Сесиль Монблазе
Игра мистера Ди

Часть первая. Комедия

Мне было дано задание: выиграть у мистера Ди большую сумму денег и посмотреть, что из этого выйдет. Всё очень просто? Как бы ни так. Именно поэтому Андреев вызвал именно меня. Как всегда, я довольно поздно встал – и то только потому, что меня достал мой мобильный. Всё же надо сменить рингтон – лично я неплохо засыпаю под «Joy Division».

– Слушай, тут есть такое дело… Ты вообще выспался или как? Бурная ночка вышла? – Голос в трубке, казалось, заговорщически подмигнул.

– Владимир Саныч, не проецируйте на меня свои неудачи в личной жизни.

– Знаешь, умник, у меня есть для тебя задание. Довольно интересное. Оно связано с одним из твоих… хобби.

Я недовольно поморщился:

– С женщинами, филателией или набором юного химика?

– Ни то, ни другое. С игрой. Ты ведь давно не играл, я прав? – Андреев явно вошёл во вкус. Когда-то он был диктором на центральном телевидении, и сейчас в его голосе слышался торжествующий металлический привкус.

– Не начинайте… Я завязал. Не, ну правда завязал.

– А помнишь, ты мне сам говорил? Теория, мол, у тебя такая есть. Сначала ты подсаживаешься на герыч, принимаешь себе, принимаешь, а потом – рраз! – и слезаешь. А вместо того, чтобы триповать спокойно, сидишь как проклятый с каким-нибудь Кантом или этим… как его?

– Шлейермахером, – дополнил я. В голове у меня мгновенно пронеслось «Выбачь, Черногуз, яко смишно призвище – Мандельштам» из бородатого анекдота, но вежливость пересилила.

– Короче, щас ты приедешь и докажешь мне, что ты не зря тренировался. Жду.

*

В приёмной, как всегда, пахло жуткими духами с нотами табака и ладана. Такое ощущение, что Андреев смолит цигарку в мертвецкой. Впрочем, я был недалеко от истины. Заглянув в зеркало, я уже в который раз поразился своему виду. Чёрт меня побери, если я не бессмертен. Что бы я ни делал вчера, наутро я буду свеж, как майская роса на ландыше.

Чермизинова прошла мимо меня, попутно заглянув в зеркало. Я послал её отражению воздушный поцелуй. Она улыбнулась своей кривоватой улыбкой, которая мне всегда нравилась. Не люблю слишком радостных. На миг мне показалось, что она подошла к зеркалу во второй раз, хотя я слышал цоканье её огромных каблуков по паркету. Что ж, я ещё не протрезвел. Всё логично.

Андреев сидел за столом и меланхолично протирал свои отвратные квадратные очки. «Квадратиш, практиш, дас ист фантастиш», – мелькнуло в моей явно не настроенной на серьёзный лад голове. Андреев явно обожал квадратные формы. Он и сам был весь квадратный, особенно в районе челюсти. Когда я был мальчишкой, я хотел иметь такой же волевой подбородок, а вместо этого… имею то, что имею. Как любила говорить моя бывшая, «его чрезмерно узкое лицо подобно шпаге». Единственный человек, с которым я мог и спать, и говорить.

Короче говоря, босс посмотрел на меня и по старой идиотской привычке протянул мне запечатанный конверт. Стоявшая рядом Чермизинова ухмыльнулась. Свой конверт она взяла отточенным движением, выставив мизинец, как на приёме в Букингемском дворце. Позёрка. Она вообще никогда не знала меры.

Стараясь подавить недовольство, я неожиданно поймал себя на мысли, что не слушаю того, что говорит Полковник. Чёртов Полковник, он обожал своё звание и требовал, чтобы его называли только так, а не иначе. Я никогда не любил подлизываться.

– А для сверхчеловеков повторяем, – глухо зашипел андреевский голос, от которого Чермизинова вздрогнула и приняла подобострастное выражение, наклонившись над полковничьим лицом. Если бы у меня были такие буфера, я бы тоже постоянно над кем-нибудь наклонялся.

– Для тебя повторяем: вспомни, мать твою, правила этой китайской забавы…

– Японской, Владимир Саныч.

– Какая на хрен разница? В общем, японской. И обыграй Ди, непременно обыграй. Алиса пойдёт с тобой. Лис, я на тебя рассчитываю. Порви их всех, – мечтательно заключил Андреев.

Его серые глаза приняли торжествующее выражение. Старый волчара знал, что я скажу.

Чермизинова тоже.

– Ну, порвать она по-любому не сможет…

Алиса сдержанно хихикнула. Да, это ещё не самая неудачная моя шутка. Самая удачная ждёт меня впереди.

Проходя мимо зеркала, я подмигнул себе. Чермизинова упала и чуть не сломала каблук. Зеркало задрожало, и Полковник наконец-то перестал стесняться и смачно выругался.

*

Уже не в первый раз мне приходится проходить сквозь эти безвкусные позолоченные двери. Каждый раз я поражаюсь глупости и прямо-таки неподражаемому расизму бывшего нашего соотечественника, который всё это отгрохал. Как всегда, дверь мне открыл… эээ, афроараб в ливрее. Когда я его вижу, он всякий раз щелкает каблуками, как офицер имперской армии, и с тягучим южным акцентом добавляет:

– Добро пожаловать, масса…

– Билли, я не офицер и уж точно не джентльмен. Отставить церемонии, – милостиво добавляю я и перехожу на шёпот: – Он пришёл? С кем? Сколько принёс?

– Слушай, Мангуст, ты что, опять забыл? – Билли слегка ошеломило моё явное нежелание соблюдать декорум нашего профессионального сообщества. Мангуст – мой оперативный псевдоним. А вы о чём подумали?

– Да помню я всё. Как там тётя Зои и её кафешка? Много ли посетителей? Расплатилась ли она по долгам?

Лицо Билли удовлетворённо расплылось. Всё-таки он добрый чувак, этот Билли, хотя и завалил парочку наркоторговцев. Не люблю этот бизнес.

– Тётя Зои просила передавать, что она ждёт тебя в гости и будет угощать тыквенным пирогом.

– Ммм, вкусно, – привычно протянул я.

Чермизинова пожала плечами. Билловы бро похлопали меня по плечу. Я был явно в ударе.

Дверь распахнулась, и я очутился в набитой до отказа зале, которую освещала огромная люстра в виде адского пса Аргуса. Который раз я поражался громоздкостью этой фигни, висящей чуть ли не на соплях над самым большим игральным столом этой кунсткамеры. Вокруг него в очередной раз собрался цирк уродов. Именно его были призваны освещать глаза трёх полоумных собачьих голов с вытаращенными, как у висельников, языками. Над этой ужасной шизофренией человеческого гения на одном гвозде подрагивала ранее не виданная мною надпись: «Welcome to Chateau Said!» Саид – это дядя нашего прославленного вора в законе, который недавно откинул копыта в перестрелке во время рейда на Боготу. Естессно, племяш решил увековечить его память, но сделал это, как всегда, дебильно.

«Увидеть “Шато Саид” и умереть», – пробормотал я про себя.

– Я твой шато донжон шатал, – зашлась в неконтролируемом порыве смеха Чермизинова. Обожаю эту женщину.

Часть вторая. Мелодрама

Когда я вошёл, в мою сторону повернулось несколько сидевших за столом игроков. Каких лиц тут только не было! Собрались абсолютно все странные люди планеты – от спокойного скандинава с лошадиным профилем, задумчиво вращающим большой тростью с набалдашником в виде короны («Дешёвка», – шепнула Чермизинова; мне оставалось только согласиться) до оживлённого маленького пакистанца, травящего анекдоты сидящей вполоборота американке. «Эту рожу я уже где-то видел, – обратился я к Алисе. – По-моему, это оружейный барон». Неожиданно пакистанец уставился на меня, как будто бы понял, о чём мы говорили. Мне сделалось слегка не по себе. Алиса воспользовалась ситуацией и помахала американке, а та улыбнулась ей в ответ. Определённо, я восхищался её самообладанием.

Пакистанец поклонился, изобразил вымученную улыбку и взором пригласил сесть рядом. Так получилось, что моё место находилось как раз по другую сторону стола, напротив кресла председателя. Кресло покоилось на небольшом возвышении, расправив свои псевдомраморные ручки. Рядом с ним стояла синяя табличка с одной лишь буквой «Д».

– Ди, – произнёс я вслух и огляделся по сторонам.

Над моей головой висела злосчастная люстра.

Алиса усмехнулась и сказала: «Дамоклов меч, ага». Американка, слегка поморщившись, достала из сумочки футляр с таблетками, нажала на пружину и выудила из открывшегося бархатного зева одну пилюлю. Я столкнулся с ней глазами. В бок меня пихнула Алисина рука.

– Карта?

– Туз, – ответил я. – Пиковый.

Это должно было означать: «Национальность? – Американка. Миллиардерша». Алиса удовлетворённо вздохнула и поправила пепельные волосы. Естественно, я отвлёкся от гражданки Звёздно-полосатого государства, которая своим странным пристальным взглядом уже успела подать мне несколько авансов. К сожалению, её кожа выдавала в ней любительницу бурных развлечений, которая уже лет примерно десять пытается с ними завязать. Но серые глаза были превосходны.

Я огляделся. Следом за Алисой было свободное кресло, а чуть подалее грузно уселся тот самый здоровенный рыжеватый скандинав, опираясь на чудноватую трость. Я ошибся в отношении него: он сверлил меня немного отчаянным, но как бы ничего не выражающим взглядом, как у персонажа-дровосека, питающегося человечиной, из чёрной комедии «Delicatessen». Но если у него и были какие-либо пристрастия гастрономического характера, то их причиной был явно не я. «Что поделаешь, женское тело нежнее», – подмигнула мне Алиса. Она тоже смотрела этот фильм – вместе со мной, разумеется. Босс благоразумно уклонился, как я помню. В то время меня мучило желание пообщаться с теми, кто меня хорошо знал; я не мог ни работать, ни шутить – даже редкая чёрная марка времён колониализма не вызывала во мне восторга. А знать меня по-настоящему – это не совсем то, что знать меня вообще. Вот Алиса знала. Она всегда обо всех знала.

Скандинав неожиданно перевёл взгляд на меня и вытянул вперёд большую, покрытую рыжеватой порослью руку. В середине ладони лежала коллекционная марка Норвегии времён немецкой оккупации. Я вздрогнул.

– Карта? – удивлённо вздохнула Алиса.

Её правое плечо начинало дрожать. Я хорошо знал этот жест.

– Бубновый валет, старая колода, правого угла нет, – начал отчаянно строчить я, поглядывая по сторонам.

Я ведь даже не заметил, как скандинав переместился – грёбаный Локи с пропорциями Тора. Неожиданно мои глаза упёрлись в молодого худощавого мужчину с большими оленьими глазами и огромным профилем – его нос и лоб нависали над маленькими губами, как неровная скала. Мужчина задумчиво почесал небольшую чёрную бороду и напевно протянул в мою сторону:

– Вы русссский?

Он слишком сильно надавил на звук «сссс», из-за чего его речь приобрела характер змеиного шипения. Впрочем, он и сам знал за собой эту слабость: я понял это по озадаченному выражению умного смуглого лица.

– Вы – армянин? – спросил я, с интересом заглядывая в эти большие страдальческие глаза великомученика, которые бывают почти у всех представителей этой нации.

– Отчасти, – уклончиво ответил смуглый. – Меня зовут Алавердян. Как вы очутились здесь? По приглашению Ди или кого-то из знакомых?

– А это так важно? – деланно удивился я.

«Переигрываешь», – написала в воздухе тонкая Алисина рука. «Pretty language, – пробормотала американка, очевидно, думая привлечь моё внимание. Я нарочно не поддавался.

– Это очень важно, – со значением произнёс армянин. – От этого зависит то, будем ли мы дружить или враждовать с вами.

И тут я только заметил пакистанца. После неудавшегося разговора с американкой он уставился в телефон, из которого по временам слышалась навязчивая поп-мелодия. Краем глаза я заметил, что он смотрит клип какого-то гёрлз-бэнда, но саму музыку предпочитает не слушать. «Клянусь четой и нечетой, клянусь мечом и правой битвой, мужик, я тебя понимаю», – мысленно поддержал я старания соотечественника Беназир Бхутто в борьбе со сладострастием. Но мне было суждено ошибиться: парень оторвался от коротких юбок и поднял глаза на армянина, произнеся раздельно и по слогам:

– Тогда. Я. Вам. Противник. Ахмад Хан-Назли. К вашим услугам.

Американка ахнула. Очевидно, она прекрасно знала, на что он способен. Скандинав поиграл желваками и угрожающе подался к армянину.

– Я с Ахмедом. Кто против, мать твою, а?

Все обернулись. Я увидел множество разных, обычных и необычных лиц, пресветлых ликов, отвратных морд – и на всех читался азарт и готовность даже не соревноваться, а грызть кости своих соперников. Молодая французская актриса, которую вы все наверняка видели, плотоядно облизнула губы.

– Ж-жесть, – выдохнула Алиса.

Ей было по-настоящему страшно, потому что её тонкие подвижные и радостные черты неожиданно застыли, а полная нижняя губа выпятилась вперёд.

Я знал, что именно я должен был сделать. Я видел это даже в стеклянных глазах бронзовых собак, горящих фосфорическим, поистине адским светом. Тут только я заметил, что на смешной табличке с приветствием в слове «Welcome» буква «L» была неожиданно красного цвета, отливавшего на свету, как дорожный знак.

Я громко вздохнул и просто, как бы между делом, произнёс:

– Ну, я. Я капитан второй команды.

– Так держать! Обожаю вас, русских!

– Особенно вашего президента! Как он лихо на медведе рассекал!

– Путiн – це лютый ворог украинського народу, – раздался одинокий голос, не скрывавший, впрочем, иронических нот.

– Доброго вам здоровья, пан Шнейдерман! Дякую, що я миллионер! – расхохотался другой смуглый человек.

Я тихо сидел: нарываться сейчас смысла не было. Надо было дождаться Ди, и уже тогда…

Мой взгляд неожиданно поймал странный блеск в глазах шведа. Да, добрый лесной человечище был представителем именно этой нации – недалеко от начала спины, сзади, на красной от напряжения нести туповатую и косматую голову шее, отчётливо виднелись очертания неплохо набитого трекрунура. Зрачки викинга были неестественно широкими.

– Берсерк он, наш Снорри, – вздохнула американка и примирительно посмотрела на шведского гиганта.

Рыжие кулаки плавно и словно бы нехотя разжались.

Алиса зашлась от подавленного хохота. Я прекрасно знаю этот смех: она поднесла левую руку к губам, как будто бы поправляя светлую прядь своего топорщившегося в разные стороны каре, а её глаза тем временем то увеличивались, то уменьшались, образуя небольшие морщинки. Рот её, светло-алый моллюск на белоснежной скатерти, был прикрыт, но я уже ощущал острые ракушечные края, которые впивались в нижнюю, немного отвислую, «габсбургскую», как она это называет, губу. Я смотрел на неё и ощущал внутренний, смутно осознаваемый протест против её смеха. Я хотел сломать его, как ломают ветки деревьев, пока не раздастся их жалобный холодный хруст. И точно так же я желал услышать её смех полностью. Или плач. Или возглас изумления. Или… что-то ещё?

Трекрунурщик, как я мысленно назвал Снорри, дотронулся до меня рукой и показал что-то блестящее во внутреннем кармане своего дипломата. Американка озабоченно нахмурилась. Кажется, звёздно-полосатая патриотка могла предугадать действия своего товарища за много миллиметров вперёд по его небольшим мозговым извилинам.

– Careful with that axe, Eugene, – примирительно сказал я, на всякий случай примериваясь дать точный удар серебряной ложкой под великанские ребра.

Американка зашлась в хохоте, который прозвучал для меня, как исполнение «Полёта валькирий» в сумасшедшем доме.

– Планируете ли вы обыграть Ди или уйдёте сразу? – шепнул мне Алавердян, садясь по левую руку от меня.

Его лицо было настороженно-удивлённым.

– Mochiron, – заявила победоносно американка и оглядела зал, остановившись на Снорри, Ахмаде и пане Шнейдермане.

– Цикаво, – пробормотал украинский патриот и обвёл рукой границы своих владений.

На его стороне теперь сидела замечательной красоты брюнетка со светло-карими кошачьими глазами. Даже не знаю, как это я не заметил её шагов. Дело ведь явно было не в толщине ковра, тогда в чём?

– C’e amor non e, che dunque? – сказала брюнетка приглушенным шелестящим голосом.

Если бы я был гадалкой, я бы говорил только так и не иначе.

Алиса напряглась и постаралась сделать вид, что выуживает секретную информацию из брюнеткиного бэкграунда. Да я и так это знал. Все знали. По-моему, «L» из слова «Welcome» включилась опять.

– Пиковый валет, новая колода, – небрежно произнесла Чермизинова.

– Да, – коротко отозвался я.

«L» мерцала зелёным светом.

– Скоро появится он, – настойчиво заговорил Ахмад, поглаживая смуглый подбородок. – И тогда мы узнаем, что там произошло в бухте Нанива.

– Быть может, на брегах Невы… – улыбнулся я.

– Нет, не так. «Где может быть, родились вы или блистали, мой читатель», – пробормотал Алавердян.

Американка тем временем настойчиво пыталась поймать взгляд Алисы, который рассеянно блуждал по залу, неожиданно ярко вспыхнувшему и осветившему самые тайные уголки, где уже стояли чернокожие официанты, нелепо наряженные в подобие шаровар. Свет, что самое интересное, шёл не от адски-отвратительного произведения искусства, а как будто появился из разлитого в воздухе неизвестного источника. Итальянская красавица тонула в нём, как в мадоннином нимбе; её тёмные волосы отсвечивали золотистыми бликами – как у всех порядочных флорентиек, в своё время делавших большую игру в герцогских спальнях. Даже звезда французского экрана стала другой – не такой… нежной. Если вы понимаете, о чём я.

– Сфумато, – тихо произнесла американка.

Её холодное вытянутое лицо зажглось внутренним воспоминанием, не таким интенсивным, как переходящие блики на жёстких средиземноморских волосах. Но… я почувствовал к ней симпатию и благодарно взглянул в эти серые глаза. Алиса поймала мой взгляд, и на мгновение – самую малость – её лицо перекосилось от плохо скрываемого раздражения. Ревность, дамы и господа, – это самое ужасное из всех чувств. Женщины могли бы добиться равенства с нами, как они это называют, хоть прямо сейчас, если бы они не испытывали друг к другу вот этого пустого непродуктивного чувства – вместо здорового восхищения, присвоения и преобладания. Но равенства между людьми нет, как нет равенства между моей неопытной в каруте рукой и цепкими, обезьяньими пальцами Ди.

– Говорят, руки Ди похожи на паучьи лапы, и потому у него такая быстрая реакция, – с деланым кокетством сказала американка, посмотрев на свои тонкие кисти в глубоких, словно изъезженная колея, морщинах.

Алиса попыталась наклониться к ней, чтобы – тоже нарочито, конечно, пока ещё нарочито – выразить своё участие.

– Должно быть, у него просто хороший слух, или он умеет читать по губам, или… – она запнулась, – нечто ещё, миз…

– Баллард, – протянула хрупкую ручку американка.

Алиса осторожно взяла её в свою, как будто боялась разбить этот маленький артефакт. «Они требуют нежного обращения», – учил я её. Алиса помнила, она всё прекрасно помнила. Я делал из неё аналог себя, женщину-Донжуана. Точнее, донью Хуану. Она так хорошо чувствовала все правила обращения с женщинами, ведь правил обращения с женщинами я и сам не знаю.

Точнее, их никогда и не было. С каждым человеком, встреченным мне на моём жизненном пути, мне всегда хотелось обращаться как с отдельной, независимой от моего центра притяжения Вселенной, со своим сводом формул и своим Большим Взрывом. Я знаю, что жизнь каждого человека искорёжена и порвана в клочья обстоятельствами его существования, иногда даже самим фактом появления его или её на свет в этом строго определённом теле, с этими родителями, которые вполне могут понимать, разделять или даже поддерживать этот тонкий и звонкий, как говорится, росток – так держат за крылья бабочку, помогая ей взлететь – и одновременно ломая её. Так подкрашивают губы, убивая их свежесть. Так ломают руки девушкам, помогая им осуществить их и своё предназначение на этой Земле – и потом уничтожать их непотревоженность, даже изменять их запах. Помните фильм «Детки»? Так вот, там один герой любил девственниц – Каспер его, кажется, звали; так вот, он говорил, что (цитирую) «от баб запах другой». А потом актёр, игравший этого самого Каспера, помер от передоза. Вот. А я жив и сегодня по-прежнему красив – как никогда на свете. «Эх, не к добру», – сказала Алиса мне в зеркало. И в этот момент я подумал, как же я всё-таки буду выглядеть в гробу – лучше, чем Ривер Феникс, а?

«Ja, ja, mein Sier», – прошептал чей-то голос над моим ухом. В позвоночнике моём как будто зашатался невидимый шуруп и, ввинчиваясь в резьбу, больно расправил мои плечи, вешая на них тонкую шею, ставил гордую несломленную голову и открывал глаза, обрамлённые тёмными и скрещёнными, как ласточкины крылья, ресницами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.