буднично, словно ничего не произошло.

А ничего, собственно, и не произошло. Он видел призрака, но ничего не произошло. Он просто сходил с ума. От одиночества и собственного бессилия.

Ахаха. Палец – дулом – к виску.

Ба-бах!..

– Только пришел, – сказал Тахти.

– Прости, я ходила на почту. Я разве не повесила записку? Наверное, забыла.

– Ничего страшного.

Тахти заполз на барный стул. Сидеть одному в дальнем углу не хотелось. Лучше уж побыть рядом с живым человеком. Хенна нальет кофе. Предложит печенье, но он откажется, потому что у него мало денег.

А потом приедет человек в черном.

///

Пространство внутри дома было похоже на закрученную спиралью ракушку. Независимо от того, поднимался он по винтовой лестнице или спускался, ощущение было такое, будто ввинчиваешься в глубь дома. Чем ближе к цокольному этажу, тем гуще становился запах моря. Занавески качались на просоленном сквозняке, и казалось, что уже касаешься ногами фукуса у самого дна. Внизу воздух всегда был острее и жестче, он был холоднее, как холоднее под толщей воды. Он пах тем, заоконным морем. Этот запах не имел ничего общего с запахом моря в спальне на Пятом. Лунное море давно приручили, насколько вообще возможно приручить море. Ракушки в спальне лежали в определенной последовательности. Ракушки, камешки и стеклышки. По порядку. По размеру. По цвету. По типу. Ему говорили, что внутри ракушек до сих пор живет море. Что можно услышать его, если приложить ракушку к уху. Ракушки помнят свой Дом, хранят в себе шум волн, хотя их давно вытащили из воды. Призрак моря, что раньше жило в них и вокруг них, призрак прошлого живет в них все время, не покидая ни на минуту.

А он? Он давно уже забыл свой дом. Он его никогда не имел. А с тех пор, как он поселился в доме-ракушке, беспокойство и его не покидало ни на минуту.

***

Сигги больше не напоминал про попытку побега. Не просил зайти к Нане. Не пытался запихнуть его в шерстяной свитер.

– Хочешь, в дом перебирайся, – сказал Сигги за ужином. – Я думал, тебе будет посвободнее в отдельном доме, но здесь потеплее. А ты все же южный пацан.

– Спасибо, но мне там хорошо, – сказал Тахти. – В том домике.

После ужина Сигги принес ему туда обогреватель, еще одно одеяло и двухлитровый термос.

– Может, еще что-нибудь нужно?

Тахти помолчал, осматривая комнату, будто только что здесь оказался.

– Занавески, – сказал он.

– Занавески?

Здесь никто не занавешивал окна. Тахти не волновало, что его кто-то может увидеть в окно. Да и кто его увидит, овечки, что ли? Но спать с незанавешенными окнами он толком не мог.

– Да, я… ну, на ночь, – он посмотрел на Сигги. – Ничего, нет, забудьте. Все в порядке. Спасибо за обогреватель.

– Тахти, – Сигги повернулся к нему, огромный против света. Словно скала.

– Да? – сердце Тахти пропустило удар.

– Сколько раз просить, называй меня на «ты».

– А, это, – Тахти улыбнулся нервной улыбкой. – Не могу никак привыкнуть. Извините.

Сигги вышел, Тахти схватил фотоаппарат и вышел тоже, но пошел не в дом, а на набережную. Море, горы, вереск, мостки лодочной станции. Сколько раз он уже наводил на них видоискатель? Но больше здесь ничего не было. Эталон стабильности. Куда ни глянь – все одно и то же. Как дзен-паззл.

Когда он вернулся в домик, на окнах висели занавески. Ситцевые. Красные цветочки на желтом фоне. Тахти рассмеялся, навел на них видоискатель и сделал кадр. Вот и говори потом, что ничего не меняется.

***

Дома у Тахти всегда были книги. Много книг. Книжные шкафы были настолько глубокими, что книги стояли в них в два ряда. Казалось бы, книги нужны только для того, чтобы их читали. Нет ничего грустнее, чем шкафы, до потолка забитые непрочитанными книгами.

Как раз такие грустные шкафы и стояли дома у Тахти. Книги не читали. Они стояли там, на полках, молчаливые и пыльные, стояли и ждали, чтобы их прочли.

В детстве Тахти относился к ним как к дорогой посуде, которая стояла в витрине на кухне. Ее доставали только по самым большим праздникам, пользовались очень аккуратно, и потом ставили на место. Ему в такие дни было страшно сидеть за столом, на котором как по линеечке стояли все эти расписные тарелки и стаканы. Они за стеклом-то выглядели устрашающе. Хрупкими, сверхценными, неприкасаемыми. Тахти боялся этого шкафа. Все было стеклянным, стоило безумных денег и было несовместимо с жизнью.

Книги тоже стояли за стеклом. Шкафы с книгами были другими, деревянными, но в дверцы тоже были вправлены стекла, отчего и рядом с ними тоже делалось не по себе. Не бегай здесь. Не трогай. Аккуратно, не разбей. Эти предостережения въелись ему в подкорку, вместе со страхом к чему-то прикоснуться.

Во времена средней школы он стал покупать свои книги, на карманные деньги. В своем собственном шкафу он выделил две длинные полки под книги. Со временем они перестали туда помещаться даже в два ряда. Выползли на крышку шкафа. Выползли на полку для обуви. Конечно, это были детские книжки, но его собственные, из личной коллекции, книги, которые он мог трогать, листать, оставлять закладки и переставлять с полки на полку. Ему не запрещали брать книги родителей, но он не воспринимал их как что-то доступное. Смотрел на них через стекло, слушал отзывы, но не брал читать. Как-то он купил пару томов из тех, что дома уже были. Когда отец увидел, удивился.

– У нас же они есть.

– Да? Ну и хорошо, пусть две будет.

Потом, когда он кидал вещи в рюкзак, не сильно соображая, что вообще нужно взять, он кинул пару томов. Эти книги так и катались с ним из дома в дом, из одного чужого угла в другой. В рюкзаке, в коробках, в тумбочке. Потом у Сигги потекла крыша, и они намокли, страницы с тех пор так и остались волнообразными. А потом Тахти принес их в кафе. Здесь они и стояли, с краю на верхней полке. Собирали пыль.

Парень в сером свитере тянулся к одной из них. Он никогда ни с кем не разговаривал. Никто не обращал на него внимания. Как будто он не человек, а привидение. Как будто Тахти единственный мог его видеть.

Тахти подошел ближе. Он ступал с мыска на пятку, крался, как преступник, хотя сам не знал, почему. Наверное, боялся спугнуть. Его или себя.

Вблизи он казался вполне настоящим, живым. От него пахло солью и фукусом, как из морской ракушки. Он держал в руке все ту же книгу, в потрепанной зеленой обложке. Обложка была настолько затертая, и он держал ее так крепко, что Тахти опять не удалось прочитать название.

– Помочь тебе достать книгу?

Парень смотрел куда-то на верхние полки. Он был ниже Тахти где-то на полголовы. Темно-серый свитер на нем свалялся и покрылся катушками. Джинсы когда-то, наверное, были голубыми, но вылиняли и стали серыми. Фартук был ему так велик, что завязками он обмотался трижды.

– Помочь тебе достать книгу? – спросил Тахти еще раз.

Тишина. Парень просто стоял и смотрел на стеллаж. Неужели и правда призрак?

– Эй, – Тахти потянул его за рукав. – Я с тобой разговариваю!

Парень вздрогнул как от удара током. Книга упала на пол с коротким, глухим хлопком. Он резко повернулся и сделает шаг назад. В его зеленых глазах рассыпались желтые крапинки, лицо покрывали веснушки, а свитер на ощупь оказался жесткий и колкий. Он смотрел на Тахти раскосыми глазами, в которых смешались обостренное внимание, страх, непонимание – словно Тахти застал его врасплох. Тахти постарался улыбнуться.

– Я могу достать тебе книгу.

Парень указал на себя пальцем, и его брови вспорхнули вверх.

– Прости, – Тахти начала бить дрожь. – Я опять тебя напугал?

Парень теребил руками манжету свитера и беззвучно шевелил губами – будто перебирал слова, но никак не мог подобрать нужное. Тахти поднял с пола книгу, ту самую, зеленую. Протянул ему. И только теперь увидел название.

Парень провел ребром ладони по воздуху, будто разрезал невидимый кусок масла. И улыбнулся – щербатой, клыкастой улыбкой. Он взял из рук Тахти книгу. На обложке облетевшие, когда-то золотые буквы все еще поблескивали.

«Язык жестов».

Тахти отдал ему книгу, а внутри что-то перевернулось. Парень прижал книгу к груди, словно сокровище. Указательным пальцем он провел от мочки уха к уголку рта.

Он говорил руками.

Я глухой.

Тахти потребовалось несколько секунд, чтобы осознать. Чтобы принять. Чтобы вспомнить. Он потянул парня за рукав.

*Я не знал, – сказал Тахти на языке жестов. – Извини.¹

Жесты выстраивались путано, заплетались, не находили места. Как же давно это было. Будто и не с ним. Парень смотрел на Тахти, на его руки. Слушал.

* Твое имя? – спросил Тахти.

Парень не улыбался, но глаза его блестели. Когда он говорил, у него тряслись руки.

* Ю-д-з-у-р-у, – прописал он по буквам. – Зови: С-е-р-ы-й.

Не жестом цвета, а тоже по буквам, как имя. Его жесты были быстрые, плавно перетекающие один в другой. Не то, что угловатые и рваные жесты Тахти.

* А твое?

* Т-а-х-т-и.

Он повторил за Тахти буквы, как будто считывая их. Повторил его имя, и Тахти кивнул.

Серый слушал очень внимательно, он слегка наклонил голову набок и подался вперед. Его глаза не мигали. Кончики его пальцев как бы намеком повторяли жесты Тахти – будто он проговаривал слова про себя.

Когда он говорил, рукава свитера отползли наверх, обнажили потрепанную фенечку на руке и сиреневые пятна синяков на предплечьях. Узкий ровный шрам тянулся через правую ладонь. Такие остаются от ранений ровными острыми предметами. Например, от ножа.

Тахти говорил, Серый кивал, без явной уверенности. Он переспрашивал по нескольку раз. Тахти путал жесты, повторял, раз за разом, и реальность происходящего подернулась сюром. Он говорил на языке жестов, но много лет назад, – и даже тогда не знал его как следует. Жесты, которые он смог вспомнить сейчас – это отголосок, искаженное эхо. Они говорили сейчас, по сути, на разных языках. Спасало только то, что в языках жестов много похожего. Спасало то, что они оба хотели поговорить.

Они разговаривали впервые, они стояли в шаге друг от друга впервые. Но у Тахти возникло смутное, подспудное ощущение, что они раньше встречались. Будто он его уже где-то видел. Только никак не мог вспомнить, где это было и было ли это на самом деле.

* Это, – Серый указал на книгу, – хорошая книга. Помогает.

Тахти словно и впрямь вел беседу с инопланетной формой жизни. А может, и правда с призраком. Но к Серому можно было прикоснуться – и рука не пройдет как сквозь туман. На нем был шерстяной свитер, колючий как иголки.

*Я думал, ты призрак.

Он повторил эхом жест.

*Не понимаю.

*П-р-и-з-р-а-к, – Тахти прописал слово по буквам.

*Как привидение? Из книжки?

*Да, как у Диккенса.

*Почему?

*Я тебя звал несколько раз, но ты не отзывался. И Хенна на тебя не реагирует. Я испугался. Думал, только я тебя вижу.

*Я не призрак, – Серый покачал головой. – Хенна не знает жесты. Мы не можем разговаривать.

*Ты здесь работаешь?

*Да. Помогаю.

В тот вечер Серый не пойдет домой. Просто не сможет себя заставить. Если бы Триггве не было в городе, он бы остался ночевать в кафе. Но Триггве с Хенной вот уже неделю по вечерам клепали отчеты, пытались наскрести денег, чтобы продержаться на плаву еще месяц-другой. Поэтому Серый уйдет в восемь, сразу после закрытия.

Его найдет другой человек. Подойдет бесшумно со спины и схватит за руку.

***

Тори точно не знала, почему тащила за собой этого парня. Он не сопротивлялся, ничего не говорил, только шел, отставая на полшага. Ветер трепал его волосы, руки обжигали льдом, кеды промокли и чавкали. Он смотрел на нее, но не говорил ни слова.

Плащ был ему велик, рукава закрывали пальцы. Перчаток на нем не было, шапки и шарфа тоже. Корабельный плащ, джинсы и летние кеды. Он был одет не по погоде, слишком легко для местной осени. Тахти номер два, подумала Тори.

Она не знала, как так получилось. Когда она позвонила в дверь Твайлы, она так и держала его за руку. С его плаща капала вода, рука обжигала льдом.

– Все в порядке, – сказала ему Тори. – Здесь живет моя подруга.

Парень не ответил.

Твайла открыла дверь и замерла на пороге. Тори улыбнулась.

– Привет!

– Привет, – Твайла перевела взгляд на парня.

Тори вздохнула.

– Все сложно. Но все в порядке.

Твайла отошла в глубину коридора, и Тори вошла в квартиру. В душное тепло и запах корицы и кориандра. Твайла делала запеканку, ту самую, свою фирменную. Она ее делала всегда, когда они ночевали у нее дома.

Тори зашла в квартиру, а парень так и стоял в дверях. Твайла посмотрела поверх плеча Тори, и Тори обернулась.

– Заходи, – сказала она.

Парень смотрел на нее, но не сделал и шага.

– Заходи, – повторила Тори. – Смелей, никто тебя не съест.

Она взяла парня за рукав и втащила в квартиру. Он жался около двери, осматривался, словно искал взглядом ловушки и силки.

– Как тебя зовут? – спросила Твайла.

Парень смотрел в потолок, на высоченный стеллаж с коробками и книгами. Библиотека у тетушки была что надо. Когда книги заполнили гостиную, три спальни, кухню и кабинет, тетушка велела установить стеллаж в коридоре. Свободным от книг остался только туалет. Тори гадала, как надолго.

– Привет? – Твайла обратилась к парню еще раз, но он не ответил.

Девчонки переглянулись.

– Кто это? – спросила Твайла шепотом.

– Он из кафе, помнишь? Ну из того, из Старого рояля.

– А, точно. То-то думаю, лицо знакомое.

Тори потянула его за рукав, и он вздрогнул, отскочил назад и врезался спиной в дверь.

– Как тебя зовут? – повторила Твайла.

Парень покачал головой, поднял вверх указательный палец. Его рука дрожала, губы приобрели синеватый оттенок. Он коснулся пальцем уха. Твайла посмотрела на Тори.

Парень расстегнул плащ и нырнул рукой во внутренний карман. Под плащом оказался серый шерстяной свитер с узором по горловине, закатанный от постоянной носки.

Он достал блокнот и ручку, стал писать, а потом протянул блокнот на раскрытой ладони. Тори взяла блокнот в руки. На влажной странице с обтрепанным краем он написал:

«R нислышу. Ис венити. R луше пайду».

Твайла смотрела на страницу через плечо Тори. Тори подняла голову и посмотрела на парня. Твайла пошла к нему, сделала всего шаг, и парень попятился спиной к двери. Он развернулся, чтобы уйти, но Тори схватила его за плащ. Он обернулся, в глазах стояло смятение.

Тори повернула к нему раскрытые ладони, подняла вверх указательный палец – подожди, мол. И стала писать:

«Не уходи. Останься, тебе нужно согреться. Как тебя зовут? Меня зовут Тори, а это Твайла».

Она протянула ему блокнот, он прочитал, взял в руки ручку.

«Юдзуру».

Буквы плясали на листе, кривые и дрожащие.

– Я пойду поставлю чайник, – сказала Твайла. – У вас у обоих губы от холода аж синие. Особенно у него.

Юдзуру смотрел ей вслед. Мокрый плащ и сырые кеды придавали ему жалкий, потрепанный вид. Вокруг его ног собрались лужицы воды. Тори стащила с него плащ и повесила на крючок. Он смотрел на нее со смесью смятения и благодарности. Она указала на его ноги и положила перед ним пару домашних тапочек. Он разулся, ноги у него были насквозь мокрые. И джинсы ниже колен тоже. Тапочки он не надел.

– Слушай, – крикнула Тори.

– Чего? – отозвалась Твайла с кухни.

– Может, Юдзуру в душ пойти? Он мокрый весь.

– Ну пусть идет.

Тори взяла его за руку – лед обжег пальцы, и потащила в ванную. Она указала на душевую кабину и на него, он посмотрел на лейку душа и покачал головой. Тори вытащила с полки чистое полотенце, протянула ему, но он не взял его и снова покачал головой. Тори вздохнула и кивнула. Она хлопнула его по плечу и вышла, а он остался в ванной греть руки под струей горячей воды. Тори успела заметить лиловые синяки у него на запястьях.

В кухне было еще теплее. Запахи трав смешивались с запахом выпечки, теплые запахи жилого дома, где тебя ждут. Твайла заварила чай. Нарезала на кусочки запеканку.

– Только не говори мне, что вы встречаетесь, – сказала Твайла.

На ней был тетушкин передник в цветочек.

– Чего? – спросила Тори.

– Так вы встречаетесь?

– Нет. Нет, ты чего, – выдохнула Тори. – Ты о чем вообще?

– Тогда почему вы вдвоем?

– Долгая история. Я увидела его на волнорезе, у самой воды. Не знаю, но я не смогла его оставить. Мне показалось, если я просто уйду, он вернется и спрыгнет.

– Ого, – сказала Твайла.

– Прости, – сказала Тори, – наверное, не надо было его приводить?

– Перестань, – сказала Твайла. – Все нормально, я просто в первый момент растерялась. Не ожидала.

– Ничего, если он здесь побудет?

– Само собой, – сказала Твайла. – Его дома-то не потеряют?

– Не знаю. Он ничего не сказал, пока мы шли. Ну, в смысле, никак не показал, что ему куда-то нужно. Может, он один живет?

– Может, его вообще выгнали из дома?

– Надеюсь, нет, – Тори посмотрела в сторону ванной. – Но спросить, наверное, надо. Я никогда не была раньше в такой ситуации.

– Ч тоже, – сказала Твайла. – Страшно жить, когда такие ситуации в порядке вещей.

– Ему, наверное, домой надо позвонить? – сказала Тори. – Стоп, а как он вообще позвонит-то? Если он не слышит.

– Хороший вопрос, – сказала Твайла. – может, эсемеску отправить? А, или видеочат. Можно же видеовызов, наверное, сделать?

Юдзуру зашел в кухню и остался стоять у самого входа. Твайла улыбнулась ему и указала на стул в уголке, между столом и холодильником, самое уютное местечко на кухне. Над столом висели полки с книгами, на столе клубились паром чашки с чаем и тарелки с запеканкой. Юдзуру посмотрел на стул и не сел.

Тори коснулась его плеча и показала, что пишет невидимой ручкой по невидимой бумаге.

– Мне нужно кое-что написать тебе, – сказала она на всякий случай.

Юдзуру протянул ей блокнот и ручку.

«Если тебе нужно позвонить домой, можешь взять мой телефон».

«пасиба нинада», вывел Юдзуру кривые дрожащие буквы.

Общими усилиями они усадили-таки его за стол. Заставили съесть кусок запеканки и выпить чашку чая. Тори успокоилась, только когда синева сошла с его губ, а на щеках появилось подобие румянца.

Юдзуру остался до утра. Точнее, они заставили его остаться. После того, как узнали его историю.

***

Он так и не понял, как оказался в той квартире. Не знал, почему не вырвался из рук, почему не убежал. Хотя куда ему было бежать?

Она сжимала его руку, будто боялась, что он убежит. Ему было тяжело идти, у него ныла спина, и боль отдавала в поясницу при каждом шаге. Она тащила его за собой, и он подчинился, позволил ей вести его. Куда? Он не знал. Куда угодно, хоть на край света. Лишь бы не идти в ту квартиру, где его снова побьют, едва он переступит порог.

Позже он будет вспоминать тот вечер и удивляться самому себе. Почему он не ушел сразу? Почему позволил отогреть себя, напоить чаем, накормить? Кем он был им? Никем. Встречным-поперечным, человеком, которого они видели пару раз, и даже не знали по имени. Он не заслужил такой доброты.

Еще большей неожиданностью стала переписка. Они задавали ему вопросы – сначала осторожно, потом смелее, и он отвечал – отвечал на те вопросы, на которые боялся отвечать даже себе самому.

Он так и заснул между ними. Знакомое до боли, давно забытое чувство, когда спишь бок о бок с другими, и тебе тепло. Не столько даже от тел других людей, сколько от ощущения, что ты в безопасности. Что ты не один.

В тот вечер Тори и Твайла оказались единственными, кто знал тайну призрака из кофейни. Три года спустя, когда Тори позвонят домой, в ее родной город, и незнакомые люди бесцветными голосами скажут, что произошло, она будет спрашивать себя: если бы она сделала что-то раньше, в эту первую ночь, в любой другой день – можно ли было избежать трагедии? Она не сразу поймет, как связаны все те люди, чьи имена ей назовут по телефону. Она купит билет на самолет на ближайший доступный рейс.

В полиции напишут: несчастный случай. Но несчастный случай не подразумевает виновных. А Тори будет знать, что это трагедия, потому что пусть виноватых и не назовут, все будут знать, кто они.

Никто не виноват, скажут одни. Несчастный случай, скажут другие. Но они будут знать, что виноваты они сами. Потому что в их силах было предотвратить трагедию. И они ее не предотвратили.

3

***

Лумиукко – это и название города, и области. Сам по себе Лумиукко – это город на острове. Но к нему относятся еще близлежащие городки и поселки. Например, тот же Маатальви. Если человек скажет, что он из Лумиукко, он может иметь ввиду как сам город Лумиукко, так и область Лумиукко в целом. То есть, когда Тахти жил на ферме в Маатальви, он мог все равно сказать, что он из Лумиукко, а мог уточнить, что он из Маатальви. Немного путаная система, но в Лумиукко было именно так. Со временем привыкаешь, на самом деле.

Тахти переезжал из Лумиукко в Лумиукко. То есть их Маатальви в пригороде Лумиукко в сам город Лумиукко. Он ехал заселяться в общежитие и начинать учебу. Переезд получился простым. Полупустой рюкзак, билет на автобус. Сигги похлопал Тахти по плечу, чуть не сбив с ног.

– Теперь все в твоих руках, – сказал он. – Но ты всегда можешь сюда приезжать, не забывай этого.

– Спасибо, Сигги. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

За год он так и не научился называть Сигги на «ты», хотя он просил миллион раз. Сигги не стал его поправлять.

– Точно не хочешь, чтобы я тебя подвез?

– Спасибо, но я справлюсь. Правда.

Тахти хотел проехаться на автобусе в одиночестве. Наверное, круто подъехать к общаге на машине, обняться с кем-то из взрослых, кто приехал тебя проводить. Ему бы помогли донести сумки, расположиться в комнате. Но он хотел проскользнуть внутрь один. Войти в высокие просевшие двери старого здания. Когда-то там была библиотека, теперь – общежитие. Когда-то он жил дома, теперь – он кочевник.

Сигги пожал ему руку, смотрел, как Тахти садится в автобус. Пустой салон, пыльные стекла, запах бензина. Тахти помахал ему через эти стекла, наблюдал, как удаляется его силуэт, как исчезает за сопкой ферма. Дом, Сигги, овечки, поле, камень в море.

Тахти повернулся по ходу движения и стал смотреть в лобовое стекло. Его жизнь – она не в зеркале заднего вида. Она – впереди.

Но посидеть и спокойно посмотреть в окно ему не дали. Сначала позвонил Аату с вопросом, устроился ли он уже в общаге и как ему там все нравится. Оказалось, что Тахти еще только едет, и он взял с Тахти обещание позвонить ему и все рассказать, когда все утрясется. Тахти пообещал.

Потом позвонил Вилле. Отругал за то, что Тахти опять ходил без шапки. Где Вилле его видел, Тахти не понял, а он не признался, зато еще раз напомнил, что отит – это не шутки и что ему нельзя простужаться. Тахти пообещал ему, что он больше его без шапки не увидит. В смысле, он будет гулять там, где не гуляет Вилле. Чтобы Вилле не видел, как он гуляет без шапки. Потому что даже в шхерах бывали теплые дни, когда можно расстегнуть парку и снять дурацкую шапку. Вилле потребовал, чтобы Тахти пообещал. Тахти пообещал.

Позвонила Тори, предложила встретиться вечером. Тахти предложил кино, но она сказала, что хотела бы просто пройтись, потому что вечером обещают штиль, небо ясное, и наверняка будет видно полярное сияние. Она никогда не говорила Северное сияние. Полярное. Как написано в энциклопедиях. А Тори – это ходячая энциклопедия. Тахти сказал ей, что погулять пойдет с удовольствием, но он только едет в общагу и не знает, когда точно сможет выйти, потому что заселение – это всегда дольше и муторней, чем кажется. Пообещай мне позвонить, когда освободишься, сказала она. Он пообещал.

Нана тоже успела позвонить. Ей он тоже пообещал перезвонить позднее. Потому что когда она позвонила, они приехали. Тахти так и не проехался наедине с собой, хотя ехал в салоне один. Всю дорогу со ним были люди. Они говорили и говорили, а потом он приехал. Он подхватил рюкзак и вышел на улицу. Три дома вверх по улице – и вот оно, старое здание из потемневшего камня. Когда-то – городская библиотека, теперь – общежитие института кинематографии. Тахти толкнул двери – для этого понадобилось навалиться всем телом – и вошел внутрь.

За расшатанными дверями пряталось общежитие института кинематографии. Звучало красиво, богемно даже. На деле оказалось, та еще дыра. Снаружи – серое здание на серой улице. Бронзовая видеокамера на ступеньках перед входом единственная намекает на то, что это не обычный дом. Внутри – не бог весть что, облезлые обои и расшатанные половицы. И все же у этого дома была своя история. Раньше общежитие располагалось в похожем сером здании выше по улице, но потом переехало сюда. По дороге потеряло вывеску, коробку черно-белых видеопленок и часть прошлого, но выжило и теперь свило гнездо здесь.

Узкие окна в рассохшихся рамах позеленели от времени, отпечатков пальцев и постоянной влажности. Света они пропускали всего ничего, и внутри клубился густой зеленоватый полумрак, как на болоте. В гулкой прохладной глубине кабинетов звучали голоса, и эхо ползло по каменному холлу и лестнице, наслаиваясь и искажаясь. Темные силуэты людей – таких же, как он, студентов, – маячили на фоне теней. Вспыхивали подсветки мобильников, высвечивали лица и руки, словно призраки появлялись из темноты, как в фильмах ужасов.

Тахти нашел администрацию. Таблички на двери не было, ни номера, ни подписи, и кто-то прилепил скотчем лист бумаги для принтера. На нем от руки, кривым почерком нацарапали «администрация». Причем «т» в процессе забыли и втиснули позже, а «ия» и вовсе не влезло на той же строке, и теперь болтались ниже. Писали те еще умельцы.

Самое интересное здесь – не здание, а люди. Художники, писатели, музыканты, осветители, актеры, режиссеры. Те, кто строит свою собственную реальность, потому что так надо. Разноцветный народ обгонял его, пока он карабкался по лестнице – на пятый, самый верхний этаж. Люди в полосатых свитерах и драных на коленях джинсах, люди в пестрых юбках и широченных бушлатах, люди в трениках и люди в пачках и плащах – они сновали вверх и вниз, и в глазах рябило.

Тахти остановился на лестничном марше где-то между вторым и третьим. Дал отдых колену. Девушка в черном комбинезоне обогнала его, обернулась.

– Хотите яблочко? – она протянула ему надкусанное яблоко.

– Нет, спасибо, – сказал Тахти.

Она напомнила ему, что сегодня он ничего не ел. Ему было не до этого. Она пожала плечами и вспорхнула вверх по ступеням, так, словно это ничего не стоило. А Тахти карабкался по лестнице со скоростью улитки.

Он прошел конкурс, он сдал все экзамены, его зачислили на бесплатное отделение – победа. Но заплатил он за нее собственной кровью – бессонными ночами, криком в подушку, метрами отснятых пленок, красными глазами и нервными срывами. Победил. Он был счастлив – и вымотан. И теперь шел в свой новый дом. Он жалел только об одном: в общаге не было лифта. По иронии именно парня, который еле ходил, поселили в здании без лифта на самом верхнем этаже.

Комната в длинном коридоре таких же комнат оказалась маленькой. Две кровати с промятыми пружинными матрасами на панцирной сетке, две тумбочки, один платяной шкаф, квадратный стол, два стула. Обои на стенах размокли и поотклеились. Узкое окно выходило на внутренний двор – забетонированную стоянку с помойкой. Краска на подоконнике растрескалась кракелюрой. Радиатор у стены грел едва-едва. С потолка свисала лампа накаливания – на голом шнуре без абажура. Тахти присел на кровать, и матрас прогнулся, словно гамак. На подушке лежало постельное белье. Целлофановый пакет, как в вагоне поезда дальнего следования.

За дверью осталось движение, звуки – шаги, голоса, похрустывание паркета под ногами, жужжание колесиков чемоданов. Внутри, в его новой комнате, стояла тишина. В ушах словно лежала вата. Он словно долго барахтался в воде, а теперь море выплюнуло его на берег и откатилось, и он остался один на пустом пляже.

Он бывал в разных местах. Он переезжал по тем или иным причинам, каждый раз оставляя за спиной частичку наработанного, но ускользающего тепла. Он привязывался к местам, потом они уезжали, и все приходилось налаживать с нуля, и все же он все время чувствовал спиной точку отсчета, какой-то абсолютный ноль, откуда все начиналось и к чему стремилось. Константу, непоколебимое начало координат. Он чувствовал дом.

А потом в жизнь пришли холода. Он вымотался, и сил не осталось. Как бы он хотел сейчас завернуться в плед и выпить чашку чая. И выкурить сигарету. И поспать. Тупо поспать. Ночью он ведь глаз не сомкнул. Все смотрел в потолок до самого утра.

В дверь поскреблись, потом ручка дернулась, и дверь распахнулась. На пороге возникли чемоданы и сумки. Сумки, чемоданы и коробки. Среди которых он даже сначала не увидел человека. Парень стоял с ключами в руках и рассматривал помещение.

Его новый сосед.

Соседом по комнате оказался парнишка с факультета звукорежиссуры. Он приехал с таким количеством вещей, что когда он внес в комнату все свои чемоданы и сумки, места в ней не осталось. Тахти со своим полупустым рюкзаком выглядел как бедный родственник. Ни кола, ни двора. Не так уж далеко от правды, если что.

Тахти протянул ему руку:

– Тахти.

– Рильке.

Рильке не был похож на местного. Коренастый, крепкий парень с раскосыми глазами и темными, непослушными волосами. Он чем-то напоминал индейца.

– Давно ты приехал? – спросил Рильке.

– Только что, – сказал Тахти.

Парень потрошил чемоданы, вытряхивал на кровать одежду, книги, еду. Потом он вытащил магнитолу, и они стали искать розетку. Голые стены, ободранные обои, чуть теплый радиатор, пыль под кроватью, паутина за шкафом. Ни одной розетки. А потом Тахти лег на живот и заполз под кровать и нашел там розетку, которая держалась на соплях. Рильке тоже заполз под кровать и теперь светил на нее экраном мобильного телефона.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал Тахти. – Так выглядит… как будто током шарахнет.

– Да лан, ща все будет, – сказал Рильке.

Тахти сидел на полу около кровати и смотрел, как Рильке копается в коробке с отвертками и гаечными ключами. Он подкрутил винты в розетке, а вилку придавил бутылкой с шампунем, и магнитола зашуршала сбитой волной. Тахти выполз из-под кровати в сером от пыли свитере. Рильке настроил магнитолу на первую попавшуюся волну, и комната наполнилась музыкой.

– Ну как-то так, – сказал Рильке.

– Круто, – сказал Тахти. – Работает.

Из рюкзака Рильке вытряхнул пакетики лапши быстрого приготовления. Тахти смотрел на его вещи и думал, что он сам приехал совершенно не подготовленный. Ничего с собой не взял, даже еды.

– Хочешь есть? – спросил Рильке. – Лично я умираю с голоду.

– Да я тоже, – сказал Тахти.

– Не знаешь, тут кухня же есть где-то?

– Должна быть, но я еще не успел ничего найти.

– Пойдем искать?

И они вышли в коридор, в шум и толкотню. Тахти шел за Рильке, растерянный и сбитый с толку. Рильке как будто знал, что где, шел как у себя дома.

– Слушай, где тут кухня? – спросил он парня в толстовке с принтом в виде клавиш.

– Прямо по коридору и налево, – сказал парень.

Вот так просто. И никто тебя не съест, если ты спросишь. Но Тахти так не умел.

Ужас, подумал Тахти. Во что я ввязался?

Но он был рад, что ввязался во все это. Странные пестрые люди, раздолбанная общага, бряцанье гитары где-то в комнатах, толпы, шум – он был рад стать частью всего этого. Все лучше лысого побережья перед фермой, где нет ничего, кроме бесцветной тишины.

В коридоре пахло старым деревом, сыростью и табаком. Под ногами скрипели старые половицы. Где-то в комнатах бурчал телевизор. На кухне их встретили горы грязной посуды и ребята в вытянутых трениках. Тахти вошел и прилип подошвами к засохшей луже чая на полу. Висел плотный запах табака, потных носков и хомячков.

Рильке пошарил по полкам, нашел чистую кастрюльку.

– Могу позаимствовать? – спросил он.

– Само собой, – сказал кто-то из ребят.

Вода из крана текла мутная, белесая. Рильке налил полкастрюли, и они вернулись в спальню. В открытые двери просматривались кусочки спален – вывернутые чемоданы, вещи на полу, заваленные кровати. Гитары, клавиши, этюдники, штативы. Кто-то привез с собой чайники и плитки, хотя это было против правил.

В спальне Тахти щелкнул свет, и в комнате стало как-то уютнее, по-домашнему. Чемоданы, шмотки, кастрюлька с водой, магнитола на волне с хрипотцой. Словно здесь действительно кто-то жил. Рильке выудил из рюкзака кипятильник. Шнур был перемотан изолентой, на тэне собралась белесая накипь. Рильке воткнул кипятильник в розетку, и все вырубилось – свет, магнитола, зарядки. Комната потонула в сером полумраке. Снаружи упало что-то тяжелое, и кто-то из ребят грязно выругался.

– Ученье – свет, а неученье – звук, – сказал Рильке.

Тахти обвел взглядом темную комнату.

– Что случилось?

– Пробки, – сказал Рильке. – Это все из-за кипятильника.

– И что теперь?

Рильке открыл дверь.

– Пойду поищу рубильник.

– Подожди, – сказал Тахти. – Я с тобой.

Рильке обернулся и улыбнулся широко, обнажив кривые зубы, среди которых отсутствовал левый резец.

Тахти улыбнулся в ответ. Тогда он еще не знал, что приключение только начинается. Приключение, которое обернется угрозой для жизни.

***

С Тори они встретились, когда уже стемнело. Что в этих местах не показатель – осенью здесь темнеет в три часа дня. Тахти мерз в парке, она замоталась в шарф по самые уши. Ее нос покраснел от ветра, волосы разметались, на шерстяные перчатки налип слой мелкого снега.

– Знаешь, я тут однажды встретила одного человека, – сказала она, и сердце Тахти ушло в пятки.

Они же не расстаются, нет?

– И? – спросил он.

Она шла так близко, что он касался плечом ее плеча. На нем не было перчаток, в замерзшей руке он сжимал ее руку. Шерсть ее перчатки колола пальцы. Он не отпускал ее руку. Пока она сама не попросит, он не отпустит ее руку.

– Вон на тех волнорезах, – она показала рукой в сторону черного моря.

Фонари светили с перебоями. Электричество на острове то и дело вырубалось. Иногда на несколько минут, иногда – на несколько дней.

– Кого?

– Юдзуру.

– Юдзуру… Серого?

– Я тогда не знала, что он не слышит. Звала его, а он не отзывался.

– Да, я тоже не сразу понял. И что было дальше?

– Я полезла на волнорез. Знаешь, мне тогда было страшно, но не за себя, а за него.

– Почему?

– мне показалось, он хотел спрыгнуть. Хотел утонуть. Я никогда еще не встречала тех, кто вот так хотел… Ну, знаешь… – она передернула плечами, – А я даже не узнала его сначала, представляешь? Подошла, и только тогда поняла, что мы виделись. Он даже в аппаратах ничего не слышит, ты знал?

– Я поначалу вообще думал, что он призрак.

– Призрак? Почему?

– Ну, на него никто не обращал внимания, даже Хенна. Я подумал, что только я его вижу.

Тори засмеялась.

– Ты как маленький.

– Не смешно, я в тот момент действительно начал верить в привидения. Но потом выяснилось, что он просто не слышит, поэтому Хенна ему ничего не говорит.

– Наверное, это ужасно сложно. Когда не слышишь, – сказала Тори. – Ни с кем же не поговорить толком! Мы переписывались, но это же не то. Получается, можно поговорить только с теми, кто знает язык жестов. Вы тоже переписывались?

– Нет, я немного знаю язык жестов, – сказал Тахти, – но совсем чуть-чуть.

– А мне не сказал! Откуда?

– У меня был – есть – друг, Ханс. У него есть младшая сестра, она глухая. Ну, вернее как, глухая, слабослышащая. В аппаратах она слышит, но так, не все. Ханс стал изучать язык жестов ради нее, и я тоже с ним пошел на эти курсы. Мы все вместе ходили, с их родителями.

– Не каждые родители вот так пойдут изучать язык жестов.

– Им повезло с родителями. Когда Ханс играл в хоккей, родители всегда приходили посмотреть игру, поддержать его. И Ирсу тоже не кинули. Поддерживают и его, и ее. Когда Ханс ломал на игре ноги, они ездили к нему в госпиталь каждый день. Когда понадобилось изучать язык жестов, они взялись изучать язык жестов. Потому что они семья. Так всегда Ханс говорил. Мы же семья.

– Да, – Тори кивнула, – повезло.

Теперь все это было в прошлом. Картинка потихоньку стиралась из памяти. Сейчас, на темной набережной, плечо к плечу с Тори, Тахти попытался вспомнить их лица – своего отца, Ханса, Ирсы, их родителей. Общие черты вспомнил – дорогие костюмы отца, его темные волосы, привычку сдвигать брови на переносице. Вспомнил широкую спину Ханса и тоненькую фигурку Ирсы, рядом с ним она всегда выглядела как ребенок. Но написать по памяти портрет он бы уже не смог, даже если бы владел кистью. Постепенно настоящее вытесняет прошлое, и мы уже помним не прошлые события, а истории, которые рассказывали другим. Так работает память. Так она пытается уберечь нас от боли. Не очень успешно.

– Придумала! – сказала Тори. – А давай ты меня научишь языку жестов? Я тогда тоже смогу с Юдзуру разговаривать.

– Да я ж сам его не знаю толком.

– Но вы же как-то разговаривали?

– Вот именно что как-то. Серый меня по сто раз переспрашивал.

Тори заглянула в его лицо.

– Почему ты называешь его Серым?

– Он сам попросил, – Тахти пожал плечами.

– Почему?

– Не знаю.

– Научи, – сказала Тори. Она обогнала Тахти и теперь шла спиной вперед, и глаза ее слезились от ветра. – Мне грустно, что он всегда один.

– Ладно, – сказал Тахти. – Но я тебя предупредил.

Она засмеялась и снова пошла с ним рядом. Они шли рядышком, словно так им было теплее.

Вот она, совсем рядом, навьюченная и уютная в своем бесконечном пушистом шарфе. Тахти хотелось зарыться лицом в ее шарф, обнять ее, коснуться груди… Как в тот день, когда они впервые переспали. Что бы он ни делал, все равно возвращался к тому дню, лелеял его в памяти. Они сидят за одним столом, ее волосы падают вдоль тонкой, белоснежной шеи. Она не улыбается, и ее поэтичный, слегка нуарный образ выглядит болезненно и прекрасно. От нее пахнет мятой и ириской, как из китайской шкатулки, она сидит совсем рядом, и их колени соприкасаются. Ее руки играют с невидимыми птицами, то и дело порхая у его плеча. Тахти уже не дышит, он забыл как это делается, он весь принадлежит ей, он дышит ей.

И как только все это получилось, что он встречается с девушкой, чья молочная кожа соткана из света полной луны, и может дотянуться до ее души, коснуться кончиками пальцев горячего, невесомого птенца, которого она лелеет в своих тонких руках? Он знал ее так интимно. Знал ее привычки, настолько личные, что сводят с ума.

Она смеется как колокольчик. Когда она касается его плеча, ее касание мягче перышка. Когда она шепчет на ушко всякую чепуху, по его спине бегут мурашки. Когда она сворачивается клубочком около него, внизу живота разливается тепло.

Они шли по набережной. С моря летел ледяной воздух вперемешку с колкими брызгами. Море бесилось в темноте. Дома бросали на набережную прямоугольники света. Тахти посматривал на окна. Там, в тепле и тишине, прятались от непогоды люди. Как бы он хотел оказаться сейчас в одном из таких окон, там, внутри. Они бы пили чай, говорили о чем она захочет. Тори грела бы руки о чашку чая, он бы накинул ей на ноги плед. Он хотел, очень хотел спрятаться от ледяного ветра, и утащить Тори с собой. Запереть дверь. И быть с ней.

///

Тахти было пятнадцать лет, когда он получил травму на соревнованиях. Он помнил, как открыл глаза, и оказалось, что он лежит на земле, а вокруг него на коленях стоят люди. Он не помнил, как оказался на земле, не помнил, что произошло. От боли он метался, кричал, а тело было как будто не его. Медики, тренер, ассистенты – множеством рук его подняли на носилки, закрепили ремнями и увезли. Он запомнил их темные силуэты против света, он смотрел на них снизу-вверх, свет мелькал, становился то слабее, то ярче.

Под капельницей в реаномобиле ему стало чуть легче, боль притупилась, перед глазами все плыло туманом. Он лежал на спине, с него срезали одежду, укрыли торс пледом. В ушах стоял монотонный пульсирующий гул, не то голоса, не то шорох колес по шоссе, не то галлюцинации. Только позже он догадался, что это сирена. Его везли в госпиталь с сиреной и мигалками.

Он не помнил, как его растянули на операционном столе, как подняли повыше левую ногу, месиво из осколков костей, мышц и крови.

В следующий раз он открыл глаза в реанимации. Он лежал на больничной кровати, укрытый тонким одеялом, над головой висел пакет капельницы, на лице, руках и между ног были трубки, левая нога была плотно перебинтована, подушки под головой не было. Он не помнил, как оказался в госпитале, не мог вспомнить, что произошло. Его вроде куда-то везли, но он не мог вспомнить, кто, куда и почему, и было ли это вообще на самом деле, или ему приснилось.

Он увидел отца – тот стоял по ту сторону стеклянной двери. Врач ему что-то говорил, отец не отвечал. Тахти попытался поднять руку и помахать ему, но тело было слишком слабым, и ему не хватило сил. Он попытался улыбнуться, позвать отца, но отец его не услышал – потому ли, что Тахти звал слишком тихо, или потому, что не захотел. Он уехал, так и не зайдя в палату.

Зато приехали родители Ханса. И сам Ханс. И Ирса тоже. Они улыбались ему и уверяли, что все будет хорошо. Он пытался улыбаться, кивал едва заметно. Ирса присела на краешек его кровати, положила рядом с ним плюшевого медведя, осторожно подхватила его ладонь. Ханс стоял с ней рядом, он сжимал ручку на боку кровати, и костяшки его пальцев побелели, но голос оставался спокойным. Родители улыбались и говорили ласковыми, негромкими голосами. Половину слов Тахти не понимал, но был благодарен им уже просто за то, что они зашли. Медсестра их еле выгнала из палаты спустя полчаса вместо положенных десяти минут.

Позже, когда Тахти вернулся в школу на костылях, отец не подвозил его, и он ездил на автобусе вместе со всеми. Одноклассники отбирали у него костыли, дурачились, сначала безобидно, потом опасно – стали ставить подножки и закидывать костыли на шкаф. Это Ханс помогал ему подняться по ступеням и спуститься, это Ханс приносил ему еду из столовой и доставал со шкафов костыли. Однажды Тахти облили грязной водой из ведра, водой, которой только что мыли полы. Тахти не смог погнаться за ними и запустил в них костылем, а потом не мог подойти, чтобы подобрать его. Он так и сидел на полу в мокрой грязной одежде, пока учителя отчитывали его, и ни один из них не помог ему встать на ноги.

В тот раз домой его вез отец.

Отец Ханса.

В другой раз ему подставили подножку, он упал и остался лежать. Вокруг топтались люди, звенел смех, его называли «тряпкой», «пидором», «неваляшкой», «дрянью». Это Ханс растолкал всех и сел на колени, наклонился к нему. Он не пытался его поднять, только положил ладонь на его спину и заглянул в лицо, коснувшись лбом пола.

– Тахти, ты слышишь меня? Можешь сказать, что болит?

Ханс не трогал его – по хоккею он знал, что травмированного человека нельзя двигать, или может стать еще хуже. Он сидел рядом на коленях, на полу, наклонившись к Тахти, а Тахти едва слышно объяснял, что на самом деле произошло. Ханс побежал за помощью, и Тахти унесли в медкабинет на носилках, и отца вызвали в школу.

В медкабинете собралась небольшая толпа – директор, классный руководитель, завуч, врач, отец. Тахти лежал на спине на кушетке, его мутило от боли. Школьный врач вызвал бригаду скорой помощи. Ханс тоже был здесь. Его пытались выставить за дверь, но он выворачивался из рук. Тахти отвечал на вопросы односложно и по сути ничего не сказал. Ханс единственный знал правду. Но когда его спросили, что произошло, он сказал, что ничего не видел. Отец молчал. Люди вокруг говорили наперебой, и голос Тахти тонул на фоне их голосов. От боли перед глазами все расплывалось, и стало полегче, только когда врач ввел ему обезболивающее.

Ханс проводил их до самой машины. Ни слова, только его сильное плечо под плечом Тахти. Отец шел впереди. Он ни разу не обернулся.

Это Ханс помог Тахти сесть на заднее сиденье машины. Они посмотрели друг на друга, и Ханс кивнул. Тахти не мог говорить. Не сейчас. Ханс понимал его, как никто. Он понимал Тахти, но не мог понять его отца. Ведь они же семья. Ведь у Тахти нет мамы. Разве не нужно поддерживать его еще больше?

Ханс мягким хлопком закрыл заднюю дверь машины и пошел обратно в школу. Он шел, засунув руки в карманы. Тахти смотрел в его ссутуленную спину. Отец захлопнул водительскую дверь. Тахти остался с ним в салоне один на один. Он полулежал на заднем сиденье, заново обколотый обезболивающими.

– Мужчина со всем справляется сам, – сказал отец. – Не ноет, не ябедничает. Упал – встал. Получил – ответил. Не будь тряпкой, ты же мужик.

Отец на него не смотрел. Тахти видел его правое плечо и затылок. В ушах стояла вата, во рту – привкус пыли и крови.

– Прости, – сказал он.

***

Кафе Старый Рояль официально работает до восьми часов вечера. После этого двери запирают, кассу считают, снимают зетку и закрывают смену. Серый протирает столики оранжевой салфеткой из микрофибры, расставляет ровно и аккуратно разномастные стулья и кресла, возвращает на полки книги. После этого они выключают свет и уходят домой.

Здание кафе стояло в переулке между двумя маленькими улочками, и скорее отпугивало прохожих, чем приглашало зайти. Краска пооблупилась, на крыше выросли березки, а дверь, когда-то украшенная арочным окном с витражными стеклами, потрескалась и скрипела как телега. Дом стоял в центре города, вот только это ему никак не помогало. Остановка трамвая была далеко, офисных зданий поблизости не было, широких улиц тоже. Так что посетителей здесь можно было по пальцам пересчитать. Чаще всего хватило бы пальцев одной руки. А кофе, вообще-то, здесь был хороший. Только об этом никто не знал.

Возможно, с коммерческой точки зрения это было непатриотично, но Серому нравилось, что в кафе так мало посетителей. Ему было сложно взаимодействовать с новыми людьми. Не то чтобы он не умел объясниться. Он общался со слышащими, он научился жить среди них. Просто трудно быть выключенным из общения. Не иметь возможности дотянуться. Так что он был рад, что мог молча протирать столики, переставлять книги и разбирать посуду.

Здание было старым, с износившимися коммуникациями, и все время что-то ломалось, и они все время что-то чинили. Иногда сами, своими силами, иногда, совсем редко, обращались за помощью. Тогда техники озадаченно качали головой и говорили, что им бы лучше перебраться в здание поновее, потому что чинить это – все равно что приклеивать антенну на крыше скотчем. Чуть дунет ветер, все опять отвалится.

Хозяин кофейни, Триггве Андерссон, только кивал, сбивал цену за ремонт, если получалось – мол, сами видите, как дела обстоят, и улыбался в свой клетчатый кашемировый шарф. Он был человеком творческим, непривычным, порой до абсурда нелогичным. Кофейню он берег и лелеял, хотя и не занимался ее пиаром. Были у него на этот счет свои мысли, и он не спешил ими делиться.

В кофейне была особая атмосфера. Разномастная мебель выглядела не то как антиквариат, не то как хлам со свалки. На стенах висели абстрактные акварели, листы с нотами из книжек с партитурами, выцветшие афиши давно прошедших кинофильмов. Книжные стеллажи вдоль дальней стены были составлены из башни старых книжных полок, из тех, что раньше устанавливали на шкафах дома. Книги были старые, в рассохшихся, добротных переплетах, бумага в них была теплого желтого цвета, медового, и пахла как ваниль, а шрифт был мелкий, с засечками, теперь такой уже не использовали, он вышел из моды.

Откуда-то появилась уличная табличка с названием улицы. На полках стояли латунные канделябры, которые весили, навскидку, килограммов по пять, и были невозможно старыми. Библиотечные стулья со спинками, обтянутыми затертым бархатом, кожаное кресло с высокой спинкой, словно трон, кухонные табуретки, у которых все время норовили открутиться ножки, и которые Серый каждое утро подтягивал, чтобы никто не свалился. Старые столы, круглые, квадратные, прямоугольные, даже был один полукруглый. Откуда взялись все эти вещи, оставалось загадкой, из тех, которые, может, и не стоит разгадывать.

Зато кофемашина, новая, огромная, добротная, занимала почетное место в сердце бара. Собственно, когда ее поставили, свободного места в баре не осталось. С ее помощью здесь варили очень хороший кофе.

Так, в тишине и покое, шли дни.

А потом Сати привел сюда своих друзей. Если бы не это, ребята с курсов никогда бы не нашли эту крохотную кофейню без вывески, свившую гнездо на втором этаже старого потрепанного дома довоенной постройки.

Сначала они приходили время от времени, занимали столик около книжных стеллажей, заказывали литры кофе и разговаривали. Потом стали засиживаться до закрытия. Так у кафе появились постоянные посетители. А вслед за ними потянулись и те, кому не все были рады.

***

В тот раз Тахти пришел в кофейню раньше всех. Помещение тонуло в коричневом полумраке, такой бывает, только когда занавески задернуты, а на улице светит солнце. Под потолком теперь раскачивались бумажные журавлики. Белые, красные, желтые, словно забытый осколок праздника. Серый протирал чистые кружки за пустым прилавком. Даже Хенны не было. Тахти забрался на барный стул, и Серый поднял голову.

* привет, – Тахти помахал ему рукой.

Серый улыбнулся и кивнул.

* Хенна ушла на почту. Но я могу сделать тебе кофе.

* С удовольствием выпью кофе.

Серый оставил в покое кружки, с тщательностью хирурга вымыл руки и принялся жужжать кофемашиной. Он не спросил Тахти, что ему приготовить. Он сварил ему его любимый раф, самую большую кружку. Рукава он закатал до локтя. Предплечья покрывали лиловые синяки. Потрепанная фенечка намокла от воды.

* Что случилось? – спросил Тахти и указал на синяки.

* Ничего, – сказал Серый. Он смотрел на чашки. – Упал. Все в порядке.

Тахти нахмурил брови.

* Ничего себе. Это…

Брякнул колокольчик, оборвал фразу на середине. Тахти посмотрел на дверь, Серый проследил его взгляд. На пороге стоял Сати. В распахнутой куртке поверх разноцветного вязаного свитера.

– О, ты здесь, – сказал он Тахти. – Я думал, еще нет никого.

– Да я сам недавно пришел, – сказал Тахти.

Сати посмотрел за стойку и увидел Серого. Они обменялись рукопожатиями. Рукава Серого были опущены до самых пальцев.

* Чего нового? Как дела дома? – спросил Сати на языке жестов.

* Нормально, – сказал Серый и посмотрел на Тахти.

– Вы знакомы? – спросил Тахти.

– Ээээ… да, – Сати кивнул. – Мы учились вместе.

Сати дублировал слова на язык жестов, и Серый тоже слушал.

* Мы жили в одном интернате, – пояснил Серый. – В Хатке.

* В интернате? – переспросил Тахти на языке жестов.

* Это в шхерах, – Серый кивнул и указал куда-то за окно, в сторону моря.

* Я не знал, – сказал Тахти.

* Ты знаешь язык жестов? – спросил Сати Тахти.

* Немного.

Серый поставил в кофемашину еще одну кружку, для Сати. Его он тоже не спросил, что приготовить. Просто взял кружку и поставил в кофемашину.

* Ты очень хорошо говоришь, – сказал Серый.

* Слушай, а…

Снова бряцнул колокольчик

– Всем добрый вечер, – заявил с порога Киану.

Он пожал всем руки – Тахти, Сати, Серому и поставил на барную стойку крафтовый пакет.

* Фрукты, печенье, – сказал он. – Чай.

Серый кивнул.

* Помощь? – спросил Киану.

Серый покачал головой. Тахти покачал ладонью перед лицом Киану, как делал с глухими.

* Ты тоже знаешь жесты?

Киану посмотрел на Тахти и кивнул, а потом его брови взлетели вверх.

* Ты? Ты говоришь?

* Вы тоже вместе жили? На одной хате? – спросил Тахти.

* На хате? – переспросил Киану.

* Ну или как вы здесь говорите, – Тахти решил, что опять перепутал диалекты. С ним это часто случалось.

– На хатке?

Киану посмотрел на Серого, потом на Сати.

* Не понял, – сказал он руками и в голос.

Сати посмотрел на Тахти озадаченно, потом глаза его рассмеялись.

* А, – Сати хохотнул. – Хатка – это не хата. Это название шхеры, где был интернат.

Вот поди пойми, что к чему в этом Лумиукко.

Серый перекладывал печенье в глубокую тарелку. Сати грел руки о чашку и улыбался.

* Год, – сказал Киану. – Жили вместе – год.

* Я только сейчас узнал. С кем-нибудь еще – из наших?

Киану поднял руку, чтобы ответить, но опустил ее, так и не назвав ничьего имени.

* Нет, – сказал Сати.

Серый поставил на стойку блюдо с печеньем. Приготовил для Киану большую чашку американо.

* А ты? – спросил Киану.

Серый указал на себя и вопросительно поднял брови. Чего, мол?

* Кофе, тоже, – сказал Киану. – Вместе.

Хенна застала их посреди разговора на языке жестов. Серый спрятал чашку под барную стойку и отпрыгнул к кухонной двери с такой скоростью, что чуть не врезался в полки.

Киану улыбнулся:

– Здравствуйте.

– Привет, – сказала Хенна. – Помешала?

Хлопнула дверь – Серый сбежал в кухню. Сати посмотрел в ту сторону и вздохнул.

– Ну вижу же, что помешала. Сати, позови Юдзуру, пожалуйста. Скажи, что я не сержусь и он может спокойно вернуться, я не буду его ругать.

Сати ушел в кухню, тихонько прикрыл за собой дверь.

– Так вы все знакомы? И все знаете язык жестов?

– Мы учились вместе, – сказал Киану.

– Вчетвером?

– Втроем. Сати, Серый и я.

– А ты, Тахти?

– Мы уже здесь познакомились, на курсах.

Сати вернулся один, покачал головой.

– Понятно, – Хенна вздохнула.

Она взяла кружку Серого и ушла с ней в кухню. Сати приоткрыл занавески, выглянул на улицу.

– Пойдем, покурим? – сказал он.

Киану и Тахти переглянулись. Было непонятно, обращается ли Сати к кому-то конкретно или к ним обоим. Они вышли на лестницу и оттуда – на небольшой открытый балкон. Он выходил во внутренний двор и с улицы было не видно, когда они там курили. Поэтому Хенна им разрешала. В самом кафе курить было нельзя.

– Как тебе в общаге? – спросил Сати Тахти.

– Хуже, чем дома, но лучше, чем на ферме у Сигги, – сказал Тахти.

– У Сигги было сложно жить? – спросил Киану.

– Просто это чужой человек, – сказал Тахти. – Чужой дом. Такое ощущение, что все время все не так делаешь.

– Везет, – сказал Сати.

– В смысле, везет? – спросил Тахти.

– Меня никогда не брали к себе другие люди, – сказал Сати.

– Сати, а ты?..

– Сирота, – Сати кивнул совершенно спокойно.

– Прости, я не знал, – Тахти понимающе кивнул. Ему сделалось неловко. Никогда не знаешь, как себя вести, когда слышишь подобное.

– Тут ничего такого. Мои родители были наркоманами, я родился в наркологическом центре и сразу прошел реабилитацию. Сам я этого не помню, это мне медсестра однажды рассказала.

– Подожди, а Уилсоны? – спросил Киану.

Тахти переваривал услышанную откровенность. В голове как-то не очень укладывалось. Сати покачал головой.

– Насовсем они меня не взяли, я только пару раз ездил к ним в гости. У них огромный дом за городом, три этажа, бассейн. Поплавать, правда, мне не разрешили, но это ничего. Но … Не думаю, что еще когда-нибудь к ним поеду.

– Они тебе не понравились? – спросил Киану.

– Скорее я им. Они такие, знаешь, вежливые и безучастные. Ну, могу их понять. Я им чужой человек, еще и потенциальный торчок. Никто такого родственника не захочет. – Сати посмотрел на Тахти. – Прости. Уилсоны – это дальние родственники, их недавно нашла служба опеки.

– Вот оно что, – Тахти кивнул.

– Я так надеялся, что ты к ним переедешь, – сказал Киану.

– Обойдусь я и без их огромного дома, – Сати засмеялся, но веселья в смехе не было.

– Я не дом имел в виду, – сказал Киану. – Просто не хотелось, чтобы ты опять… Ну, было бы лучше иметь крышу над головой.

– У меня есть крыша над головой, – сказал Сати. – Во всяком случае, сегодня.

– А Серый? – спросил Тахти.

– А что Серый, – Сати затушил сигарету о каменный парапет. – Нет у него никого.

– Не говори так, – сказал Киану. – У него есть ты.

Сати улыбнулся, и тепло, и грустно.

– Вы родственники? – спросил Тахти.

– Мы братья, – сказал Сати.

– Все четверо, – сказал Киану.

– Трое, – поправил Сати.

Пройдет еще много времени, прежде чем Тахти узнает, кто был тот, четвертый. И что с ним произошло.

Эта история разорвет его сердце в клочья.

Но самое страшное, что она так и не завершилась. Они и сами не знали, что уже мчались к новой трагедии, причем на полном ходу.

4

***

Серый так и прятался в кухне, когда они вернулись в кафе. Тахти тихонько постучал в дверь, и только после этого вспомнил, что стучать смысла не было. Серый сидел спиной к двери на перевернутом деревянном ящике. На полках толкались тарелки, кружки, коробки и корзины. Им словно было тесно на этих полках, они жались друг другу как соседи в коммуналке. Занавески на окне были приоткрыты, небо заглядывало в крохотное помещение своим мрачным серым глазом. Вот-вот разревется дождем.

Серый не почувствовал, что Тахти вошел. Он смотрел в окно, согбенный, сутулый, как воин-монах на вершине горы, повидавший слишком много. Тахти моргнул светом. Серый обернулся. Тахти улыбнулся ему, помахал рукой. Серый не улыбнулся в ответ.

На заваленном столе лежал потрепанный планшет из небеленого картона. Из-под обложки выглядывал край рисунка. Тахти указал на планшет:

* Ты рисуешь?

Серый кивнул, потом покачал головой.

* Немного. Капельку.

* Можно?

Серый сидел недвижно несколько секунд, но все же кивнул – без особой уверенности. В папке лежали карандашные рисунки. Предметы, здания, фрукты и овощи, тарелки и бутылки, книги и цветы. Некоторые – едва заметными, бледными линиями, только намеком. Другие – чернографитовым карандашом. Была пара, набросанных шариковой ручкой.

* Очень красиво, – Тахти соединил в кольцо указательный и большой пальцы – круто, мол. – Где ты учился рисовать?

* Я не учился.

Тахти прислонился к столу и стал листать рисунки еще раз, в обратном порядке. Серый смотрел на пол перед собой. Его волосы упали на лицо, практически его спрятав, а руки было видно. Руки его нервничали.

Тахти коснулся его плеча.

* Ты очень хорошо рисуешь.

* Я не умею рисовать, – Он встал и забрал у Тахти из рук папку, хотя Тахти еще не долистал до начала. Захлопнул ее, прижал к груди. – Спасибо.

* А еще рисунки есть?

* Да, немного. Не здесь.

* А можешь принести?

* Я… не знаю.

* Наверное, ты хочешь стать художником? – предположил Тахти.

Он смотрел на Тахти сквозь непомерно длинную челку, и его глаза были и грустные, и злые. Он ответил одной рукой, рваными, колкими жестами.

* Я не могу.

* Почему?

Он не ответил, только покачал головой. Тахти стоял перед ним, чуть оперевшись о стол, а он – посреди кухни, и они оба по-дурацки молчали. Тахти не знал, как реагировать. Серый отчего-то сердился, но Тахти не понимал, почему. Серый очень хотел стать художником. Но он не слышал и был уверен, что в институт его не возьмут. И еще у него не было денег. Но Тахти всего этого не знал.

* Красиво, – сказал, наконец, Тахти просто чтобы что-то сказать.

Серый кивнул, и Тахти вышел из кухни. Через приоткрытую дверь он видел, как Серый уносится к шкафу и сует папку с рисунками там за коробки.

***

Они прозвали Тахти Бродягой, потому что он забрел к ним невесть откуда, забрел, хотя никогда не должен был забрести. Это имя придумал Серый, и оно прижилось, хотя специально никто этого не планировал. Тем и опасны прозвища. Они настолько клейкие, что, однажды прилипнув, становятся второй кожей.

Серый всем придумывал имена, еще в интернате. Сати как-то спрашивал его, зачем. Оказалось, в мире жестов у всех были такие вот имена, больше похожие на прозвища. Искатель Ракушек. Волчий Клык. Черный Пьеро. Стиляга. Лунатик.

Серый.

Теперь у Тахти тоже было имя на языке жестов. Бродяга.

Сати все чаще видел в этом имени отражение себя. Бродяга. Бездомный. Тахти тоже был бродягой.

Кто из них не был?

Интонация Бродяги превращала каждую фразу в вопрос.

– Меня зовут Тахти? Я раньше жил в другой стране?

Как будто он не уверен в том, что говорит. И переспрашивает сам себя, чтобы уточнить.

Сати наблюдал, как Бродяга все чаще доставал свой фотоаппарат. Сначала он снимал очень осторожно, со страхом. Но никто не возражал, и камера в его руках появлялась все чаще. Он не просил позировать. Вообще ни о чем не просил. Тихонько доставал камеру, старую, довоенных времен. Протирал объектив изнанкой толстовки, сидел с ней в руках, притихший. Десять минут, полчаса – словно ждал разнос, словно был готов в любую секунду сорваться с места и убежать. Как напуганный дикий зверек.

Только потом, когда никто не обращал на камеру внимания, начинал снимать. Чаще всего только предметы, а людей – разве что со спины.

Конечно, он стал фоткать журавликов. Их вешали Сати и Серый. Хенна научила Серого делать этих журавликов, Серый научил Сати, а потом они весь вечер лазили по стремянке и подвешивали их под самым потолком, так, чтобы они не задевали лампочки.

Бродяга потянулся к журавлику и задел рукой лампочку.

– Ого, как они нагреваются?

Сати не всегда мог понять, спрашивает ли Бродяга о чем-то или просто говорит.

– Ага, было непросто развесить их так, чтобы они не касались журавликов.

– Их тут тысяча?

– Не знаю. Думаю, нет.

– Наверное, тысяча – это побольше?

– Наверное, да.

В итоге Бродяга осмелел настолько, что улегся прямо на пол и стал фоткать лежа. Сати подошел к нему и заглянул прямо в объектив. Бродяга нажал на кнопку прежде, чем сообразил, что произошло.

– А где можно будет посмотреть фотографии?

Он убрал фотоаппарат от лица.

– Я скину их? – сказал он. – Можно на почту? Я их отдам, это само собой?

Вот поди разбери, о чем он вообще говорит.

***

В парке чувствовалась атмосфера заброшенности и отчуждения. Редкие лавочки с растрескавшейся, пооблетевшей краской. Волглые тропинки вместо дорожек. Кривенькие деревца и сухой бурелом. Через этот парк они срезали к общаге. Шли нога за ногу, курили.

На улице опять начинался дождь. Свет померк, тучи затянули небо до горизонта. Теперь Тахти понял, почему весь день лез на стену от боли. Еще утром он надел на колено медицинский бандаж, но он не помогал совершенно. Виной тому был дождь, всего лишь дождь. Менялась погода. Теперь так было каждый раз. А ведь раньше он любил дождь.

Рильке шел быстро. Кому охота мокнуть? Тахти еле успевал за ним. Каждый шаг – это целая история. Колено не сгибалось, от боли он кусал край шарфа. На нем был плащ, до колена, широкий как парус, и Тахти надеялся, что плащ хоть немного скрывал его надломанную походку.

– Идем чифанить? – спросил Рильке.

Его голос казался бесцветным на фоне ветра и серого неба. Воротник пальто он поднял до самых ушей. Тахти кивнул:

– Да, давай.

Обветшалые дворы-колодцы, облетевшая краска на стенах. Если отойти хоть немного с центральной улицы, то оказываешься в совершенно другом мире. Этот мир потрескался и пообтрепался, дома здесь разваливаются, куски старой лепнины катаются по мостовой как ракушки на побережье. Старые дома здесь хочется обнять, обхватить руками, чтобы они не рухнули.

В их крохотной комнате на пятом этаже стоит тугой, насыщенный полумрак. Под мебелью лежат тени цвета угля, глубокие как колодцы. Позвякивает на ветру рама, по ногам тянет солоноватым, зеленым сквозняком. Запах старого дерева смешивается с сырым ветром со стороны моря. Моря отсюда не видно, только стены домов и облетевшие кроны деревьев. И площадь с машинами и помойкой. Вот и весь пейзаж.

Рильке покопался в сумке, вытащил мятую упаковку фунчозы и порционный соевый соус. Откуда-то у Рильке оказались даже китайские бамбуковые палочки. Тахти наскреб по сусекам остатки пересохшего печенья.

– Почти пирушка, – сказал Рильке.

Тахти не понял, шутит он или нет. Он набирал в чайник воду. Фильтр давно засорился, и струйка текла еле-еле, только что не капала. Вода была невкусная, жесткая, с привкусом осадка. Из-под крана еще хуже, поэтому они пользовались вот этим фильтром, притворялись, что от него есть толк.

Размокшая фунчоза распространяла теплый, сладковатый запах. Без соевого соуса есть фунчозу практически нереально. Из-за присутствия этого запаха и отсутствия какого-то вкуса. Это как грызть размокший теплый мел. Тахти залил ее соусом. Фунчоза остыла моментально, чай почти моментально. Чай стоял в чашке белесый, мутный. На языке оставался привкус не то извести, не то ржавчины. Ржавчина с бергамотом. Rust grey.

– Вода здесь, конечно… – сказал Тахти своей кружке.

– Я тебе скажу, как это называется, – сказал Рильке.

– Как?

– "Забей и ешь".

Из окна в комнату затекал чистый северный свет. На лицо Рильке удачно падала светотень. За его спиной покачивался полумрак. Идеальный кадр на черно-белую пленку.

Главное достать фотоаппарат, убеждал Тахти сам себя. Просто достать и сделать кадр. Всего-навсего.

В коридоре было шумно. В коридоре всегда было шумно, но сейчас шум нарастал, словно к их двери двигалось небольшое подвыпившее войско. Войско вошло без стука. Они просто открыли дверь и ввалились внутрь.

Их было много, они заполнили собой всю спальню, шумные, говорливые, беспокойные. Они забирались на кровать с ногами, Олави лег и стал листать журнал, который принес с собой. Нона принесла с собой печенье, и минут через пять его не осталось, а Тахти заново кипятил воду для чая.

Юстас включил магнитолу, и стало еще шумнее. Они хозяйничали в их комнате, словно это был их дом. Рильке не обращал на это никакого внимания, а Тахти это казалось странным. Вот так брать чужие вещи. Он не был против, нет. Просто он….

А что он?

Они были дома. Каждый из них. В любой комнате, в любой ситуации. Все они. Кроме него.

Камера так и осталась в рюкзаке.

5

***

В тот вечер пошел снег, ложился огромными белыми хлопьями на город, и город становился чистым, белым. Словно стиралось все старое, и город забывал, становился сонным, чужим, незнакомым. Весной снег растает, и город начнет с чистого листа. Чего с него, города, возьмешь? Ему до лампочки, что между ними было.

Они по очереди рассказывали смешные истории из детства. В подобную игру они играли на курсах. Когда это было? Казалось, целую вечность назад, целую жизнь назад. Уже и не вспомнишь. Тогда они по очереди выходили к доске и рассказывали только что подготовленный монолог. Аату, преподаватель на курсах, называл эту игру «невидимый микрофон». Потому что они передавали этот микрофон друг другу, пока все не расскажут. Тогда особенного веселья в игре не было, но потом, в кафе, они переделали ее на свой лад, и стало весело. Рассказывать смешные истории – само по себе уже весело. Просто выходишь в центр. Просто рассказываешь. Можно выбрать любую.

– Теперь ты, – сказал Сати.

Тахти встал и занял его место. На него смотрели все, и все спокойно ждали. Это стало правилом: дать спокойно собраться с мыслями. На занятиях никогда не было достаточно времени, чтобы подготовиться как следует. Они всегда спешили. Поэтому когда стали встречаться в кофейне, не торопили друг друга.

Сейчас Тахти был особенно им за это благодарен. Спускаться в архив собственных воспоминаний было для него сложно, порой болезненно, порой невыносимо. До этого он слушал Сати, и не подумал о чем-то, что мог бы рассказать сам. На его столике осталась стоять кружка с недопитым кофе. Внезапно, нелогично ему захотелось вцепиться в нее и пить кофе, а не рассказывать истории. Он смотрел на нее так неотрывно, что в итоге Киану подвинул к нему кружку. Тахти сделал глоток чуть теплого кофе. Ирландский раф. Что-то между какао и кофе. Теплый как вязаный шарф, в который можно закутаться, спрятаться, и никто тебя не найдет.

– Мы тогда поехали все вместе на острова, – заговорил он, наконец. – Две яхты, три кемпинговые палатки, большой шатер около костра. Такое, полупоходный пляжный отдых. А стояли в бухте, яхту поставили в небольшой заводи, где начинались плавни. Ну а там, где болота, знаете, трава по пояс, тишь, птицы, все время что-то шуршит. Как-то мы ужинали, и я рассказал, что в таких вот заводях водятся горные львы.

– Кто? Горные львы? – переспросил Фине.

– Горные львы. Ну, знаешь, те, которые жили раньше в Карелии, еще до ледникового периода. А потом вместе с тем, как ледник менял ландшафт, они спустились к воде. И теперь живут в тихих заводях.

– Львы, – Фине улыбался. – В заводях.

– Так они отлично плавают, – пояснил Тахти. – Ныряют даже, могут надолго задерживать дыхание. Они поскольку львы, хищники, питаются змеями, цаплями и туристами.

– Ничего себе, – Твайла рассмеялась. – И кто-то в это поверил?

– О да, – сказал Тахти. – Один приятель. Я видел, как он на лодке греб вечером к яхте. Потом он рассказал мне, что не мог всю ночь уснуть, потому что боялся, что его съедят горные львы.

– Они вообще бывают? – через смех переспросил Сати.

Тахти улыбнулся.

– Нет.

Дверь на кухню приоткрылась неслышно, словно качнулась на ветру. Серый присел на ступеньку около бара, серый силуэт на фоне серого полумрака. Поскольку бар был приподнят, а сам зал оказывался пониже, можно было вот так сидеть на ступеньке около барной стойки. Серый часто там сидел, когда в зале никого больше не было. У него в руках была объемная кружка, то ли чай, то ли кофе. Сати помахал ему рукой и показал на свободный стул около стола, но Серый остался сидеть где сидел.

– Я бы тоже испугалась, – сказала Тильда.

– Ты вроде не из пугливых, – сказал Сати.

– Ну знаешь, такое себе, ночевать на улице, – Тильда пожала плечами. – Кто знает, что там к тебе из леса выйдет.

– Например, индовидные собачки, – сказал Тахти.

– Это еще кто? – спросила Тильда.

– Эти хоть бывают? – Сати уже вытирал слезы от смеха.

– Бывают, да, – Тахти кивнул с самым серьезным видом. – Ночами они выходят из леса и рыскают в поисках добычи. Еще выдергивают колышки из палаток.

Фине рассмеялся, и теперь они хохотали в голос – он, Сати, Киану, Тори, Тахти.

– Не смешно, – сказала Тильда.

– Что за собачки? – переспросил Киану. – Как ты сказал, недовидные?

– Индовидные, – Тахти произнес это слово через смех. – Вообще – это енотовидная собака. Они действительно существуют. Только мне вот тоже их как индовидных описали, так я чуть ли не вервульфа себе представил. Думал, не засну.

– Жестко, – сказал Фине.

– В первую ночь да, не по себе, – сказал Тахти. – Потом, правда, выяснилось, что енотовидные собаки в тех краях не водятся. Можно было спать и ничего не бояться. Ну, разве что гадюк.

– Вот тебе и живая природа, – сказал Фине.

– Ты видел там гадюк? – спросил Киану.

– Конечно, – сказал Тахти. – сколько раз. Идешь, а она из-под ног выползает.

– И?

– Стоишь и любуешься, красивая же.

Тильда прикрыла глаза и обхватила себя руками, и Тахти улыбнулся. Он никогда не понимал страха перед змеями, пауками и тараканами, но относился к любым страхам с уважением. Своих страхов хватает у всех. Возможно, бояться змей намного проще, чем одиночества.

Фине показал руками, как змея открывает рот, чтобы укусить, захватил руку Тильды, она вскрикнула от неожиданности, шлепнула его ладонью по плечу, и все, включая ее, рассмеялись. Тахти обернулся и увидел, что Серый тоже улыбается. Он поймал его взгляд.

* Теперь ты.

Серый замер и только смотрел на него, и улыбка медленно таяла на его лице. Тильда за спиной Тахти что-то выговаривала Фине, больше в шутку. Тори прошептала что-то, что Тахти не расслышал. По полу проскрипела ножка стула. Серый медленно указал на себя.

* Я?

Тахти кивнул.

* Твоя очередь.

Серый замер с застывшим в руке жестом, кружка в другой руке накренилась под опасным углом, но Серый этого не замечал. Тахти кивнул в сторону их импровизированной сцены. Серый не двинулся с места. Звуки за спиной Тахти постепенно стихали. Сначала голос, потом шепот, потом шорох одежды. Через пару мгновений наступила полная тишина.

– Тахти? – услышал он за спиной неожиданно хриплый голос Сати.

Серый медленно встал. Медленно поставил кружку на барную стойку. Хенна смотрела на него, в полумраке ее почти не было видно. За спиной Тахти спрессовывалась кромешная тишина. Серый стоял и смотрел на них. Тахти улыбнулся ему приободряюще. Серый не улыбнулся в ответ. Он медленно спустился в зал, придерживаясь рукой за барную стойку. Замер перед Тахти, поднял руку, и уронил неоформленный жест. Одно бесконечно долгое мгновение они смотрели друг на друга. В глазах Серого Тахти читал смятение и страх. Улыбка погасла.

За спиной Тахти отодвинулся стул. Серый смотрел на Тахти, потом куда-то за его спину, снова на него. Кончики его пальцев подрагивали, так и не оформляясь в слова. Он развернулся и убежал в кухню, довольно сильно хлопнув дверью.

– Серый… – позвал Тахти бессмысленно.

Тахти пошел за ним в кухню, закрыл дверь. Серый копался в огромном рюкзаке. Тахти моргнул светом, чтобы привлечь его внимание. Серый посмотрел через плечо, выпрямился и теперь стоял перед Тахти, на его лицо упали волосы. Он снял фартук, на нем были полинявшие голубые джинсы и растянутая футболка, которая была велика ему на пару размеров. В руках он держал свитер, лопапейсу, серый, с белым узором, его вечный свитер. Синяки покрывали все руки, от желтых, старых, до черных, свежих.

* Что не так? – спросил Тахти.

Серый молчал. В его глазах читалось столько всего, только он ничего не говорил. Кавардак мыслей сбивал с толку. Серый покачал головой. Его грудь ходила ходуном. Тахти так и стоял около двери. В зале слышались голоса, через дверь слов было не разобрать, только тембр. Кто-то толкнул дверь, но Тахти не дал ее открыть.

* Ты злишься – почему?

Серый с шумом втянул воздух. Надел свитер. Он тоже был велик ему, доходил почти до середины бедра. Старая, закатанная лопапейса. На сером фоне узор почти не было видно. Тахти поднял раскрытые ладони.

* Я не злюсь, – сказал Серый.

Тахти ни разу не видел у него таких рваных, угловатых жестов. Обычно его руки двигались так плавно, будто он играл с невидимыми птицами. Сейчас он бросался в Тахти жестами словно дротиками. И попадал. В самую грудь.

* Злишься. Я вижу. Почему?

* Отстань.

Серый отвернулся от Тахти и снова полез в рюкзак. Огромный, туристический, литров на семьдесят пять. Серый пытался запихнуть в него папку с рисунками. И она не помещалась.

Тахти опять мигнул светом. И мигал, пока Серый не повернулся к нему.

* Что?

Его руки тряслись.

* Извини, – сказал Тахти.

За спиной Тахти, под дверью, собралась небольшая толпа. Дверь то и дело толкали, и Тахти навалился на нее всем весом, чтобы ее не открыли. Кто-то стучал; Серый этого не слышал, а Тахти игнорировал. У Серого завибрировал телефон. Он запихнул его в карман, не отвечая.

* Я не понимаю, что не так, – сказал Тахти. – Что бы ни было, извини.

* Не понимаешь?

Теперь Серый улыбался. Эта улыбка больше напоминала слезы, только без слез. Плакать стыдно, особенно если ты мужчина. Да и вообще кому угодно. А улыбаться – улыбаться не стыдно. Придраться не к чему. Кто-то стучал в дверь, сильно, по спине Тахти шла вибрация. Тахти ударил ладонью по двери со своей стороны.

Щеколда. Он задел ее рукой. Со внутренней стороны двери оказалась щеколда. Тахти закрыл ее.

* Объясни мне, – сказал Тахти. – Пожалуйста.

Серый дернул плечами, все с той же страшной улыбкой. Снова схватил свою папку. Она не помещалась в рюкзак, потому что он был набит битком. Сверху лежала какая-то одежда, форма, как потом догадался Тахти. Серый запихнул-таки папку, и теперь пихал туда книгу. Тахти мигал светом. Снова и снова. Серый его игнорировал. В дверь стучали. Тахти оставил в покое выключатель, подошел к Серому и коснулся его плеча. Серый не обернулся. Тахти коснулся снова, и Серый стряхнул его руку.

Да выслушай ты меня, мысленно кричал Тахти. Но Серый пытался зашнуровать рюкзак. Тахти развернул Серого за плечи. Серый все еще держал в руках книгу. «Язык жестов», его вечную книгу. Говорить ему было неудобно. Он попытался отпихнуть Тахти, Тахти попытался ему что-то сказать, Серый не слушал. Книга выпала из его рук, обложка отвалилась, несколько страниц разлетелись по полу. В дверь продолжали барабанить.

Тахти наклонился, чтобы поднять книгу. Серый его пихнул, не ударил, только отпихнул от себя.

* Прости, – Тахти повернул к нему раскрытые ладони.

Серый бросил все как есть, куски книги на полу, взъерошенного Тахти, свои вещи. Его грудь ходила ходуном. Он пронесся к двери, дернул ее, но она была заперта. Тахти поднял с пола книгу – страницы, обложку. Он потянул за руку Серого, оттащил его от двери. Серый попытался вырваться, вцепился в руку Тахти так сильно, что Тахти закричал от боли. Книга снова упала к их ногам. Тахти пытался отцепить руку Серого, Серый не отпускал, и они толкались, наступали на рассыпанные страницы.

Дверь открылась, на пороге оказался Сати с ножом в руках, он вскрыл ножом замок. Из-за его спины выглядывали Хенна, Фине, Киану, Тильда.

– А ну прекратите это, – крикнула Хенна. Сати кинул нож на коробки и шагнул внутрь.

Серый ее не слышал. Тахти слышал и проигнорировал. Его схватили под грудь и живот, оттащили от Серого, практически заломали, до боли вывернув руки. Браслеты и перстни. Это Сати. Тахти не сопротивлялся, позволил себя скрутить. Ребята растащили их в разные стороны. Серый стоял взъерошенный, в перекошенном свитере. На его плечах лежали руки Фине. Грудь Серого ходила ходуном, сам он смотрел в пол. На полу до сих пор лежала книга – обложка отдельно, часть выпавших страниц разлетелась и лежала у их ног. На одной из страниц отпечатался след от ботинка. На иллюстрации два указательных пальца соприкасались и поворачивались. “Ache”, боль.

– Чтобы здесь мне никаких драк, – сказала Хенна. – Нашли место.

Серый ее не слышал. Тахти кивнул.

– Сати, переведи потом Юдзуру.

– Да, хорошо, – услышал Тахти голос Сати над ухом.

– Простите, – сказал Тахти хриплым шепотом.

Серый накинул куртку, не застегивая, набросил на плечо рюкзак и вышел из кофейни быстрым шагом. Брякнул колокольчик приглушенным, подсиповатым звоном. Тахти смотрел Серому вслед, на кружку, которую Серый оставил на краю барной стойки, на Хенну, на дверь. Со спины послышались быстрые шаги, его грубо оттолкнули в сторону, и на лестницу выбежал Сати. Тахти повернулся к ребятам, сбитый с толку. Тильда смотрела на дверь, ее плечи скруглились, сутулые и напряженные. Киану замер с кофтой Сати в руках.

Тахти побежал к двери, споткнулся о стул, и стул упал с тяжелым лязгом, и Тахти не остановился, чтобы его поднять. Он вылетел на лестничный марш под сорванное бряцанье колокольчика. Тихо. Он не услышал ни шагов, ни голосов, только свое собственное надломное дыхание. Он побежал вниз по ступеням, почти соскальзывая с полированного камня, его заносило на поворотах, и он бежал дальше, пока не оказался у входной двери. Под дверь намело снега, тянуло ледяным сквозняком. В холле не было никого. Тахти положил руку на дверную ручку, и этот миг, перед тем, как он откроет эту дверь, тянулся невыносимо тяжело и долго. Сердце заходилось рваным ритмом, воздуха не хватало. На улице стоял колкий мороз, а ему не хватало воздуха.

Он распахнул дверь. Волна ледяного воздуха окатила его, прошла сквозь одежду, и у Тахти перехватило дыхание. На улице никого не было. Он стоял около входа, заставляя себя дышать, и всматривался в темноту ночи. Ни Серого, ни Сати. Где-то вдалеке, на другой стороне улицы, мужчина гулял с собакой. Единственный темный силуэт на фоне белого города.

Ветер кидал в лицо жесткий, колкий снег. Ветер трепал волосы. Ветер пробрался под толстовку ледяным потоком. Тахти начало трясти. Он стоял и ждал, что они вернутся. Что он увидит их среди домов и редких фонарей.

Только теперь он вспомнил, что можно просто позвонить. Он нырнул рукой в карман, но телефон остался в кафе на столе. Он не пошел за ним. Вместо этого он вышел на улицу и пошел сначала в одну сторону, мимо старых домов и желтых фонарей, потом в другую, мимо закрытой школы и лысого парка. Снег летел в лицо, и вдалеке город был укутан им, словно плотным туманом. Он смотрел так внимательно, как только мог. Но нет. На улице их не было.

Он вернулся к кофейне. Дверь по-прежнему была распахнута, скрипела на ветру проржавевшими петлями. На порог намело снега. Тахти зашел в подъезд, прикрыл за собой дверь, и в этот момент на него обрушилась тишина. Только теперь он почувствовал, что замерз, замерз напрочь, и его трясет, и руки такие холодные, что перила на лестнице кажутся теплыми.

Ему оказалось невыносимо сложно подняться по лестнице. И не потому, что нога не слушалась, и колено ныло и не сгибалось. Сложно, потому что там он вернется к тому, от чего ушел, к непонятной дыре в груди, к взглядам и молчаливому осуждению. И отчаяние, эта бескислородная паника, накроет его окончательно. Он шел все равно. Он был должен с этим встретиться. Он хотел понять, что произошло. И все исправить. Если еще что-то можно было исправить.

Перед дверью в кофейню он остановился, и сердце колотилось у самого горла, кривым, сорванным ритмом. Он дышал, и слышал собственное дыхание, и воздуха не хватало. Он положил руку на дверную ручку, и рука дрожала и не слушалась. Он открыл дверь, брякнул над головой колокольчик. Этот звук всегда радовал его, но сейчас от него становилось только холоднее. Он потревожил тишину, он вошел без спроса. И теперь не мог переступить порог, остановился около входа. Киану стоял одетый около барной стойки. Тильда собирала сумку.

Парка Тахти висела на вешалке около входа, его вещи так и лежали, нетронутые, на столе. Его тетрадь, его кружка с недопитым кофе, его телефон. Его телефон!

Киану посмотрел на него, но ничего не сказал. На его бледном лице тенью лежала усталость. Вокруг него облаком висела та бесконечная тоска, которая сопровождала его день за днем, даже в те редкие моменты, когда он смеялся. Сейчас ее можно было потрогать руками – черный полумрак теней, густой, соленый. Он крутил в руке неприкуренную сигарету, Хенна ему что-то говорила, так тихо, что Тахти не слышал. Тильда подхватила сумку и пошла к выходу.

– Пока, – сказала она Тахти тихо, на ходу.

– Пока, – сказал он.

– Пока, – Киану кивнул ей.

Тахти прошел к столу и взял в руки телефон, снял блокировку экрана. Одно новое оповещение. Тахти открыл его, тыкая в экран дрожащими пальцами. Серый. Пусть это будет сообщение от Серого. Или от Сати. Пожалуйста. Его руки стали такие холодные, что экран не сразу распознавал касания.

Сообщение прислал банк. Напоминание, что он должен был в ближайшее время внести плату за общежитие. Других оповещений не было.

Тахти написал Серому. Сначала через интернет, потом отправил сообщение. Ни одно из них не было доставлено ни через минуту, ни через две. Тахти слишком волновался, чтобы ждать дольше. Он позвонил Сати.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, оставьте сообщение…»

Тахти оборвал вызов, подождал пару минут, позвонил снова. То же самое: абонент не абонент.

Киану вернулся к столу, подхватил сумку. Он ходил со спортивной сумкой, но никогда не говорил, что занимается спортом.

– Будешь читать мораль? – спросил Тахти.

Киану покачал головой.

– Хоть ты объясни мне, что сейчас произошло? – спросил Тахти.

Он был готов к грубости, к тому, что Киану будет кричать, хотя он никогда не слышал, чтобы Киану повышал голос выше полушепота. Когда Киану заговорил, его голос звучал тихо и мягко.

– Он не слышит, Тахти. Он на инвалидности. И он очень переживает, только не показывает этого.

– Я никогда не считал Серого инвалидом, – сказал Тахти. – Считал скорее иностранцем.

Киану улыбнулся бледной, едва заметной улыбкой.

– Для него все выглядит иначе.

– Как что?

– Над ним издевались из-за того, что он не слышит. Он долго был один. Он всегда пытался общаться на равных, но он не может. Хочет – но не может.

– И Сати… – Тахти потер лоб ладонью.

– Сати считает Серого братом. По большому счету, кроме него у Серого никого нет.

– Я ведь не хотел, чтобы так все выглядело.

– Я знаю.

Киану все время натягивал рукава до самых пальцев. Тахти так делал, чтобы от него отстали с бесконечными расспросами, когда у него после Соуров были сбиты руки. А Киану? Что произошло с ним?

Тогда Тахти ничего про него не знал. Он узнает. Узнает даже больше, чем будет рад узнать. Но пути назад уже не будет.

– Что мне делать? – спросил Тахти еле слышно.

– Поговори с ним, – спокойным голосом посоветовал Киану. – Поговори с Серым. Он умеет слушать. Пожалуй, лучше многих слышащих.

– Я всегда думал, что он такой же, как все.

– Он такой же как все, – сказал Киану. – Только – ты скажи ему об этом.

– Да я пытаюсь, – Тахти указал на свой телефон. – Не могу дозвониться. Но я, да, я дозвонюсь. Спасибо тебе.

– Меня тебе не за что благодарить, – Киану кивнул в сторону двери. – Я пойду. Автобус скоро.

– Конечно. Пока. Спасибо все равно.

Киану улыбнулся своей грустной солоноватой улыбкой.

– Пока.

Глаза у него были печальные-печальные.

Когда Киану ушел домой, унося на плечах клубящийся полумрак, Тахти подошел к Хенне и попросил позвонить Сати.

– Я волнуюсь, – сказал он. – Он не отвечает на мобильный. И Серый тоже. Юдзуру. Не могу дозвониться.

Хенна кивнула и даже немножко улыбнулась. Она позвонила Сати с городского телефона. После, наверное, десятого гудка он снял трубку.

– Сати? Привет, это Хенна. Ты оставил в кафе свою куртку. …. Да, ладно, тогда уберу в шкаф. У тебя все нормально? …… а у Юдзуру? ….. Он с тобой? ……. А, понятно. ….. Да. …… Точно все хорошо? …… Ладно, давай, пока-пока. ….. Хорошо, да. …. Пока.

Она положила трубку и улыбнулась Тахти – на этот раз чуть шире.

– Он сказал, что Юдзуру поехал домой. Сказал, что все нормально. И что завтра придет за курткой.

– Вы знаете, где живет Юдзу?

– Он оставлял свой адрес в анкете, поэтому да, – сказала Хенна. – Погоди-ка.

Из-под барной стойки она вытащила потрепанную синюю тетрадь в клетку. На обложке маркером кто-то от руки написал слово «графики». Она отлистала тетрадь до текущей недели.

– Юдзуру завтра будет во второй половине дня. Может, тебе просто прийти сюда?

Тахти помолчал, кивнул.

– Да, возможно.

– Завтра будет Айна, но, может, это даже хорошо.

– Да, возможно.

– Юдзуру будет с четырех часов.

– Да, спасибо.

Она закрыла тетрадь.

– Всякое бывает, – сказала она.

Тахти только еще раз кивнул. Ответить что-то он не смог, не смог выговорить ни слова. Что-то внутри давило и сжималось, ему было сложно дышать. Хенна прошла вдоль стойки и забрала забытую кружку Серого, вымыла ее, вытерла, поставила на полку. Тахти стоял и смотрел на ее руки, и в ушах что-то монотонно гудело.

– Приходи завтра, – сказала Хенна. – Всякое бывает. Уверена, вы помиритесь.

Тахти накинул парку поверх влажной толстовки. Снег в тепле растаял, промочил ткань. Звон колокольчика смолк, и полумрак лестничного марша окутал его со всех сторон.

Еще в кофейне, когда он спускался по лестнице, заболело колено. Как он шел, он запомнил плохо. Как-то спустился, подвисая на перилах, как-то доковылял до остановки. Ждал трамвай, но потом кто-то из прохожих сказал, что ветка снова встала. То ли замело пути, то ли опять оборвало провода. Такое случалось постоянно. Пришлось идти пешком. Кое-как он доплелся до кампуса, как-то поднялся в дормиторий. Как-то оказался в душе, под струями воды, и только теперь заплакал.

Он плакал бесшумно, очень долго, не пытаясь себя остановить или отвлечь. Он, кажется, сорвал какую-то пружину, и его все еще трясло, когда слезы кончились. Он долго стоял, завернутый в полотенце, в душевой, и смотрел на улицу через запотевшее окно, и никак не мог собраться, одеться и пойти в комнату. Он не знал, спал ли Рильке и был ли вообще дома. Не знал, заметит ли он его красные глаза и что он будет говорить, если заметит. Он не знал, придет ли он в тихую сонную комнату, где выключен свет, и где можно будет завернуться в одеяло с головой и отвернуться к стене – или в комнату, залитую светом, с толпой людей, музыкой и бутылками, и тогда ему точно не отвертеться от расспросов.

Он очень устал, он безумно нервничал, у него не было сил объяснять, почему у него красные глаза, почему он два часа торчал в душе, почему он хромает и почему не хочет ни о чем говорить. Все, что он хотел, это дождаться утра, потом как-то прожить первую половину дня, а потом поговорить с Серым, и с Сати тоже, и вообще со всеми, и вот им как раз объяснить, что он не хотел, чтобы так вышло.

Это все потом. Сейчас ночь, сейчас он в дормитории, надеется на то, что в комнате темно, Рильке спит, и ему удастся проскользнуть в спальню незамеченным.

///

Серый носил пару слуховых аппаратов, но никому их не показывал. С ними он слышал громкие звуки, без них – тишину. Ему нравилась тишина. Она была естественной. А еще ему нравилось разговаривать с людьми. Говорить.

Утром он вместе с другими шел в столовую, брал поднос, всегда липкий и кривой, подходил к раздаче. Кухарка пыталась с ним разговаривать, а вокруг было так шумно, что он едва мог разобрать ее слова.

– Па-ибо,² – говорил он наугад и улыбался.

Когда на плечо ложилась чья-то ладонь, Серый вздрагивал. В то утро он обернулся и увидел за спиной Рунара, их воспитателя. Седые волосы аккуратно зачесаны набок и назад, белая рубашка, галстук, коричневый пиджак застегнут на все пуговицы.

– Доброе утро, – сказал воспитатель.

– Овое уво, ³– сказал он.

– Как ты, все в порядке? – спросил воспитатель.

Кто-то толкнул его в бок, и кружки на подносе съехали на бок. Воспитатель что-то крикнул, и парень извинился – с улыбкой. Воспитатель кивнул.

– Ну, не обижают тебя? – спросил он.

Серый покачал головой.

– Хорошо, я рад. Ты если что, обязательно мне говори.

– Па-ибо, – сказал Серый скорее наугад, потому что услышал только пару слов.

Воспитатель что-то сказал кухарке, она кивнула – и положила Серому двойную порцию слоеных булочек. Серый принял тарелку и взглянул на кухарку – и она соединила в кольцо большой и указательный пальцы. «Окей».

* Вы знаете жесты? – спросил Серый на языке жестов.

Кухарка посмотрела на воспитателя, и тот пожал плечами. Она повторила «окей» еще раз, а воспитатель ему подмигнул. Серый улыбнулся, кивнул и опустил голову, чтобы волосы упали на лицо. Чтобы никто не увидел стоящие в глазах слезы.

Я один.

Он выкрутился из рук воспитателей, которые пытались ему что-то говорить, а он не мог расслышать, унес поднос в самый дальний угол и сел там в сторонке. Подцепил вилкой кусок помидора и положил обратно в тарелку. Есть не хотелось.

Чуть позже к нему подошел Сати. Серый пихал в пакет слоеные булочки. Сати коснулся его плеча, и Серый вздрогнул. Сати улыбался.

– Школьный автобус скоро. Едешь?

Сати говорил погромче, он наклонился поближе к Серому. Серый покачал головой. На Сати были штаны от школьной формы, ярко-зеленая толстовка и жилетка с меховым капюшоном. Капюшон закрывал глаза. Серый остался в шортах и свитере. Школьная форма валялась где-то в недрах шкафа.

– Почему?

– На-эниа эт.⁴

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Серый кивнул.

– На-анно. Наэнна е – эшшу. Оння – эт. Ииатэка – си-аю.⁵

– В библиотеке? Ты учишься сам?

– Си-аю. Да.

– Понятно. Круто! Ну, пока. Я в школу.

– Ака.⁶

Он видел, как Сати прошел через шумный зал к дверям, где его ждал Рильке. Они о чем-то заговорили, их голоса тонули в общей какофонии звуков. У Серого начинала болеть голова. Он старался услышать отдельные слова, хоть что-то, но в общем шуме звуки смазывались и терялись.

Булочки он спрятал на лестничном марше, под самым выходом на крышу. Сюда ходил Рильке, поэтому больше никто туда не совался. Теперь можно будет вылезти ночью в окно и бродить по городу, и у них будет еда.

Он спрятался в библиотеке. Самое тихое место. Никогда никого нет. Ровные ряды полок, книги в расшатанных обложках, запах ванили и сладковатой пыли. Кресло у окна, из которого было видно море. Он читал все, до чего мог дотянуться – самый маленький из группы, ему не хватало ни роста, ни веса, ни силы. Он двери-то едва мог открыть. Но здесь, среди молчаливых книг, он чувствовал себя в безопасности. Книги были такими же как он. Они тоже не говорили вслух.

Читать ему было сложно, ему больше всего нравились книжки с картинками – любые, от детских до научных, лишь бы с иллюстрациями. В библиотеке он нашел книгу по биологии, в ней автор сложным языком рассказывал про моллюсков, осьминогов и рыб. Текст Серый не понимал, ему нравились иллюстрации – словно выполненные черной и красной тушью. Иногда он листал детские книжки, ему нравились старые, в расшатанных переплетах. Но чаще всего он перечитывал снова и снова единственную книгу, которую привез с собой. «Язык жестов». Книгу, которую стащил из библиотеки в предыдущем интернате.

Да, в двух слуховых аппаратах он слышал кое-что. Да, он хотел говорить с другими, о как он этого хотел. Он старался слушать, он пытался читать по губам, он тренировался произносить слова – ночью, когда никто его не слышал. Но его все равно переспрашивали, не понимали и в конечном счете выключали из беседы. Он старался говорить со всеми так, как говорили они. Единым потоком слов, перебивая друг друга, о как бы он хотел говорить так же. Но не мог. Он протягивал к ним руку – и в конечном счете его руку отбивали ударом наотмашь, и он оставался один.

Говорить на языке жестов было легче. Книга помогала ему, настолько затрепанная и зачитанная, что название на обложке едва угадывалось. Он знал ее, казалось, наизусть. Но толку от этого было всего ничего.

Разговаривать на языке жестов ему было не с кем.

Вечерами они часами бродили по побережью с Сати и Рильке, собирали ракушки. В общей спальне ракушки прятались везде – на подоконниках, на столе вместо пепельницы, на полках среди кружек, термосов, носков и свечек. Они выкладывали их в определенной последовательности, по виду, по размеру, по цвету. В спальне пахло солью, пахло морем. Сати приносил свои в ладонях, он – в подоле свитера.

– Исо на-ол,⁷ – сказал Серый и улыбнулся.

– Ого, вот это крутяк, – сказал Рильке и указал на большую раковину. – Это стромбида.

Рильке говорил не так внятно, как Сати. Его слова были беглыми, они всегда куда-то спешили, нервничали и соскальзывали, и Серый едва успевал их разобрать.

– Оми-да⁸, – кивнул Серый.

Они стояли по щиколотку в воде, и ледяное море ползало вокруг их резиновых сапог. На ветру полы плащей хлопали по ногам. Шарф Сати размотался, один его конец плавал в море.

Серый улыбался. Тогда он еще мог улыбаться. И не боялся подходить к воде.

***

На улице мело второй день. Город стал белым. Белые дома, белые улицы, белые люди. Ветер кидал в лицо снег, видимость была почти нулевая. Тахти накрутил шарф до носа. Он так и ходил в парке Наны, но против такого ветра никакая одежда не помогала. А ветер дул здесь всегда, ледяной, соленый, со стороны моря. На ветру все остывало моментально. Поднимай воротник или нет, кутайся в шарф или нет, зима здесь строгая, грубая, вымораживает все моментально.

Тахти шел как мог быстро. Не столько потому что ему было холодно, этого он как раз почти не чувствовал. Там, выше по улице, была кофейня. Серый. И повисший между ними еще не состоявшийся разговор.

Ночью он практически не спал. Ему повезло – в комнате, когда он туда вошел, было темно. Рильке не было, и Тахти проскользнул на свою половину, спрятался под одеялом. Он притворялся спящим, когда в половине первого вернулся Рильке. Тахти завернулся в одеяло с головой, как гусеница в кокон, отвернулся к стене и старался дышать спокойно и ровно. Рильке не включил верхний свет. На цыпочках прошел к своей постели и включил ночник, отчего в комнате стало теплее. От его шебуршения, от осторожных шагов, от того, как он уронил куртку, как приглушенно выругался и как потом постоял, прислушиваясь, разбудил он Тахти или нет, от того, как тихо-тихо разделся и лег, Тахти делалось больно где-то в груди. Больно и одновременно тепло, хотя руки так и не согрелись. Тахти лежал в полумраке их комнаты и слушал уютное шуршание Рильке, его уже такое знакомое присутствие, и хотя он притворялся спящим, он был рад, что он не один в комнате.

Конечно, он не станет говорить об этом с Рильке. Не повернется и не спросит, где он был, потому что тогда Рильке увидит его лицо, его красные от слез глаза и нос, а это то, что Тахти не был готов показывать никому вообще. И тем не менее – он был рад, что в этой комнате он не один, что Рильке здесь. Знакомое присутствие живого существа, уже по-своему родное присутствие, его баюкало и успокаивало. Как утешение. Оно ничего не меняло, только облегчало переносимость боли. Тахти даже сам не осознал, что улыбался, пока слушал, как Рильке чуть слышно передвигается по их темной маленькой комнате, как он готовится ко сну, как поневоле присутствует там, куда большинству путь заказан.

Они жили в этой комнате с конца лета, не так уж давно. За это время Тахти успел узнать привычки Рильке, его образ жизни, его реальность так интимно, что он уже казался человеком, которого знаешь всю жизнь. Начиная от предпочтений в еде, любимых книг и вечной привычки засыпать с включенным светом, до времени на душ, фасона белья, разговоров во сне и непостижимого количества косметики.

В этом не было ничего особенного. Люди, которые живут под одной крышей, так или иначе узнают такие вещи. Вот только Тахти всегда жил в семье, и узнавать так близко, так интимно другого человека казалось сродни допуску к военной тайне.

Есть, однако, тайны, к которым сам Тахти допуск не выдавал никому. Первая в этом списке – это травма его колена. И чем дольше они жили с Рильке под одной крышей, в одной комнате, чем спокойнее относились к постоянному присутствию друг друга, тем сложнее для Тахти становилось ее скрывать. Он не хотел вести себя странно, и бывали такие моменты, когда он проходил на грани фола. Переодеться при Рильке он не мог, потому что тот мог увидеть шрам, который остался после операции. Надеть при нем суппорт он не мог по той же причине. Говорить на определенные темы он тоже не мог. Пока что его способы срабатывали. Он то вставал пораньше, то выбирал момент, когда Рильке выходил из комнаты, то одевался при закрытых шторах, а суппорт надевал потом в туалете. Это самое простое и в общем-то единственное, что он мог придумать. Вот только время шло. Чем больше времени проводишь с одним и тем же человеком, тем интимнее знаешь его жизнь. Как долго еще Тахти сможет скрывать? И как поведет себя Рильке, если узнает? Есть вещи, у каждого они есть, о которых не хочется рассказывать никому.

Пока Тахти шел по улице, все было ничего. Напряжение начало накатывать, когда он подходил к кофейне. Трамваи сегодня ходили, пусть и в час по чайной ложке, но он специально пошел пешком, хотя на ногу было тяжело наступать. Он хотел устать, чтобы нервное напряжение перешло в физическое, чтобы стало легче. Он не понимал толком, почему так нервничал. В принципе, ничего особенного не произошло. Ну, разозлился на него Серый. И Сати, очевидно, тоже. Ну накосячил он. С кем не бывает, в самом-то деле. Поговорит, объяснит, и все будет нормально.

Логично. Вот только сердце было не на месте. Под логикой находился пласт ощущений, которые невозможно было описать словами. Даже просто идентифицировать. Ощущение подспудной угрозы? Пустоты? Предательства? Отчуждения? Вины? Все вместе и ничего конкретно. Он только понимал, что наступил на какие-то грабли, намного более болезненные, чем простая обида. Расковырял какой-то старый нарыв, и теперь неизбежно встретится с последствиями.

За стойкой была Айна. В зале не было никого.

– Привет, – сказал Тахти.

– Привет-привет, – сказала Айна.

Сказала приветливо и ровно, улыбнулась, как всегда. Тахти гадал, знала ли она про вчерашний вечер. Рассказала ли ей Хенна. И если рассказала, то что. Он повесил парку на вешалку около двери. Постоял немного, осматриваясь и успокаивая колотящееся сердце. В тайне надеясь, что Серый выйдет в зал. Серый не выходил.

– Юдзуру здесь? – спросил Тахти.

– Еще нет, – ответила Айна.

Тахти посмотрел на часы. Без пятнадцати пять. Он опаздывал на смену на сорок пять минут. Впервые опаздывал.

Тахти прошел по залу, поставил сумку на подоконник. Вернулся к Айне, присел за барную стойку.

Пока она шумела кофемашиной, брякнул телефон. Тахти в сотый, наверное, раз смотрел, как готовился раф. Ничего, в сущности, сложного, а дома такой не сваришь. Да и было в этом что-то богемное, ламповое, пить кофе в кофейне, насквозь пропахшей кофейным зерном, ванилью и жженым сахаром. Грубый, едкий, теплый запах. Как будто ты немножко дома.

Айна поставила перед ним кружку. Тахти обхватил ее руками – горячая, успокаивает. Приятно.

– Юдзу написал, – сказала Айна.

Она стояла, склонившись над их столом, и тыкала пальцем в экран. Ногти у нее были ровные и аккуратные.

Тахти сидел с противоположной стороны барной стойки и стучал пальцами по кружке.

– Его сегодня не будет, – сказала Айна. – Пишет, что приболел.

Тахти написал Серому. Через сеть, через мобильного оператора. Все сообщения остались непрочитанными. Тогда он выпытал у Айны его адрес. И поехал к нему домой.

Район – спальное захолустье. Битые фонари, потрепанные многоквартирные коробки. Темные улочки, пьяные люди, круглосуточные ларьки с паленой выпивкой. На большее рассчитывать, выруливая своими силами, вряд ли есть смысл. С тех пор, как Тахти переехал в Лумиукко, в таких местах он бывал до неприятного часто. Он надел свою самую суровую гримасу, натянул на голову капюшон, пошел быстрым уверенным шагом. Авось, сойдет за местного. Меньше всего ему сейчас хотелось пересекаться с настоящими местными.

Атмосферное было место. Фактурное. С душком прокисшей жизни и втоптанных в грязь желаний. Ветхие дома, которые никогда не будут реставрировать и однажды просто снесут. Снести такие районы управа обещала давно. И они все стояли и стояли. Собирали опасную, неконтролируемую атмосферу беспредела, агрессии и упадка. От таких мест мурашки бегут по коже.

Хотя по-своему аутентичное местечко. Было бы здесь попроще, Тахти достал бы камеру и сделал пару кадров полуразваленных обглоданных пейзажей. Камеру, конечно, не достал. Во-первых, он приехал не для этого. А во-вторых, ему не нравилась вон та компания на спортивной площадке. Батарея пустых бутылок на столике для пинпонга. И то, как они использовали слова для связки мата. Поэтому он только ускорил шаг.

Многоквартирный дом в шесть подъездов стоял в стороне от главной дороги. Во внутреннем дворе разместились облезлая детская площадка, импровизированная парковка и помойка. Тахти прошел до шестого подъезда, самого дальнего. Фонарь возле него не горел. Напротив черными коробочками лепились гаражи. Он потыкал в домофон, и кнопки не отреагировали. Дернул дверь. Оказалось, открыто.

В подъезде воняло мочой и тухлятиной, на пролетах валялся мусор, окурки, бутылки. Тахти поднялся пешком на третий этаж. Облезлая дверь в выцветшем дерматине. Облезлая зеленая красочка на стенах. Облезлые двери лифта, на котором он не поехал. От греха подальше, еще застрять здесь не хватало.

Тахти позвонил в дверь. Тишина. Позвонил еще раз. Тишина.

Кто-то парой этажей ниже вышел на лестницу покурить. Слов не было слышно, только тембр. Двое мужчин и женщина. Голоса пьяные, слова для связки мата. Тахти написал еще одно сообщение Серому. Позвонил еще раз в дверь, потом постучал. Тишина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Знаком * выделяется прямая речь на языке жестов. Так будет во всей книге.

Вернуться

2

Спасибо.

Вернуться

3

Доброе утро.

Вернуться

4

Настроения нет.

Вернуться

5

Нормально. Настроение есть – езжу. Сегодня – нет. Библиотека – читаю.

Вернуться

6

Пока.

Вернуться

7

Еще нашел.

Вернуться

8

Стромбида.

Вернуться